Поэзия

Нина ЯГОДИНЦЕВА

Родилась в Магнитогорске. Окончила Литинститут им. М. Горького.Кандидат культурологии, профессор кафедры режиссуры театрализованных представлений и праздников Челябинского государственного института культуры. 
Автор поэтических книг, курса лекций «Поэтика: модели образного мышления» и учебника точной речи «Поэтика: двенадцать тайн», многочисленных поэтических, критических и научных публикаций. Стихи вошли в ряд поэтических антологий. Лауреат литературных премий имени П.П. Бажова (2001) за книгу «На высоте метели» и имени К. Нефедьева за рукопись книги «Теченье донных трав» (2002 год). Награждена медалью М.Ю. Лермонтова (2015).
Секретарь Союза писателей России. Живёт в Челябинске.

МОЛИТВА-ЖИЗНЬ

*  *  * 

В терпких, вороньих, ворованных сумерках,
Словно в замызганных клетчатых сумках, –
Яблоки, яблоки, солнечны, крутобоки:
Смятые листья, надорванные оборки,
Синее кружево с тёмною позолотой…

Вспомни меня в саду Твоём за работой
Дотемна, до вороньих, до сладкой устали –
В августе, Господи, когда яблоки выспели,
Ветви от тяжести вытянулись до хруста
И невозможно печалью не задохнуться.

*  *  * 

Жизнь ещё приснится, коснётся губ
Лёгким поцелуем, сухим снежком.
Сладкая рябина, тропинка в клуб,
Золотые слёзки, и в горле – ком.

Где это заброшенное село,
Смуглая зима в шерстяном платке?

Что ж ты, моё солнышко, не взошло,
Что же ты растаяло в молоке?

Как мне выпить снежную непогодь,
Чем её согреть, чтобы не сгореть?
Засветил зарю во поле Господь, 
Да и та уже стаяла на треть.

На лоскут небес вдосталь воронья,
Как на первый снег – вязкой черноты.
Так и прожила, думая, что – я,
Оглянулась – ты…

*  *  * 

Тоске не выискать обновы –
Ну разве что среди полей
У края полога льняного
Увидеть журавлей,

Домой летящих бездорожьем
Весны небесной и земной…
О Господи, как осторожно
Ты говоришь со мной

О неизбежном и суровом,
О неизбывном и родном!
Не словом, Господи, не словом,
А словно сном…

Так заслоняют лёгкой тканью
Свет, обжигающий глаза, –
И не бывает проще тайны,
И разгадать нельзя.

*  *  * 

Вернись в тот сон, где ты была
Любима и светла от счастья,
Где Богородица прошла
В окно к соседке постучаться,

Где тайну нянчит белый сад
И на ветру смеются вишни,
Где материнский лёгкий плат
Печали шёлковые вышили…

Ты помнишь – всхлипнуло дитя,
Когда калитка заскрипела,
Сухою веткою тебя
За сердце яблоня задела –

И словно чёрным чертежом
Вдруг отчеркнула безвозвратно:
В каком-то городе чужом
Ты сны чужие смотришь жадно,

И эти кровь, и смерть, и блуд,
Придуманные воспалённо, 
В твой сад, пока ещё зелёный,
Волною огненной идут.

*  *  * 

...Издали – как чужая –
Но до мельчайших трат 
Я знаю тебя, я знаю,
Как будто прошла стократ

Парадом твоих безумий 
В лохмотьях твоей парчи –
В те поры, когда Везувий
Возвысился в палачи

И в жажде не кровной мести,
Но права вершить закон
Облизывал соль созвездий 
Пылающим языком…

*  *  * 

Всю муку бессловесности, весь белый
Простор Твоих несокрушимых зим
Я проживаю неизбывной верой
Непостижимым помыслам Твоим.

И в час, когда нечаянно и страшно
Откроются родные имена
Земных вещей – о них уже не спрашивай,
Они прошли как пламя сквозь меня,

Прошли – и словно накрепко прошили
Живую ткань неровные стежки…

Теперь Тебя я чувствую по силе
Тоски.

*  *  * 

Мир так тесен! Локтем коснись рукава реки –
Краснеешь, застигнут неведомою виной.
Апрель полыхает, и ветры его горьки,
Кажется, они в целую жизнь длиной.
Апрель полыхает, по небу ползёт ожог,
Близко-близко, у самых ресниц черно и ало!
И сердце не лжёт: на затяжной прыжок
Времени слишком мало.

Мир прекрасно тесен, как тесен круг
Любимых рук. Но, насладясь весенней неволею,
Сердце отзывается вдруг
Неизъяснимой болью

И больше не желает слушать слова
О жизни и смерти, воле случая и неволе.
Просто – локтем касаешься рукава,
И не более.

*  *  * 

Тоску твою свели на торжище, 
Любовь забыли вспоминать,
Лица не узнают – но кто ж ещё
Так жарко может воспылать

От невесомого касания,
От золотого сквозняка!
Не покидай меня, спасай меня,
Веди меня сквозь облака,

Как ты сама идёшь – не каешься,
Не наклоняешь головы, 
И только сердцу откликаешься
Среди губительной молвы.

*  *  * 

Тает воск от лица огня,
И за воздухом, как за тканью,
Жизнь таинственная меня
Опаляет своим дыханьем.

Золотится её пушок
Над высокими тополями.
Прикасаешься – словно шёлк,
А вдохнёшь – и взлетает пламя.

Светел храм, где свеча свечу
В тишине узнаёт по свету,
По молитвенному лучу,
Нисходящему словно сверху

И вплавляющему во плоть
Ненадёжную, восковую
Всё, что мыслил во мне Господь,
Всё, что я в небесах взыскую.
*  *  * 

Июльский ливень лип, рискующий пролиться,
Держащий на весу немыслимую цветь…
Как слёзы на глазах наивного провидца,
Сквозь молодую жизнь увидевшего смерть.

Всё камень и металл – но липы вдоль проспекта,
И предвечерний час – над ними, на весу.
Всё музыка вокруг – и ничего не спето,
И я иду одна и музыку несу.

Вот-вот сорвёт струну растерянного взгляда,
Вот-вот обрушит мрак и ливень разольёт,
И цвет собьёт в траву, и жёлтой каплей яда
Горячая луна над городом взойдёт!

Но если удержать, не покачнувшись, если
Всей музыкою стать, всей дождевой водой,
Опомнишься: они из вечности воскресли
Для радости твоей, со-бытия с тобой.

*  *  * 

Сухой насекомый сентябрь, солнцепёк на околице,
Стрекозы садятся на пальцы, как тёмные кольца,
Заветные перстни из бабушкиной шкатулки, –
Но, резко взлетая, стремятся в лесные проулки.

Так в прошлое, тайных своих ожиданий не выдав,
Уходит прозрачный, почти незамеченный выдох,
И где-то становится ропотом, гулом, провалом
В молчание-золото, густо краплёное алым…

*  *  * 

Болотины да пожарища,
Да неба сырая ржа... 
Зима-то не госпожа ещё,
Вестимо, не госпожа.

Разок бы на вкус испробовать 
Серебряного пшена…
Но встретимся до Покрова ли,
До белого полотна?

На ветер сквозной нанизаны
Домики вдоль реки –
Ни ласточек под карнизами,
Ни взгляда из-под руки.

Да сожаленью позднему
Калёного – не обжечь…
Скорей бы в дорогу, по снегу –
В пожар долгожданных встреч!

*  *  * 

Тайная жизнь одиноких деревьев полна
Шёпота, шелеста, полупрозрачного гула…
Словно в забытый колодец душа заглянула
И не увидела дна.

Там, в глубине, обретая родные черты,
Имя и голос, одежды из ветра и света,
Что-то волнуется, плещется, ищет ответа –
И осыпается белой пыльцой с высоты...

Очи деревьев темны и замкнуты уста –
Небо своё обживают они бессловесно.
Нас прижимает к земле многозвёздная бездна –
Их, словно мать, поднимает к лицу высота.

Это они, погружаясь по грудь в забытьё,
Как невода, заплетают немыми ветвями
Чистое, гулкое, неумолимое пламя –
Нежное и невесомое пламя Твоё.

*  *  * 

Мимо пригорка, вниз,
Синим заборы крашены…
Это молитва-жизнь 
Века позавчерашнего…

Взлает и смолкнет пёс,
Скрипнет снежок, калитка ли,
И тишина до слёз –
Словно уже окликнули.

Яблоневый дымок, 
Снежное воскресение –
Если бы кто-то смог
В этом найти спасение,

Тропкой сойти к реке
И постоять у вымоин:
Вот он я – знать бы, кем
У бездорожья вымолен…

Андрей КОРОВИН

Поэт, прозаик, руководитель культурных проектов. Родился в 1971 году в п. Первомайский г. Щёкино Тульской области. Окончил Юридический институт МВД РФ (гражданско-правовое отделение), Высшие литературные курсы при Литературном институте им. А.М. Горького (семинар поэзии Ю. П. Кузнецова). 
Работал в тульских газетах, в московских СМИ – телекомпании ТСН, на телеканале М1, в ВГТРК.
Автор одиннадцати поэтических книг. Стихи переведены на десять языков мира. Проза публикуется в сборниках издательства «ЭКСМО». Руководитель международного научно-творческого симпозиума «Волошинский сентябрь», Литературного салона в музее-театре «Булгаковский Дом» (Москва) и других проектов. 
Живёт в Подмосковье.

ВЕТРЕНЫЕ ПЕЙЗАЖИ

Деревня Коткишево 

лесовоз Урал возит северный русский лес
здесь текла река из открытых тугих небес
здесь резвились лёгкие жёны нагих лугов
вот и вышли к ним наши ко́тки  из берегов

а теперь тут пил надсадная тетива
возит лес Урал небеса пошли на дрова
в дальней церкви ночью колокол глухо бьёт
как заправский урка с маху ногой в живот

русский лес молчит в последнем своём бою
синева из глаз вместо искр я над ним стою
и горчит вода в заболоченных родниках
соберёшься пить – русский лес у тебя в руках

*  *  * 

ты заходишь в воды своей Оки
как глаза её тихие высоки
глубока бездонная её речь
так и хочется с нею на землю лечь

и лежать в еловых её лесах
растворяясь в девичьих голосах
пробиваясь в небо как родники
превращаясь в лето как грибники

между окских мидий течёт душа
помнишь как ты в детстве навзрыд дышал
голубыми окнами тишины
золотыми соснами вышины

*  *  * 

пока Ока живая движется
стоят палатки рыбаков
немые бакены колышутся
от хода рыбьих косяков

и косы жёлтые песчаные
во сне мелирует Ока
и камни древние печальные
лежат в пучине ивняка

а в глубине на дне нестеленном
среди ракушек и песка
окаменевшие растения
перебирают облака

*  *  * 

это Чехов светится огнями
милый Чехов что тебе в ночи
стопка водки с ломтиком салями
или Книппер с ломтиком свечи

жизнь всегда одета не по росту
но демисезонное пальто
все вопросы разрешает просто
в Чехове от Чехова светло

и не нам приезжим и проезжим
Чехова измерить свысока
город Чехов через окна брезжит
доктор Чехов твёрдая рука

Воспоминание о Ялте 

где как не в Ялте кнут и пряники
нагие бабочки в цвету
туристы трезвики и пьяники
галдят по-чаечьи в порту

платаны плачут неврастеники
от притулившихся любвей
и ходят томные растеники
внезапно смешанных кровей

и в номерах полугостиничных
горит вечерний полусвет
и в этих омутах простыночных
от руконог спасенья нет

*  *  *   

быть гибким словно снег доверчивым как вата
расчерченным как сталь следами поездов
писать псалом зимы как Бахову кантату
кириллицей пурги хрустящей шкурой льдов

то там то здесь смычок репейника осота
качает головой как будто ноты ест
а вдалеке на лес домов глазеют соты
и там у них внутри наверно кто-то есть

то поезд то январь гремят на поворотах
желтеет на холме задиристый фонарь
а чей-то черновик оставлен на воротах
и воробьи трещат уча его словарь

Поезд Москва – Пермь 

Сергею Четверухину
 
ну а куда ещё
может идти этот поезд
в какие лесные дикие заброшенные места
пока ты молод красив весел нетрезв и холост
Россия передаётся устно – из уст в уста

едешь покуда едешь веришь любой улитке
спутнику проводнице песенке мотыльку
между купе гуляет тень от твоей улыбки
заспанная подушка лепит скульптуру скул

кто за окном меняет ветреные пейзажи
шишкин перов поленов нестеров левитан
движется жизнь размеренно словно печаль адажио
только на поворотах крепче держи стакан

Ямал 

что там ветер воет безголосо
в долгую слепую недоночь
тянется апрель как знак вопроса
эхом задевая потолочь

ветер завывает воркутинно
подпирая ночи абакан
белый свет сегодня в карантине
ловит ночь в расставленный капкан

на Ямале за Полярным кругом
у луны и неба на краю
я с оленем как с последним другом
говорю сегодня говорю

*  *  * 

это август детка это август
летний день висит на волоске
это Аргус детка это Аргус
где-то от тебя в одном броске

кто они плывущие беспечно
в крышу неба мачты уперев
море как и небо бесконечно
жизнь и смерть в себе преодолев

что за стих несётся над волнами
как гекзаметр ровен и высок
звездопад похожий на цунами
бьётся кровью в выбритый висок

Михаил КИЛЬДЯШОВ

Родился в 1986 году в Костроме. Окончил филологический и культурологический факультеты Оренбургского госпедуниверситета, аспирантуру Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Кандидат филологических наук.
Автор книг стихотворений «Ковчег» и «Пассион», книги публицистических статей «Слово сохраняет всё», монографии «Александр Проханов – 
ловец истории». Публиковался в журналах «Изборский клуб», «Москва», «Литературная учеба», «Русское эхо», «Брега Тавриды» «Покров», в альманахе «День поэзии», в газетах «Завтра», «Литературная газета», «Русский вестник», «Литературная Россия», «Слово», «День литературы».
Лауреат Международного форума славянских искусств «Золотой витязь», Всероссийского Пушкинского литературного конкурса «Капитанская дочка».
Секретарь Союза писателей России. Живет в Оренбурге.

ЛИШЬ БЫ ТОЛЬКО К ПЛЕЧУ ПЛЕЧО – 
ДО ПОБЕДЫ И ДО ПАРАДА...

Спас
 
Яблоко, мед и хлеб,
Господи, дай в дорогу.
Всякий скиталец слеп,
Если не верит Богу.

Что ожидает нас,
Если утратим корень?
Боже, Твой кроткий Спас
Дивен, нерукотворен.
 
В райском вздохнем Саду –
Трапеза ждет на небе:
Миро в Его меду,
Тело Христово в хлебе.

*  *  *

Сон тяжелый хоронит сестрицу
В тихом омуте черной реки.
Что ж ты, миленький, пил из копытца –
Всюду чистые бьют родники.
Ты из рук иноземцев кормился
Золотым ядовитым зерном,
Ты всего на мгновенье забылся –
И на привязи в доме родном.
 
А кормильцы ножи наточили
И войска созывают, трубя.
Ты не первый, кого приручили,
Не последним зарежут тебя.
 
...И кругом постаревшие лица,
И на братских могилах венки.
Что ж мы, милые, пьем из копытца,
Отравляем свои родники.

*  *  *

Мы яблоко храним на черный день,
Кто знает, сколько быть еще скитальцами,
Мы не одни – и что-нибудь надень,
Обет молчанья ты покажешь пальцами.
 
В дороге умываемся дождем,
Ты знак согласья подаешь мне веками:
В пределы чужеродные войдем
Мы варварами, немцами и греками.
 
Мы поздно принесли запретный плод,
Тут змея на груди пригрев проклятого,
Потерянный беснуется народ
И хочет доказательств от Распятого.

*  *  *

То ли разведенкой, то ль вдовою
В дом, где я по-прежнему живу,
Ты придешь с седою головою.
Я ли тебя в жены не зову?
 
Будет в шалаше моей невесте
Рая, хлеба, почести сполна,
Но с тобой пришли худые вести:
Будто на окраине война.
 
Мы с тобой разделим соль и спички
И о счастье детскую мечту,
Седину в девчачие косички
С горем пополам я заплету.
 
Опустеет бедное селенье,
Иноземец вступит на крыльцо,
Нас возьмут с тобою в окруженье,
Словно в обручальное кольцо.
*  *  * 

Терпеливые до поры, 
Нынче силе мы дали волю, 
Сжав дубины и топоры, 
Взрыв за взрывом идём по полю. 

Сёла наши огнём горят – 
Прах и терему, и бараку, 
Из окопов заградотряд 
В авангарде бежит в атаку. 

А за лесом засадный полк, 
Где могильщики хмурят брови: 
На мгновение мир умолк – 
Слышно первые капли крови. 

Лишь бы только к плечу плечо – 
До Победы и до парада, 
Телу бренному горячо, 
А душе от небес прохлада. 

Оловянный солдатик
 
Ты всегда нарушаешь традиции:
Ты мальчишеской бредишь игрой:
На столе занимает позиции
Оловянных солдатиков строй.
 
Над войсками верховной Богинею
Назначаешь предел бытия,
Замыкаю я стройную линию,
Знаю: первая пуля – моя.
 
Я сложу по нелепости голову,
Ведь непрочно стою на столе.
Как никто знаю цену я олову,
Я расплавлюсь в каминной золе.
 
Вся игра. Уцелели немногие.
Спрячешь раненых ты под кровать,
А когда протрубишь, то безногие
Вновь придут за тебя воевать.

В поисках земли
 
Мы теперь не знаем, что нас ждет:
Мы который день не видим суши,
Мы кричим: «Спасите наши души» –
Отпускаем ворона в полет.

Ни к чему нам плуг или соха,
Пусть вода запомнит наши лица,
Если не сумеем расселиться
На земле, свободной от греха.
 
Молим о случайном островке,
Словно о великом Божьем даре,
Не беда, что твари – все по паре –
Говорим на общем языке.
 
По воде никто здесь не пройдет,
Ворон не достиг заветной суши,
Шепотом: «Спасите наши души» –
Голубь устремляется в полет.
 
Господи, помилуй, просветли!
Позабудем про вражду, про битвы,
Обещаем выучить молитвы,
Если доберемся до земли.
 
Мы своим предчувствиям верны,
Мы в скитаньях стали молчаливы…
Голубь – в клюве веточка оливы –
Значит, наконец-то спасены.

Надежда КНЯЗЕВА

Родилась в 1986 году в г. Лукоянове Нижегородской области. Окончила Арзамасский педагогический институт, работает учителем английского языка в сельской школе. Лауреат премии журнала «Нижний Новгород» поэтических конкурсов «Всемирный Пушкин», «Бегущая строфа», «Филатов фест», «Всемирный день поэзии» и других. Член Союза писателей России. Автор трех книг стихов.
Живёт в Арзамасе.

КАК КРИЧАТЬ, КОГДА ТЫ ОДИН В ТОЛПЕ?

*  *  * 

Подлежащее – камень. Вода не течёт.
Подлежащий осмотру багаж знаний
Улетел другим рейсом. Его влечёт
Мимо знаков вниманий и препинаний.

Ненаписанным словом горчит тетрадь,
Не-сказуемым – чтобы сказать не всуе.
Изречённая мысль не польётся вспять:
То, что названо именем, существует.

Ты закрыт на замок белизны листа,
Бесконечной боязни её нарушить,
Передать, не испачкав, из уст в уста
Поцелуи, песни, сомненья, душу.

Как на лезвии страха стоять и петь,
Ждать, что кто-то важный тебя оценит?
Как кричать, когда ты один в толпе?
Как молчать, когда ты один на сцене?..

Рыбы-цеппелины 

На небе клочья нестерильной
Воды, примятой облаками.
В ней бродят рыбы-цеппелины,
Разводят тучи плавниками.

В бетонных сумерках тягучих
Плывут, тяжёлые, как люстры.
Под чешуёю их скрипучей –
Недоразделанные чувства.
Не подаёшь руки и вида
В опасной тьме земного сада.
Недопрощённая обида.
Недоразумная досада.

Их жабры ржавые скрежещут,
В пустых просветах бьются токи,
И каждому своё не легче,
Чем Босху – Босхово в итоге.

В асфальт и грязь, в хулу и ересь
Они плывут над головами
На абордаж. На свет. На нерест.
И разрождаются 
словами.

Резонанс 

Мир падёт, но не сразу. Может его сдержать,
Кто глядит вполглаза, режется вполножа,
Чистит зубы волку, прежде чем лезет в пасть,
Стелет всюду соломку, чтоб на нее упасть.
Я боюсь надоесть, смущённо иду ко дну.
Я боюсь, надо есть сгущённую тишину,
Бесполезным голосом не сотрясать миры.
Перерезать волосы, сумрачные вихры.
С неба солнце жалит, скалится вниз на нас.
С неба новой скрижалью свалится резонанс.

Стеклянный шар

Прозрачен мир, стеклянный шар, заполненный водою.
Блестит макет, фальшив напев, нелеп стеклянный смех.
Невечны лёд, и кровь, и пот, и кров над головою,
Людская молвь, и конский топ, и пластиковый снег.

Я маленький стеклянный принц/амфибия/наяда.
На шее режут щели жабр, поддерживая жизнь.
Внутри меня стеклянный шприц, и капельками яда
Он по секундам время в мой вливает организм.

Мой маленький стеклянный дом от всех ветров запаян.
Сквозит дыра, и жизнь – икра, и смерть – всему назло.
Швырнут об пол – мельчайший скол фатален и фрактален,
И остаётся дёрнуть шнур и выдавить стекло.

Неправило
 
Мог бы плыть правильно под золотой звездой –
Не искрит кабель, но ток по нему ползёт –
Ты не стал бы Каином, рухнувшим в кайнозой,
Ты не пал бы Авелем в глохнущий чернозём.
Плечи режет древко: неси свой линялый флаг.
Ветер держит крепко, но дышится невзатяг.
Приручённый Цербер ты: зубы не те, что встарь.
Посеревший селебрити, выдохшийся вискарь.

Заслонит ли от смерти ровной дороги щит?
Симметрично чертишь тщетное тленье дней,
Но фальшивая нота честнее порой звучит,
И иная музыка просится вслед за ней.

Не просить помощи, не занимать долги,
Не жевать эту жизнь, из которой ушёл весь вкус,
А вцепиться в поручни полночи – и к другим,
Неизвестным звёздам держать свой неверный курс.

*  *  * 

Настоявшись полынною полночью
На ветру,
на спирту настоящего,
Наглотавшись подлунною горечью
Безголосого мира неспящего,

Мы настоль далеки от насущного,
Что не видим обыденной косности,
И сознания стены несущие
Рассыпаются в собственном космосе.

В нереальности происходящего
Странно слышать звучание имени
Своего же, по снегу звенящего:
Я тебя понимаю.
А ты меня?

Булавка
 
                               Л. Х.
Полоски по небу горят,
Полозья рейсов.
Погода шепчет втихаря:
Пройдись, развейся.

Развейся – словно ты костёр
Над ночью синей,
Как будто не вросло с тех пор
В ладони линий,
Как будто не рассыпал страх
Полётных перьев.
Развейся – будто белый флаг
Над синей дверью,
Где жизнь толкала под бока,
Легка, упруга,
И не смотрели мы в закат,
Ища друг друга.
Скребёт под ложечкой тоска,
Скрипит под лавкой.
Сердечка рваные бока
Скрепи булавкой.
Развейся – словно пыль и прах,
На Божью милость.
Мы сэкономили на швах.
Так получилось.

Витилиго
 
Как близко не принять, когда уже
И так безмерно близко расположен.
Ты витилиго на моей душе,
Как белое пятно на карте кожи.
Заветная приметная черта,
Всем видимая – разве тут укроешь?
Незримо уязвимая пята,
Ранение озонового слоя.

Я допускаю эту слабину
И не ищу ключа, что был украден.
Я запускаю сердце в глубину,
Одно.
На дно.
Между ключичных впадин.
И бьётся там его большой плавник,
И запускает тремоло вибраций.

Ты целый неоткрытый материк,
К которому так хочется добраться.

*  *  * 

Подуй на лампу – вспыхнет электричество,
Бенгальским одуванчиком треща:
Откроется безмерное количество
Чудных теней, привязанных к вещам.
Топорщась, словно крылья насекомого,
Так судорожно скачут по стенам,
И кажется, что у всего знакомого
Есть тёмная, чужая сторона,
И свет в окне не затмевает ужаса,
Ползущего среди сырой травы.

Ночные мотыльки бездумно кружатся
Вокруг твоей бездонной головы.

Проза

Евгений ЭРАСТОВ

Родился в 1963 году в Горьком. Окончил Горьковский медицинский институт и Литинститут (семинар Юрия Кузнецова). Доктор медицинских наук.
Автор шести поэтических и четырёх прозаических книг, многочисленных публикаций в «толстых» журналах, зарубежной периодике. Произведения переводились на английский, немецкий, испанский, македонский и болгарский языки. Победитель международных поэтических конкурсов «Рождественская звезда» (2011), «Цветаевская осень» (2011), имени Сильвы Капутикян (2013).
Член Союза писателей России. Живет в Нижнем Новгороде.

ПОРТРЕТ ЦВЕТАЕВОЙ

Коля Рыбин был очень открытым и доверчивым ребенком. С раннего детства его привлекало все красивое – цветы, деревья, поля и реки. Он мог часами смотреть на заход солнца, на то, как муравей ползет по березовому стволу, на то, как клонятся травинки под летним ветерком.
Мальчику хотелось запечатлеть все то, что он видел, на холсте или на листе бумаги. Ему было крайне обидно, что солнце зайдет, и все эти краски потухнут, что никто-никто не успеет их запомнить. 
Наверное, поэтому его так влекла к себе живопись. Не художественная фотография, а именно живопись, потому что Коля хотел не просто остановить мгновение – он пытался воссоздать свой мир.
Родители Коли были очень бедными и больными людьми. Они завели сына на пороге сорокалетия, несмотря на то, что Колиной маме рожать было категорически запрещено. Через три года после рождения здорового мальчика мама внезапно умерла, а отец с ребенком один справиться не мог, поскольку сам передвигался в инвалидной коляске.
Так вот и пришлось Коле поселиться сначала в обычном детском доме, откуда его через полгода перевели в Дом одаренных детей.
В этом доме царила особая обстановка. Железные узкие койки с панцирными сетками и жидкая безвкусная манная каша на воде вовсе не воспринимались детьми как что-то ужасное. Скорей наоборот. Воспитательницы в детдоме подобрались на удивление талантливые, душевные, интеллигентные, неравнодушные к живописи и музыке, считающие своих подопечных новыми моцартами и рафаэлями. 	
Когда Коля узнал, что умер папа, он не особенно убивался – папа был настолько болен, что давно уже должен был умереть.
Одна из воспитательниц, Ирина Николаевна, женщина удивительно яркая, красивая и неординарная, часто читала детям стихи. В наше время такая красавица могла бы сделать себе карьеру фотомодели. Но школьные годы нашего героя пришлись на то относительно благополучное время, которое в дальнейшем назвали «застоем», и фотомоделей тогда не было – были честные советские труженицы.  Красивая и образованная молодая женщина, окончившаяся провинциальный филфак, убежала из сельской школы в нищий детдом, где почти не было никаких удручающих идиотских бумаг и классных журналов и где обитали яркие, талантливые дети.
Вскоре Коля понял, что не может жить без художественного чтения воспитательницы, и часто просил Ирину Николаевну почитать ему стихи, которых она на память знала великое множество.
Читала стихи воспитательница, однако, очень своеобразно, подражая Татьяне Дорониной, пластинку с голосом которой слушала едва ли не ежедневно. Но дети никогда не слыхали раньше стихов в таком безумном исполнении и, конечно же, были убеждены, что читать стихи нужно именно так, с таким вот артистическим придыханием.
Однажды, когда он уже учился в шестом классе, Ирина Николаевна принесла ему папку с пожелтевшими машинописными листочками. Она рассказала, что эти стихи напечатаны только за границей, однако в них нет ничего того, за что могли бы их не напечатать и в Советском Союзе. Это были стихи о любви и смерти, испещренные бесконечными восклицательными знаками, стихи совершенно особенные, не похожие на стихи других поэтов. Коля уже знал, что автор стихов – женщина, которая долго жила в эмиграции, куда поехала за своим мужем, а потом вернулась на родину, опять же вслед за мужем, и покончила с собой. 
– Наверное, самые сильные русские стихи написала именно она, – сказала как-то Ирина Николаевна.
И Коля поверил ей.
А потом, когда он уже учился в художественном училище, ходил в библиотеку и выписывал в мятую тетрадочку стихи этой поэтессы, тем более что училище и областная библиотека находились через дорогу друг от друга. Тогда  ему и пришла в голову мысль о создании ее портрета. Коля в это время и сам пробовал писать стихи, но, к счастью для себя, быстро понял, что поэзия – не его стезя.
Он сделал не меньше десяти портретов Цветаевой – и карандашом, и пастелью, и акварелью, но все это были только этюды к той большой работе, которая должна была осуществиться только на холсте и о которой он думал днями и ночами.
Жадный и блатной художественный фонд выделил молодому выпускнику училища мастерскую на чердаке старого гнилого двухэтажного дома – с падающей штукатуркой, нелепыми выбитыми стеклами и неприлично протекающей крышей.  Конечно, это было исключением из правил. Рыбину неслыханно повезло, повезло так, как не везло никому и никогда – в этот год вышло постановление ЦК КПСС о работе с молодыми талантами, и он как раз под это постановление попал. Пятерым молодым художникам области дали в аренду мастерские, и отдел культуры облисполкома отчитался об этом благодеянии. В списке из пятерых был и Николай Рыбин. Именно там, в этой мастерской, он и написал портрет Цветаевой.
Это был сравнительно большой холст размерами один на полтора метра, на котором поэтесса была изображена сидящей на берегу Камы на фоне сурового обрывистого берега. Ветер колебал ее седые волосы, глаза были полузакрыты.  Во всем ее виде ощущалась какая-то нервозность, ничем не кончившееся напряжение.
Картину хвалили все, кто ее видел, однако неумолимый выставком не взял ее на выставку молодых художников, посчитав работой пессимистической и упаднической. Стены выставочного зала украшали портреты металлургов и доярок, комбайнеров и крановщиц. Но не только, конечно! Там были и писатели, и ученые, и артисты, и врачи – все, кого дежурно называли «интеллигентами», но все они были удивительно похожи на тех же механизаторов и доярок – такие же устремленные в будущее взоры и решительные, счастливые лица. 
И все же в советское время, как бы мы его ни хаяли, талант не пропадал. Коле не только выделили мастерскую, но и картины его на выставки брали, и брали в достаточном количестве. Конечно, портрет Цветаевой выставить было нельзя, зато другие Колины работы – натюрморты и пейзажи, выполненные в самых разных манерах (акварель, пастель, масло), попадали на выставки и всегда вызывали внимание профессионалов. 
Но, как часто бывает, «непоказная» Цветаева именно благодаря запрету стала притчей во языцех в творческой среде небольшого провинциального города. Не было, пожалуй, ни одного художника или писателя, который бы хоть один раз не посетил мастерскую Рыбина (а мастерская у него потом уже была не на чердаке, а в престижном районе города, в шестиэтажном сталинском доме), дабы лицезреть этот портрет.
Рыбин вел изостудию при Дворце пионеров, которая позволяла ему как-то сводить концы с концами. Он любил детей, и они платили ему взаимностью.
Николай Иванович был еще сравнительно молодым человеком, когда государство, воспитавшее его, кануло в небытие и на его месте появилось что-то странное, бесформенное, где все смешалось в одном непонятном потоке.
В девяностые годы в изостудию перестали ходить дети, и художник Рыбин остался без средств к существованию. Именно тогда на улицы города вылезли ремесленники с мольбертами, предлагавшие случайным прохожим рисовать с них портреты. Другие ремесленники встали возле чугунной ограды университетского скверика со своими бездарными натюрмортами и пейзажами. Наступило время, когда каждый мог назвать себя художником, писателем, ученым, экономистом, целителем, экстрасенсом (нужное подчеркнуть!). Лишь бы фантазия не подвела.
Рыбин никак не мог понять, почему люди все-таки иногда покупают картины у этих маляров. Он и его приятели называли таких энтузиастов карандаша и кисти «шпаной». Вся беда заключалась в том, что очень мало кто понимал, чем все-таки картины Рыбина лучше того, что делали эти дилетанты, стоящие у чугунной ограды. 
Однажды Коля преодолел отвращение и отнес к университету несколько своих пастельных работ. Он никогда не забудет этот яркий морозный январский день. Напрасно он ошивался возле ограды до восьми часов вечера – никто не купил ни одной его пастели. Почему? – недоумевал двадцативосьмилетний художник. Неужели он так плохо рисует? А может быть, дело обстоит обратным образом – он слишком хорошо рисует, чтобы его покупали?
Сомнения в одночасье рассеял Лев Борисович Герценберг, преподаватель литературы художественного училища. Увидев Колю в обществе «шпаны», он сильно удивился и чуть не заплакал от огорчения. 
– Забиайте, скоее, Ибин, свои яботы, – закричал Лев Борисович. Он не выговаривал звуки «р» и «л». –Давайте, я вам помогу. Пойдем ючше кофе попьем.	
В подвале маленького затрапезного кафе Лев Борисович угостил Колю чашкой кофе с эклером и философски отметил: 
– Неужели вы не понимаете, Коя, что воюете сейчас не на своем пое? Умояю вас – не позойтесь, бьёсьте эту коммейцию, и исуйте, исуйте, Коя! 
Рыбин сидел, уставившись в маленькую фарфоровую кофейную чашечку шестигранной формы и чувствовал себя провинившимся школьником. Преподаватель застал его за низким, постыдным делом, и теперь ему было стыдно и неловко. Как он мог так поступить! И как все-таки прав Лев Борисович!
– Простите меня, Лев Борисович, – выдавил он, наконец. – Я сам не понимаю, почему это произошло со мной.
– Бог пьёстит, Коя, – ответил преподаватель. – Я увеен – это минутная сябость. Возьмите себя в юки, в юки! Чеез сто ет юди будут говоить – 
это же Ибин, Ибин! Никояй Ибин! Это яботы самого Ибина!	
С тех пор больше никто никогда не видел Николая, торгующего своими пастелями и акварелями.

2

 Коля, конечно, не умер от голода, хотя в голодные обмороки падал несколько раз. В мастерскую постоянно приходили люди, которые поддерживали художника. Особенно он нравился сердобольным женщинам предпенсионного возраста и девочкам-подросткам. Девочкам он преподавал до Дворце пионеров, а дамы более чем бальзаковского возраста находили его сами. Приносили ему кто пирожок, кто булочку, кто бутылку кефира. Коля не принадлежал к богеме – совсем не пил спиртного, не курил, не бегал за женщинами. Правда, некоторые дамы подчас оставались на ночь в его мастерской, но скорей по собственной инициативе, чем в результате настойчивых просьб хозяина. Женщины зачастую строили иллюзии по поводу талантливого художника, мечтая связать с ним свою жизнь. Семейные узы Рыбина совсем не привлекали. Он был красив и статен, нежен и мягок, несомненно талантлив, весьма умен, интеллигентен, не лишен хозяйственной жилки. Как многие художники, умел многое сделать своими руками, а женщины эту черту всегда любили и любят, но… чего-то в нем все-таки не хватало. Он не был заботлив и, казалось, совсем не нуждался в женщине. То есть не искал женщин специально и ни к кому никогда не привязывался.
Ирина Николаевна тоже частенько посещала Колю. Умная и образованная, красивая и стройная, она почему-то так и не вышла замуж, из детского дома ушла и устроилась методистом в библиотеку. Она частенько приносила Коле интересные книги и восторгалась его живописными работами. Именно она и поведала ему, что в столице есть музей Цветаевой, который настоятельно советовала посетить.
В тот исторический день конца старого тысячелетия, когда первый президент России заявил о досрочном уходе со своего поста, Коле Рыбину исполнилось тридцать шесть лет.
К тому времени он немножко поправил свое материальное положение, поскольку в изостудии вновь появились дети. Может быть, это произошло потому, что их родителям начали потихоньку выплачивать зарплату. Может быть, профессия художника вновь приобрела для кого-то интерес. Может быть, искусство как таковое вновь потянуло к себе людей, разочаровавшихся во всевластии золотого тельца. 
Лев Борисович посоветовал Коле сдавать родительскую квартиру, а самому жить в мастерской. Неизбалованный Рыбин внял его совету, стал спать на старом топчане и готовить еду на электрической плитке. Зарплаты в Доме пионеров и арендной платы за квартиру ему было достаточно, чтобы жить припеваючи. Он стал покупать не только хлеб и овсянку, но и сахар, шоколад, пирожные.
Накопив немного денег, он решил осуществить свою мечту – подарить портрет Цветаевой музею. Нет, Коля вовсе не разочаровался в живописи и в великой миссии художника, но все же картины, стоявшие в чулане мастерской мертвым грузом, стали его раздражать. Одна из дам, иногда ночевавших у Коли, мрачная одинокая художница Марина, тщательно, но не совсем удачно скрывающая свой возраст, сказала ему как-то после рюмки водки (пила она, разумеется, одна, хотя и в присутствии Рыбина):
– А ты не думал, что станет с этими картинами после твоей смерти?
Коля был шокирован этим вопросом. Он действительно никогда не думал о смерти. Ему казалось, что он еще долго, очень долго будет покупать холсты и подрамники, выдавливать краски из тюбиков, писать свои работы. Своим вопросом Марина нарушила его безмятежность. Действительно, нужно было что-то делать. Он знал, что многие его коллеги относятся к нему не слишком дружелюбно. Марина, конечно, была не в счет, она не была членом Союза и художником особенно сильным не была, ни на какую мастерскую и претендовать не могла, но, если бы он умер, его мастерскую сразу же бы отдали другому художнику, одному из самых ушлых, пробивных, блатных, и этот ушлый, пробивной и блатной, очутившись в этой просторной сталинке с высоким потолком первым делом, наверное, избавился от Колиных картин.
Портрет Цветаевой все хвалили, но никто его так и не купил, даже за бесценок! А в музее он мог бы висеть вечно! Это была бы память!
Коля долго упаковывал потрет в старый пододеяльник, оставшийся еще от родителей, и в один из майских теплых вечеров отправился на ночном поезде в Москву. Ехал он в плацкартном вагоне, на верхней полке, а портрет лежал на багажной полке, располагающейся чуть выше, куда обычно проводники кладут подушки и матрасы.
Добираться с этим грузом было не так утомительно, как ему казалось. Картина была нетяжелой, просто нести ее было неудобно. Но Рыбину повезло – от Курского вокзала до Арбатской ехать на метро всего две остановки.
Музей он нашел не сразу. Наконец, вошел в старинный двухэтажный особняк.
– У нас санитарный день, мужчина, – сказала пожилая  смотрительница в очках. Она совсем не была похожа на москвичку, во всяком случае, Коля считал, что в Москве женщины не должны носить старые заштопанные кофты. – Музей не работает. Что это у вас там завернуто?
– Это портрет Марины Ивановны. Я хочу подарить его музею.
Женщина недоуменно посмотрела на него. Наконец, выдавила:	
– Зачем?
Рыбин стал сбивчиво объяснять пожилой работнице, зачем приехал сюда из волжского города, что он художник, любит стихи Цветаевой с детства и вот привез в подарок музею ее портрет.
В дверях появился охранник, одетый в камуфляжную форму. От него пахло табаком и кариозными зубами.	
– Ну, откройте, откройте, – пробурчал он. – Посмотрим, что там у вас.
Коля снял пододеяльник.	
– Кто это? – спросил охранник.
– Как кто? – недоуменно спросил Рыбин. – Марина Ивановна. Цветаева.
– И кто ее нарисовал?
– Я нарисовал.
В этот момент появилась еще одна пожилая женщина, более интеллигентного вида, одетая в такую же заштопанную кофточку, что и первая, только более новую. 
– Виктория Петровна, этот человек нам картину предлагает, – сказала ей пожилая смотрительница. – Виктория Петровна – заместитель директора музея, – проговорила она, обращаясь к Николаю.
Виктория Петровна скривила тонкие губы, подозрительно посмотрела на Рыбина.
– Мы не принимаем подарков, – сказала она. – Но нам нужны спонсоры. Если хотите оказать нам материальную помощь, то я сейчас дам вам реквизиты. Вы можете перевести деньги по безналичке.
– Вы меня неправильно поняли, – ответил бедный художник. – 
Я хочу подарить вам портрет Цветаевой. Я вложил в него свою душу. 
Я хочу, чтобы он был кому-то нужен.
– Но мы не можем выставить эту картину в музее! У нас не выставочный зал. У нас сотни картин в запасниках пылятся!
– Извините, – тихо сказал Коля и стал упаковывать портрет в пододеяльник.
– Когда будете уходить, придерживайте дверь, –  попросил охранник.

3

Рыбин и не заметил, как оказался на Арбате. Он сел на скамейку, поставил рядом портрет. Пододеяльник размотался, но он и не замечал этого. Ему было тоскливо и горько.	
– Это Цветаева? – услыхал он внезапно.
Рядом был мужчина средних лет в желтой бейсболке. Это он задал вопрос. Рядом с ним стоял еще один человек, в огромных солнцезащитных очках.
– Почем? – спросил он вновь, не дождавшись ответа.
– Что? – не понял Рыбин.	
– Сколько стоит? – повторил мужчина в бейсболке.
– Я не знаю… Я плохо знаю цены.
– О, Цветаефф! – проговорил человек в темных очках.
– Не хотите купить, Джон? Прекрасный подарок, память о России. Давайте за триста долларов, а?
В руках человека в бейсболке мелькнули три зеленые бумажки.
Рыбин не умел торговаться. К тому же ему теперь так не хотелось возвращаться домой с портретом, что он готов был продать его за бесценок.	
– Скажите, а… на наши это сколько будет? – спросил он.	
Человек в бейсболке усмехнулся.
– Люблю я художников, – сказал он. – Талантливые люди. Но пьют ужасно. И с арифметикой всегда не в ладу. В переводе на рубли чуть больше девяти тысяч. Устроит?
Рыбин сдавал квартиру за семь тысяч в месяц. «Ну что, – подумал он. – Девять так девять. Куплю на них красок, за мастерскую заплачу. Не так это и мало. Но портрет назад я не повезу».	
Джон в темных очках оказался коллекционером из Калифорнии. 
В руках у Коли возникла золотистая визитная карточка американца и три зеленоватые бумажки с изображением мужчины с длинными волосами. 
Он засунул бумажки в карман, дошел до Смоленской площади, полюбовался величественным зданием МИДа. Потом не спеша добрался по Садовому кольцу до Крымского моста, прокатился на теплоходике по Москве-реке, а в пять часов вечера уже был Курском вокзале.
 Коля Рыбин часто представляет свою картину, висящую в калифорнийском доме. И это радует его. Все-таки не пропал его труд, смотрят на картину американцы, любуются.	
А триста долларов так и лежат в кармане пиджака. Сейчас Николай живет хорошо, ему денег вполне хватает. А если уж тяжело будет – дойдет до соседнего банка, обменяет бумажки. Нынче, говорят, и курс доллара больше стал. Ведь это так здорово – пролежали деньги не в банке каком, а в потертом кармане пиджака, сшитого еще на советской фабрике «Маяк», а теперь это уже вовсе не девять, как вещал мужичок в желтой бейсболке, а чуть ли не двадцать тысяч рублей.
Чудны дела твои, Господи. 

ПОТЕРПИ, СЫНОК!

Рудик Мякишев был мягким и доброжелательным мальчиком, всегда избегал каких бы то ни было конфликтов, но жизнь его всегда складывалась таким образом, что трудности всегда находили его. Как бы ни стремился Рудик к спокойной, размеренной жизни, как бы ни мечтал найти тихую заводь, возле которой можно было бы часами сидеть и смотреть на рыжих плавунцов, лениво бегающих по водной глади, ничего у него из этой затеи не получалось. По-видимому, планида у него была совсем иная, не под тем созвездием родился субтильный, мягкохарактерный и впечатлительный мальчик, не так изначально встали небесные тела, как бы ему хотелось.
Мама Рудика, Изольда Константиновна, всегда испытывала мучительное волнение за судьбу своего единственного сына. Однажды на очередном медицинском осмотре, в кабинете психоневролога, в ответ на вопрос, не испытывает ли она тревогу, женщина рассмеялась: «Конечно, испытываю! Живя в Российской Федерации, не испытывать тревогу может только камень». Пожилой психоневролог улыбнулся, почесал седую кривоватую неопрятную бородку, поправил на волосатом ухе дужку очков, перемотанную голубой изолентой, и произнес: «Что же, теперь я могу смело вас отпустить. Вы – образец психической нормы».
А тревожится ей было из-за чего. Изольде Константиновне врачи категорически запретили рожать, поскольку она запросто могла умереть во время родов. Но тревожная женщина неожиданно проявила несвойственное (а может быть, как раз свойственное?) ей мужество. Она дала расписку врачам, что была предупреждена о возможных последствиях родов.	
Люди тревожные и тонко чувствующие часто умеют проецировать свою жизнь в будущее как никто другой. Молодая женщина отчетливо и зримо, даже как-то кинематографически точно представляла, как будет возвращаться с работы по Звездинскому садику, а на лавочках будут сидеть мамы и бабушки со своими чадами. Она будет смотреть на этих беспомощных и веселых маленьких существ и сознавать, что у нее никогда не будет этого целокупного счастья – ни пухлых ручек с кожными браслетиками на запястьях, ни разноцветных комбинезончиков, ни молочных кухонь. Она будет ощущать себя сухой евангельской бесплодной смоковницей, одинокой и несчастной в бескрайней иудейской пустыне. У нее была любимая работа, но… что такое любимая работа по сравнению с радостью материнства?
Изольду Константиновну не страшила смерть во время родов, но она панически боялась, что ее ребенок родится мертвым. Она всегда мечтала о девочке и уже сумела внушить себе, что родится именно девочка (тогда еще не умели определять пол плода у беременных), но, когда на свет появился Рудик, моментально осознала, что именно появления этого мальчика она и ждала всю жизнь. 
Отвратительная старая акушерка сильно напугала Зосю – сказала, что у ее мальчика на голове опухоль. Родильница чуть не умерла от страха, а оказалось, что это страшное слово старушка употребила совсем в другом значении. У рожавшей была слабая матка, и головка ребенка долго не могла появится на свет. У новорожденного на голове несколько дней синела яйцеобразная гематома, которая вскоре позеленела, потом пожелтела и, наконец, совсем сошла на нет.
Гематома рассосалась, но тревога Изольды Константиновны рассосаться не могла. В полгода мальчик перенес сильную кишечную инфекцию и чуть не умер. Мама чуть не умерла вместе с ним. 
А потом заболела бабушка, Изольдина мама, и уже не могла сидеть с Рудиком, когда Зося была на работе.	
Зося отвела Рудика в ясли. Мальчик плакал, не хотел оставаться за гнилым мокрым забором.
«Ну ты посмотри, Рудик, – говорила Изольда Константиновна. – Какие добрые, ласковые тети здесь работают. Как они любят деток! Вот Марина Николаевна, например. Правильно я говорю?»
Марина Николаевна улыбалась, поправляла на толстой шее желтый, с золотым рисунком, полупрозрачный шарфик. Она действительно была доброй женщиной и любила детей. Но маленький Рудик не понимал этого. Ему никто не был нужен, кроме мамы. Наверное, тогда он уже чувствовал, что никто никогда его так, как мама, уже не полюбит.
Марина Николаевна отвела Рудика к песочнице. Она сел на гнилой деревянный край песочницы, потянулся за сиреневой формочкой с изображением веселой рыбки, но тут почувствовал, что кто-то стукнул его по руке. С интересом Рудик обнаружил, что била его красивая девочка с длинными ресницами и кудрявыми волосами. Она никак не могла простить новенькому, что он взял ее формочку.	
Вскоре в песочнице показался нелепый и брутальный толстяк в вязаной шапке. Он сразу же стал сыпать Рудику за шиворот песок, а когда Рудик попытался сопротивляться, ударил его по носу толстой неуклюжей лапой…	
Рудик, однако, быстро понял, в чем состояла его ошибка. Он просто сел не в ту песочницу. На территории детского комбината была еще одна песочница, маленькая, почти без песка, где сидели ребята попроще. Они отличались миролюбивым характером, и сразу же стали вовлекать мальчика в свои игры.	
Рудик осознал, что этот загадочный внешний мир вовсе не так плох и не так враждебен, как ему показалось вначале. Надо просто находить людей, подобных себе, которые воспринимают мир похоже на тебя. 
И тогда нарисованный на стене детского комбината злобный зубастый Волк перестанет быть страшен для вечно испуганной Красной Шапочки, которая так напоминала ему его маму, Изольду Константиновну. Должна же наконец Красная Шапочка понять, что никакого страшного волка вовсе не существует, а существует только шершавая высохшая масляная краска, наполовину смешавшаяся с голубиным дерьмом.
Уже потом, в юные и зрелые годы, Мякишев пытался понять причину страха. Он жалел свою маму, он так хотел, чтобы она избавилась от своей постоянной тревоги. Но он ничего не мог поделать. Мама так и продолжала волноваться, и с каждым годом все сильнее и сильнее.
В комбинате Рудику не нравилось. Сначала он просто плакал, но подчинялся маме, а потом заявил, что не хочет ходить туда. Изольда Константиновна пыталась внушить ему, что не может поступить иначе, что бабушка уже не может с ним сидеть. И всегда слышал Рудик от нее неизменное: «Потерпи, потерпи, сынок!»	
А потом Изольда Константиновна стала учить сына музыке, избрав самый простой и доступный инструмент – фортепиано. У мальчика совершенно не было музыкальных способностей, но мама настойчиво водила его в музыкальную школу четыре раза в неделю. Сначала Рудик слушался, играл ненавистные гаммы и ганоны. А потом стал плохо спать, под глазами у него появились синие круги. Но он не мог ослушаться маму, потому что сильно любил ее.
«Кто знает, – говорила Изольда Константиновна, – как сложится твоя жизнь. Может быть, попадешь и в армию. А с музыкальным образованием ты будешь там на трубе играть или в барабан бить. Все же лучше, чем бегать целыми днями в противогазе или строить дачу какому-нибудь генералу».
Первые три года Рудик еще как-то терпел, а в четвертом классе, когда в общеобразовательной школе появились разные учителя и когда учиться стало на порядок сложнее, попросил маму, чтобы она освободила его от музыки.
«Мой папа, а твой дедушка, – сказала Зося, – всегда говорил о том, что жизнь складывается не из одних только роз. Надо преодолевать трудности. Потерпи, сынок!»
И Рудик терпел. Терпел долго и в шестом классе, неожиданно для себя, полюбил музыку. После экзаменов он даже почувствовал какую-то пустоту.
Большое значение для поступления в институт в те времена имел средний балл аттестата зрелости – это число складывалось с отметками, полученными за вступительные экзамены. Для того чтобы средний балл был равен пяти, нужно было иметь в аттестате не более трех четверок. Поскольку Мякишеву совершенно не давалась математика, то по алгебре с геометрией они с мамой больше чем на четверки и не рассчитывали. Третьим «четверочным» предметом было военное дело, к которому у Рудика всегда была идиосинкразия. Что же касается остальных дисциплин, то тут надо было бороться за пятерки. 
С большим трудом, с помощью репетиторов, мальчик одолел физику и химию. Но делать было нечего – он поступал на биофак, куда нужно было сдавать именно эти предметы.
Факультет мама выбрала неслучайно – на него был самый небольшой конкурс. О том, кем будет сынок после университета, она и не задумывалась. Главное для нее было – избежать армии, откуда можно было и не вернуться.
В девятом классе оказалось, что такой совершенно никому не интересный и, как говорили школьники, «балдежный» урок, как черчение, который вел старый психопат по кличке «дядя Саша», идет в аттестат, а, следовательно, по черчению нужна была пятерка. Дело было вовсе не в придурковатом учителе-самодуре, который ставил двойку за единую помарку, а в том, что Рудик совершенно был лишен дара черчения и рисования. Если ему нужно было нарисовать яблоко, то он в лучшем случае изображал огурец.	
Изольда Константиновна вспомнила о том, что когда-то встречалась с красивым голубоглазым инженером, который однажды даже позвал ее замуж. Но женщина категорически отказалась – она посчитала, что появление в доме чужого мужчины травмирует психику маленького Рудика. Расстались они с инженером не очень хорошо, и все из-за того, что красавец повел себя по отношению к Зосе не совсем порядочно. 
Она тогда решила, что никогда в жизни не будет звонить этому человеку. Но, когда встал вопрос об аттестате Рудика, мама преодолела свое отвращение и позвонила Николаю Ивановичу. Инженер однозначно расценил ее появление в его жизни – то, что было причиной этого звонка, он посчитал всего лишь поводом для того, чтобы возобновить легкую, к ни к чему не обязывающую связь.
 Николай Иванович, однако, вскоре осознал ситуацию и важность школьного черчения для Зоси. Но он поставил дело так, что Изольде Константиновне пришлось трижды съездить на его квартиру. Первая встреча была для нее отвратительна, во вторую она неожиданно для себя пережила оргазм, а после третьей женщина невероятно испугалась, что опять привыкнет к инженеру, как к наркотику, а Рудик в это время полностью забросит учебу.	
Если чертежи делал Николай Иванович, а Рудик полностью был освобожден от этого предмета, то с математикой дело обстояло куда серьезнее. Учитель математики Анатолий Ильич Кунявский, картавый и длинноносый, был равнодушен к прелестям Изольды Константиновны. Впрочем, воспитанная в пуританской семье Зося никогда и не предлагала никому подобные услуги – куда проще было ей сделать подарок или просто дать деньги. Но Анатолий Ильич от подарков отказывался, а принесенные деньги бросил в лицо Изольде Константиновне.
«Поймите меня, я не садист, – сказал он, – и знаю, что мальчику грозит армия. Поэтому я обещаю вам, что поставлю Рудику тройки по алгебре и геометрии. Но поставить “четыре” я не могу. Ведь эта отметка переводится как “хорошо”! Пускай ваш сын поступает в гуманитарный вуз, если ему не даются точные науки!»
Деньги пошли в карман жирной директрисы, которая обещала помочь маме Рудика.
Кунявский исправил двадцать ошибок мальчика в экзаменационной работе, выставил за полугодие и за год тройки. На выпускном вечере он, стесняясь, подошел Изольде Константиновне и виновато произнес: «Извините, но я не мог поступить иначе».	
Мякишева промолчала, сжимая в руках аттестат Рудика. Кунявский и не предполагал, что там по его предметам стояли четверки, выставленные директрисой.
Все лето провел Рудик в пыльном городе. Предстояло сдавать вступительные экзамены. «Потерпи, сынок, – говорила ему мама, – скоро все это кончится. Тебе бы только в университет поступить».
Рудик напрягся и сдал экзамены на все пятерки. 
Предстояло, однако, ехать на сельхозработы в грязную и холодную деревню. И опять мама выручила Рудика– притащила от знакомого врача липовую справку об экземе.
Учился Рудик Мякишев неплохо. Биология как наука нравилась ему, хотя природу он любил больше как созерцатель, а не как исследователь. В конце концов, удалось ему поступить в аспирантуру на кафедру ботаники. Усидчивый и добрый интеллигентный мальчик пришелся по душе пожилой профессорше.
Аглая Федоровна была хорошим научным руководителем. Рудик был уже тринадцатым ее аспирантом. Никаких особых трудностей с научной работой он не испытывал. Ему сразу же дали понять, что нужно взять диссертации своих предшественников и написать что-нибудь похожее, только на другом материале. Работа не должна быть слишком большой и в то же время слишком маленькой – примерно сто двадцать машинописных страниц. Обзор литературы – не меньше ста авторов, а из них, желательно, не меньше половины – иностранные авторы. 
За три года аспирант Мякишев сделал добротную исследовательскую работу. Удобрял буковые деревья перманганатом калия, измерял под бинокулярным микроскопом столбчатую паренхиму листьев, проводил статистическую обработку, делал выводы. Его работа была совсем не хуже (даже лучше!) многих других кандидатских исследований. 
Только вот после защиты он долго не мог оформить все необходимые документы. Рудик терпеть не мог бумажки и бюрократов. «Потерпи, сынок!» – повторяла ему счастливая мама. И Рудик терпел.
Если Мякишев и не был естествоиспытателем по своей сути, то мыслителем, хоть и доморощенным, он все-таки был. Его сильно волновала проблема сути человеческой жизни. Он хотел понять законы, заставляющие людей кучковаться в команды и стаи, убивать и мучать себе подобных, всю жизнь фанатически стремиться к материальным благам. Нельзя сказать, чтобы молодой человек не любил людей. Особой нелюбви к людям он не обнаруживал. Но он не уважал людей, считал их грязными и ничтожными животными. Мякишев любил только одного человека в мире – свою маму. Но, любя ее, он в глубине души не уважал Изольду Константиновну – за ее постоянное мышиное мельтешение. 
Зося Мякишева больше всего хотела, чтобы ее сынок был счастлив, и она ни минуты не сомневалась в том, что только она способна организовать ему такое счастье. Вскоре заботливая мама нашла ему невесту, порядочную девушку, живущую в соседнем подъезде. Изольда Кон-
стантиновна дружила с ее мамой, и две женщины давно уже мечтали познакомить своих детей.
Знакомство состоялось, когда Мякишев уже был доцентом, а Леночка – аспиранткой, правда на другой кафедре и в другом вузе. Молодые жили сразу на две квартиры – перебегали из одного подъезда в другой. В каждой из квартир у них была своя комната. 
А вскоре родился ребенок – худенький, субтильный Аркаша. У Леночки не было молока, и Рудик кормил его молочной смесью «Туттели» из голубой и розовой бутылочек. Мальчик плохо спал ночью, часто просыпался, капризничал. Рудик страдал от хронического недосыпания. Но рядом с ним была его мама. «Потерпи, сынок!» – говорила она ему. И Мякишев терпел.
Аркаша оказался куда талантливей Рудика. У него определили абсолютный слух, и Зося устроила его все в ту же музыкальную школу, в которой в свое время учился Рудик, но уже по классу скрипки. 
Леночка закончила диссертацию, защитилась и уехала на стажировку в Германию. Это стажировка оказалась долгой – длиною в жизнь. Вскоре и Ленина мама, подруга Зоси, переехала в Мюнхен, а Изольда Константиновна стала жить с Рудиком и с Аркашей.
Аркаша не был похож на Рудика. Он любил бабушку, но не слушался ее. Поступил после музыкальной школы в Гнесинское училище, потом – 
в аспирантуру Московской консерватории, женился на москвичке и полностью осел в столице.
Изольда Константиновна не ожидала, что мальчик так далеко пойдет по музыкальной стезе. 
«Не вернется к нам Аркашка!» – часто повторял ей постаревший Рудик.
«Нет, вернется! Обязательно вернется! – возражала Изольда Кон-
стантиновна. – Надоест ему Москва эта. Обязательно вернется. Вот увидишь. Все хорошо будет. Потерпи, сынок!»
Изольда Константиновна была мужественной женщиной и, когда однажды Рудик обнаружил ее лежащей в параличе на лестничной площадке, первым делом улыбнулась и неотчетливо, как-то в нос, произнесла: «Ничего страшного. Я скоро поправлюсь. Ты только потерпи, сынок».
Она прожила еще восемь лет – в полном сознании, хотя говорила плохо, и посторонние люди понимали ее с трудом…
Рудик жалел маму и делал все необходимое, чтобы облегчить ее жизнь. Купил ей ходунки, каждый день выводил ее на прогулку. Изольда Константиновна воспитала хорошего человека.
Но Рудик вовсе не считал себя хорошим. Он не считал себя никем.
Чем старше становился Рудольф Сергеевич, чем больше седых волос появлялось в его неопрятной шевелюре, тем загадочнее, тем необъяснимей казалась ему жизнь и все атрибуты ее составляющие.
Сама бессмыслица человеческого существования казалась ему настолько понятной, настолько аксиоматичной, что не вызывала никаких сомнений. И все же он твердо верил, что надо терпеть.
И каждое утро, даже после смерти мамы, когда он остался совсем один, начинал с того, что повторял себе: «Потерпи, сынок!»
Он уже забыл об Аркашке и считал сам себя своим сыном. 
Кстати, само слово «сынок» удивительно подходило к Рудику. 	
Одна его соседка, встретившись со мной возле лифта, долго говорила о том, что и в семьдесят лет он выглядит удивительно моложаво. 

КУЛЕБЯКА С НЕМЕЦКИМ АКЦЕНТОМ

Плохо спал ночью Коля Станкевич, и была у него для этого особая причина. Предстоял ему очень напряженный и ответственный день. Именно в этот день должна была состояться его долгожданная встреча с Государем.
Раньше Коля никогда не видел царя. Государь глядел на него с огромного портрета в рекреации, на котором был изображен в парадном мундире с эполетами. Большие серые глаза ребенка смотрели, казалось, в глубину Колиной души и, проходя мимо портрета, мальчик всегда старался быть хоть немного стройнее и мужественней. Ему так хотелось оправдать доверие этого человека, который, по всей вероятности, знал то, о чем никто никогда не догадывался!
День, казалось, не предвещал ничего особенного. Пасмурное, протертое до дыр петербуржское небо, накрапывающее вечным мелким дождиком, холодный, пронизывающий ветер на плацу.
Утренние занятия никто и не думал отменять. После изматывающей строевой подготовки распаренные мальчики слушали сухую речь педантичного немца Штольца.
– Просклоняйте, Станкевич, глагол versterben, – проговорил Штольц сухим голосом робота, и Коля, встав из-за парты, старательно проговорил:
– Ich versterbe, du verstirbst, er verstirbt,  wir versterben…
Умирать в этой жизни мог кто угодно, но только не он, не Коля Станкевич. Было очень странно, что Штольц выбрал именно этот глагол, да еще в такой день.	
Небо катастрофически не хотело светлеть, а в железной гортани Штольца настойчиво перемещались несмазанные коленчатые валы.
Немецкого филистера сменил не менее сухой и педантичный математик Веревкин по прозвищу Бегемот. Костлявой рукой с синеватыми ногтями он рисовал на доске уродливые однообразные треугольники, катеты и гипотенузы, постоянно ронял мел на пол, со старческим сопением поднимал его и снова изображал крошащимся мелом причудливые углы, которые вводили мальчиков в невыносимую сонную скуку.

Предположим, предположим,
Бегемот на стол положен.
По его большому пузу
Проведем гипотенузу.

Эту песенку сочинили кадеты лет двадцать назад, и она до сих пор была популярна.
Румяный словесник Румянцев, любимец корпуса, либерал и душка, провел последний из утренних уроков.
Николай Павлович в этот день был в ударе. Он сказал, что в честь приезда Государя никого сегодня спрашивать не будет. Крупный, одутловатый, растрепанный, с потным двойным подбородком, совершенно не военный, чем-то похожий на писателя Александра Дюма, в состоянии особого подъема, высоким юношеским дискантом причудливо, чуть-чуть истерически читал он стихи Лермонтова.	
Никто никогда бы не подумал, слушая это чтение за закрытой дверью, что этот театральный поставленный дискант принадлежит пожилому одутловатому человеку, страдающему подагрой и грудной жабой. Никто не знал тогда, да и знать не мог, что через два года Румянцев скоропостижно умрет от апоплексического удара.
Наконец, литератор закончил патетическое чтение и, сойдя с кафедры, вытер влажный лоб чистейшим дамским платком с кружевными оборками.
Продолжил он уже совершенно другим голосом, менее патетичным, но более проникновенным и человечным, более домашним и доверительным, в котором тем не менее уже зазвучали наполненные тяжелым железом мужские, весомые, свинцово-оловянные нотки
– Сегодня вас ждет особенное событие, и я уверен, что этот день запомнится вам навсегда. Вы должны помнить, что где бы ни служили, какое поприще ни выбрали в дальнейшем, вы должны высоко нести знамя русского дворянства и русского воинства, знамя непоколебимой приверженности Престолу, с пользою и с честью служить Государю.
Все эти слова Коля слышал часто, и они не представляли для него ничего нового. Но в том и заключался парадокс этих слов, что, несмотря на всю их известность и даже казенность, они впечатляли всех присутствующих до глубины души.
После обеда в рекреации поставили три длинных стола, соединив их в виде буквы П. Послеобеденного часового отдыха по случаю приезда Государя не было. 
Кадетов вывели во двор училища и построили повзводно. 
Нудный дождик продолжал свое безобразие. Но все знали и чувствовали – с минуты на минуту должен появиться Он.
Царский лимузин как-то совсем неожиданно въехал во двор училища. 
Коля сразу увидел Государя, сидящего на заднем сиденье, и поразился его маленькому росту и какой-то очень знакомой военной фигуре.  Он часто видел таких офицеров и в крепости Свеаборг, где служил его отец, и в училище. 
Во всех движениях Государя, самых будничных, самых повседневных, заключалось что-то совсем не царское. Он не только не отличался от прочих людей, но был, казалось, самым что ни на есть обыкновенным человеком.
Царица, сидящая рядом, выглядела тоже не совсем по-царски. Под ее большими глазами заметны были синеватые мешки, движения рук, обтянутых длинными кружевными перчатками бежевого цвета, выдавали общую нервозность и напряженность. Она казалась немного уставшей, и Коля никак не мог понять, от чего могла устать Государыня. Наверное, Он делился с ней своими государственными проблемами, и она разделяла его хлопоты, надежды и чаяния.
Коля напряженно вглядывался в красивые лица великих княжон. Они сидели перед царской четой, позади водителя и элегантного пожилого человека в шляпе и пенсне, чем-то напоминающего англичанина. Та, которая была выше ростом, несомненно, была Татьяна. Она во всем походила на Государыню. А кто была младшая сестра?  Об этом Коля мог только догадываться, и он почему-то решил, что это была Ольга.
«Англичанин» резво выпрыгнул из лимузина, подал руку сначала Татьяне, потом другой княжне. Третьей выходила из машины Императрица. 
Государь вместе с начальником училища обошел строй кадетов, громко прокричал приветствие.
– Уррра-а-а! – в один голос зарокотали кадеты, и это было уже не издевательское «Дурррак!», которым они часто отвечали на гортанный окрик начальника, а полноводное, целокупное выражение любви и преданности.
Праздничный обед проходил без царственных персон. Только в конце его на пороге зала появилась кухонная девушка с серебряным подносом, одетая по случаю приезда государя в красивый вышитый передник. В руках она держала поднос с кусочками нарезанной кулебяки. 
Кадеты решительно подходили к подносу, подошел к нему и Коля.
В этом момент в проеме двери неожиданно появилась Государыня, и стоявший возле подноса Станкевич чуть не столкнулся с ней. В его руке уже был недоеденный кусок, и ему стало неловко, когда Государыня обратила внимание, как он судорожно тянется за другим куском.
В корпусе плохо кормили, и кадеты всегда испытывали голод.
Государыня, однако, сразу поняла ситуацию, улыбнулась тонкими губами и, когда Коля в нерешительности одернул руку, проговорила теплым низким голосом
– Мальшик, мальшик, возьми есцо кусотчек.
Почему-то больше всего он был поражен ее немецким акцентом.
Коля нерешительно протянул руку и взял с медного подноса криво нарезанный кусочек с вываливающимся из полусырого теста жестким жилистым мясом.
Через несколько минут он уже считал, что именно так и должна говорить Государыня, что немецкий акцент делает ее еще ближе всем нам, русским людям.
До чего же были славны, до чего были человечны все они – и царь, и царица, и красивые девочки.
И никак не мог представить себе Коля Станкевич, что через пять лет вся царская семья будет расстреляна, а через восемь лет он, двадцатилетний поручик, служивший у Врангеля, не найдет своего места на борту парохода, отплывающего в Стамбул от Графской пристани Севастополя.
Не знал он и того, что новая, советская власть откроет ему глаза на суть самодержавия, что он вступит в коммунистическую партию, дослужится до полковника и до конца своей жизни не усомнится в том, что только коммунистическое будущее может быть у человечества.
– Папа, папочка! Ну расскажи, пожалуйста, как тебя царица кулебякой угощала! – в сотый раз просила его дочка, худая и желчная старая дева, почитающая своего папу, как некое языческое божество.
И Николай Григорьевич, беззубый старик, одетый в дырявый домашний халат, в сотый раз, по-клоунски кривляясь, рассказывал Наденьке о кусочке кулебяки, в сотый раз изображая немецкий акцент несчастной Аликс.

Денис ЛИПАТОВ

Родился в 1978 году в Горьком. Окончил инженерно-физико-химический факультет Нижегородского государственного технического университета. работает инженером в РФЯЦ-ВНИИЭФ.
Автор книги стихов «Другое лето» (2015) и сборника рассказов «Науки юношей» (2018). Стихи и проза печатались в журналах «Нижний Новгород», «Нева», «День и ночь», «Волга», «Урал» и других периодических изданиях. Лауреат премии журнала «Нижний Новгород».
Живет в Нижнем Новгороде.

АЛЫЙ ТУМАН

Любимая, что ж ты не рада?..
Борис Корнилов

Мальчишки совсем распоясались: мутузили друг друга портфелями, задирали девчонок, горланили обидные дразнилки, прыгали зазевавшемуся на закорки и носились, словно угорелые между партами. Они, похоже, не боялись даже Сталина, сурово смотревшего на всё это безобразие с портрета над классной доской. Понятное дело, что уж на Алевтину Петровну, вошедшую в класс и остолбеневшую от этого «побоища», вообще не обратили внимания. Звонка, разумеется, тоже никто не слышал. И только после того, как Алевтина Петровна несколько раз с силой ударила ладонью по столу, а потом, для пущего эффекта, ещё и указкой, ребята, наконец, заметили её и стали рассаживаться по местам.
– Ну что, угомонились, вредители? – спросила она строго.
Но даже и после этого продолжалось ещё какое-то непонятное ёрзанье: то тут, то там раздавались приглушённые смешки, вылетали озорные словечки, кто-то кому-то показывал кулак из-под парты, кто-то строил рожи, кто-то, запустив шарик жеваной бумаги, тут же делал вид, что прилежно пишет в тетради, а двое верзил «на камчатке» – Острошапкин и Егоров – вообще, никого не стесняясь, продолжали месить друг друга по бритым головам то учебником, то линейкой, а то и просто кулаками.
– Да что же это такое! – возмутилась Алевтина Петровна, обернувшись от доски, где каллиграфическим почерком уже выводила тему урока. – Успокоитесь вы или нет! Мне что, за директором идти? – и звонко притопнула каблучком, от чего несколько прядок аккуратно уложенных волос выбились у неё из-под заколки и непослушно упали поперёк лба, придавая лицу вид отчаянный и даже героический.
Алевтина Петровна была молода и миловидна, и дети её не боялись, хотя и любили. Постепенно класс угомонился и дружно заскрипел стальными перьями. Только одна девочка, словно подбитый галчонок, всё ещё хлопотала у себя за партой, видимо пытаясь что-то отыскать, с подозрением поглядывая на одноклассников. Некоторое время Алевтина Петровна, хотя и слышала за спиной какое-то копошение, старалась не обращать на него внимания, продолжая диктовать и выписывать на доске примеры из учебника, но в конце концов не выдержала и, обернувшись, спросила почти с досадой:
– Галя, ну что опять? Ты что-то потеряла?
Галка, нескладная и угловатая девчонка, поднялась из-за парты и молча уставилась в пол.
– Ну? Что такое? – спросила Алевтина Петровна, подходя ближе и пытаясь заглянуть ей в лицо.
Галка шмыгнула носом и вдруг выпалила, указывая на свою же соседку по парте:
– Это Нинка взяла! Пусть отдаст!
Оказалось, пропала чернильница-непроливайка.
– Галя, Нина, ну что за глупости! – почти взмолилась Алевтина Петровна.
Галкино подозрение и правда было настолько смешным и нелепым, что всем показалось, будто даже у Сталина на портрете брови от удивления поползли вверх, а Нинка даже не сказала ей «дуры», а только захлопала глазищами сначала на неё, а потом на Алевтину Петровну, будто говоря: «Нет, ну вы посмотрите на неё, вот не дура ли?» Нинка, конечно, была непоседа, сорока и уж точно не тихоня, но такие пакости делали только мальчишки: спрятать чернильницу или тетрадку, или закинуть портфель куда-нибудь повыше, на шкаф, а потом потешаться над товарищем, который, даже взобравшись на стул или парту, не может до него дотянуться. Но они же сами себя всегда и выдавали, потому что не могли усидеть спокойно, а сразу, как только пропажа была замечена, начинали прыскать от смеха: сначала в кулак, а потом уж во весь голос. Теперь же они сидели смирно, с интересом наблюдая, чем всё закончится. Даже Острошапкин с Егоровым, которые всё это время у себя на камчатке продолжали время от времени обмениваться тумаками под партой, затихли и глазели на Нинку и Галку. В общем, было очевидно: мальчишки тут тоже не причём.
– Вот, возьми, – Алевтина Петровна протянула Галке перьевую ручку. – А чернильницы вам пока и одной хватит, и не срывайте нам урок.
– Нет, пусть отдаст, отдаст, отдаст! – не сдавалась Галка.
– Галя! – Алевтина Петровна даже притопнула на неё от неожиданности, но на Галку это не произвело никакого впечатления, а по классу опять то тут, то там покатились озорные смешки, где потише, а где и погромче, булькая, словно пузырьки в готовом закипеть чугунке, и Алевтина Петровна поняла, что класс, который она только что с таким трудом успокоила, снова готов «пуститься в пляс».
– Да точно Нинка взяла, – уже подначивали, смеясь, мальчишки, которым всякая девчоночья ссора всегда интереснее любого кино.
Алевтина Петровна догадывалась, что дети её любят, но также она знала, что, похоже, её не воспринимают всерьёз, по-настоящему, как например директора или завуча или других учителей, которые старше её годами. Проще говоря – не боятся и слушаются через раз. Или, как она однажды, набравшись смелости, призналась самой себе – не уважают. Совсем. Она была для детей – вот радость-то – почти своя . И это её странным образом принижало в собственных глазах и доставляло 
беспокойство. «Авторитет надо завоёвывать!» – наставляли её старшие, застёгнутые на все пуговицы, словно в мундиры, коллеги, и она почему-то им верила. Может быть, потому, что ещё недавно и сама сидела за партой в этих же классах и была не Алевтиной Петровной, а просто Алей, и многих своих бывших учителей, теперь ставших её коллегами, ещё по старой памяти робела. Да и шутка ли: здесь, в деревне – пусть и большой, в несколько улиц и с железнодорожной станцией, – но всё же деревне, где все друг друга знают, все у всех на виду и почти все в разной степени родня, а тебя ещё помнят девчонкой, а ученики твои – 
ненамного младше тебя и твои же младшие братья и сёстры сидят с ними за одними партами – поди, завоюй его, этот авторитет. И вот теперь будто заволокло, будто какой-то чёрт смутил Алевтину Петровну, и она вдруг решила, что это ничтожное происшествие с пропажей чернильницы, этот бестолковый пустяк и есть тот случай, когда можно «завоевать авторитет», показать детям, что они ей не ровня, что она и умнее, и взрослее, и дальновиднее их. Алевтина Петровна даже застегнула верхнюю пуговичку на воротничке, хотя она и была туговата.
А и правда: с чего Галка взяла, что это Нинка над ней подшутила и украла – она так и сказала – украла – эту чернильницу?

Нас утро встречает прохладой… 

– вдруг донеслось с улицы далёкое и нестройное хоровое пение, то нарастая, то снова стихая, словно шелест молодой майской листвы от неровного ветра – старшеклассники разучивали к выпускному вечеру «Песню о встречном», музыка Шостаковича, слова – народные. И действительно, потянуло из окна утренней майской прохладой и свежестью, и тоже захотелось туда, к ним, в дружный хор, а не разбираться здесь с этими глупостями.
– Это Нинка украла! Пусть отдаст! – стояла на своём Галка, собираясь уже зареветь.
– Ты дура! – не выдержала на этот раз Нинка. – Кому она нужна? Сама задевала куда-то, растяпа, а на других сваливаешь! – и показала язык.

Любимая, что ж ты не рада… 

– снова донеслось с улицы, причём особенно старался один ветреный тенор, который явно хотел уже казаться солидным басом или уж, во всяком случае, домовитым и основательным баритоном: потому что ведь и школу заканчиваем, и в армию через год, а тенор, уж не говоря фальцет – «нашему солдату не к лицу». И хотя Алевтина Петровна ещё не вела уроков в старших классах, она сразу же узнала голос Шурки Турлаева, которого помнила ещё совсем мальчишкой, таким же чумазым лягушонком, как и все, но который за последние три-четыре года удивительно возмужал, так, что она сначала и не признала его, когда недавно вернулась сюда после учёбы, и превратился, и правда, в красивого, статного и даже завидного парня. Последнее время он что-то осмелел, хотя робким никогда и не был, и стал на неё заглядываться, а недавно Алевтина Петровна, забывшись, в ответ на его «здравствуйте» неосторожно улыбнулась ему как-то особенно тепло и приветливо, и теперь он и вовсе обнаглел: вообразил, что она по нему «сохнет», и всякое время старался попадаться ей на глаза. А вчера охамел настолько, что на перемене, в коридоре, даже подмигнул ей. И теперь, узнав Шуркин голос – он, зараза, особенно громко выпевал эту любимую,  – Алевтина Петровна с ужасом поняла, что у неё горят щёки, что она, наверное, сейчас вся красная, что твой пионерский галстук, – вон даже перед глазами словно какой-то алый туман появился – и испугалась, что вдруг дети всё это заметят и о чём-нибудь догадаются, да ещё и напридумывают, чего и не было… Что ей, в другую школу переводиться? Так нет здесь других школ – не в городе.
– Нет, ты украла! – не унималась Галка.
Все снова посмотрели на Алевтину Петровну, и она почувствовала, что уже не на шутку сердится на них за всю эту глупую историю, а больше всего за то, что они все пялятся на неё, как на комсомольском собрании.
– Что ж, это вполне возможно, – сказала она вдруг, начиная уже и правда сердиться, и даже не заметила с каким теперь удивлением все, а особенно Нина, посмотрели на неё.

Весёлому пенью… 

Алевтина Петровна обернулась, подошла к окну, со звоном захлопнула его на полуслове, так резко, что стёкла в рамах задрожали, словно извиняясь, что не разбились, – и снова повернулась к ребятам. Алый туман рассеялся.
– Что ж, это вполне возможно, – повторила она теперь совсем хладнокровно и несколько неожиданно для себя, но совершенно будничным тоном, каким обычно ругают ученика за не подготовленный урок и, выждав многозначительную паузу, прежде чем объяснить, почему же это вполне возможно, строго посмотрела сначала на остальной класс, потом на Нинку и вдруг на мгновение и себя увидела со стороны, словно в кино, и даже невольно залюбовалась сама собой и, хотя немного и испугалась того, что собиралась сказать дальше, но уже почему-то не могла остановиться – так была хороша – и потом, словно кто-то завладел её волей и говорил уже за неё, придавая её голосу и ледяную взрослую серьёзность, и рассудительность, отчитывая Нинку уже не за детскую шалость, а за какой-то вовсе непоправимый проступок, пусть и не ею совершённый, но тень от которого падает и на неё, и за эту тень должна теперь она постоянно чувствовать вину и стыд, и тень эта, хотя это даже и не тень, а тень тени и, в сущности, всё, что осталось от её отца, в общем-то, и является неопровержимым доказательством того, что это именно она взяла Галкину чернильницу.
Пока Алевтина Петровна – такая строгая, молодая, красивая и гордая – говорила всё это, невольно снова и снова любуясь собой, словно и правда смотрела на себя в кино, и думая, что вот если бы и Шурка сейчас это кино видел, и даже воображая, с каким восхищением он смотрел бы на неё, она вдруг с удивлением поймала себя на мимолётной мысли, что на самом-то деле она, или вернее вот та, которая в кино, хотя и говорит и рассуждает так по-взрослому и по-умному, просто глупая и сопливая девчонка, даже глупее Нинки или Галки. А на самом деле ей почему-то очень страшно, и что больше всего ей сейчас хочется зажмуриться и убежать из класса и спрятаться где-нибудь на чердаке, а лучше в погребе, чтобы долго-долго никто не нашёл и чтобы можно было зареветь там во весь голос и реветь, реветь, реветь, пока всё это не пройдёт или не забудется как-нибудь само собой. А потом обязательно 
будет гроза, а за ней – проливной дождь, тёплый и щедрый, может быть дня на три – и хорошо бы выбежать в поле и кружиться под этим дождём, босиком, в одном летнем платьице, кружиться и кружиться, как будто ничего не было, не было, не было… Но та, другая Алевтина Петровна, которая была «в кино», всё равно продолжала говорить и до неё было не докричаться, и казалось, что между ней и девчонкой под дождём нет и не может быть ничего общего. Непослушные волосы, выбившиеся из-под заколки, уже лезли в глаза и, смахнув их со лба, Алевтина Петровна прогнала и эти глупые мысли, и постыдную эту слабость, взяла себя в руки и всё-таки договорила то, что начала, таким же ледяным и не дрогнувшим голосом, хотя последнее слово, обращённое к Нинке – позор! – и отозвалось в её голове глуховатым вороньим эхом – позор, позор, позор – словно упрёк самой себе – и осело на сердце свинцовым инеем, а на языке едва уловимым сладковатым и гнилостным привкусом.
В первую секунду, когда будто зажгли в кинозале свет после сеанса, она всё-таки пожалела о сказанном и даже закусила едва не до крови губу, но потом, заметив, как после этих её слов затих, вернее, затаился класс, Алевтина Петровна подумала, что она достигла цели, что теперь-то и её будут бояться, теперь-то и на её уроках будет железная дисциплина и не придётся уже пугать директором, чтобы добиться тишины. Это её немного успокоило. Кажется, довольная собой и едва заметно улыбаясь маленькой своей победе над этими «башибузуками», Алевтина Петровна ещё раз строго посмотрела на класс, расстегнула тугую верхнюю пуговицу на воротничке и продолжила урок. Но странное дело: ощущение какой-то непоправимой глупости и даже подлости случившегося стало исподволь завладевать ею всё сильнее и сильнее. Мел в руках непослушно крошился. Доска предательски скрипела и стряхивала с себя кривые и убогие буквы, а из вновь окутавшего Алевтину Петровну алого тумана выплыл Шурка Турлаев и, оглядываясь, чтобы, наверное, никто не услышал, испуганно прошептал: «Так, а чернильница-то где же?» Поняв, что с мелом и доской ей сейчас не справиться, и чтобы отделаться от дурацких Шуркиных вопросов, Алевтина Петровна вернулась за стол и попробовала почитать из учебника, но хотя это были безобиднейшие хрестоматийные стихи о весне, она почувствовала себя так, словно рассказывает детям что-то стыдное про себя, о чём и сама не хотела бы помнить и чему и сама не хотела бы верить. Постепенно ей снова стало так нехорошо и страшно, что она уже боялась посмотреть на ребят и, продолжая говорить, глядела куда-то поверх голов, и взгляд её уперся в огромную географическую карту, висевшую на противоположной стене, и теперь бессмысленно бродил где-то по Сибири, от одной реки до другой, забираясь всё дальше и дальше на восток: Обь, Енисей, Иртыш, Ангара, Вилюй, Алдан, Лена, Анадырь... И хотя она, например, прекрасно видела, что Нина молча собрала портфель и тихо вышла из класса, у неё не хватило духу остановить её.
– Ой, вот она, – пискнула Галка, доставая мешочек с чернильницей из внутреннего ящичка в парте, куда сама же её и спрятала, чтобы бе-
сившиеся на перемене мальчишки не смахнули её ненароком, а потом задвинула портфелем да и забыла.
– Вот дура! – прошипел с задней парты Острошапкин и треснул Егорову по загривку, как будто это он виноват, что Галка такая дура. А Егоров почему-то не обиделся на него, а, наоборот, состроил Галке рожу и высунул язык, когда она обернулась к ним.
– Всё равно это она спрятала, – сказала им Галка, но как-то неуверенно.
– Всё равно – дура! – передразнил Егоров и снова сотворил ей рожу, на этот раз такую злобную, что Галке даже захотелось заплакать.
Алевтина Петровна хотела на них прикрикнуть, но вдруг, поймав на себе ехидные взгляды мальчишек – или ей только показалось? – почувствовала себя так, будто это её, а не Галку, обозвали дурой и будто это ей строили рожи и показывали язык. От этого она совсем растерялась. Ей стало душно, и даже как будто затошнило.
Алевтина Петровна поднялась из-за стола, подошла к окну и снова растворила его. Страницы классного журнала, оставленного на столе, сразу затрепетали и стали перелистываться куда-то в далёкое будущее, где ещё не были заполнены и где, вероятно, вся это глупая история будет забыта и всё как-нибудь уладится. Алевтина Петровна подумала, что, конечно, сморозила глупость, что, конечно, не стоило этого говорить даже и в том случае, если бы Нинка и правда спрятала эту чернильницу, и что если бы сейчас ей предложили исправить эту ошибку, но взамен ребята насочиняют бог весть что про неё и про Шурку и будут смеяться у неё за спиной, она бы выбрала – пусть сочиняют. Ей даже было непонятно, почему она раньше так этого боялась: всё это, наверняка, было бы безобидно и смешно, и, конечно, никто никогда бы не поверил. 
А теперь? Что теперь? Страшно даже и подумать, что будет теперь? Надо всё это перетерпеть и забыть. А что она завтра скажет Нине, как войдёт в класс, а что теперь делать? С каким лицом обернуться к ребятам? Не выпрыгивать же в окошко…

Нас утро встречает прохладой, 
нас ветром встречает река …

– снова донеслись с улицы весёлые молодые голоса. Репетиция не прошла даром: на этот раз хор звучал стройно и слаженно, никто никого не старался перекричать, никто не фальшивил, и было слышно, что ребятам и самим нравится, что у них так здорово и задорно получается.
Алевтина Петровна вспомнила себя, вспомнила, что и они на окончание школы разучивали эту же песню и так же репетировали на улице, а потом весело маршировали вокруг школы: они уже совсем взрослые, поэтому можно петь про «любимую », они вступают во «взрослую трудовую жизнь», поэтому в песне поётся про «весёлое пенье гудка». Словом, очень подходящая песня для выпускных! Но, кажется, тогда у неё был автор. С именем и фамилией. А теперь, вот уже два или три года, если эту песню передают по радио, то диктор объявляет: «слова народные». И поначалу о чём-то таком шептались, а потом забыли: ну народные и народные. И Алевтина Петровна и сама сомневалась, правильно ли она помнит, не путает ли? Может, и правда – народные, и не было никогда никакого автора – ни с именем, ни с фамилией. Да и впрямь, ведь такие простые слова, что в них особенного? Выйди майским утром на берег реки и подует тебе в лицо холодный и свежий ветер. Или ведь правда, бывает, что станет почему-то грустно, даже и непонятно почему – вроде всё хорошо – и день солнечный, как сегодня, и молодость и вся жизнь впереди, а грустно. Почему? И что может быть естественнее и проще, чем сказать в такую минуту своей девушке: «Любимая, что ж ты не рада?» И зачем нужен кто-то с именем и фамилией, чтобы специально это придумывать?
Алевтина Петровна отвлеклась, и теперь ей подумалось, что, может быть, ничего страшного и не случилось, что Нинка ещё глупая, ничего не понимает и скоро всё позабудет. Зря она, конечно, попрекнула её отцом, тем более ничего толком и неизвестно: просто приехали, вызвали в сельсовет и увезли, и три года уже – ни слуху, ни духу. Слов нет, нехорошо вышло, не подумала, но что же ей теперь – удавиться?
Ветер переменился, и Алевтина Петровна почувствовала едва уловимый запах табачного дыма: двое ребят, под шумок, отбились от хора и, спрятавшись прямо здесь под окнами за разлапистыми кустами сирени, тайком курили одну папироску на двоих.
– Да с чего ты взял? Может, и не было никакого мужа? – послышался знакомый голос.
– Говорят же тебе – был, – ответил второй. – Правда, недолго.
– Куда же он подевался?
Второй презрительно хмыкнул, сплюнул сквозь зубы и процедил злым шёпотом:
– А куда все деваются?
Первый молчал.
– А она сюда вернулась, к своим. Только не одна, – ухмыльнулся второй.
– А с кем? – удивился первый.
– Ты совсем дурак? – второй от изумления даже забыл про шёпот и заговорил во весь голос. – Не видно ещё просто. Рано.
Первый опять замолчал. Было слышно, как зашипела папироска, когда он затянулся.
– Не лез бы ты к ней, Шурик, – снова зашептал второй. – Нашёл тоже, кому глазки строить. Вражине.
– Сам ты вражина, – огрызнулся Шурка. – Она-то тут при чём. Она красивая, добрая.
– Ой дурак, ой дурак, – сокрушённо закачал головой второй. – Ты или умом тронулся, или словно в тумане каком?
– В алом. Знаешь, алый такой туман. – сказал Шурка. – Как будто утром, над Керженцем, когда заря ещё только занимается.
– Амба, точно ку-ку… – безнадёжно махнул рукой второй.
Но ещё раньше, где-то в утробе школьных коридоров, родился и покатился по школе звонок и, обрастая по пути радостными детскими голосами, заполнил собой все классы. И Алевтина Петровна уже не услышала ни этой «амбы», ни «алого тумана», ни про зарю над Керженцем.

Анна ВАРТИК

Родилась в 1987 году в Красноборске, Архангельская область. Окончила факультет журналистики Поморского государственного университета, работала в печатных и электронных средствах массовой информации. 
Живет в Архангельске. Проза публикуется впервые. 

ИНТЕРМЕДИИ В ПРОЗЕ ЖИЗНИ
(Из сборника невыдуманных историй)

Брелок

– Так вы будете оплачивать товар? – кривится лицо кассирши.
Грустно и немножко нервно множится очередь. Угреватая тётя за кассой брезгливо отклоняется. На раскрасневшемся нездоровом лице – 
презрение, отвращение, нетерпение, злость: «Господи, почему вечно на моей кассе ЭТО…»
– Задерживаете! – нескрываемая тошнота.
Худющая бабуля грязными пальцами в дырявых митенках перебирает копеечки. Причмокивает и показывает важной кассирше каждую денежку.
– Это у вас всё копейки, – бесится лицо за кассой. – А нужно 
35 рублей!
И несчастная покупательница снова ползёт дрожащей суетливой рукой в пакетик с пошарпанной мелочью.
Бабка выглядит жутко. И пахнет жутко. Низенькая, сутулая, на голове – самодельная шапка из нескольких «магнитовских» пакетов. Серый свитер с длинными болтающими рукавами свисает, как тряпка на пугале. Сверху натянуты рваные детские куртяшки в задорный орнамент и коричневая шубейка. Всё это имущество подпоясано скакалкой без наконечников. На ногах – вязаные узорчатые носки, такие же яркие, как северное сияние, да резиновые калоши, такие же серые и дырявые, как бабкина бомжовская жизнь. Логически завершает наряд пупырчатая плёнка, которой вкривь-вкось обмотаны колени, и нелепый брелок-медвежонок, прицепленный сбоку на эту самую 
пленку.
– У вас здесь тридцать четыре шестьдесят. Надо ещё сорок копеек, – 
выдыхает кассирша на пределе своего терпения.
Бабка копошится. Очередь волнуется. Коробка кефира на ленте бледнеет от того, что сто́ит так дорого для нищенки. Я молчу и мысленно 
проклинаю себя: «Запусти руку в карман и достань пятак. Просто – руку в карман. Там пятак. Достань его и выложи этой чертовой кассирше за этот чертов кефир».
Но руки не слушаются. Они приросли к ручке коляски, в которой я выгуливаю своего новорожденного сына, ноги вмонтировались в блестящую плиточку спаровского пола, взгляд умер на маленьком аксессуаре нищей бабки. Игрушечный мишка-брелок обивает лапками в такт подергиваниям своей хозяйки: раз-два, раз-два. И больше ничего. Ни-че-го. Только брелок-медвежонок и ненависть ко времени, в котором мы живём.

Скупердяй

Что характерно, бывают у меня закидоны. Захожу, значит, в магазин бытовой химии «Черный кот», хватаю нужный товар – и к кассе. Покупка выходит на 100 рублей и 50 копеек. Даю кассиру купюру в сто рублей и железный рубль. Ну не было у меня с собой «писяткопеек»!
Кассирша выдает мне десятикопеечную монетку сдачи и спокойно, я бы даже сказала – привычно, произносит: «Сорок копеек за мной будут!»
Обычно в такой ситуации я бы сказала: «ок» и отправилась восвояси. Но сегодня звёзды сошлись иначе – заклинило бабу Нюру. Я сделала удивленную мосю, зыркнула на тётку и заунывно протянула: 
«В смы-ы-ысле за ва-ами?»
Кассирша от неожиданности так и села: «Сдачи нет у меня, потом верну копейки!».
Округлила я глаза пуще прежнего (и так голову на бок слегка): 
«А может, я сюда вообще больше не зайду, как вы мне ДОЛГ (главное, быть серьезным) вернёте?»
Она: «Э-э… ну, может зайдёте уж как-нибудь…»
Я: «Ага. И как я докажу, что мне тут деньги должны? Вы меня вспомните?»
Кассирша: «Да уж я вас не забуду!»
Я: «А если не вы будете на кассе?»
Очередь растёт. Покупатели выглядывают из-за спин: «А что? Что случилось-то?» Кассирша молчит, краснеет и проклинает меня (мысленно, конечно).
Я воодушевляюсь, подогреваемая собственным идиотизмом: «А может, вы мне расписку напишете, что должны 40 копеек?»
Кассирша ерепенится, взбешённая моим скупердяйством: «Вам что, без этих копеек вообще не прожить?!»
Я: «А почему я должна отдавать свои кровно заработанные сорок копеек каким-то зажравшимся капиталистам, продающим товары втридорога?» (читайте – а вдруг мне их потом на пиво не хватит).
Кассирша злится. Очередь хихикает. Я тупо не знаю, что на меня нашло.
Минуту спустя взбешённая торговка кидает рубль на блюдце: «Заберите! Должны будете писяткопеек! Не забудьте занести!»
Я аккуратно складываю монету в кошель (надо было поцеловать и в тряпочку завернуть) и надменным менторским тоном произношу: «Вот и славненько! Покупатель, уважаемая, всегда прав! Писяткопеек завтра занесу».
И уже немного отойдя от кассы, оборачиваюсь и добавляю: «Расписку-то написать?»
Очередь валялась.

Цветы здесь не растут

Скрюченная, еле волочащая ноги, бабка опиралась на клюку, слегка заваливалась на бок и невероятным усилием подвигала верхнюю часть туловища вперёд, сильным рывком подтягивала свой дряхлый корпус и только потом, практически всем телом «сделав шаг», подволакивала ногу, давно ставшую мешающим отростком, – так старушенция выходила из нашего подъезда.
Мне нравилось наблюдать за ней: воровски, боковым зрением, как тайно косятся обычно на людей с физическими недостатками. Бабка протаскивалась сто метров к «садику» – среди реденьких берёзок был организован участок, огороженный досками из всяческого хлама. Менял ли кто балкон, делал окно, чинил стул или избавлялся от старого дивана – весь скарб, оказавшийся на помойке, бог знает каким образом был притащен бабкой на этот «островок».
Всю весну с утра пораньше бабулька дотаскивала сюда свои старые чресла и начинала копошиться. Стояла по щиколотки в тающем снегу и медленно, дрожащими руками вытаскивала рассаду – дохленькие растеньица желтовато-зеленого цвета – и впихивала их в лунки с только отошедшей, ещё насквозь холодной землёй.
Только по виду клумбы – большой шины в оранжевых и красных полосках, с большими белыми ромашками – можно было догадаться, что здесь, по бабкиным задумкам, будут цветы. Наверное, в этом болоте, среди грязи и нескончаемых строек, они действительно смотрелись бы жизнерадостно.
В другой раз бабулька притащила откуда-то пень. Небольшой, дряхлый, аккуратно спиленный сверху и криво выкорчеванный снизу. У низенького заборчика, абы как сколоченного из подручного мусора (досками послужили даже старые лыжи), примостилась некогда детская коляска, а теперь – отличный бабкин помощник в благоустройстве.
День ото дня садик разрастался. Постепенно были заштопаны все дыры в заборе. На клумбе фигурно высадились растения, они покачивались из стороны в сторону, с трудом удерживаясь своими хиленькими корешками за скудную ледяную землю, пытаясь спастись от неминуемой гибели.
«Ну не растут в такой земле цветы! Зачем она посадила их так рано?» – 
каждый день, давясь жалостью, я проходила мимо.
Был апрель. Вокруг клумбы сюрреалистично порхали палки-бабочки. На берёзе сидела ворона, растопырив неровные тканевые крылья и упираясь своим искусственным боком в пластиковую бутылку-скворечник. Тут и там размещались мягкие игрушки. Плюшевый зверь, в котором смутно угадывался некогда ярко-голубой медведь, подмигивал одним глазом старой каталке-лошади, такой же горбатой и дряблой, как и сам человек, водрузивший всё это барахло в самое неестественное для него место.
«Плюшкин рай какой-то», – волновалась я.

А бабка спешила. Часто вскидывала голову, горбилась и сколачивала свой нелепый заборчик: усердно, тщательно подбирая высоту, приставляла досочки и колотила, колотила…
К концу весны её «садик» был готов, не скажу, что он вызывал чувство прекрасного, скорее был смешон, но – парадоксально! – в нём ощущалась некая завершённость. Покачивался кривенький низенький заборчик, ворона обнимала тканевыми крыльями своих вязаных воронят, возле медведя с лошадью «прыгала» белка с ободранным хвостом. К клумбе присоседился большой керамический горшок, и в нём, как и в клумбе, зеленела реденькая травка. Цветы чуть подросли, но больше половины из них, как и ожидалось, не выстояли наш северный май, да и остальные были невысокими и хиленькими – тонюсенькие желтоватые ножки и никакого намёка на соцветия.
А потом бабка пропала.
Скажу честно, мне вдруг стало очевидно, что она уже в иных мирах, поэтому, разглядывая кривые старухины ромашки на клумбе, я пару раз обронила слезу. Почти месяц я смотрела на умирающий садик, охала, вспоминая трудолюбивую скрюченную бабусю, с которой ни разу и словом-то не обмолвилась. Зверей обгаживали кошки, нескончаемый ветер беспощадно выпотрошил всех бабочек, клумбы зарастали лопухами и хвощем.
Меня стали посещать мысли застолбить за собой «участок» и продолжить, так сказать, бабкино дело. Я даже вообразила, что у меня это неплохо получится, представила, как буду разводить тюльпаны и анютины глазки, как вставлю пластиковые цветные заборчики из «Меги», подсыплю речного песку, приволоку большие камни…
Померло моё воображение однажды днём на бабкиных ягодицах, загораживающих клумбу. Вернулась моя старушка, живёхонькая и суетливая. Весь день она чистила свой огородик от сорняков, высвобождая из-под травы десятки мелких разноцветных цветочков, рассыпавшихся, точно полевые цветы, по всему участку.
Вот вам и померла бабка. Вот вам и «не растут здесь цветы».

Анорексичная муха

Я разглядывала её, стоя в очереди в супермаркете, – минут десять, не меньше. Она хихикала, заигрывала со своим дружком, кокетливо щурилась, ежеминутно откидывая назад тонюсенькие белёсые длинные пряди.
 «Лет пятнадцать. Максимум шестнадцать», – я без стеснения (мне позволительно, я старая бабка) пялилась на неё, примеряя возраст. Девушка – такая утонченная, щупленькая, в коротких шортах и майке, ущербно висящих на костлявом теле, – в одной руке держала банку колы, в другой – руку юноши, такого же зеленого и болезненно худого, как она сама. 
Они говорили совершенно по-детски: что-то о шмотках, школе, каникулах, крутых самокатах; она надула губки, когда он покритиковал её за «эти три дэ реснички хуже, чем два дэ»; обидевшись, она выдернула свою ручонку из его, но парень быстро нашёлся, обнял за талию: «Да ладно, Софух, через неделю новые сделаешь!»
«Софуха» оттаяла, взяла у кассы «сникерс» и глянцевый журнал, стала обмахиваться – «жа-а-арко». Всё её тело обдувалось искусственно созданным ветерком. Анорексичное разрисованное тело. Совсем ещё юное и так несвоевременно… забитое татуировками.
Я не могла оторвать от них глаз. На рукавах – огромный цветной портрет женщины с выпуклой чёлкой, вокруг которого кружат бабочки. На пальцах нарисованы штрихи, на запястьях – браслеты. На шее татуировки птиц, летящих бок о бок, почти задевая друг друга крылами. На ногах – очень много всего: жук, уползающий под шорты, цветы, радуга, непонятные символы и знаки. На животе из-под коротенькой маечки выглядывают лапы и половина тельца огромной, густо прорисованной, волосатой мухи.
Издалека это тело – хаос, какофония, чешуя одного из Буэндиа. Присмотришься – сколько деталей, целое собрание рисунков детей всех возрастов…
Девушка хихикала, дёргалась, уворачивалась от поцелуйчиков друга и ни на кого не обращала внимания. Я разглядывала её минут десять, а думаю о ней до сих пор, хотя прошло уже несколько лет. Интересно, какая она теперь, эта анорексичная муха…

Елена ТУЛУШЕВА

Родилась в 1986 году в Москве. Окончила Институт психотерапии и клинической психологии и Институт психоанализа, Высшие литературные курсы при Литературном институте имени Горького. Работает психологом в реабилитационном центре для подростков.
Автор трех книг рассказов и многочисленных публикаций в «Литературной газете», «Литературной России», «Дне литературы», журналах «Наш современник», «Юность», «Роман-газета», «Москва», «Нижний Новгород» и других российских, а также в зарубежных русскоязычных изданиях. Лауреат ряда литературных премий Участница Литературного фестиваля молодых писателей России и Китая в Шанхае (2015), Фестиваля молодых писателей России, Беларуси и Украины в Минске (2016), XIII– XVI Форумов молодых писателей России и зарубежья.
Член Союза писателей России. Живёт в Москве.

БЫЛИ СТЕНЫ, БУДУТ И ОКНА

Надежные были стены

Невзрачный мужичок бесцеремонно обстукивал каждый угол ее квартиры. Манана ступала за ним мягко, неловко поглаживая стены. Мужичок на все ее попытки заговорить отмалчивался, иногда невнятно бурча что-то вроде «посмотрим». Лет пять назад она бы такого и на порог не пустила: не то жулик, не то похуже! О «похуже» Манана старалась не думать, но дверь на лестничную площадку оставила приоткрытой. Самую малость. Так, чтобы этот ханыга не заметил, но всё же достаточно, чтобы соседи услышали её крик. Если что.
Каха угрюмо помалкивал. Раньше всегда открывал он, не глядя. От вида его хмурого лица, особенно после вчерашнего застолья с земляками, любой бандюга сам пожалел бы, что пришёл. А земляков у них хватало, и застолья бывали каждую неделю, как на целый квартал – как когда-то накрывала её мама, наутро разнося по соседям-старикам те блюда, до которых дело уже не дошло.
Манана, конечно, здесь в Москве по старикам не ходила, но всегда во время готовки к торжествам оставляла соседям долмы да сациви. Каха все равно потом дня два толком не ел, а соседи, хоть поначалу и косились на странную грузинку с ароматными блюдами на весь подъезд, со временем привыкли, оттаяли и даже сами начали угощать. Зато с такими отношениями и спокойнее было: всегда знаешь, к кому обратиться за помощью, если Каха в отъезде...
Теперь у Кахи другое жилище – под молодой берёзкой. Часа полтора езды. И последние два года Манана никому не открывает. У дочери свой ключ. А остальные... Остальные Манане не нужны.
– Ой, а чего это у вас открыто? Манана Георгиевна, ау! Пришёл уже? А я мчалась к вам, на той квартире задержали.
Вот и Регина. Сто слов в секунду, не угнаться. Но сразу спокойнее, можно и помолчать. Все-таки её работа: абы кого в дом не водить. Да и общаться сама должна с клиентами. Она же риелтор.
– Здравствуй, Региночка! Вот, уже показываю.
– Молодцы, что без меня начали! Отличненько. Здравствуйте, Василий. Это вы со мной по телефону общались. Ну как вам? Уже осмотрелись? Прекрасная квартира, правда? Сейчас поэтажник дам, там все метры. Стены какие несущие, уже поняли? У нас тут никаких перепланировок, все как положено!
У Мананы отлегло. Скорость речи Регины космическая, сразу вид-но – профессионал! Так уметь общаться с людьми, расположить к себе. Уверенная, умная, все знает, ко всякому подход найдёт.
Конечно, уверенная! Столько денег берет, будешь уверенной с таким золотым запасом.
А что я могу? До нее никто не хотел браться! Я же тебе говорила. Слишком нереальная сделка: и опека, и альтернатива, и ипотека, и выпи-
саться некуда, они все хором твердили: «за такие деньги» не выйдет разъехаться. А вот Региночка взялась.
Лентяи. Никто работать не хочет. Да и эта тоже третий месяц водит людей и водит, а пока кукиш с маслом, а не сделка.
Да, она много, конечно, берет, но что уж. Жалко, конечно, таких денег, а выбора нет.
Куда она их девает, если так с каждой сделки? Это ж, наверное, у самой несколько квартир да машин.
Чужое не считают, говорю тебе. Хотя на эти деньги можно было б внучку на море свозить...
– Здесь обои тоже новые, хорошие обои, плотные. С тиснением. Потолки вот видите какие. – Манана машинально перечисляла всё то, что когда-то было её гордостью. Во время гражданской войны, поздней осенью девяносто третьего, они бежали из Кутаиси с маленькой дочерью на руках. Каха решил сразу перевозить семью в Москву, там, мол, в беде не бросят и точно не стреляют. Ох, всякого они и в Москве насмотрелись... Но такой войны и правда не было. Мыкались по дальним родственникам и знакомым, благо своих у грузин не бросают. Да и Каха всегда был работящим. Кое-как обустроились на съёмном жилье. Манана в садик пошла нянечкой. А через несколько лет, как там окончательно улеглось, продали оба дома, сколько ни плакали о них на пару, но всё же страшно вернуться туда, где когда-то ребёнка, укутанного одеялами, под пулями выносили и молились, чтобы пронесло.
Ладно тебе вспоминать, прошло уже, справились. Лучшую жизнь ей дали.
На те деньги удалось внести часть за квартиру, крошечную хрущевку, но зато в Москве. Остальное друзья в долг дали. Купили квартиру дёшево, у какой-то бездетной старушки. Она на выручку с продажи уехала жить к сестре в маленький городок и говорила, что хватит теперь до самой смерти.
В Мышкин уехала. Конечно, до самой смерти. Пока переезд ей устроил, чуть сам не помер! Сделал все, как договаривались. Ведь до слез переживала, что чужие погрузят плохо, перебьют все, а по дороге и разворуют. Сутки не спал, ехал следом за грузовиком, на всех остановках замки перепроверял, но все довёз, разгрузил. Каждый сервиз распаковал, расставил. С любовью делал, с пониманием, как дорого свое-то...
Они сами ничего своего вывезти не успели. Когда воротились после войны проверять, все у них было разграблено, вынесено. А сколько добра имелось от прапрабабок ещё в войну сбереженного, спрятанного, с таким трудом сохраненного. Только стены пожалели.
– Стены выравнивали хорошо, мы сами с мастерами стояли: конт-
ролировали. Люстры вот. – Манана замерла, глядя на сверкающие подвески. – Вот в коридоре три, одинаковые. Хрустальные. Мы оставляем. Нужны вам? Люстры.
Мужик мрачно взглянул на люстры.
– Пойдёт.
Пойдёт, говорит! Значит, берет, не пропадут! Значит, хороши они, слышишь? А то ведь дочь отказалась, свои вкусы. А мне... куда мне теперь в однушку эти три. Там и коридора-то нет, одно название – прихожая. Туда ведь ничего не заберёшь. Всё как через воронку пропихнуть пытаешься, да никак. А здесь хоть людям, а не на помойку. Помнишь, как мы их аж из Гусь-Хрустального тащили? Уж очень мне в коридор приглянулись.
Еще бы! Все смеялся над тобой: вот женщина, три комнаты ей мало, ещё в коридоре три лампы повесь!
Смеялся-смеялся, но ведь купил и повесил.
Куда ж от тебя денешься-то! Раз чего в голову вбила!
Так ведь и коридор здесь королевский, простор какой! Дышится легко. Внуков бы здесь растить... Вот им бы дома на первых ходунках топотать да на роликах учиться.
Дочка-то, пока по друзьям да съёмным комнатам ютились, уже вырасти успела, когда в хрущевку переехали, ей двенадцать исполнилось. А до того все по тесным углам... А помнишь наше детство в садах с виноградниками? А бесконечные прятки?
Ага, поди проверь каждый сарай да дерево, пока ещё сыщешь всех пацанов. А казаки-разбойники, помнишь? А как лазили по горам, а потом, бывало, получали от отцов.
В Москве-то не до прогулок ей было... попробуй, отпусти дочь одну гулять! Девяностые. Да и куда: площадки все голые, карусели ржавые перевернутые.
Ладно тебе, не до детей стране было. Зато видишь, десять лет прошло, дали вон какую квартиру вместо хрущевки! Загляденье. И о чем вы только думаете: разменивать такое добро! Женщины, гиблое дело.
– Так, кухню посмотрели, а вот здесь из коридора ещё одна лоджия, смотрите, прелесть, а? – продолжала болтать Регина
– Мм-м. Нормально. Раскладушка влезает?
– Ну, если жена на балкон выгнала, то, конечно, можно и раскладушку впихнуть! – Регина кокетливо засмеялась.
Невзрачный молчал.
– Лоджия не отапливаемая. Летом, конечно, можно, ну да вы сами посмотрите, может, утеплите. В наше время все можно, были бы деньги. А у вас, кстати, свободные деньги или альтернатива?
– Что?
– Оплата какая: деньги у вас на руках?
– А что?
– Это чтобы понимать, как сделку оформлять. Когда деньги на руках, это свободная сделка. А если вы в процессе продажи другой квартиры и на эти деньги будете брать, то это совсем другое, дольше по времени и оформлению.
– Разберёмся.
– Да конечно разберёмся, просто нужно знать заранее. Я же все бумаги подготовить должна. Вы на себя оформлять будете?
– Посмотрим.
– Ну вы смотрите.
Невзрачный вдруг уставился на Манану. Она, смутившись, защелкнула медальон с фотографией Кахи и ответила стеснительной улыбкой. Невзрачный хмыкнул и двинулся дальше.
Манана попыталась утешить себя мыслями, что у него наверняка большая семья, раз берет такую квартиру. И здесь, в ее... в их стенах, будет... будут семейные чаепития, пусть и чужой, но детский крик, смех, радость, тепло. Будет пахнуть свежей выпечкой, будут смотреть добрые фильмы, будут санки и самокаты на лоджии, а в коридоре несколько пар разноразмерных тапочек. Тогда не так печально прощаться с этой частью ее жизни.
– Внизу там консьержка, что ли? – неожиданно просипел мужичок.
– Да, их у нас две, посменно. – Манана попробовала разглядеть в мужичке серьезного отца семейства. – За всем следят, никого не пропускают, про каждую квартиру все знают.
– Это плохо.
– Почему же плохо?
– На съем беру. Тут человек четырнадцать их впихнуть, а то и больше. Мне чужие глаза не нужны.
– Как же это сюда столько поселить?! – Манана изумленно оглядела свои ещё стены. Четырнадцать пар замызганных тапочек запахли в коридоре...
– Таджиков-то? – ухмыльнулся невзрачный. – Разберёмся.

«Детская нам не нужна»

Господи, она когда-нибудь замолкнет?! Пять лестничных пролетов, и уже застрелиться можно. Хуже только консультантши в «Л’Этуале». Хоть бы их этике обучали, что ли. Вчера с поезда и – вперёд, покорять Москву. Ни словарного запаса, ни произношения, ни культуры взаимодействия с людьми. Только бы бабки, бабки грести – одна цель. Побольше со всех содрать за свой трёп. Как будто без её слов мы квартиру не разглядим. А с хо-
зяев, небось, процентов пять берет за свои услуги, если покруче не облапошила. Куда она их только девает... Уж явно не на стилиста, судя по шмоткам. Наверное, себе уже не одну хату отхватила на таких раззявах.
Что ж, посмотрим... Бог мой, великий Рафаэль, это ж надо впихнуть в коридор три хрустальные люстры! То есть высокий потолок это не повод для простора, а возможность еще сверху подвесить свой хлам? Страшно представить, чем ещё удивят эти хоромы. Ну-ка, где там ваши балдахины и алмазные бубенцы... А, вот и золотишко: обои с золотом, карнизы с золотым кантом, светодиоды, розетки позолоченные... а ковёр чой-то без золота, а? Недоработочка.
– У вас прям дворец Людовика Четырнадцатого.
Манана расплывается в улыбке:
– Да, мы всё тут сами выбирали, каждый угол с любовью. Тут вот и шторы, видите какие, бордовые с золотыми журавлями, – она раздвигает тяжёлую портьеру, поглощающую солнечный свет.
– О, пап, прям как в вашей цитадели.
Ева оборачивается на отца, выразительно закатив глаза. Отец понимающе улыбается в ответ и интеллигентно продолжает расспросы, 
оберегая посторонних от язвительности дочери. Ева к этой его привычке относится с иронией. Сам виноват, какая выросла.
– А вы где работаете, Андрей Валерьевич? В какой области? – по-
дает голос неугомонная Регина.
Оу-оу, ты давай тут, держи дистанцию, безграничная наша. Ты из какой области приехала, лучше скажи.
– Папа директор, Регина. И у него очень мало времени. Так что давайте двигаться дальше и задавать вопросы по делу.
– В литературной сфере, – негромко пытается смягчить отец, как будто извиняясь за столь отдаленную от материального мира профессию.
Эх, папа, думаешь, знает она тебя или твой институт? Или книги твои? Она ж просто ищет, о чем потрындеть. Назови ты свою фамилию – через полчаса забудет. Зачем ей литература, искусство? Ей продать-купить, неважно что, главное впарить. Пусть и безвкусицу подобную... А тут ведь потрудиться придётся изрядно, чтобы выветрить: энергетика не ахти, ещё потерять себя можно, а сейчас не до этого. Сейчас запереться в мастерской и писать, писать, не отрываясь, пока время есть. А придётся сначала всё это перекраивать, планировать, очищать. До выставки год. Год! Ей уже тридцать один, после выставки тридцать два. Значит, «молодым художником» с грантами, премиями, поездками остается побыть всего три года. Дальше уже совсем другой разговор, не то что слоны – такие мамонты преградят ей дорогу; взрослые игры пойдут. Ни папина поддержка не поможет, ни итальянский диплом. Если до той границы о себе не заявить, там уже пропадешь, затеряешься среди сотен неплохих и тысяч перспективных художников. Раньше бы, раньше начать! Нет ведь оттрубила для папки на филолога почти три года, хорошо хоть тогда бросила и в Италию, а то повелась бы на его уговоры «довести до конца» и еще два года потеряла бы. Неужели я казалась тебе такой бестолковой, что ты думал, только твоими связями смогу в жизни зарабатывать? Или на детях гениев природа отдыхает?
– Вот тут детскую можно. Тут удобно и подальше от родительской спальни, – Манана открывает дверь во вторую комнату. Пустая, без мебели, с толстым цветастым ковром, она как будто замерла на вдохе. Еве хочется одним резким движением содрать эти тяжёлые обои, шторы, золотые плинтусы, скорее освободить эти бедные стены, замурованные в убогие футляры безвкусицы. Для нее обнаженность скандинавского стиля, его свобода и естественность в разы счастливее и легче этих тугих бумажных упаковок с декоративной мишурой.
– Вы с собой это всё заберёте или как?
Манана растерянно обводит комнату взглядом.
– Да вроде мы все забрали...
– Я имею в виду оставшееся: шторы, карнизы, бра, люстры, ковёр этот... – уже хочет сказать какой «этот», но притормаживает. – Грузчики тоже стоят денег, всё это из каждой комнаты вытаскивать и ещё наверняка отдельный мусорный контейнер заказывать, сейчас же нельзя выбрасывать строительный мусор просто так.
Регина с отцом Евы остались в коридоре, и Манана беспомощно ищет глазами их защиты.
Ну вот. Ещё давай, прослезись тут. Нечего. Взрослые люди. Сюсюкать с тобой твои дети будут. Господи, ну жаль мне тебя, жаль! Не барахло твоё немыслимое, а тебя, которой привил ведь кто-то такую трепетную нежность к убогому мещанству. Небось, дочь потому и разменивает такие просторы на замкадье, что и жить здесь душно, и сказать боится, чтоб не обидеть. И только хуже делает! Правду надо.
Больно, и что ж, зато честно. Я когда матери про отца все выложила, мне тоже больно было, а ей ещё больше. Да лучше так, чем делать вид, что играю в слепоглухонемую. Эти их вековые роли: она с кастрюлями и шорами, он с одиночеством и бабами. Ах, у них же дети, они ведь все ради них! А дети, предполагается, тупые: не видят её слез на кухне, его подарков дорогих с этим невозможным взглядом вселенской вины.
– Как тебе, солнышко? Ощущаешь, что вписываешься сюда? – отец подходит, как будто не слышит ее мысли. А ведь он и не может их слышать, что это она, размечталась. Возвращаемся, свою лирику оставим до терапевтического сеанса в среду. Сейчас квартира. Квартира... Надо брать, пока папа предлагает. Еще пару лет, и уже брат заявит о желании отделиться. Что ж.
– Да, можно попробовать. Здесь мастерскую. Стену сломать, объединить пространство с лоджией, а ее сделать стеклянной целиком до пола, чтобы света больше. И потолок в ней стеклянный, раз сверху балконов нет, небо писать с натуры.
– А, вы художник! – Манана счастлива, каким интересным людям достанется ее квартира. Не то что утренний замызганный мужичок. – Да, тут очень светлая комната. Тогда детскую можно сделать в той, третьей, подальше.
Серьезно? Детскую, значит, впихнуть мне хочешь! Чтобы как ты, на пенсии доживать в каморке за МКАДом, заваленной несметными твоими сервизами и шкатулками? Раз в месяц получать скучающих внуков на выходные, дабы совсем не забыли бабку? Один живот, потом второй. Бессонные ночи, грязные пеленки, болячки, ясли, школа, первая любовь. Их первая любовь. И уже никогда не твоя.
Твои чувства оставить где-то ночными слезами в ванной, чтобы никто не догадался.
Твои мечты спрятать на задворках бессознательного, чтобы только по американским мелодрамам вздыхать.
Твою молодость задушить колпаком, потолком с нависающими тремя люстрами.
Твое тело украсить растяжками, синими вздутыми венами, мозолями, которые твои же дети замечают с болью – как сдала мама...
Если бы не это ваше материнство, отец до сих пор любил бы мать, женщину в ней видел. Письма его случайно нашла, в роддом. И не представишь, чтобы он мог такие слова сказать! За всю свою жизнь не знала его таким нежным, как в тех письмах, хотя мне как первенцу еще удалось застать их счастливые лица, когда приходили вдвоем с его приемов и премий. Младшим уже и того не досталось. Для них от влюбленной пары остались просто двое: мама и папа.
Папина жизнь, она дальше: ввысь, вглубь, вширь! Проза и критика, институт и академия, премии и поездки, он жюри и модератор, он номинант и лауреат, он эксперт и руководитель. А мама... У нее потолок – 
она мать, а выше уже никак: там чужая квартира, не твоя жизнь, граница нависает. С хрустальными люстрами.
– Детская нам не нужна.

Будут окна без решеток

Окна запотевают, обдув стекол не работает, а их и не открыть – дождь, благо машина, а не своим ходом. А Юра сейчас, наверное, прилип дома носом к стеклу и водит пальцем, что-то мурлыча.
Вот, кажется, и нашлись покупатели. Провести бы еще эту сделку: альтернативная продажа с опекой... Если получится, то после комиссии, наконец, с хозяйкой рассчитаюсь. Ах, нет, сначала Наташе. Нехорошо ей всё время частями платить. Надо за месяц. А хозяйке можно и половину. И отложить бы в этом месяце хотя бы тысяч двадцать, а лучше двадцать пять. В прошлом-то всего десять отложила из-за кроватки для Юрочки. Но без такой кровати никак нельзя было, хоть и цены кусаются: заказ индивидуальный, на такой рост с перегородками не делают, только ужасные медицинские, как в больницах. А эта – деревянная, экологичная, специально для него собранная. Теперь он будет спать, перестанет падать и плакать ночью.
Регина машинально крутит руль свой подержанной, почти уже выкупленной китайской машины и думает о Юре. Скоро она приедет в их съемную квартирку, снимет с себя роль риелтора, наденет другие: мамы, тьютора, дефектолога, массажиста, повара... С поваром всё сложнее и сложнее. Как она дальше будет обеспечивать сыну нормальную еду, если теперь он и зеленое не ест? Только красное да белое... В коррекционном центре скажут, что опять похудел, что надо таблетки. Она, конечно, не захочет, они будут ворчать, давить.
Ничего, справимся, мой родной. Все по чуть-чуть. Сейчас бы на первый взнос накопить, еще полгодика потерпи, и сможем. А там уж... Там уже, когда свое жилье, не придется тебя под контролем неусыпным держать. Там я сама всю квартиру сделаю так, что ты сможешь лазить, ходить, открывать. Все сделаю по рекомендациям. Подоконники будут широкие, чтобы в твои любимые окна смотреть и смотреть. И окна безопасные, уже присмотрела прозрачные перегородки не как тут – решетки, а чтобы ты всё мог видеть и не плакать. Комнату тебе сделаю со шведской стенкой. Хозяйка, конечно, недобрая женщина, так и не дала установить. Знает ведь, что Юрочке надо. Стены свои бережет. А я ведь гарантировала всё потом заклеить, но нет же. Бог ей судья. А мы сами справимся. Сделаем тебе детскую самую волшебную, твоими комиксами всю обклеим. Будешь сам, как человек-паук, лазить. И краны с таймерами, чтобы уж точно больше никого не залить. И главное – плиту... безопасную. Хоть ты к ней и не подходишь больше...
Наверное, всю жизнь Регина будет помнить день выписки после двух недель в больнице: то материнское бесконечное счастье, что едет с Юрой домой, что все закончилось благополучно. В ту ночь она не отойдет от его кроватки, будет на него смотреть и шептать, как любит, какой он молодец, со всем справился. И только наутро осознает, заметит, что он замолчал. Что он не говорит, а только мычит или какие-то звуки издает. В больнице ей было не до того. Да и что хотеть от ребенка с ожогами: конечно, он стонет да мычит, плохо спит и отказывается от еды... А потом понеслось. Аутизм? Как это? Это же Юрочка, он же такой смышленый, он же лопотал прекрасно! Ему же не мозг повредило, а кожу, это же не связано, так же не может быть... Она станет искать новых врачей, но диагноз будет подтверждаться.
Где-то справа отчетливо слышен стук. Регина прислушивается в надежде на дождь, но нет, увы, стучит под капотом. Совсем некстати. Денег на это нет, так что уж не подводи, старушка. Без машины сейчас никак. Юрочку возить на занятия на Кошенкин Луг, в бассейн, на скалодром. Машина для неё не блажь. На такси она разорится. 
А автобус... Эти люди, глядящие в упор, цыкающие. Юрины мычания, от переполняющих эмоций все более громкие, то лизнет стекло, то кресло обнюхает. А они так и смотрят, то на него, то на нее. Хорошо еще, если только смотрят, а то ведь «сочувствующих» хватает, которые всё поучают да комментируют. У них в Мензелинске за спиной наверняка шушукались, потому как и не слышал никто про аутизм. Поначалу в местной поликлинике говорили – задержка развития. Но ведь все равно не осуждали, всегда с пониманием как-то и на улице, и на площадке. А здесь Москва, они сюда и перебрались затем, чтобы реабилитацию проходить, потому как светила, значит и народ образованный должен быть, современный, знающий, толерантный... А все косятся бессовестно, осуждающе.
Регина идет к дому, машинально разговаривая сама с собой. Когда Юра замолчал, они вдвоем начали постепенно погружаться в пугающую тишину. Только в Казани, наконец, ему поставили верный диагноз. Специалисты начали списками выдавать рекомендации. И главная на тот момент – говорить с Юрочкой, много, часто, эмоционально. Чтобы постоянно слышал речь, учился реагировать, слышал слова: вдруг пробьется и его распавшийся навык. И Регина заговорила, без умолку, постоянно. Надеясь, что снова услышит его лопотание. А когда Юрочки не было, говорила сама с собой, чтобы только не слышать эту тишину, не касаться ее, не утонуть в ней.
Регина поднимается по лестнице. В подъезде о стекло бьется бабочка. Некрасивая, вроде капустницы, блеклая. Не открываются окна, только наверху дыра, но туда не достать. А она все ищет-ищет...

– Ку-ку, я дома!
– Здравствуйте, Регина! – Наташа, как всегда запыхавшаяся, улыбчивая. – А у нас для вас сюрприз! – Наташа держит Юру за руку, Юра крутится, поигрывая пальцами, что-то мурлычет.
– Какие вы молодцы, спасибо! Где он?
– Юра потом вам покажет, да, Юра? – Наташа подмигнула Юре, показав пальцем на маму, а затем на ее фотографию. – Сюрприз для ма-мы. – Юра переводит глаза с Наташи на маму и улыбается, несколько раз быстро тряхнув головой.
– Замечательно! Буду ждать! Как он сегодня?
– Сегодня дождь, вы же знаете. Отвлекается больше обычного, от окна не оторвать. Но мы стараемся, работаем. Вот привезут вам кинетическое одеяло, будет вообще отлично, почувствуете динамику обязательно.
– Ох, чуть не забыла про них! Счет-то им не оплатила, хорошо, ты напомнила. Вот, кстати, Наташа, за позапрошлую неделю. За прошлую отдам буквально на днях, хорошо? Ты уж извини, что частями, работа у меня такая, не стабильная.
– Ничего, я понимаю. – Наташа улыбается и, не пересчитывая, убирает деньги в карман. – Вы, главное, занятия в центре не пропускайте. Для аутистов системность – главное лекарство.
– Стараюсь, Наташенька, как могу, стараюсь. Но когда сделки, там уж не от меня зависит, от нотариусов и банков. Как видишь, всё, что советуешь купить, всё покупаю Юрочке. Я тебе очень доверяю.
Регина мельком видит свое отражение в зеркале и смущается. Хорошо бы купить хотя бы один недорогой костюм. Все-таки надо прилично выглядеть на показах. Давно присмотрела на сайте тот темно-синий. Последний раз покупала себе одежду прошлой осенью... Нет, сейчас надо Юрочке кинетическое одеяло. Костюм пока подождет.
– Мне надо вас предупредить. – Наташа медленно натягивает свой плащ, Юра, воспользовавшись моментом, убегает в комнату. Слышно, как он трет пальцами по оконному стеклу. – Я скоро не смогу у вас работать.
– Как?
– Я уезжаю.
– Наташенька, ты что?! Как же мы без тебя? Ты же такой специалист! Юрочка только тебя так слушает! Где же мы такого тьютора найдем?
– Не переживайте, время еще есть: больше полугода. Я поищу вам обязательно, да и в центре их много.
– У тебя что-то случилось, да? Что-то срочное?
– Да нет, – улыбается Наташа. – Я выиграла грант на обучение. 
В Австралии.
– В Австралии? А зачем так далеко? Разве в Москве не лучшее образование?
Наташа улыбается смущенно.
– Это программа социализации таких детей, как Юра. Она рассчитана на то, что их можно со временем селить отдельно от родителей, 
обучать простым профессиям, давать работу. Увы, у нас в Москве такого нет. Пока много исследований в плане реабилитации, но будущее для них не строят...
Будущее... Регина смотрит на Наташу, не понимая, про какое будущее она говорит. Ее будущее – суметь взять ипотеку, чтобы платить деньги не за аренду, а за свое жилье, в котором она устроит все для безопасности и развития сына. И еще купить собаку. Говорят, собаки очень помогают таким детям. Дальше этого она и не думала. Расскажет ли когда-нибудь Юра ей о том, как прошел его день? Отведет ли она его когда-нибудь в школу? Сможет ли он сам сходить в магазин за хлебом?
С того момента, как они уехали из Мензелинска, она всегда приободряла себя мыслью о том, что все это делает для Юриного будущего. Но какое оно – туда заглядывать было некогда. И вот Наташа говорит о том, что где-то в Австралии, а может еще где, такие, как Юрочка, могут работать и жить, как все... И там мама такого же мальчика знает, что о ее сыне позаботятся, когда ее не станет, а не засунут в психоневрологический интернат... То есть Москва – еще не финиш.
Наташа спускается по лестнице. За подъездным окном где-то под навесом ругаются воробьи. Возле мусоропровода на полу сидит белая бабочка. В тусклом свете ее крылышки кажутся прозрачными. Сидит, как будто замерла. Наташа медленно подходит и аккуратно берет бабочку двумя пальцами за крылышки. Выносит из подъезда, сажает под куст. Наташа смотрит на московский дождь и улыбается, представляя, что там на третьем этаже...
Регина вымоет руки, переоденется, подойдет к Юре, постоит с ним, глядя в окно. Будет рассказывать ему про свой день, наблюдая за жизнью промокшего двора. Она перечислит все, что должно было быть в распорядке дел Юры, поцелует его, пойдет готовить ему очередной красный суп или белую кашу. А Юра будет смотреть, как затихает дождь. Потом повернется к ней и невнятно повторит то, что сегодня впервые смог отчетливо сказать несколько раз, глядя на семейное фото, – 
«мама».

Павел ЛАПТЕВ

Родился в 1971 году городе Выксе Горьковской области. Окончил Нижегородский государственный технический университет по специальности «инженер-электрик», Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет. Работает инженером в электроэнергетике.
Прозаик, поэт. Участник Форум молодых писателей России в подмосковных Липках. Автор двух книг, ряда публикаций в российских журналах. Член Союза писателей России. Живет в Выксе.

КАМЕНЬ

– Кто разложил на подоконнике портянки, а? Тут что, баня вам или солдатская столовая? – кивнул усатый капитан на сохнущее на подоконнике бельё.
Солдаты из автороты в бывшем храме Иоанна Предтечи, превращённом в столовую, кто с ложкой  овсянки в руках, кто с набитым кашей ртом, рассмеялись на эти слова дружно.
– Да, чистые они, ужотко постирал! – весело крикнул молодой солдатик.
– Чистые не чистые, а в столовой нечего бельё раскладывать! Ну-ка убрать! – грозно приказал капитан.
Молодой солдат быстро дожевал, давясь кашу, встал и убрал с подоконника портянки, рассовал их в карманы штанов.
– Ох, если бы столовая, если бы баня, – мечтательно сказал старый солдат Тимофеич.
– Как? – не понял капитан.
– А всё в этой жизни, товарищ капитан, временно. Вот война была, да два года уж нет. Да и здесь столовая временно, – ответил старый солдат и добавил: – Всё вернётся на круги своя.
Капитан покашлял в кулак, разгладил усы, оглядел фрески на стенах.
– Что ты имеешь в виду? – спросил он. – Что вернётся?
Тимофеич ничего не ответил и продолжил есть кашу.
Снова начали подниматься эхом под купол стуки алюминиевых ложек, чашек, чавканье.
Капитан уже забыл, зачем зашёл к солдатам, повернулся было уйти, но потом вспомнил:
– С вашими портянками этими временными всё забыл, зачем пришёл! – сказал нахмурясь. – Вот вы едите здесь и не знаете ничего, – обратился ко всем загадочно.
Наступила тишина.
– Да вы ешьте, ешьте, – немного смутился тишине капитан. – Я с одним делом пришёл. А дело-то в том, что под вами… – показал пальцем вниз.
– Ад? – тут же нашёлся молоденький солдатик.
Капитан опять погладил усы, насупился и сказал:
– Ад-то ежели и есть, то ниже находится, а между ним и вами  – склеп!
– Склеп, склеп, – зашушукали бойцы.
– Это мне дед тутошний из домов местных рассказал, – сказал капитан. – Что бывших господ Баташовых хоронили здесь под церковью.
Зашумели бойцы, обсуждать стали меж собой. А кто-то громко сказал:
– То-то я видел, как ребятишки черепом футбол гоняли!
И снова тишина воцарилась в храме.
– Эх-ха, вот не знали, и спокойней было б, – жевал кашу пожилой солдат Тимофеич, – а таперича и думай тут про ентот клеп.
Капитан сильно закашлял.
– Не знали – это ничего не значит, – еле выговорил он. И уже отдышавшись, тихим голосом, словно боясь, что его услышат за стенами, а может, и под полом, сказал: – В общем, надо нам куда-то припасы складывать, картошку-моркошку, а там, я заглянул, как раз подходящее место, не жарко. Так что пока не приказываю, а прошу: кто полезет склеп очищать? Каждому по сто пятьдесят и день отдыха.
– Ужо пузо набили! – кто-то крикнул.
– Ничего, сто пятьдесят не пуд, – ответил капитан.
– Чего по сто пятьдесят, по стакану уж! – крикнули.
– Я что, винзавод, что ли? Литровину первача ставлю, сами разберётесь. Ну, кто смелый?
– Я! – выпалил молодой солдат.
– Я! И я полезу, – согласились несколько бойцов.
– Надо сейчас, пока не доели, – намекнули на выпивку.
– На сиденье в грузовике возьмите, – радостно сказал капитан, – как позавтракаете, я жду всех на воле.
Капитан ушёл, молодой солдатик убежал к машине, а все бойцы стали молча, стараясь не греметь посудой, доедать свой завтрак, как будто прислушиваясь к тому, что в подполе творится. Но постепенно скрежет ложек, стук об пол кривых скамеек и разговоры стали громче.
– Я вот как думаю, – громко сказал Тимофеич, – что у товарищча капитана есть другая причина вытащить этих баринов.
– Какая? – спросил его прибежавший и уже разливающий в стаканы молодой.
Пожилой солдат помолчал немного, настраивая внимание бойцов, и ещё громче сказал:
– Брильянты!
– Бриллианты, бриллианты, – заговорили за всеми столами.
– Вот так, – сказал Тимофеич, дожёвывая кусок хлеба и отправляя в рот последнюю ложку каши. – В один час погибнет всё богатство земное.
Все солдаты притихли, перестали жевать и греметь посудой, прислушиваясь к странным словам старого солдата. Но он только спокойно отёр куском хлеба чашку и отправил его в рот.
– Чего? – вдруг спросил молодой солдат за всех.
– А? – очнулся от миски Тимофеич. – А!  – как вспомнил. – Я говорю, придёт время, когда един Ангель возьмёт камень, подобный большему жернову, и повергнет в море, – Тимофеич бросил ложку в кашу. – Вот так же будет повержен великий град Вавилон. Вот. Со всем его златом, жемчугом и драгоценными каменьями…
Вскоре подогнали грузовик к правой стене храма, к склепу, и несколько солдат зашли туда внутрь.
Дюжина детей выбежала на перемену из соседней школы номер пять и увидели копошение возле храма.
– Шкелет оттуда вылезет? – боязливо спросила второклассница Рима у старших детей.
– Ага, вылезет и съест тебя, – отвечали ей дети.
А Вовка-дурак, как услышал о скелете, начал его изображать под детский хохот, поднял руки вверх, зарычал, заходил по кругу.
Изнутри раздавались стуки кувалды по кладке, потом они стихли, и из склепа вылезли солдаты с хорошо сохранившимся гробом из золотистой парчи с чёрным матерчатым восьмиконечным крестом на крышке. Гроб поставили на траву, осмотрели, где гвозди прибиты и начали открывать. С крышкой справились быстро, открыли гроб, открылась пожелтевшая простынь.  Вот её сняли с покойника – обтянутого ссохшейся чёрной кожей с белыми длинными волосами. Костюм его и туфли были как новые.
Пахнуло чем-то таким, что Рима сравнила с погребом, где картошка хранится. А молодому солдату и вид этого покойника, и запах навеяли мысли о тленности старого ненавистного мира, в котором смешались и помещики из учебников истории, и мировая буржуазия, и фашизм, который победили недавно. И о скором прекрасном пахнущем духами «Красная Москва» времени коммунизма. Там, помечтал он мимолётом, учёные создадут напиток бессмертия, не будет смертей, все будут молоды и красивы. А не такие уродливые покойники, какие производил тот прогнивший барский мир. И он, здоровый юный боец, завсегда в этом мире останется таким молодым и красивым, и все девки в его деревне останутся юными. И всю эту коммунистическую вечность он будет ходить с ними в пахнущую берёзовыми вениками и хвойным мылом баню. А потом, пьяные и весёлые, будут возле его дома петь песни под гармошку. И это будет всегда, это будет вечно. Не будет болезней, старости и смерти, только раздольная жизнь под красными знамёнами с портретами Ленина и Сталина…
Капитан подошёл ближе, брезгливо полазил руками в гробу, зачем-то пощупал покойника, нашёл в кармане пиджака какую-то штуковину, разглядел её мельком и, недовольно что-то бурча по нос, положил в карман голенищ.
Потом отошёл от гроба и скомандовал солдатам:
– Взяли – понесли!
Четверо солдат легко, но бережно – как бы не развалился – подняли гроб и понесли к грузовику.
Тут Вовка-дурак поднял камень и бросил в гроб. Промазал.
Кто-то из детей тоже бросил, потом уже все дети начали бросать в покойника, кто попадая в него, кто – в ругающихся солдат. Только маленькой Риме не достался камень, все близкие большие камни дети быстро схватили. Рима искала подходящий камень и вот, кажется, нашла, но опять не то – сухая коровья лепёшка. Бросила её, руку о платье отёрла. Потом побежала к обочине, нашла несколько камней и подбежала опять к ребятам. Один камень оставила, остальные рядом положила. Замахнулась обеими маленькими ручками и хотела бросить, но кто-то сзади нежно взял её за руки.
– Камень преткновения и камень соблазна, – улыбаясь, сказал Тимофеич. – Давай-ка выбросим, – и выбросил.
Рима от обиды зарыдала.
– Чего его жалеть-то, скелета-то, – сказал ей Вовка-дурак. – Не плакай, уж, Рим, – и, зло смотря на Тимофеича и скалясь во всё своё морщинистое лицо, погладил девочку по голове. Потом поднял один из её камней и бросил в гроб, который уже погрузили на полуторку.
– Детки, ну-ка быстро на урок! – закричала подбегающая пожилая учительница, – Бегом в школу!
Дети не пошли.
– Что ж вы делаете-ка, нехристи! – заголосила она то ли на детей, то ли на взрослых. – Креста на вас нет, ужо проклятие кликаете на себя. Шутки шутите? – то грозила пальцем, то почему-то к удивлению всех, крестилась. – С этим не шутят! Мало того что позакрывали церквы, да ещё кощунствуют. Но камень, который отвергли, сделается главою угла, – и начала ворчать что-то невпопад про загробный мир, про ад и чертей, про Бога и Православную церковь.
– Хватит, тётка, орать на ветеранов Отечественной войны! – рявкнул на неё капитан, – Чему детей учишь!
Учительница как опомнилась, взяла двоих детей за руку и повела к школе.
– А мы тоже такие будем? – спросила у неё Рима, когда они уже подходили к школе.
– Нет, Рима, мы, вы такие не будете, – ответила девочке.
– Это только буржуи такие бывают страшные, потому что рабочий класс угнетали, – утвердила Рима. – А какие мы будем, когда умрём? – спросила она.
Учительница ничего не ответила на это.
– Красивше, конечно, – сама ответила девочка. – Но всё равно нас закопают, и никто красоту нашу не увидит.
– Не красивше, а красивее, – поправила учительница. – Отстань, Рим! – крикнула на неё. – Все умрут, никого не останется на Земле. А потом, потом, – замялась она, – все воскреснут, кто – для вечной жизни, а кто в погибель, – почему-то непедагогично и шёпотом сказала.
Грузовик завёлся, и капитан, наскоро докурив папиросу, сел в кабину. Полуторка поехала. Капитан достал медальон, открыл, и его взору на одной половинке предстал маленький портрет молодой красивой женщины с зачёсанными назад в хвостик волосами. На другой половинке медальона была золотая гравировка: «Деду И. Баташову отъ внучки Дарии»
Капитан что-то зло пробурчал, высунул в окно кабины руку с медальоном и выкинул его в пруд.
– Серебро – не золото, – сказал шофёру. – Чёрт, а! Не густо! Ну что за люди были, золотишка в гроб не положили, а ещё эксплуататоры. Сколько времени потерял на этого покойника, лучше бы к зазнобе сходил.
– Куда? – спокойно спросил солдат за рулём.
– А? – не понял сначала капитан. – А на закрытое кладбище рядом с тринадцатым детским садом, то есть с бывшей малой церковью, то есть… в общем, ты понял, – сказал он шофёру. – Закопаем там втихую барина. А после за картошкой поедем. Начнём на эту зиму, на вечную русскую зиму запасы делать.

Пётр РОДИН

Родился в 1950 году в д. Фатьянково Перевозского района Горьковской области. Окончил Горьковский педагогический институт, по распределению приехал в Воскресенский район. Работал директором школы, первым секретарем райкома ВЛКСМ, председателем правления колхозов, секретарем райкома КПСС, директором муниципального центра социальной помощи населению. В 1985 году заочно окончил Горьковский сельскохозяйственный институт. Возглавлял земское собрание, Управление Пенсионного фонда РФ по Воскресенскому району.
Член Союза писателей России. Живет в р. п. Воскресенское, Нижегородская область,

АВАРИЯ

Павел Сергеевич Громов, житель заветлужской деревни Сухоречье ходил по земле так, будто она пружинила под его заботливо смазанными запашистым дёгтем кирзачами.
Только что в самую силу входил мужик.

– Здорово, Павлух! Чего это ты раненько так? – окликнул его в колхозной гаражной диспетчерской ночной сторож Венька Гуськов, не-
определённого возраста с морщинистым лицом, насквозь пропахший соляром и дешёвыми сигаретами.
– А я, Веньямин, люблю за солнышком следить, когда оно из-за Яшкиной Гривы вываливается.
– Ага, солнышко, ёшь твою медь! Поди с Валюхой всю утрянку обнимались.
– Не без этого, – усмехнулся Громов, тряхнув своей каштановой, с лёгкой проседью кучерявой шевелюрой. Он подошёл к двухведёрному эмалированному бачку, зачерпнул кружкой тепловатой воды и выпил.
– Давай-давай, вздани-ка на каменку-то! Вчера, поди, стаканища по два девятиглотошных прохватили?, – не унимался намолчавшийся за ночь сторож.
– Какой стаканище! Селёдки солонущей, знать, натрескался.
– Ага, селёдки! Как раз! Видел я, как вы с Сашкой Задачиным трактора ставили. Что-то вас лишконько покачивало.
– Ну и чего, блин, прицепился-то? Было дело. После смены пришлось плуга навешивать, в Сухоречье огороды пахали.
– Знамо дело, чай на каждой меже пузырёк причитался.
– Ну а ты чего раздухарился? Святой, что ли, или завидки берут? – тормознул Павел Веньку.
– Нет, Сергеич, я свою цистерну и даже канистрёнку маленькую уже высушил. Вторую группу инвалидности по сердцу обещали в райбольнице выписать.
– Болтун ты и захребетник, Веньк. Шёл бы вон на ферму говнецо перегребать. Кемаришь тут ночами да ещё сплетни собираешь.
У Гуськова пропала охота продолжать перепалку. К тому же по одному да по двое заходили в диспетчерскую механизаторы – шоферы и трактористы. Подошла, гремя ключами, и заправщица Тоня.
Павлу с напарником на своих МТЗ «восемьдесят вторых» предстояло культивировать землицу под овёс. Весна выдалась спорая. Дождички перепадали вовремя, как по заказу. Механизатор широкого профиля Павел Сергеевич Громов любил и умел работать. Имя его, будто в соответствии с фамилией, гремело по всему Заветлужскому району.
– Паш, а у тебя и взаправду, знать, ладони болтики и шайбы примагничивают, – частенько замечали ему приятели. А он никогда не уходил из гаража, если в тракторе или в прицепном инвентаре была какая-то неисправность. Сам, без инженера или механика, добывал или изготовлял запчасти. Любил возиться с железками.
За последние пару лет ветра перестройки загуляли и в полях колхоза «Ёлкинский». Поговаривали о приватизации, разделе земли на паи, о других новшествах. Колхознички же, привыкшие по утрам торопиться на полевой стан и фермы, не очень и прислушивались к этим новостям, не очень-то в них и верили. «Ёлкинский» был на хорошем счету в районе, и народец, как тогда говаривали, «держался за работу».
Ценил и чего уж там – гордился своей работой и Павел Громов.
В поле, на тракторе, за рулём ли «газона» приходилось наматывать вёрсты на кардан – всегда он при себе, наряду с ключами, за спинкой сиденья имел аппетитный набор съестного. Частенько не удавалось пообедать дома. При полевых и дорожных перекусах его напарники сетовали на то, что Громов уж очень тщательно готовил «стол».
– Да ладно, Паш, хватит выкомариваться, чего это ты как в ресторане раскладываешься, – ворчали приятели.
– А куда спешить? Уж на то, чтобы подзаправиться, время всегда найдётся. Выпить так выпить, закусить так закусить, всё по-черёдному надо сделать. 
Это означало, что всё должно быть по череду –по порядку. С выпивкой такие посиделки чаще бывали в гараже после смены или рейса.
Неторопливо и даже с некоторой торжественностью Павел Сергеевич извлекал из кабинного нутра сумку из кожзаменителя с пакетиками и баночками домашних заготовок.
Неизменным было, к примеру, сальцо. В их с любимой женой Валюхой «громовском» исполнении на срезе оно было белое и блестящее. И только у легко снимающейся шкурки – с тонюсенькой тёмной полоской. В ней, в этой самой шкурке, и тающей во рту мякоти с чесночными, перчиковыми и лаврушечными «отголосками» и состояла та жизнеутверждающая радость для мужичьих желудков, предварительно ополоснутых почти настоящей водкой из одного на всех гранёного стакана с толстым рубчиком по ободку.
Хозяин нарезал сало изрядными ластушинками и возлагал их на толсто нарезанные ломти черняшки, не забывая добавлять по два-три пёрышка зелёного лука. Умела, ох как умела его Валентина и огуречки со смородиновым листом засаливать. И если другие брали их целиком или резали крупно и поперёк, то Павлуха аккуратно рассекал их повдоль и укладывал ломтики рядочком, не забывая на сей раз добавлять сочные бело-фиолетовые скобочки репчатого лука.
А уж если появлялась в походной «кафушке» селёдочка в банке из-под «Иваси», то это был сугубо особый случай. Готовилась коренная закусь дома и заранее, также по-особому фамильному рецепту…
Уже по осени как-то попросил главврач местной участковой больницы у ёлкинского председателя трактора с тележкой. Надо было привезти из леса дрова-швырок для котельной. Кого послать? Конечно же, надёжного и исполнительного Павла Громова. Исполнил он наряд и не отказался от пары мензурок спирта под таблетку валидола.
Темняло. Решил не ставить трактор в гараж и подался до дома короткой дорогой…

После он долго и мучительно, по секундам, раскладывал в памяти тот злополучный момент. Как же это с ним, лучшим механизатором всей округи, не с ходящим с «экрана трудовой славы», такое могло произойти? При свете фар он просто не заметил сухореченского моста. Это была его личная и непоправимая катастрофа. Трактор завис сцепкой на торцах брёвен мостовинника, а передком почти в вертикальном положении уткнулся в едва подмороженные, заросшие осокой, влажные кочки.
Зажатый тогда смятой кабиной, вмиг протрезвевший Павел остался жив, но выбраться самостоятельно из железного капкана не смог.
Руки его неестественно вывернуло. Правый локоть больно уперся под грудь. Резко пахло соляркой. Из-под горящих фар над болотечком поднимался пар.
«Крандец пришёл, сгорю на хрен», – подумалось.
Ан нет, крупно повезло бедолаге! На «шишиге» возвращались в райцентр мужики из «Сельхозтехники», тоже поддатые. Усилиями вездехода и подручными средствами удалось вызволить и трактор, и «ездюка». Спасители ещё и проставу вгорячах запросили. Но «счастливца» мутило и без этого.
Всего-то с неделю и пролежал он тогда в больнице. Два сломанных ребра и сотрясение мозга – вот и весь ущерб. Весь, да не весь! Кроме того что-то будто перещёлкнуло в черепной коробке Павла Громова. Запил он по-чёрному, надолго и основательно.

И была новая весна.
Раннее, нарядное и ароматное от цветущих садов утро царило на проулках и приусадебниках деревушки Сухоречье. А он по запахам определил, что очнулся в бане. В воздухе пахло волглой сажей и золой. И ещё – закисшим хозяйственным мылом. Встать и открыть глаза даже и не пытался. Ему казалось, что если он это сделает, то голова, гудящая, как чугунок от ударов ухвата, треснет и разлетится на мелкие осколки.
В глазах мелькали разноцветные молнии. Цивиканье проснувшегося сверчка показалось оглушительным скрежетом. Проскочила мысль о выпитом накануне: «Где и чего это я так набрался?»
Стараясь дышать пореже, он тупо задавал себе этот вопрос и не находил ответа.
«А крандец-то тебе, Павлик Громов, похоже, пришёл окончательный»,– как бы со стороны поставил себе диагноз страдалец.
Пошарил освободившейся от «объятий» скамейки рукой в поисках чекушки или поллитровки с таким вожделенным на сей момент остаточком.
«Последний-то глоток, поди, здесь, в бане и принял», – подумалось.
Вспыхнувшая было искрой надежда вмиг погасла оттого, что прикоснулся ладонью к какой-то посудине, оказавшейся металлическим черпаком с длинной ручкой:
Глыть-глыть – чуть отпил тепловатой воды. Наощупь добрался до предбанника, открыл дверь. Пошатнулся от кружи в голове. Согнувшись в три погибели, Павел шагнул за порог, а вот разогнуться так и не смог. Сознание покинуло его, и он упал на доски порожка, едва не стукнувшись головой об угол бани.
В реальный мир он воротился из летнего полька́ под неистовым солнышком, словно опоясанного рядами одинаковых празднично-светлых берёзок, где нарезал бесконечные круги с зигзагами. При этом, как ни старался лучший тракторист колхоза вырулить на просёлок, ничегошеньки у него не получалось – руки и ноги не слушались. С усилием обернулся назад и обнаружил, что плуга на сцепке не было. Ещё подумать успел, что, наверное, потерял его, зацепив пенёк. От этого пригрезившегося испуга и вошёл в сознание. Левая рука и левая же нога были стамы́ми – плохо слушались. От этого жестокого откровения собственного организма, такого послушного в недавнем прошлом, и нахлынувшей паники больной вновь улетел в бездну беспамятства…
И уже виделись ему штабеля исходящих крепким смоляным духом сосновых хлыстов, сизый дымок из выхлопника трелёвщика, подминающего под себя свежие сугробы, слышалось его восходящее к низкому небу рявканье. И как же были сладки дымки сигарет на перекуре! Как же вкусен был хвойный настой морозного воздуха!
– Валь, а ведь он очнулся. Слышь, промычал что-то, – медсестра Заветлужской районной больницы поправляла капельницу.
– Да и сама вижу, – жена Павлухи, четвёртый день бессменно дежурившая около него, торопливо сдернула тёмную косынку с головы. Большими серыми, с красными прожилками, глазами всматривалась во вновь окаменевшее и будто помолодевшее за дни болезни лицо мужа.
– А молиться-то, Валь, чай, умеешь?
– Да учила бабушка «Живые помощи» читать. Я вот ещё чего думаю, а не лишку ли ему лекарств вливаете. Он ведь у меня сильный был, таблетки ни одной не выпил.
– Что врач прописал, то и вливаем. Когда привезли твоего-то, ведь он совсем никакой был, физраствор вены едва принимали. Ну, побежала я. Сторожи. Войдёт в сознание – мне или Александру Васильевичу сразу скажи» …
– Иишла, – только и сумел Павел прошамкать с удивлением и необъяснимой горькой обидой, когда окончательно пришёл в себя.
– Да пришла, куда я денусь, – Валентина придвинула табуретку ближе. – Как хоть ты?
Павел даже и не пытался ответить. Он жестом подозвал жену поближе и с навернувшимися на глаза слезами что-то настойчиво шептал перекошенным судорогой ртом.
– Да поняла я, поняла, – как-то даже сердито выговорила она, – не возьму я сюда Веруньку с собой, чего она тут не видала.
Очень уж не хотел заботливый и ласковый отец, чтобы кровиночка его, младшая дочка, видела его таким, каким он был в сей момент.
А в колхозе «Елкинский» совершилась-таки приватизация и передел земли на паи.
Павел Сергеевич не только выжил, но и, отказавшись от третьей группы инвалидности, сам себе обозначил план реабилитации.
Каждый божий день он дважды, не торопясь, пешочком вышагивал до зерносушильного комплекса. Нет, не трудился он на КЗС, который в одночасье никому стал не нужным. Была на этой сложной и дорогой сушилке одна, крайне необходимая ему деталь – высоченная металлическая лестница с перильцами, из шестидесяти двух ступенек. Вот по ней, начиная с пяти и прибавляя по ступеньке за приём, поднимался да спускался он.
Получил он и положенную ему после развала колхоза землицу. Покорёженный трактор также остался в его собственности, чему он был несказанно рад.
Следующей весной Павел Громов проложил первую борозду на собственном наделе. Вышла она у него, как всегда, глубокой и ровной. Это была новая линия его жизни, прямая и надёжная, несмотря на суетность и непредсказуемость в большом мире. 

Игорь АЛЬМЕЧИТОВ

Родился в 1973 году в Воронеже. Окончил факультет романо-германской филологии Воронежского государственного университета. Проходил срочную службу в Российской армии. Публиковался в журналах «Подъем», «Урал», «Дальний Восток» и других, в сетевых изданиях. Победитель литературного конкурса русскоязычных авторов «Литературная Вена» в номинации «Малая проза» (2013).
Живет в Воронеже.

АННА

– Извините… 
Она удивленно повернула лицо и посмотрела ему прямо в глаза.
 – …можно к вам под крыло? – на мгновение ему показалось, что сейчас он услышит что-то резкое.
Но она лишь утвердительно кивнула, задержав взгляд на каплях дождя, стекающих по его лицу, поднятом воротнике сырого уже пиджака, сгорбленных от холода плечах и веселом блеске где-то в глубине глаз.
– Залазьте, – она символично подвинулась, уступая место под зонтом.
Он протянул руку:
– Давайте я понесу…
Она покорно отдала ему зонт, улыбнулась чему-то и покачала головой.
– Вам в какую сторону?
– А вам?
Он весело улыбнулся.
– Пока не знаю…
– А когда узнаете?
– Когда скажете, в какую сторону вы едете.
– С чего вы взяли, что я вам скажу?
– Ну, не скажете… Бог с вами…  Значит, покажете…
– Это еще почему?
– Ну не бросите же вы меня под дождем… без зонта.
– Ну хорошо… А как будете возвращаться?
– Возьму у вас зонт, а завтра завезу.
– Это что, шутка?
– Какая же шутка? Вполне нормальное желание – не промокнуть до нитки. Не думаете же вы, что я его у вас банально украду?
– Откуда же я знаю? Мы ведь даже не знакомы, – она вдруг улыбнулась, и в глазах ее, как в лужах после дождя заиграли огни фонарей.
Он посмотрел на ее влажные губы, ямочки на щеках и на мгновение прикрыл глаза, а когда открыл, спокойным и очень серьезным голосом произнес, глядя на ее губы:
– Зря вы улыбнулись.
– Почему? – она неожиданно нахмурилась, не в силах угнаться за перепадом его настроения.
– Теперь я вас точно не брошу.
– А если меня встречает муж?
– Да не врите, никто вас не встречает.
– Вот те на! С чего это вы взяли?
– Не знаю… Только никто вас не встречает.
Она опять загадочно улыбнулась и посмотрела на пустую мокрую дорогу, уходящую вниз к реке и огни противоположного берега, размытые серой пеленой дождя. Лужи еще мелко дрожали от падающих капель, но все сильнее пахло сырой землей и опавшими, гниющими уже листьями. 
Он посмотрел на ее точеный профиль, несколько широкие скулы, коротко стриженные волосы, покрашенные в белый цвет, в каком-то ухоженном беспорядке.
– Не страшно?
– Чего?
– Ночью… Одна… Без мужа… Уже почти двенадцать.
– Нет, не страшно.
– Меня зовут Игорь.
Она опять улыбнулась:
– У вас так всегда?
– Что именно?
– Без перехода. От одного к другому.
– Не знаю. Не обращал внимания… Наверно, постоянно.
– Ну, тогда меня зовут Анна.
– И куда же вы идете ночью, Анна? К тому же совсем одна? – Она подняла на него глаза и улыбнулась, и опять он почувствовал то же, что и пару минут назад – что влюбился и уже боится потерять то, чего еще не приобрел. – Если не секрет, конечно,  – добавил торопливо, опасаясь получить насмешливый ответ.
– С работы
– В двенадцать ночи?!
– Да… в двенадцать ночи.
– Не хочется о работе?
– Не хочется, – она опять улыбнулась.
– Господи, и что у вас за улыбка?
– И что у меня за улыбка?
– Не знаю даже, как объяснить, – он запнулся, не в силах оторваться от бликов фонарного света в ее глазах.
Она милостиво согласилась:
– Ну, раз не знаете, то не объясняйте, – улыбка уже не сходила с ее губ.
Они приблизились к очередному фонарю. Теперь  блики заиграли на ее губах. Он замер на мгновение, борясь с желанием без предисловий 
и долгих окольных фраз здесь же обнять ее и зарыться лицом в невообразимый беспорядок на ее голове. Затем прикусил изнутри губу и осторожно, унимая искушение, засмеялся, предчувствуя, что она не поймет. Или испугается. Да и сам он не решится. По крайней мере прямо сейчас.
– Не буду…
Она чуть прищурила глаза, читая на его лице отголоски одолевающих его чувств.
– И откуда же вы идете так поздно? – подстраиваясь под его тон. – Игорь, – добавила насмешливо-многозначительно и улыбнулась опять.
– Черт его знает… Шатаюсь без толку…
– Ночью?
– Ночью…
– Совсем без толку?
Он пожал плечами:
– Совсем.
Они уже стояли на пустой остановке. Редкие машины проносились мимо, разбрызгивая осколки света. Дождь почти утих, и стало ощутимо тихо.
– Простудиться не боитесь? – она вдруг протянула руку и медленно провела пальцами по его мокрым волосам.
– Нет, не боюсь.
– И успешно? – она опустила глаза, растирая между пальцев капли воды.
– Что именно?
– Шатания без толку.
– Сегодня – да.
– Это не в связи со мной?
– Да…
– Смотрите, компания из меня жалкая.
– Меня устраивает… Да, и черт с ними, с компаниями. Может, я от них и прячусь в городе по ночам.
– И часто прячетесь?
– Часто.
– И под дождем тоже?
– И под дождем.
– А почему без зонта? – она помедлила секунду и с усмешкой добавила: – Чтобы был повод под крыло попроситься?
– Нет, это случайно.
– Что именно? Без зонта? Или под крыло? – она хитро прищурилась, наблюдая за его замешательством.
– И то и другое.
– Понятно… – она подняла глаза на пустую дорогу.
– Так куда вам, Анна?
Она назвала остановку.
– Ого!.. И как вы собирались добираться?
– На такси.
– Значит, хорошо, что я встретился.
– Почему?
– Потому что я вас и отвезу.
– Давайте лучше выпьем кофе, а доеду я сама.
– Выпьем и кофе и доедем вместе.
– Ну вот, а потом я буду беспокоиться, как вы добрались.
– Вот уж за меня беспокоиться не надо. Со мной ничего не случится.
– Уверены?
– Да.
– Ну хорошо, тогда идем пить кофе.
– Слушайте, Аня, давайте на «ты», хорошо?
– Хорошо.
– Так чем вы все-таки занимаетесь? В смысле – ты… – он таки смутился оттого, что начал первым.
– Работаю…
– И кем?
Она хотела было ответить, но лишь вздохнула и улыбнулась. Глаза ее опять засияли в свете фонарей. Чувствуя, что опять тонет в ее глазах, уже боясь долгих секунд молчания, он спросил первое, что пришло в голову:
– Все еще не хочется о работе?
– Все еще не хочется.
– И часто так работаете? – он посмотрел на часы.
– Сегодня пришлось задержаться.
– И успешно?
– Успешно… – она усмехнулась, отвернулась в сторону и потянулась в карман легкого пальто за сигаретами.
– Куришь?
– Курю… Иногда.
Пока она доставала из пачки сигарету, ковырялась в сумке в поисках зажигалки, он молча пожирал ее глазами, чувствуя, что уже переигрывает со своим неумелым восхищением. Точнее, попыткой показать его намеренно наглядно.
Она глубоко затянулась и, не поднимая головы, тихо произнесла:
– Уже сентябрь…
– Да, – эхом отозвался он, – уже сентябрь.
Она подняла на него глаза, поежилась от сырости, еще раз затянулась и задумчиво посмотрела на сигарету. Он протянул руку, мягко забрал у нее сигарету и бросил ее в искрящийся поток воды, несущийся по краю дороги.
– Холодно?
– Да, прохладно…
– Держи, – он протянул ей зонт, нырнул под него и обнял ее сзади.
– Сожми кулаки.
Она покорно сделала, как он просил, не поворачивая головы, лишь спина чуть напряглась в неуверенном ожидании.
– Не бойся… – он обхватил ее кулаки своими ладонями, согревая ее руки, прижался губами к ее затылку и нежно выдохнул горячий воздух.
– Так теплее?
– Да… 
Он скорее почувствовал ее улыбку и осторожно поцеловал ее волосы.
– Извини…
Она мягко освободила свои руки и передала ему зонт. Потом взяла его левую руку в свои ладони, поднесла к лицу и, словно боясь нарушить зыбкое спокойствие, молча поцеловала ее.
Неожиданно зазвонил телефон. Он механически сунул руку в карман.
– Это у меня, – она потянулась к сумочке, расстегнула молнию и вытащила телефонную трубку.
– Да?.. Привет… – лицо ее как-то сразу осунулось. – Все в порядке… Нет… Не могу… – она пристально посмотрела на него. – Нет, я уже около дома… Нет, не хочу… Сегодня нет… Хорошо… Ладно… Нет, не смогу… Звони… Пока… – она сложила трубку и отвернулась от него.
– Я покурю, хорошо?
– Хорошо.
Она положила телефон в сумку, вытащила пачку сигарет, но после секундного раздумья положила ее обратно.
– Дождь закончился, – она подняла лицо к фонарям.
– Замерзла?
– Да… чуть-чуть.
– Иди сюда… под крыло, – он улыбнулся ей, и она осторожно придвинулась к нему. Он мягко обнял ее и выдохнул горячий воздух ей в затылок. Она поежилась, как от щекотки, и он всем телом снова почувствовал ее робкую улыбку…

Он вернулся мыслью во вчерашний день. Вспомнил ее глаза в отсветах фонарей и от неожиданности радостно улыбнулся – на некоторое время совсем забыл о ней – самом объемном воспоминании последних часов, опять зациклившись на самом себе. «Анна, – мысленно растянул слово и улыбнулся. – Надо же… Анна…»
Он закрыл глаза и укрылся с головой одеялом. Чтобы отгородиться ото всего мира, пусть даже такой ненадежной стеной. В знакомой себе вселенной… знакомой от края до края…

На следующее свидание он так и не пошел, боясь привыкнуть к ней… к той, которую все равно пришлось бы потерять рано или поздно…
Он улыбнулся про себя… мечту захотелось оставить в памяти мечтой, не окуная ее в реальность… хотя удержаться от звонка и встречи с ней стоило неимоверных усилий воли и душевных терзаний...

Больше он ее не видел. Разве что единственный раз в городе спустя почти целый год. Да и то издалека…

Поэзия

Евгений СЕМИЧЕВ

Родился в 1952 году в Новокуйбышевске, Самарская область. Окончил Куйбышевский государственный институт культуры и Высшие литературные курсы при Литинституте имени А.М. Горького. Преподавал в Самаре, был директором Новокуйбышевского Дворца культуры.
Автор десяти поэтических книг, а также многочисленных публикаций в периодических изданиях России и зарубежья. Лауреат премий имени 
М.Ю. Лермонтова, Александра Невского, премии «Новая русская книга – 2002», Большой литературной премии России. Включён в список классиков ХХ века по версии Пушкинского Дома Российской академии наук.
Секретарь Союза писателей России. Живёт в Новокуйбышевске.

НА РУССКОМ БЕРЕГУ

*  *  * 

Витийствуй, буйная гроза,
Гни небеса в дугу!..
Сегодня я – твои глаза
На волжском берегу.

Горючей не жалей воды,
Греми над головой.
Сегодня я – твой поводырь
И зрячий посох твой.

Держись, Самарская  Лука, 
Летим в тартарарам!
Моя надёжная рука
Порукой будем нам.

Блистайте, молнии, оплечь.
И ветер вольный – вей!..
Куётся в грозном горне меч
Для  Родины моей.

Пускай летит во все концы
Над Божьем Миром весть:
Лихие злато-кузнецы
Ещё в России есть.
Во имя мира и любви
И на позор врагу – 
Господь, меня благослови
На русском берегу!..

*  *  *  

Я открыл дремучие глаза.
Прокатилась по щеке гроза.
А из пелены дремучих туч
Проскользнул последний летний луч.

Я проснулся рано поутру.
Осень закипает на ветру.
Роща лисья листьями бурлит.
Лето синим пламенем горит.

Сколько их – моих сгорело лет,
Не оставив за собою след.
Темная на озере вода.
Жизнь моя уходит в никуда.

Но в моей душе тревоги нет,
Потому, что в небе есть просвет.
Луч бесстрашно рассекает тьму.
Роща аплодирует ему.

Я прижмусь к бесстрашному лучу
И его щекой пощекочу.
У меня шершавая щека.
– Друг мой, не печалуйся. Пока…

*  *  * 

Мои стихи отважно шли под водку
В палящей летний полдень у реки.
Из газетёнки, развернув селёдку,
Их русские читали мужики.

Мои ещё непризнанные строчки
Старухи без особенных затей
Сворачивали в мелкие кулёчки
С гостинцами для маленьких детей.

Я не жалею, что мои подборки
Сгодились на душевные дела.
Для нужд народных в качестве обёртки
Газета приспособлена была.

Мои слова в  житейском бурном море,
Встречавшие не раз девятый вал,
Служили тем лирическим героям
С которыми я жизнь переживал.
Поэзии неистовая сила
Тащила тяжесть бренности земной.
И может, потому моя Россия
Была тогда читающей страной.

*  *  * 

Апрель. 
Канитель.
Гололёд.
Все девушки дружат со мной.
Душа от восторга поёт
И воздух пропитан весной.

Не надо за счастьем бежать.
Лишь только шагнул за порог,
С двумя удалось полежать,
А третьей подняться помог.

Мой взгляд их внезапно сразил.
Такая вокруг кутерьма.
За хлебом пошёл в магазин
И напрочь свихнулся с ума.

В разгаре апрельского дня
Под птичий  всполошенный гам
Все женщины любят меня –
К моим припадают ногам.

Болит от ушиба плечо
И кругом идёт голова.
Не помню, что было ещё.
До дома добрался едва.

Тряхнул, так сказать, сединой.
Рванул сквозь весну напролёт.
Все девочки дружат со мной.
Капель.
Акварель.
Гололёд.

*  *  * 

Спой мне песню, свиристель –
Городской красавчик,
Как в жестокую метель
Заблудился мальчик.

Как ему  ты навевал
Сладкую истому...
За собой зазывно звал,
Провожал до дому.
Белоснежная постель.
За окошком ветка.
А на ветке свиристель –
Шестиклинка кепка,

Грудь – горящий уголёк,
Стильная одёжка…
Я тогда простыл и слёг –
Приболел немножко.

Ты меня сумел согреть.
Я, как мог, лечился –
Задушевно жить и петь
У тебя учился.

Я тебя уже люблю
За мечты – надежды.
И такие же куплю
Для себя одежды.

Под твою запел свирель, 
Стал поэтом мальчик…
Ясноглазый свиристель,
Городской красавчик.

*  *  * 

1

Морена оттаяла –
Марина Цветаева!

2

Россия – оторвавшаяся льдина
От океанских ледовитых льдов,
Извечная судьбина и година
Сирот несчастных и суровых вдов.

И ты стоишь печальная на кромке
Стихов гремучих и дремучих снов,
А под ногами острые осколки
Земных и человеческих основ.
Неистовая, хрупкая гордячка,
Уверившая в Божий Высший Дар.
Сцепились насмерть белая горячка
И красный полыхающий пожар.

Марина – ледовитая морена,
Залегшая в глубинные слои.
Твоей судьбе и море по колено,
И все тебе чужие и свои.
*  *  * 

И левые, и правые,
И красные, и белые – 
Вы мальчики кровавые
И бесы озверелые.

Над Русью Божий витязь
На огненном коне.
А вы ей только снитесь
В её кошмарном сне.

* * * 

Самолёт мой, кукурузник –
Мой небесный тарантас.
Почту сельскую погрузит,
А потом посадят нас.

Все уселись. Все на месте.
Бабка с рыжею козой
Животину трижды крестит,
Окропив её слезой.

Командир – пилот  бесстрашный
С дерзким взором молодца
Говорит: «Не плачь, мамаша,
Всех доставлю до крыльца».

Бабка крестится и плачет.
Самолётик тарахтит.
Как кузнечик он проскачет
И по небу полетит.

Улыбаясь, молча млеет
На борту народ живой.
А коза от счастья блеет
И качает головой.

До деревни нашей лёту
Ровно сорок пять минут.
Благодарные  пилоту
Пассажиры руку жмут.

За бесстрашье и сноровку,
За удачный перелёт.
А пилот козе морковку
Из планшета достаёт.

Бабка старая смеётся.
И беззубый крестит рот.
Над страною нашей солнце
Незакатное встает.
*  *  * 

Когда слышу в спину «Жень!» –
Окликает детство.
Счастья полную сажень
Загребает сердце.

Визг щенячий пацанья.
Дружеская свалка.
Боже! Это не меня.
Господи! Как жалко.

Но в небесной глубине
Свет не убывает.
Отче! Это  же ко мне
Ангел мой взывает. 

*  *  * 

Потерял я белого коня
И свои заветные полцарства.
Не судите, девочки, меня
За мои беспутные мытарства.

У меня ещё есть красный конь
И вторая половина царства.
Красный конь – безжалостный огонь.
Значит – для маневра есть пространство. 

А ещё в запасе чёрный конь.
Им по жизни хвастать не пристало.
Чёрный конь, немного охолонь!
Просто твоё время не настало.

А пока мне песня по плечу
И за всё про всё одна расплата.
Я к своей любимой прилечу
На крыле багрового заката.

Привяжу крылатого коня
И верну утраченное царство.
Не ругай, зазнобушка, меня
За моё загульное мытарство.

Алексей ШОРОХОВ

Русский поэт, публицист, арт-критик. Родился в 1973 году в Орле. Окончил филологическое отделение Орловского педагогического университета, Литературный институт имени А. М. Горького. Участник событий октября 1993 года, гуманитарных миссий на Донбассе. 
Автор семи книг стихов, трёх книг публицистики и культурно-философских эссе, двух книг прозы. Лауреат международных и всероссийских премий. Стихи и проза переведены на сербский, болгарский и якутский языки. Постоянный автор журналов «Москва», «Наш современник», газет «Завтра» и «День литературы», интернет-изданий «Свободная пресса» и «Русская народная линия».
Секретарь правления Союза писателей России, член приёмной комиссии Союза писателей России, заместитель главного редактора журнала «Отечественный записки».
Живёт в Москве.

ГДЕ-ТО ПЫЛАЮТ ЗАРНИЦЫ 
БЛИЗКОЙ ПО КРОВИ ВОЙНЫ...

*  *  * 

Вы знаете, – как одинок верблюд!
В своем горбатом упоенье прозой.
Он пересох, как топка паровоза;
Его по ребрам раскаленным бьют!
Толпится рядом безобразный люд,
И пальцем норовят потрогать слезы,
А он лежит – он умер безголосым.
Теперь пески в ноздрях его поют!

*  *  * 

С. Б.

Одинокая в мире звезда!
Ни души, ни печали, ни тела…
Для чего ж ты так долго летела,
Быть звездою давно перестав?

Только свет – безначальный и злой…
Не томит, а скорее томится,
Обдавая сияющей мглой 
Все к нему обращённые лица.
Предзимье 

К. Самыгину

И всюду будет жизнь, как валенок без пары,
Забытый у плетня в преддверии зимы.
Куда б ты ни уплыл, какие б злые чары
Тебя ни унесли на колеснице тьмы –

Везде отыщешь кров, просевший от заботы;
Везде одни и те ж морщины на челе,
Да горький самогон, как пасынок свободы,
Да сиротливый быт, глядящий из щелей.

Но близко торжество твоей глухой равнины;
Вот-вот, ещё чуть-чуть – и озарится вся
Под низкою луной, средь звёздной ночи дивной,
Нездешней красотой и снегом просияв!

На смерть Игоря Блудилина 

Лежишь в темноте деревенской
И слушаешь звуки в ночи:
Какою-то тайной вселенской
Землю под тобою молчит!

И гнутся задумчиво ветки,
И тихо вздыхает постель,
И где-то совсем уже редкий
Тревожит поля коростель.

Исчезла в тумане округа,
И все мы теперь – корабли.
Плывём и не видим друг друга
Ввиду уже близкой земли.

И друг, обретающий сушу,
Сквозь тьму, сквозь туман, забытьё…
– Что взял он с собой? Только душу.
Бесценную. Только её.

Вечерний час 

Закат скользит над соснами, над кромкой.
И сизый сумрак следует за ним.
Над родиной печальной и негромкой
Вечерний час – недвижим и храним.

Лишь плеск реки да жалобы кукушки
Ещё тревожат сумерки мои.

Но дальних сосен алые верхушки
Уж не томят предчувствием любви.

Какой-то новой тишиною полный,
Я каждый день Тебя благодарю.
И всё сильней, таинственнее волны
К незримому несутся алтарю.

И в этот час, как будто в час последний,
Седое море настигает нас,
Чтобы судьбу мою с судьбой соседней
Соединить – хотя б на этот час.

*  *  * 

А. М.

От луны – ускользающий свет,
По земле разбегаются тени.
Так легко – будто прошлого нет,
Будто не было бед и смятений.
И такая растрёпа – душа,
Вслед деревьям склоняясь над миром,
Ясно видит теперь каждый шаг,
Окружённая лунным эфиром.
Будто не было бед и хлопот,
Будто всё начинаем сначала,
Будто впрямь, как любимый свой плод,
Нас растила луна и качала.

Воробей 

Сергею Шаргунову

Что-то звёздное, что?.. Не спеши, не спеши,
И не множь понапрасну скорбей…
В этой синей тиши, в этой древней глуши 
Ты сегодня один, воробей.

Посиди на моем ненадёжном окне,
Почирикай в густую листву.
Ты сегодня один, кто заглянет ко мне
И увидит поваленный стул.

А бывало тебя я с окошка кормил, 
Сыпал пригоршни скачущих крох.
Может, нынче тебе этот завтрак не мил,
И ты в чем-то учуял подвох?

Тот же день на дворе, то же солнце в траве,
Те же осы летают, звеня.
Даже тот же ползет по стене муравей…
Только нет в этом мире меня.

Ангелу-хранителю 

Жизнь стремительно катится к устью
По камням несговорчивых дней.
С затаённой тревогой и грустью
Я всё чаще склоняюсь над ней.

И гляжусь в потемневшие воды,
И пугаюсь вечерней звезды –
Где-то там молчаливые годы
За туманом встают из воды.

И в груди шевелится тревога –
Слишком часто теперь перед сном
Не прощенья прошу я у Бога,
Но защиты – в бескрайнем, родном,

Нарастающем в сумерках хоре
Позабытых уже голосов.
Будто впрямь необъятное море
Из моих вырывается снов,

Где тонуть и больнее и слаще
В милом вихре потерянных лиц;
Где и сам я – земной и пропащий,
И не чтивший священных страниц.

Но и к самому тёмному устью
Уносимый в неправедном сне,
Помню я: с бесконечною грустью
Кто-то руку протягивал мне.

*  *  * 

жене Светлане

Вот так и становятся тенью
Любви нашей светлые дни.
Порою мелькнёт в отдаленье,
И вспомнишь – ведь были они!
Июньские чёрные ночи,
Студёный осенний родник,
Реки ускользающий прочерк,
Пронзительный ястреба крик.
И доброго рока над нами
Какой-то незримый пригляд.
Капустниц, летящих на пламя,
Трагически-юный наряд.
И все этой жизни минуты –
А много ведь было минут! –
Мы словно вручили кому-то.
Что нам никогда не вернут.
Новороссия 

Сны стали яркие сниться,
Детские вещие сны.
Где-то пылают зарницы
Близкой по крови войны.
Где-то становится летом
Парень, сгоревший в броне.
Только ведь я не об этом,
Я не о том совсем... Не
Понимая откуда,
В нас эта вечность течёт,
Наспех прощаемся с чудом,
Свой не жалея живот.
Что же нас встретит на древнем
И бесконечном мосту?
...Домик над речкой в деревне,
В детстве уроненный стул.
Жизни прошедшей начало,
Тёмные воды извне.
Старый отец у причала
С парнем, сгоревшим в броне.

Холода 

Если ветер не просто о жизни –
О минувшем твоём говорит!
То, что память скупей и капризней,
И, увы, ненадёжней обид;
То, что скоро подёрнутся мраком
Расставанья и встречи твои...
По каким же таинственным знакам
Нам теперь выбираться двоим
Из уснувшей до срока округи,
Из осенней наследственной мглы?
Если духи сомненья и вьюги
Здесь уже обживают углы?
Если сердце не просит, а стонет,
Умоляет уже о любви?
Если даже грядущее тонет,
Растворяясь в озябшей крови?
И какой-то неведомый голос,
Пробиваясь сквозь холод и лёд,
Всё, что пело в тебе и боролось,
На последнюю битву зовёт!

*  *  * 

В. Кузнецову

Лопух печальные уши развесил;
Зелёные мамонты русских полей
Бредут паутины сквозь лёгкие взвеси
Туда, где пустынней заря и алей.

Туда, где пустынней… Куда же пустынней!
В заросших лугах редколесье встаёт.
И лишь под луной, ночью звёздной и синей,
Родная равнина себя узнаёт.

Таинственней, ближе, родней и ранимей
В круженье нашествий, времён и светил
Россия стоит, позабывшись над ними,
И кротко склоняясь пред Господом Сил.

С отцом 

Что же на этой дороге осталось?
Гвозди в пыли и болты…
Что? Ты не видишь? Ужель показалось?
Вон, с рюкзачком – это ты!

За переездом и за поворотом
Милой навеки реки
– Кто-то к себе прижимает кого-то,
Времени вопреки.

Что ж ты молчишь сквозь прошедшие годы?
Что ты там в них натворил
– Что на щеках оставляют разводы
Поздние слёзы твои?

Что я отвечу? Порывистый ветер
Хлещет сильнее, – пускай!
– Слышишь! Прижмись что есть силы на свете!
Крепче! Не отпускай!

Дмитрий БИРМАН

Родился в 1961 году в Горьком. Окончил Горьковский инженерно-строительный институт, а также Нижегородский государственный университет имени Н. И. Лобачевского (экономический факультет). Работал инженером, затем занимался бизнесом. Неоднократно избирался депутатом Нижегородской городской думы, занимал пост заместителя главы Нижнего Новгорода. 
Поэт, прозаик, автор шести книг, лауреат премии «Писатель ХХI века», литературной премии имени Эрнеста Хемингуэя. 
Член Союза писателей России. Живет в Нижнем Новгороде.

НО ГДЕ-ТО, ВДАЛЕКЕ, 
СВЕЧА ХРАНИТ РАЗГАДКУ...

*  *  *

Мой кумир – одиночество.
На пронзительной ноте – 
отраженье пророчества,
облака в самолёте,
кофе в чашке, нетронутый
хлеб, покрывшийся плесенью,
то вчера – недопонятый,
то сегодня – известный.
Второпях недолюбленный,
впопыхах – не любивший,
то ли кем-то загубленный,
то ли мало проживший.
Даже кот не мяукает,
даже нету собаки,
то ли кто-то всё путает,
то ли хочется драки.
Так, чтоб с кровушкой матерной,
чтобы наотмашь, хлёстко,
подвывая собакою
и царапаясь кошкой.
Ты сгори, одиночество,
синим пламенем ярким,
наплевать на пророчество...
Бог же дарит подарки?

*  *  *

Ночь в чужом городе
всегда холодная,
то каркают вороны,
то водопроводная
труба дребезжит
смехом ведьмы,
то тень пробежит
из пустого в неведомое.

Ночь в чужом городе,
мысли, бессонница,
нет, вроде, звонницы,
а в ушах, вроде,
то звон по ушедшим,
то сигнал тревоги
о годах прошедших
и друзьях немногих.

Ночь в чужом городе,
звезды другие,
мысли нагие
бродят по комнате,
дружат с бессонницей,
кружат навязчиво...
Выпью, как водится,
может, отвяжутся?

*  *  *

В жизни умирают по-другому,
не красиво.
Не для селфи, не для
объектива
камеры холодной и бездушной,
наплевавшей на тела и души.

В жизни как в кино
не погибают,
медленно, со звучным вечным 
словом,
в жизни смерть как ветку
нас ломает
некрасивым и больным
изломом.

В жизни не бывает привидений,
души не приходят как видения,
только в снах потливо-беспокойных,
видим мы ушедших ввысь
покойных...

*  *  *

От зачатья, 
до глубокой раны
перед самым уходом,
я хочу немного счастья,
без далеких походов.

Без парадов, салютов,
мы же, все же, живые,
без ненужных прелюдий,
под следы ножевые.

Как хочу я согреться,
без огня и без пледа.
Я готов натерпеться,
лишь бы справить победу.

Только холодно, братцы,
до костей пробирает.
Тем, кому не собраться,
странно что умирают.

Тем, кому не понятно,
даже сложно поверить,
что однажды, когда-то,
вдруг откроются двери...

Вот тогда мы прорвёмся,
вот тогда будем рады,
вот тогда отзовёмся
на салюты, парады.

Только где-то, из детства
в одеяле пуховом,
кто-то хочет согреться.
Мёрзнет снова и снова...

*  *  *

По влажной солнечной глазури
плывут под ноги облака,
к стакану тянется рука,
и снова много давней дури.

Когда гулял по облакам,
смеялся страхам и сомненьям,
когда по щучьему веленью
не поддавался дуракам.

Когда легко – и ночь, и день,
любви своей листал страницы,

когда все время пели птицы
и нёс сплошную дребедень.

Когда нелепая слеза 
случайно-странно появлялась,
и в тот же миг ко мне являлась
удача, радуя глаза.

Ушли по небу облака
и лужи высохли, доплакав.
Путь в далеко не одинаков,
не одинакова строка.

Диктует время новый ритм
и, поддаваясь общей смуте,
ищу я в будущей минуте
прошедшей жизни алгоритм.

*  *  *

Как призрачная нить
струна разбитой скрипки,
мелодия души 
затихла в темноте.
Погасшие глаза 
и стертые улыбки,
раскрытая ладонь 
навстречу пустоте.

Но где-то, вдалеке, 
свеча хранит разгадку,
мерцая, огонёк несёт 
тепло и свет.
Тень на стене дрожит, 
истомой томно-сладкой
сочится тихо ночь 
и шепчет нам ответ.

Не кончатся стихи, 
пока любовь танцует,
пока твоя рука 
касается моей,
пока тень от свечи 
нам на стене рисует
ту призрачную нить,
что свяжет нас сильней.

Маргарита ШУВАЛОВА

Родилась в 1969 году в городе Кстове Горьковской области. Окончила Горьковский госуниверситет имени Н.И. Лобачевского, Российский новый университет. Работала машинисткой, станочницей на деревообрабатывающем предприятии, оператором ЭВМ, швеей-мотористкой, советником городской муниципальной службы, специалистом департамента соцзащиты населения. Сейчас работает журналистом.
Поэт, член Союза писателей России. Живет в Кстове.

В ЧИСТОТЕ ОТРАЖАЕТСЯ САМОЕ ЛУЧШЕЕ...

*  *  *

Убегает река, с небесами сливаясь.
Две лазури, два зеркала в вечном сближении.
Снизу вверх в эту синь с головой окунаясь,
Забываешь, где сам, где твое отражение.

В чистоте отражается самое лучшее.
И, пытаясь увидеть его продолжение,
Совершаешь свой путь по скользящей излучине –
Этих двух бесконечностей к точке сближения.

Встреча

Солнце плавает над головой,
В зыбь студёную жар толкает.
Ты мне ноженьки, Пьяна, омой,
Ведь поди ж тебе не чужая.

Хоть явилась с других берегов
И привязана к ним глубоко,
Но во мне моих предков кровь,
Что зажглась от твоих истоков.

Не от холода сердце дрожит –
От нахлынувшей вдруг печали.
Их дороги длиною в жизнь,
Как и ты, по земле петляли.

А теперь и следа не найти.
На погосте трава по пояс.
Ты прости меня, Пьяна, прости,
Что живу не о том беспокоясь.
Заросли словно сорной травой
Дни мои в суете оголтелой.
Враз не смыть и святою водой,
Что налипло на душу и тело.

Слишком долгим к тебе был путь
Сквозь потери и дым сумасбродства.
Мне б сейчас с головою нырнуть,
Сбросив камень тяжёлый сиротства.

Но стою над водой в забытьи
И хватаюсь за дно ногами,
Словно силюсь в песок прорасти,
Воскрешёнными влагой корнями.

Мой город

Высокопарных слов не жди,
Всё показное – временно.
Что есть к тебе, живёт внутри
Спокойно и уверенно.

Мы на одной плывём волне
И на одном дыхании
На высоте, на глубине
Любви и понимания.

До этих чувств не дорастёшь
С рожденья до забвения,
Пока корнями не врастёшь
В свой город как растения.

И Волга – вечная река,
И золотая звонница
Благословляют берега,
Где счастье наше строится.

Меняя жизнь свою вокруг
Стремительно, неистово
По пустырям, по дну яруг
Идёшь шагами быстрыми.

Твой образ сами мы творим,
Стараясь, без сомнения,
Быть ярким промельком твоим
Летящего мгновения.

*  *  *

То слагали красивые пазлы,
То задачек сводили ответы…
В суете пронеслось и угасло
Лето.
Но ни дня не пройдёт без движений:
На поляне траву уже косит,
Как арену для новых сражений 
Осень.

Все отложены игры на время,
И над детской площадкой повисла
Тишина… Развиваются в теме
Мысли.

Как узоры на девичьих бантах,
Так причудливы школьные грёзы.
Обратится стихами в диктантах 
Проза.

Всё уверенней буквы выводит
Молодое моё поколенье…
Жизнь сама по себе переходит
в продолженье.

Ярослав КАУРОВ

Родился в 1964 году. Окончил Горьковский медицинский институт. Работал невропатологом, врачом линейной бригады скорой помощи, на кафедрах патологической анатомии, токсикологии. Прошел специализации невропатолога, патанатома, терапевта, кардиолога, токсиколога. Доктор медицинских наук. автор 32 изобретений, 2 монографий и 1 открытия. 
Автор 13 стихотворных сборников, печатался в газетах, журналах и альманахах «Наш современник», «Нижний Новгород», «Правда», «Москва», «Литературная газета», «Юность», «Молодая гвардия», «Московский вестник», «День поэзии» и других. Шеф-редактор литературно-поэтического журнала «Холм поэтов».
Член Союза писателей России. Один из создателей «Театра поэтов». Живет в Нижнем Новгороде.

ЛЮБОВЬ РОЖДАЕТСЯ НА СЛОМЕ...

*  *  *

Я вас, наверно, удивлю, –
Не замечали поколенья,
Что слово нежное «лю-блю» –
Короткое стихотворенье.
 
Есенин плакал во хмелю,
Рождественский считал мгновенья,
Ушла Цветаева в петлю,
Терзали Пушкина сомненья…
 
Я вашу жажду утолю,
Мы все в России от рожденья,
Мы все – поэты!
И «люблю» –
Уже само – стихотворенье.

*  *  * 

Любовь рождается из плача,
Когда откроется душа,
И, ничего уже не пряча,
Прижмется к сильному, спеша.

В самой душе желанье бродит,
В глазах покорность и испуг,

Доступность разведенных бедер,
Незащищенность детских губ.

Любовь, как существо, так нежно,
Что нет нежнее ничего.
Чуть розовато-белоснежна
Мерцающая тень его.

Ни олененка, ни ребенка
Так тело тонко не дрожит
И из материи столь тонкой
Любовь рождается, как жизнь.

Любовь рождается на сломе
Судьбы, стремлений и тревог,
Когда сильней, чем на перроне,
Почувствуешь, как одинок.

В любви нет места для искусства,
В ней простыней засохших соль.
Любовь рождается из чувства
Такого сильного, как боль.

* * *

Мой милый солнечный зайчонок,
Как просто все, что хорошо.
И счастья луч силен и звонок
Черезо что бы не прошел.

Сквозь крышу ветхого сарая
И сквозь весеннюю листву,
Сквозь темноту пройдет, играя,
И золотую синеву.

Но лучше, если в наши окна,
В просторный деревянный дом,
В веранды утренние стекла
Заглянет он, судьбой ведом.

Собаки, кошки, оленята
Нас заждались уже давно.
Лесов волшебные палаты
Стучатся ветками в окно.

И лошади, переминаясь,
Глазами влажными глядят,
И ждет, журча, река лесная,
И ждет в цветах тенистый сад.

Мы обойдем с тобой все это
И поцелуем всех зверей.

И бесконечным будет лето,
Всех лет теплее и светлей.

А вечерами на перинах,
На теле чувствуя ладонь,
Утомлены дневной картиной,
Смотреть мы будем на огонь.

*  *  *

Река горит и празднично, и ново,
И пламени гарцуют языки.
Так с сединою воротник бобровый
Вздохнёт по мановению руки.

А небеса прозрачны и сталисты!
Как беспощадна эта красота
Неопытностью юной одалиски,
Что вместе и раскрыта, и свята!

Но кто заметит в суете подённой
Такое буйство света и теней,
Когда секирой маятник казённый
Шинкует безразличье наших дней.

Нет, господа, достаток – это время,
А роскошь – настоящая беда.
Отдаться настроению и теме – 
Вот истинная роскошь, господа.

Грустить взахлёб и мучиться в охотку,
И всё в судьбе внезапно изменить,
Раскачивая жизненную лодку,
Растрачивая жизненную нить.

Нет смысла клянчить у судьбы чужого,
Платя за это временем труда,
И, понимаешь с резкостью ожога:
Нас просто обманули, господа!

И пусть полёт до будущего краток, 
Но живы и надежда, и мечта!
И пусть нам свой достанется достаток,
И в этом будет наша красота! 

*  *  *

По кругу жизнь! Встречаясь и прощая,
Одних и тех же выбираем вновь, 
И молим о прощеньи, о пощаде,
Но это не пощада, а любовь.

К нам возвращается своё родное,
Обиды и отверженность простив,
Живой глоток воды во время зноя,
Из юности оплаканный мотив.

А осенью дни летние милее,
Чем бурною, мечтательной весной.
Обнявшись, мы уходим по аллее,
Ты навсегда останешься со мной.

*  *  *

Влюбиться сразу, вмиг
До судорог, до дрожи.
И шёпот, словно крик,
И взгляд бичует кожу.

Добиться и взлететь
К палящему светилу,
Где свет звенит, как медь,
Где лава не остыла!

Ценить, желать, хранить,
Жалея и прощая,
Ту золотую нить,
Что звёзды обещали!

И не заметить как
Любовь ушла в терпенье,
И ты уже простак
В тенётах униженья.

Взорваться, разорвать
Обеты, путы, связи.
Сгоревшая трава
Надежды и фантазий!

И через десять лет
С победой за плечами
Понять: роднее нет
И всё начать сначала!

Проза

Олег РЯБОВ

Поэт и прозаик. Родился в 1948 году в Горьком. Окончил Горьковский политехнический институт имени А.А. Жданова. Работал в Научно-исследовательском радиофизическом институте (занимался проблемами поиска внеземных цивилизаций), облкниготорге, издательстве «Нижполиграф».
В настоящее время – директор издательства «Книги». Член «Российского Союза антикваров», «Национального Союза библиофилов». Главный редактор журнала «Нижний Новгород», редактор-издатель альманаха «Земляки».
Член Союза писателей России с 2002 года. Живёт в Нижнем Новгороде.

ПРЕСТОЛ

Николай Никанорович Пенкин был в своё время директором завода, достаточно крупного завода – три тысячи человек, обособленная охраняемая территория, своя пиковая котельная, автономная система энергоснабжения. Хотя и выпускал его завод среди прочего эмалированную посуду, но все знали, что основная его тема – «оборонка», и аббревиатуру названия завода если тут расшифровать, то нормальный человек всё равно ничего не поймёт.
Николай Никанорович пришел на завод инженером по распределению после окончания института и с завода же ушел и на пенсию. Правда, успел он за это время вырасти до директора, приватизировать свой завод и продать его. Притом по-хитрому довольно продал – остался Пенкин владельцем пиковой котельной, которая отапливала половину городского района, и хозяином одного из корпусов завода, который теперь сдавался в аренду различным коммерческим структурам.
Когда в институте учился Пенкин, был он худеньким и маленьким – на стадионе, где мы в футбол играли,  мог за древком флага спрятаться. А стал директором – раздался в плечах, в лицо чего-то красного налилось, глаза выпученные, живот свой он грудью стал называть, на улице, если встретит знакомого – обязательно замечание сделает: «Ты почему без пальто?» или: «Скажи жене, чтобы она тебе ботинки почистила!» Даже неловко себя начинаешь чувствовать после общения с ним.
Когда же на пенсию Николай Никанорович вышел, то снова другим человеком стал. Хотя, конечно, не на пенсию он ушел, а просто после инсульта, догнавшего его, перестал заниматься делами всерьёз. Но теперь, если в сквере на скамеечке меня заметит, подойдет и спросит: «Разрешите поприсутствовать?» и после этого только сядет. Ну а для меня, несмотря на его директорство и пенсионерство, он всё равно просто Коля.
Был Пенкин человеком изначально деревенским, родом из Красного Майдана. Когда мы в институте учились, я к нему в гости, точнее с ним к его родителям, в этот Красный Майдан, раз десять ездил. Красивое и тогда было село, а теперь ещё и новый храм там недавно поставили – 
по местному телевидению показывали. Точнее, храм восстановили – так было сказано. И что-то меня кольнуло: была какая-то история, связанная с этим храмом в селе Красный Майдан, но не мог я тогда ухватить эту связь.
А потом припомнился мне весьма любопытный факт, и оформился он у меня в голове как недоразумение, только когда Пенкин в мае сообщил мне, что едет в свою деревню на престольный праздник, это на Николу летнего. Листал я на досуге как-то книжечку краеведческую про наши церковные древности и увидел там описание храма в селе Троица-Майдан, которое в советское время стало Красным Майданом и было тем самым родным селом Пенкина. Описывалась в той книжечке и история храма, и какие чудотворные и мироточивые образа в нем были, и как Василий Верещагин его купола расписывал, и какие замечательные господа на богомолье туда приезжали. А потому недоразумение заключалось в том, что праздник престольный у них должен был отмечаться в Троицу, а уж никак не на Николу.
Как всегда встретились мы с Николаем Никаноровичем в скверике. Погода весенняя стояла – май месяц.
– Должен я ехать к себе в деревню на Николу, – доложил мне Пенкин, – я у них там, в храме почетный гость. Храм новый, считай, на мои деньги поставлен. Старая-то церковь, помнишь, и без куполов, и без крыши стояла. Говорили, что во время войны немцы бомбу сбросили, она купол храма пробила, а не взорвалась. После войны её сапёры вывозили. Я сам того не помню, но старики рассказывали. А потом и купола обвалились, и стены крепко порушились. А может, и не нарочно немцы бросили бомбу ту, а она сама упала с немецкого самолёта. Говорили, что немцы боялись зениток городских и до автозавода часто не долетали, а запросто эти свои игрушки, бомбы в смысле, куда ни попадя скидывали – не домой же везти!  Так вот, когда решили в обществе, что будет строиться новый храм или, как тогда говорили, восстанавливаться старый, ко мне подъехали активисты – дай, мол, денег. Ну, я дал миллион, а через какое-то время звонит по мобильнику владыка наш, митрополит в смысле, – дай ещё. Я как раз собирался купить себе домик в Испании – так я те деньги на храм-то и отдал. Подумал – зачем мне дом в Испании? Что я – оттуда, из Испании, что ли, на работу ездить буду? А так – в храме табличку бронзовую повесили, и там, на табличке, среди других, кто помогал в восстановлении, есть и моя фамилия. А как я умолял владыку нашего не освящать храм в честь Николы летнего: стыдно, говорю, – будут думать, что это я упросил тебя в свою честь так храм освятить. Это же архиерей, то есть владыка, наш принимает решение, в честь кого освящать тот или иной храм. А он мне отвечает, что решение уже принято и поменять ничего нельзя, а ты тут вообще ни при чем. В общем, увековечил я себя вот таким некрасивым образом, стыдно даже. И главное – денег совсем не жалко: у меня их тогда было как у дурака махорки, из всех карманов сыпались.
– Понял я. Помню я всю эту историю. Мы же с тобой в этом разбитом храме без крыши в студенческие годы, когда к родителям твоим ездили, портвейн «Крымский» выпивали перед тем, как на речку идти купаться. До сих пор помню, что портвейн тот хвоей кипарисовой или туевой отдавал, даже с души воротило. Помню стены кирпичные, порушенные, вверх зубьями своими торчащие. А на верху, на этих обломках кирпичей, берёзки росли. Росли ведь, Пенкин? Даже помнится – кое-где фрески сохранились, чуть заметно на стенах просвечивали. Так вот, в книжке-то пишут, что храм ваш расписывал сам 
Васнецов.
– Слышал я и про Васнецова, в детстве ещё. Знаешь, как фрески эти по сырой штукатурке писались? Штукатурки слой делался очень толстым, и темперная краска, которой писали по сырому, проникала вглубь и на три, и на пять, и на десять сантиметров. И если сейчас даже побелить стену такую, то роспись древняя всё равно проступит через какое-то время и будет видна, если сильно намочить штукатурку ту. И такое проявление древней живописи выдаётся иногда за чудо.
– Здорово! Так скажи мне, друг мой Пенкин, а когда храм-то освятили?
– Да когда построили, тогда же и освятили. Лет десять уже.
– Пенкин, а ты что, не помнишь, что ли, как твоя деревня раньше-то называлась?
– В смысле? Как?
– Троица-Майдан!
– Ну, так это знаю я.  Это же советские революционеры, наверное, всё напереименовывали. Не понравилось им слово религиозное Троица – 
вот и заменили его.
– Понятно, что у тебя большевики всё в этой стране испортили. Так, а ты знал, что храм в вашей деревне был до революции освящен в честь Святой Троицы? И престольный праздник-то у тебя в деревне был всегда в Троицу, а вы что наделали?
Пенкин снял шляпу и глупо почесал затылок.
– Да нет! Вроде и без храма мужики всегда на Николу пили! Тогда я вообще не понял – с какого перепугу храм в честь Николы летнего освятили. Ты знаешь что – давай-ка сгоняй за книжкой домой к себе. Я тебя 
тут на скамеечке посижу, подожду. Ты же в этом доме живешь? – Пенкин кивнул на мой дом.
Знал он, где я живу, только что-то уж больно сильно вдруг заволновался.
Был Николай человеком начитанным, энциклопедически образованным и разными сведениями из любых отраслей знаний просто набитый. Доверял он только печатному слову, а к телевизору и интернету относился как к бреду пьянчуг подзаборных и отзывался обо всех дикторах телевизионных и комментаторах только непечатно.
Через двадцать минут мой друг Коля Пенкин, выпучив глаза, хотя глаза у него всегда навыкате чуть-чуть были, изучал историю своей деревни, с интересом листая мою книжку. Потом он закрыл её аккуратненько так и сказал:
– Дай мне её на неделю – мужикам в деревне покажу. Сохранность гарантирую – ты меня знаешь. Понимаешь, какое дело, – ни в чем нельзя довериться даже взрослому и умному человеку – всё надо самому или делать, или хотя бы контролировать. Ну как же так – такую глупость сотворить!
– Да! Вот покажешь ты мужикам своим эту книжку, и они будут уже два раза в году престол отмечать. Теперь, значит, можно будет ещё целую неделю лопать, да ещё в такое хорошее теплое время, в мае да в июне.
Появился Пенкин через пять дней. Позвонил мне по мобильнику:
– На месте?
– Гуляю в скверике.
– Сейчас я буду.
Я сидел на скамеечке в нашем парке – птички разные чирикают, черёмуха своими ароматами пьянит, женщины уже совсем по-летнему, чуть-чуть прикрытые чем-то лёгким, со своими собачками гуляют, между собой общаются, а собачки около лип и клёнов ноги задирают, свои дела обделывают.
Пенкин пришёл, не поздоровавшись, сел рядом и долго-долго молчал, минуты три. Я даже отодвинувшись, посмотрел на него с подозрением.
– Чего уставился? – как-то довольно грубо начал он. – Вот твоя книжка – извини, что задержал, и спасибо. Сейчас я тебе всё расскажу.
– Чего расскажешь?
– Всё расскажу.
И снова замолчал. А потом заговорил:
– Ты же моих родителей помнишь? Так вот, они в один год умерли, лет десять уже. Я их там, в деревне, и похоронил на сельском кладбище. А вот что с домом делать родительским, а он у них огромнейший был, бывший барский, с двумя печками да с камином, верандой, мансардой, – долго придумать не мог. Продать? Я человек не мнительный, но как только подумаю, что непонятные, а может, даже и неприятные мне люди будут по родительским комнатам шастать, да водку там пить, да богохульничать, да скабрезничать… Нет! А ещё тут вспомнились мне строчки из стихотворения какого-то: «Продали дом, словно предали друга…» Для себя оставить – я в то время о пенсии не думал ещё. А тогда надо ему, дому, полную ревизию и ремонт делать – иначе без надзора он весь рассыплется. Ну так вот – полную ревизию и ремонт по последнему слову современного дизайна и техники я сделал.  А тут как раз нового батюшку в новый построенный храм назначили, отца Сергия. Молодой такой батюшка, лет тридцати пяти, но уже пузатый, как я. Жить ему с матушкой Натальей и четырьмя попятами пока что негде – четыре пацана у них, как горох – от пяти до двенадцати лет. 
Я ему и отдал под житьё, временно, пока он сам не построится, родительский дом. Но с условием, что, когда приезжаю в гости, одна комнатка остаётся за мной.
Ну и вот, приехал я туда к себе неделю назад. Пока мы чай с коньячком попивали с батюшкой, матушка мне комнатку приготовила, постель застелила, пыль вытерла, пол помыла. Комната моя замечательна тем, что выход у неё и в гостиную, и на веранду застеклённую, откуда можно спуститься в сад-огород. А там и груши, и вишни цветут – море белой пены. Дал я отцу Сергею твою книженцию и говорю:
– Что же вы натворили? Храм-то надо было освящать в честь Живоносной Троицы.  А вы что?
– Я ведь лицо подневольное, Николай Никанорович, куда прикажет митрополит, туда и поеду служить, – отвечает мне мой отец Сергей, – я ведь в церкви-то не хозяин – а то многие считают, что священник при храме – и храм его. Скажет митрополит: служи в Троицком – поеду служить в Троицкое, скажет в Покровском – буду в Покровском. Наше дело маленькое и подневольное. Хотя я вот не очень доволен новой политикой нашего владыки: разрушает он общину больно легко. Объясню: раньше приход вокруг священника организовывался, знали прихожане друг друга и проблемами делились друг с другом, и помощь, когда могли, оказывали. А сейчас – тасует нас митрополит, перебрасывает с прихода на приход, и прихожане к священнику привыкнуть не могут, не успевают, и мы понять не можем: надолго ли этот храм нам родным стал, вкладывать в него свои силы и душу или снова на новое место перебросят.
Так вот, любезный мой Николай Никанорович, в этом году Троица ранняя; вы же знаете, что Троица, её ещё Пятидесятницей зовут, не привязана к календарю, она к Пасхе привязана. Она и в мае бывает, и в конце июня может быть. В этом году Троица через три дня будет. Завтра Никола, а через три дня – Троица. Вот тогда вы и увидите то, что должны увидеть.
– А что я должен у вас тут увидеть? – спросил я.
– Вы же знаете, какой у нас здоровенный и противный овраг посреди села, обходить его – половину дня потратишь. Всё хотели дамбу там насыпать, чтобы машины напрямую могли проходить.
– Конечно, помню, – говорю, – я этот овраг с детства помню, и слава богу, что засыпали,  я очень рад – видел я.
– Так вот, когда планировку и фундамент под новый храм делали, весь старый кирпич и обломки стен, что остались от старой порушенной церкви, экскаваторами и бульдозером сгребли в овраг и использовали при строительстве дамбы в качестве наполнителя. Вот там и случилось через некоторое время то, что местные старухи принимают за чудо.
– Что ещё за чудо? – спросил я.
– А это я вам сам покажу через три дня. А то сейчас вы не вполне увидите, а потом уж и совсем не интересно вам будет. Нет уж, потерпите. Хотя вы завтра всё равно к бабе Дуне пойдёте, а она всё вам и расскажет. Она ведь ух, какая противница этого нового храма. Считает, что надо было старый восстанавливать.
Баба Дуня – это моя последняя и единственная родственница в деревне. Она постарше меня, и какая там она мне седьмая вода на киселе – 
не знаю, но фамилия у неё тоже Пенкина. В гости я к ней не пошёл, завалился спать.
Утром в храм я сходил, лоб перекрестил, на всю службу оставаться не стал: ноги у меня болят от этого стояния. Вот католики сидят, евреи сидят, татары даже лежать могут, а мы стоять должны. Баба Дуня часто приговаривает, что сила православия в ногах. И интересно: стою – ноги болят, гуляю – не болят. А вишни всю деревню белой пеной накрыли, скоро и яблони раскроются. Вернулся я домой, вытащил из сарая сенокосилку, заправил её и впервые прошелся по свежей траве – люблю косилкой косить, да и литовкой тоже люблю, но с ней пока ещё рано.
На следующий день с утра наблюдал, как к Троице храм готовят: в роще молодых берёзок нарубили, весь пол травой и ветками застелили.
Потом со всеми четверыми пацанами-попятами пошел на речку – с удочками посидели, но ничего не клевало. Щука под корягой била, окунь в траве прибрежной гулял, а бель не клевала. Попята меня очень порадовали: все одинаковые, как на подбор, как грибы, и дружные такие. У них в рощице березовой, на берегу на деревцах бутылки полиэтиленовые прилажены для сока, да только ничего не набрали они – 
поздно уже для сока берёзового.
На Троицу, через день, я вновь в храм сходил: лоб перекрестил, но на всю службу сил у меня не хватило, ушел домой. А перед тем как домой пойти, спросил я у бабы Дуни:
– А что у вас тут за чудо новое на дамбе? Расскажи или покажи.
– Вот после службы я на дамбу пойду и тебя с собой захвачу. Я зайду за тобой.
Сижу я на диванчике у себя на веранде, журнал какой-то старый читаю – «Знание – сила», что ли, жду бабу Дуню. Дождался.
– Колька, Николай Никанорович, пошли за нами! – кричит. 
Пришла баба Дуня не одна, а с ней ещё четыре тётки – правда, не такие старые, как она, а лет по пятьдесят. Нарядные все, в белых кофточках, в белых косынках – Троица праздник весёлый. Ты видел картину Рублёва «Троица»? Там три ангела уселись за столом под ёлкой и вино пьют. К оврагу молча мы шли. Подошли к дамбе и по тропинке стали спускаться.
– Мне что, с вами в овраг лезти? – спрашиваю я у бабы Дуни.
– Пойдем-пойдем, – отвечает она, – там наше чудо.
И тут откуда-то тучка, и дождик летний проливной с радугой, но быстро брызнул и прошёл. А мы как раз вниз спустились. И баба Дуня говорит мне:
– Смотри, – и указала на склон дамбы, крутой и поросший крапивой и полынью.
Большой кусок бывшей церковной стены размером с метр с сохранившейся штукатуркой лежал наклонно, вровень со склоном дамбы. 
И на этом намокшем куске стены старой церкви без всякой фантазии я разглядел ступню человека, босую ногу. Помнишь, в прошлый раз мы говорили про фрески по сырой штукатурке. Чья это была нога – Адама или апостола какого, – не знаю.
 Со старухами говорить на эту тему, что их чудо совсем не чудо, не хотелось – я заторопился домой, но тут появился на склоне батюшка отец Сергий. Он торопливо спустился к нам в овраг, довольно спешно прочитал со старухами какую-то молитву и тоже засобирался домой.
Шли мы с ним молча – всё было понятно и очевидно.
Дома пили чай с плюшками сладкими, сахарной пудрой посыпанными.
– Батюшка, а ты зачем ходишь туда в овраг молиться? – спросил я, и была в моём вопросе доля иронии, которую прочувствовал отец Сергий.
– Хожу я туда потому, что должен пастырь быть с народом, – ответил он мне, лукаво прищурившись и тоже с иронией.
Вот так я съездил в родную деревню.
Потом мы сидели с Пенкиным молча – ну чего я мог ему сказать!

ПЧЕЛИНЫЙ ПАПА

Богоспасаемый монастырь наш Преображенский стоит прямо на берегу Волги, в полугоре, так, что все и волжские, и заволжские просторы открыты и братии, и богомольцам заезжим: любоваться ими – не налюбоваться. Да и сам монастырь не прост: по его камням можно историю страны рассказать. 
И одна из самых старейших русских летописей была, по преданиям, здесь написана, и кто-то из важных деятелей кружка ревнителей благочестия начинал отсюда свой тернистый духовный путь в семнадцатом веке, и москвичи, скрываясь от Наполеона, Преображенский монастырь выбрали для своих молитв и скорбей. Поговаривают, хотя это и сплетни, что и царь Иван Шестой лет десять содержался, спрятанный тут, под глухим надзором в подземной каменной камере, прежде чем перевели его в Шлиссельбург, где уже и закололи.
В школьные годы мы в футбол играли прямо на территории монастыря полуразрушенного да заброшенного, а в келейном корпусе располагались реставрационные мастерские. И здесь же, на территории бывшего монастыря, тогда, пятьдесят лет назад, стояли пчелиные ульи. Их было немного – штук десять или пятнадцать, и я припоминаю их. Хотя чего их вспоминать, если моя бабушка каждый год брала мед в слободе, небольшой деревеньке, примыкавшей к монастырю и состоявшей из частных маленьких деревянных скособоченных избушек. И пасечник, хозяин тех ульев, жил в слободе.
Давно это было.
В последние годы, уже в новой России всё поменялось: отношение властей к церкви стало благостным и покровительственным, а народ стал понимать, что священники такие же простые люди: могут и выпить, могут и набедокурить. Хотя большинство людей моего поколения плохо представляют детали церковной жизни – невоцерковлённые мы! А вот в монастырь наш Преображенский бывает, что хожу я гулять, как в парк, – уж больно хорошо и красиво новый настоятель, игумен то есть, обустроил всё в нем: и клумбы с цветами насадил, и липы раскидистые столетние сохранил, и скамеечки чугунные, и дорожки плиточкой вымощенные. А на монахов посмотреть любопытно: то двое молодых прогуливаются вдоль стены и разговаривают о чём-то об умном, а то другой, уже старенький, согнувшись от усердия и шаркая большими и тяжелыми ботинками, спешит-бежит куда-то.
Только редко хожу.
А вот соседка моя по подъезду Елена Ивановна часто туда ходит и много чего интересного мне рассказывает, пока мы с ней по утрам за молоком деревенским стоим на углу, ждём, когда подвезут. Елена Ивановна похожа на шарик или на большую девчоночью красивую куклу: твёрдая, накрашенная и всегда улыбается, даже когда сердитая. Она, по-моему, со мною заигрывает: обычно со всеми чуть ли не шепотом говорит, а когда я появляюсь, начинает повизгивать.
Она хотя женщина и без высшего образования, но много любопытного знает о людях нашего города. Вот недавно от неё узнал, что Бубликов и Шапиро – родственники. Ну ладно Шапиро, ему сам бог велел быть чьим-нибудь родственником, а уж вот про Бубликова никак бы не подумал – ему-то зачем! Так ведь и я могу стать чьим-нибудь родственником благодаря Елене Ивановне.
И вот как-то раз мы с ней вдвоём на углу оказались. Стоим с бидончиками, ждём бочку с молоком, и говорит она мне:
– А вот, разлюбезный мой соседушка, скажите на милость – зачем вы в монастырь ходите? Видела я вас там пару месяцев назад, в мае или уже в июне, сидели вы там на скамеечке. У вас что – там духовник ваш служит?
– Да нет. Какой такой духовник? – отвечаю я.
– Ну, священник, к которому вы на исповедь или просто поделиться своими проблемами ходите.
– Нет, Елена Ивановна, у меня никакого духовника, и проблемами своими я ни с кем не делюсь.
– Жаль! А вы не знаете там, в монастыре, монаха старого-престарого такого, Онуфрием зовут.
– Нет, – говорю, – первый раз слышу.
– Жаль, – хитро почему-то поглядывая на меня и покачивая головой, говорит соседка, – а я хотела у вас о нем подрасспросить. Он ведь очень высокого градуса священник.
– В смысле?
– Ну так если вы его не знаете, что я буду вам навязываться со своей болтовней? Подумаете, что я пустобрёха какая!
А самой, чувствую, хочется со мной поболтать – что молча-то стоять. Решил я ей подсобить и говорю:
– Так что вы говорили про Онуфрия-то этого?
– А то, что он к нам в монастырь с Севера откуда-то приехал. Как бы на пенсию заслуженную. Там, на Севере, он был игуменом, то есть настоятелем какого-то большого-пребольшого монастыря, и даже звание архимандрита носил. Это очень высокое звание церковное – почти генеральское, если на светские размеры переводить. А лет десять назад почувствовал он, что стареть стал, что трудно ему стало монастырским хозяйством заниматься, – написал он заявление на имя, на чье следует, что, мол, прошу освободить меня от хлопот, силы и нервы уже не те, что требуются для серьёзной работы. И отпустили его с должности игумена, а вот звание архимандрита сохранили или нет – не знаю. А любопытно было бы узнать. Потому и спросила я у вас. Говорят, к нему за советами житейскими ездят люди чуть не со всей страны, как к старцам когда-то ездили.
– Нет, Елена Ивановна, не помогу я вам в таком деле, не знаю я никого в монастыре этом Преображенском.
– Жаль! А любопытно всё же. Говорят, что монах этот, Онуфрий, родом наш, и не просто наш, а прямо из слободы этой, что за монастырём стоит. Он в детстве отсюда уехал, до войны, когда гонения на священников были. Мамка его увезла, попадья местная, а отца его, священника, забрали в ОГПУ, и сгинул он. Лет десять назад Онуфрий сюда перебрался, больной весь был, в чём душа держалась – непонятно. Братия монастырская его выходила, они к нему уважительно относятся. А так как бездельничать в монастыре нельзя, то Онуфрий с благословения игумена нашего завел пасеку, вот за пчёлками и ухаживает. Да так хорошо у него стало получаться, что про его удачи пчеловодческие рассказы рассказывают. Не слышали?
Я покачал головой.
– Я к нему после престола нашего за мёдом пойду, он мне всегда баночку маленькую даёт. Преображение-то у нас девятнадцатого?
– Да. Шестое августа по-старому, Преображение Господне, – процитировал я, решив образованность показать свою.
– Да-да – девятнадцатого. Батюшка Онуфрий всегда в Медовый Спас начинает мёд качать. Значит, после престола можно будет идти. А знаете – пчёлы очень интересные насекомые, или животные – не знаю, как правильно сказать. Вот батюшка Онуфрий с ними разговаривает, они его слушаются, прямо так чудно. Вы как-нибудь с ним познакомьтесь. Когда рассказывают про дельфинов, которые людей спасают, или про медведицу, которая своего медвежонка к людям привела за медицинской помощью, чтобы занозу вытащили у её малыша из лапы, я понимаю – большие умные животные. А эти пушистые полосатые маленькие комочки, оказывается, такие же умные.
– Да, я тоже про такое слышал, – решил я немного поддержать разговор своими энциклопедическими знаниями, – вообще улей и пчелиный рой устроены очень интересно: там есть матка-царица, трутни, которых рабочие пчёлы к зиме выгоняют как ненужных нахлебников, и много ещё…
Но тут пришла цистерна с деревенским молоком.
Всё же любопытный я человек, и на следующий день после разговора с Еленой Ивановной я пешочком направился в наш монастырь – решил познакомиться с отцом Онуфрием, заинтриговала меня соседка своим рассказом.
Лето. Начало августа. К монастырю можно и на машине подъехать, а можно от автобусной остановки дойти – минут двадцать пешком. Дорога к монастырю от трассы шла через луговину – стрижи верещат, кузнечики стрекочут, бабочки порхают.
Опоздал.
В главном храме, храме Преображения Господня, шло отпевание. 
Я ещё на подходе к стенам монастыря обратил внимание на изрядное количество машин с чужими номерами: и московские, и новгородские, и ярославские. Две тётки-пьянчужки, под видом нищенок собирающие мелочь-подаяние перед монастырскими воротами, рассказали мне про беду.
Скончался отец Онуфрий третьего дня. Отпевать его по высшему разряду, как отпевают только иерархов церкви, приехал сам митрополит. Служба идет уже третий час, и сколько продлится, не знает никто, – долго!
Храм Преображения Господня не очень старинный, где-то начала девятнадцатого века, но очень большой. Я лоб перекрестил на ступенях его и не без труда через притвор протиснулся в зал, а там оказалось вполне просторно, и прохладно, и благостно. Большая домовина стояла на специальном постаменте, покрытом красным ковриком, занимая пространство, и покойного больно-то и не было там видно.
Священник, служивший панихиду, солидный такой, весь в белом, что-то бубнил-бубнил себе под нос; потом хор мужской – запели они красиво так, высокими голосами. Я даже подумал, что запись через динамики пустили, потому что уж больно ладно получалось у них. Ещё обратил внимание, что очень контрастно одеты присутствовавшие: священники, службу ведущие, – все в белом, а остальная братия – в чёрном. И женщины, монашки, приехавшие, видимо, из соседнего монастыря на это печальное событие, тоже все в чёрном. А простой народ – кто в чём, но заметно, что траурно одеты были. Потом этот солидный священник вышел из алтаря через царские врата с дикирием и трикирием в руках, ещё их, эти большие свечи, называют осеняльниками, и поставил их рядом с усопшим и дальше стал снова что-то читать.
И тут я увидел, что стволы свечей этих, и без того толстых, буквально облеплены, да ещё и в несколько слоёв, пчелами. И они шевелятся. Сначала я подумал, что это оттого, что свечи из воска, а потом, когда я огляделся, до меня дошло. Да-да! Во всем храме стоял запах мёда, а не ладана, как всегда. И во всём храме этих пчёл видимо-невидимо, тысячи, если не миллионы. Потому, думаю, и народ-то весь на улице стоит. Чувствую, что мне на щёку пчела села, но не жалит. Смотрю – на руку ещё одна села, крылышки провентилировала и снова поднялась. А гул пчелиный стоит такой своеобразный: не угрожающий, а печальный.
Я не стал дожидаться конца отпевания и вышел на улицу – что я там буду стоять, если ничего не понимаю в происходящем. Солнышко светит, макушка лета; и только собрался я уходить – цоп, чувствую, что кто-то меня попридержал. Смотрю – незнакомая дамочка, а может, даже и знакомились когда-то, только не помню я её, интеллигентная такая с виду, и говорит она мне:
– А вы не торопитесь – давайте до конца проводим отца Онуфрия. Вы ведь к нему приходили?
– Да, – говорю, – к нему.
– Его похоронят на старом погосте около храма, тут, сразу за алтарем. Это первые похороны такие почетные, что ли, за последнее время.
Осмелел я и спрашиваю у незнакомки:
– А кто это старший тут, который службу ведёт?
– Это епископ наш, владыко…
Да не успела она мне ничего толком ни сказать, ни описать, потому что уставилась вдруг на крыльцо храма и на вход. А оттуда роем, а точнее спиралью заворачиваясь, полетели пчелы. Вылетели – и встали тучей над нами, зеваками, пришедшими на прощание с батюшкой Онуфрием. Стоят облаком над нами и гудят – но не угрожающе. Тут я и понял, что главные действующие лица в этом обряде прощания – это как раз пчелы. Уж больно они серьёзную роль во всём этом играют. Не к месту подумалось мне, что вот захотят они и – вмиг все это мероприятие прикроют. Их миллионы тут.
Потом пошло всё своим чередом – и гроб вынесли, и храм мы все вместе обошли, и могилка там, за алтарём, уже выкопана была. Каким-то образом меня занесло прямо к могилке раскопанной, и оказался я рядом с владыкой, который службу отпевания вёл. Ему продолжать надо, а пчёлы густо-густо облепили гроб с покойным старцем. Издали – прямо дрожащая, шевелящаяся масса какая-то. И слышу я, как вполголоса, шепотом почти, владыко говорит:
– Кыш, божьи твари! Прощайтесь скорее с папкой своим и летите домой. Работать вам пора уже!
И невероятным совершенно образом пчёлы послушались его – с жужжанием поднялись они над могилкой и застыли тучей густой над провожающими. Потом загудели они, стоя на месте, видимо, вот так же они и ульи свои вентилируют, и быстро-быстро, снова свернувшись в большую спираль, взвились над липами вековыми и полетели в одну им ведомую сторону.
Вот, пожалуй, и всё – с батюшкой Онуфрием познакомиться мне так и не удалось, а вот чудом своим пчелиным он меня сумел удивить.

Сергей МИРОНОВ 

Родился в 1970 году в Калининграде. Окончил факультет журналистики Санкт-Петербургского госуниверситета. Работал в газете «Вечерний Петербург» и калининградских газетах.
Автор романа «Домочадец», повестей и рассказов, цикла интервью с художниками петербургского андеграунда. Публиковался в альманахе «Ойкумена», сборниках «Молодые голоса».
Живет в Калининграде.

СИЛЬНАЯ ЛИЧНОСТЬ

1

Свету я встретил в Санкт-Петербурге в сентябре 92-го. Я учился в университете, оканчивал журфак. Параллельно общался с художниками с Невского проспекта. Питер тогда бурлил. Кинофестивали, шумные выставки в Эрмитаже, толпы западных туристов. На Невском уличная арт-богема с лубочными поделками на продажу. Кругом несостоявшиеся Сальвадоры Дали из коммуналок и спальных районов, а музыканты почти все Гребенщиковы.
Я был студентом из обоймы попроще. Я тогда только впитывал причудливые миры Кандинского и супрематизм Малевича, встречался с коллекционерами и художниками, шагнувшими из квартирного андеграунда в городские выставочные залы и галереи Западной Европы: Овчинников, Галецкий, Зубков… Размах свободы самовыражения тогда опьянял, «толстые» журналы зачитывались до дыр, очереди на выставки в Русский музей оканчивались на улице. Я сам экспериментировал с холстом, на ватмане разливал абстрактные акварельные реки, допоздна читал Набокова. Весь этот страстный процесс познания искусства и еще недавно запрещенных литературных идей смешивался с полуголодной студенческой жизнью, устроенной гайдаровскими младореформаторами.
Я снимал комнату в коммуналке на Обводном канале, в трех остановках от площади Восстания. Это было место для обитания, но не для жизни. Такая холодная, полутемная резервация для людей, при жизни ушедших в безвременье. Я сносно существовал в этом грубом зверинце. Меня грели неизведанные миры любви и искусства.
Со Светой я познакомился в Эрмитаже на выставке картин Бернара Бюффе. Она стояла перед огромным холстом из серии «Птицы». С картины совиным взглядом смотрело хищное двукрылое существо, а рядом, раскинув ноги, лежала тощая угловатая женщина. «Весьма конъюнктурно», – сказала Света после долгих раздумий. «Возможно», – проронил я, не подумав. «А что вы скажете об этой женщине?» – спросила Света, не отводя глаз от картины. Я сказал, что манера ее исполнения меня совершенно 
не трогает. «Э, нет, – возразила Света, – она написана очень забавно и, главное, удачно расположена. Куда вы, кстати, сейчас идете?»
Мы пошли в Александровский сад. Так с разногласия у нас началось что-то вроде дружеских отношений, в которых взаимопонимание было большой редкостью. Доходило до того, что на набережной, у главного университетского корпуса, мы делали вид, что не замечаем друг друга. Однако всегда наступало примирение, и начиналось оно с того, что мы разбирали на части наши упрямые характеры. «Для тебя не существует мнения другого человека, – спокойно, без эмоций говорила Света. – Ты важен сам для себя. Ты – пишущий эгоцентрик». Подобные замечания она любила высказывать в домашней обстановке за чашкой ароматного кофе. После долгого помешивания она обязательно обсасывала ложечку.
Мы часто встречались по вечерам. Мне нравилось, что она звонила мне неожиданно и второпях приглашала на концерт, до которого оставалось меньше часа. Я бросал дела, быстро надевал парадный пиджак и выбегал на Лиговский, помня про нечищеные ботинки. Я мчался в метро, толком не зная, на какой концерт приглашен. На подступах к филармонии я знакомился с концертной программой и допускал, что не каждый соглашался с ней слушать песни народов Кавказа. На концертах Света была очень серьезна. Мимикой она отмечала достоинства или недостатки музыкантов и вокалистов. Но аплодировала она всегда. И если я сидел засунув руки в карманы, она искоса посматривала на меня, упрекая в зрительском эгоизме. После концертов Света быстро приходила в себя и становилась разговорчивой. Увлеченная какой-нибудь темой, она могла невзначай коснуться рукой моего плеча или задеть мою щеку волосами. Это был ее стиль общения. За полгода учебы в Лондонском университете Света доработала свой образ. Однажды она пришла ко мне в бордовом пиджаке и широких бордовых брюках. Она сняла туфли на пробковой платформе, влезла в драные тапки и прошла в комнату с сумочкой-чемоданчиком, при виде которой мне чуть не стало плохо. Она заявила, что после поездки в Англию у нее появилось много идей, в частности она захотела открыть свою лингвистическую школу. Я засомневался в скорой реализации этого проекта и был обвинен в пессимизме и обводной провинциальности. Впервые я услышал нарекания в адрес своей замкнутой жизни. Я молча сносил ее издевки и ловил себя на мысли, что мне хочется ее поцеловать. Она не была красивой, скорее обыкновенной. Она предпочитала мальчишеские стрижки, имевшие в разное время несколько разновидностей. То она оголяла себе затылок, то оставляла на нем мелкую поросль, то придумывала слипшиеся, сосульчатые бакенбарды, то стриглась бобриком, отчего ее торчащие волосы казались мокрыми. Из Англии она вернулась с двухцветной головой: затылок светло-желтый, цвет морского песка, все остальное – цвет какао. В ее маленьком ухе возникли три металлические сережки. Она стала исповедовать деловой стиль одежды. На ней появились объемные пиджаки, висящие как на манекене, расклешенные брюки, тупоносые туфли. В обстановке обводной коммуналки ее отточенный, надушенный облик шокировал аккуратностью. Мою нелюбовь к пиджакам и галстукам Света объясняла моим неопределенным положением в обществе, не требовавшим, по ее выражению, репрезентативности. «Это у тебя возрастное, – говорила она, скептически осматривая мой затасканный гардероб. – Альтернативный стиль хорош до определенного момента. Так в искусстве: сначала – баловство, авангард, а потом создаются произведения». Если это сравнение я оставил незамеченным, то молчать, выслушивая упреки в педантизме, не свойственном, по ее мнению, художникам, я уже не мог. Педантом я был потому, что мой письменный стол, видите ли, своей незагроможденностью не отвечал ее представлениям о свободе творчества. Идеальным художником Света считала человека модного, немного расхлябанного, общительного, подвижного, курящего хорошие сигареты, внимающего женским советам и, главное, отдающего себя беспрекословно и целиком порывам души. В ее теории это и было выражением внутренней свободы. Света полагала, что художник не должен преодолевать себя, а должен исполнять все прихоти души и тела ради самопознания. Способен на это только внутренне свободный человек. Я почти уверен, что этих мыслей она набралась из романов Лимонова. Забыв о любви к Гессе и Набокову, она долго восхищалась «сверхактивностью» и наступательностью лимоновского героя. А сам автор приятно удивил ее выступлениями в коммунистической прессе и участием в беспорядках на улицах Москвы. Я пытался разрушить ее теорию, ставя в пример художника, вознамерившегося убить человека, а после всем рассказать, как он это делал и что при этом испытывал. «В этом случае он виновен перед законом, перед Богом, перед кем угодно, но только не перед нами, – парировала Света. – 
Если он готов принять адские муки ради выражения истины, добытой преступным путем, ради поисков и заблуждений, пусть только описанных гениально, не наше дело винить его в преступлении. Наше дело – прочесть и сказать: это гениальная правда или гениальная ложь!» Таким образом, в ее теории не находилось места бездарным художникам-убийцам. Людей, чей криминальный дар превышал художественный, Света без сожаления отправляла в тюрьму, при этом добавляла, что заключение – 
еще один метод самопознания, которого лишены многие художники на свободе. Это уже подмывало фундамент ее теории. В таком случае художник, распираемый порывами внутренней свободы, может развить свои таланты только в неполноценном обществе – там легче угодить за решетку. И для этого не надо убивать и насиловать.
Мое творчество, с точки зрения Светы, по своей природе было глубоко несвободным. «Тебе не хватает мощной идеи, – рассуждала Света за сигаретой. – Ты описываешь, но не создаешь. В твоих рассказах много лирики и совсем нет философии. Ты пытаешься размышлять через описание своих состояний. Возможно, через это ты придешь к философской лиричности, но вряд ли это современно».
Чтобы подхватить стержневую идею, Света предлагала мне совершить серьезный поступок. Наиболее простым выходом она считала изменение места жительства. Оказывается, Обводный канал не был пригоден для творческой мастерской. По его загаженным набережным не бродили-де призраки фундаментальных идей. «Энергетика этого места чрезвычайно низка, – уверяла меня Света, стоя у кухонного окна, за которым шумели машины. – В названии “Обводный канал” есть что-то побочное, вспомогательное. Изначально его задумывали обслуживающей артерией города. Поэтому живут и работают здесь заземленные люди. Тебе нужно передвинуться поближе к историческому центру или вообще уехать из города на год-два».
По возвращении из Лондона Света была убеждена, что мне срочно нужно ехать на Запад. «Только там существует нормальная атмосфера для творчества. Бедность там не унизительное состояние, а богатство – 
не оголтелая роскошь. От этого искусство и литература там феномен не общественный, а личный, внутренний. Они причина самих себя и интересует их только собственная история, настоящее и свое будущее».
Я не возражал ей. После лондонского семестра любой контрдовод Света расценивала как умышленную конфронтацию. Однажды я перестал слушать ее рассуждения о литературе и рассказы об Англии, я делал вид, что согласен со всеми ее мыслями и замечаниями в свой адрес. Сначала это ей нравилось – не каждый может так просто предоставить возможность расправляться со своим миром. Но вдруг мое безразличие стало ее раздражать. «Почему ты молчишь?! Скажи хотя бы, что я не права!» – возмущалась Света. «Извини, я тебя не слушал. Я думал о своем», – сказал я ей честно. И она не обиделась. После этого случая мы даже стали чаще встречаться. Если бы не очередное потепление в наших отношениях, я бы вряд ли пошел на день рождения ее подруги. Я не люблю ходить туда, где никого не знаю.
На приглашение Лены откликнулись ухоженные студенты и молодые работники коммерческих фирм. Было много цветов и вина. Пре-
обладали пиджаки в мелкую клетку и короткие юбки. В укромных точках квартиры курили «Мальборо» и «Кэмел». Велись беседы о роскошных поездках в Европу, дорогих покупках и престижной работе. Минут сорок длился разговор о принцессе Диане и мужиковатом, по мнению собравшихся, принце Чарльзе. Света охотно рассказывала об интригах британского королевского дома, отвечала на вопросы о национальном характере англичан. Ее ответы устраивали разгулявшихся гостей до тех пор, пока расчесанный на пробор студент Восточного факультета вежливо не поинтересовался: а есть ли разница в определениях «британский» и «английский»? В период распада тоталитарных государств большинство считало, что определение «британский» неприменимо к государствам, граничащим с Англией.
– Я разговаривала с одним ирландским журналистом, – вступила в спор Лена, – так вот, он за то, чтобы по отношению к Ирландии сначала употреблялось определение «ирландский», а потом уже «британский», если оно вообще подходит к Ирландии. Англичане и ирландцы – два разных народа!
– Не уверена, – возражала Света, – исторически они, может, и разные. Но современность у них единая. В Европе скоро не будет деления государств по национальному и языковому признаку. Уже сейчас почти нет разницы, например, между немцем и голландцем, между итальянцем и испанцем. Мир достиг глубокой интеграции. Языковой барьер в межнациональной культуре, а тем более истории, интересует разве только лингвистов и туристов. Поэтому, если экономически оправдан протекторат Англии над Ирландией, значит, это нормально, так и должно быть. И, кстати, многие ирландцы за это.
– Однако Ирландская народная армия против, – не унималась Лена.
– Во-первых, терроризм не метод решения конфликтов, – быстро нашлась Света, – а во-вторых, армия, как бы она ни называлась, не выражает интересов всего народа. В ирландской армии хватает преступников, религиозных фанатиков и просто желающих заработать на раздувании национальной вражды.
Этот спор утих почти в полночь. Каждый из спорящих остался при своем мнении и, кажется, не испытывал неприязни к оппоненту. Все тот же студент-восточник (случайный разжигатель спора) вспомнил про Лену и предложил в последний раз выпить за ее здоровье. На улице наша пестрая группа разошлась в разных направлениях. Кое-кто уехал на машинах, забыв картинно проститься с теми, кто заспешил в метро. В вагоне расслабленная Света то и дело роняла голову на мое плечо. После трех попыток вернуть себя в вертикальное положение она привалилась ко мне окончательно. Волосы ее приятно пахли. В столь быстром ее успокоении были виноваты фруктовые ликеры, которых на дне рождения было пять разновидностей. В своем нормальном деловом состоянии Света удостаивала меня скользящими прикосновениями лишь в случаях демонстрации каких-либо примеров. Так она дотронулась губами до моего носа, чтобы я почувствовал клубничный запах ее бесцветной помады, купленной в Англии. А однажды она провела ладонью по моим ягодицам, утверждая, что с такой комплекцией мне нечего бояться появления лишнего веса. Все эти демонстрационные прикосновения не трогали меня совершенно – я знал, что потребности любить Света не испытывала. Она нуждалась в человеке, подвластном ее нравоучительным воздействиям. После приезда из Англии дружеских разговоров за бутылочкой ей стало не хватать. Ей понадобились серьезные назидательные беседы, переходящие в жестокие споры. 
В них она начисто разбила своих друзей и подруг. Ее знакомые оказались людьми мелкого калибра: без глубоких идей, без знания языков, без желания слушать ее советы. Обеспеченное мещанство Свету не устраивало. Деньги для нее имели чисто деловое значение. Она бредила идеей открытия своей лингвистической школы.
В ночном метро я лишний раз убедился в том, как сильно я к ней привязан, к ней, избравшей меня предметом своей интенсивной критики. При этом я испытывал к Свете чувство, стоящее между дружбой и любовью. Иногда оно выражалось в достаточно резкой необходимости присутствия рядом с ней. В этом чувстве был минимум физического влечения. Ее физиология была мне чужда, как, впрочем, и моя – ей. Мне не нравилось ее бледное, как будто малокровное лицо. К тому же она пользовалась бесцветной помадой, что в применении к ее бесцветным губам было абсолютно неверно. До лондонского периода жизни Света красилась обычной помадой, преимущественно темных цветов. Отпечатки напомаженных губ она оставляла на чашках из-под кофе, выпитого у меня на Обводном.
Я проводил Свету до подъезда. Уставшая от людей и ликеров, она молчала всю дорогу. В фойе метро, заметив, что ночь была очень светлой (стоял июль), она неожиданно сказала: «А хорошо сейчас в Летнем саду!» За время нашего знакомства это было ее единственное лирическое отступление.
Из Англии я получил от Светы два письма, написанных в официально-деловом стиле. В конце второго письма она признавалась, что ей легче писать по-английски, но пишет она по-русски, дабы, цитирую, «вести разговор на равных». (Мой английский она критиковала беспощадно.) По двум письмам у меня сложилось слабое представление о ее британской жизни. Ее новым увлечением стало кино. Она познакомилась с молодым режиссером, предложившим ей роль в короткометражном фильме. Не исключено, что ее мечту об открытии лингвистической школы вытеснила мысль о карьере киноактрисы.
В моей комнате Света оставила две вещи. Она забыла какой-то роман Лимонова с карандашными пометками на полях и шелковый шарф, который при переезде с Обводного канала я отдал соседке-пенсионерке.
2

Университет я окончил в 93-м. Полгода проучился в Гамбурге в университетской лингвотеке  (учил немецкий), пару месяцев провел в Берлине в яркой художественной массе из восточной части столицы.
Потом настали другие времена. От студенческих лет остались воспоминания, а родной факультет и Обводный канал иногда заплывали в мои сны в самых неожиданных и абсурдных вариациях.
Я жил в Калининграде. Два раза женился, два раза развелся. Работал в местных газетах, сотрудничал с рекламными агентствами. Искусство улетучилось из моей жизни вместе с сочными питерскими персонажами. Папки с абстрактными акварелями и рассказами лежали в гараже среди пластов вещественного хлама, которому дома нет места, а в гараже всегда найдется.
После окончания университета в Питере я был два раза. Последний раз в позапрошлом году. Месяц назад мне на «Фейсбук» написал Третьяков. Он решил собрать наш курс спустя двадцать лет после выпуска. Из переписки в соцсетях следовало, что около двадцати выпускников и соберутся.
Встреча была назначена в кафе  на 5-й линии. До визита на Васильевский я побывал на факультете. От его старого облика, воняющих на весь коридор туалетов не осталось и следа. В аудиториях было чисто. В буфете подавали приличный кофе. Вот только студенты производили впечатление посторонних личностей, которых сюда занесло по острой необходимости.
С Третьяковым я столкнулся на улице, у входа в кафе. Как и подобает организатору, он встречал гостей на крыльце. Изменился он незначительно. Был таким же деятельным и разговорчивым. Взгляд его стал серьезным и осмысленным. Третьяков вырос до вице-президента крупной инвестиционной компании. Свой жизненный статус он подчеркивал сдержанным приветствием однокурсников.
Из тех, кто приехал на встречу, по профессии работали лишь трое: я, Арсеньев и Мазин, засевший на долгие годы в гатчинской многотиражке. У остальных судьбы сложились по-разному. Грубовеков и Самохин ушли в монастырь. Игнатьева вышла замуж за немца из секты Муна и пропала в Южной Корее. Недорезова застрелили в купчинских новостройках. Волынский осел в Израиле и избрался в кнессет. Жирова эмигрировала во Францию. Байрамов вернулся в Азербайджан, основал фермерское хозяйство и продавал овощи в Россию.
На вечере я встретил Лену. Когда-то она тесно общалась со Светой, а ныне была женой Андрея Белова. Для меня их жизненный союз  стал полной неожиданностью. Но чего только в жизни не бывает…
С Андреем мы часто сидели рядом на лекциях. Одно время мы даже симпатизировали друг другу. Он работал в «Смене», я начинал строчить заметки в «Вечерний Петербург». Иногда мы заходили в кафе на Невском на капучино и круассаны. Тогда их только принесло с Запада, и народ валом валил на импортную выпечку, не жалея никаких денег. Брали мы и турноверы. Мы не сразу догадались, что это название новомодные кондитеры внедрили в русский от английского  to turn over.
Андрей работал в строительной компании начальником отдела комплектации. Где он познакомился с Леной, я не спросил. Да это было и не важно. Я же, глядя на нее, поначалу засомневался: она ли это? Андрей быстро понял, что мы с Леной были знакомы. Это его приятно удивило, и он оставил нас в кафе у стойки бара, а сам вышел на улицу на подмогу Третьякову. Собственно, для разговора у нас была только одна тема.
– Помнишь Свету? – начала Лена несколько неуверенно. Возможно, она решила, что спустя столько лет разговор о ней мне будет неинтересен. – Ну, ты с ней одно время общался.
– Конечно, помню. А что?
– Ты знаешь, чем она сейчас занимается?
– Я не видел ее двадцать лет.
– Она торгует овощами в магазине на Лиговском, недалеко от Обводного. – Лена  взглянула на меня вопросительно.  – Тебя это удивляет?
– Как тебе сказать…
Честно говоря, я не ожидал такой новости. Мне проще было поверить в то, что передо мной стоит жена Андрея, чудесным образом встретившая его на питерских просторах. Свету в образе продавщицы я как-то слабо представлял. Она была слишком сильной личностью, чтобы так низко пасть.
– Ты помнишь, наверное, что она уехала в Лондон, – продолжала Лена. – Оттуда она часто мне писала. У нее шло все хорошо до тех пор, пока она не окончила университет. Работу в Англии она не нашла. Зато познакомилась с режиссером, который снял ее в рекламном ролике. Она была так счастлива, думала, скоро дойдет до высот киноактрисы. Но это был временный успех. Отношения с режиссером закончились. Он и сам, как я поняла, был из приезжих. В конце концов, она вернулась домой. Сделала дурацкую стрижку. Психовала по поводу и без. Она не представляла жизни без Англии. В Питере ее все раздражало. Люди бесили, каналы воняли. Пару раз мы крепко поцапались.  Потом она еще сделала несколько попыток закрепиться в Англии, но безрезультатно.
Гости постепенно заполняли зал. На мрачном «хаммере» подкатил Кучеренко, Третьяков беседовал с импозантным Байрамовым. В дверях показался располневший Шалаев – староста курса. За ним возник  худощавый Мазин. Он был навеселе.
Времени на потусторонние разговоры у нас почти не осталось. Вскоре должно было начаться застолье.
– А тебе она писала? – спросила Лена.
– Я получил от нее пару писем. И что было дальше?
– Мы перестали общаться. Потом я случайно встретила ее мать. Она дала мне телефон Светы. Просила обязательно позвонить.
Далее из рассказа Лены я узнал, что в Питере Свете пришлось довольно несладко. На открытие собственной лингвистической школы требовались деньги. Их у нее не было. Кредитной системы тогда не существовало, а в финансовые пирамиды нужно было что-то вложить, чтобы извлечь дивиденды. Она перебивалась репетиторскими занятиями. Потом устроилась переводчиком в совместное предприятие. Оттуда ее быстро вышибли дети местной деловой знати. Но она не отчаивалась. Забросила английский, устроилась менеджером в фирму по производству стеклопакетов, поработала продавцом в книжном магазине, консультантом в мебельном салоне, где познакомилась с будущим мужем. Брак ее быстро развалился. Муж продавал дорогую финскую мебель. Бизнес его шел в гору, появились накопления. Он купил дорогую иномарку, и его понесло: пьянки, женщины, разборки с милицией, братками, женой… В одну  из таких ссор он ударил Свету стулом из новой коллекции. Разбил ей лицо, выбил зуб. Лена несколько раз навещала Свету в больнице. На этом контакты подруг обрываются. Из рассказов знакомых Лене стало известно, что после выздоровления Свету каким-то образом занесло на службу в милицию. Она стала жесткой и решительной (впрочем, такой она была всегда). Она ошибочно поверила во всемогущество своего мундира, натворила непотребных дел на службе и была уволена из органов по причине превышения должностных полномочий.
Вечер закончился в первом часу ночи. Все остались довольны организацией торжества. Чувствовалось, что Третьяков – специалист по проведению массовых мероприятий. С работы он пригнал два микроавтобуса, чтобы развезти приезжих по гостиницам. Мазину он устроил трансфер до Гатчины (вторую часть вечеринки Мазин проспал в обнимку с подушкой на диване у барной стойки). На прощание Шалаев раздал всем фотографии курса, отснятые в день выпуска у Дома журналиста. Байрамов презентовал тепличные помидоры. Жирова пригласила всех в Марсель, а я по-скромному к себе на Балтику.
– Может, ты завтра к ней съездишь? – спросила Лена, садясь в такси. – Это угловой магазин на Лиговке рядом с Предтеченским мостом.
– Я, кажется, знаю, что это за магазин.
Я пожал руку Андрею, и Третьяков подтолкнул меня к двери микроавтобуса, откуда слышался храп Мазина.

Есть люди, которым фатально не везет. Есть те, чьи желания со временем сужаются до стандартных жизненных потребностей: съездить в очередной отпуск, купить что-нибудь очень нужное, выспаться наконец. Или вот еще. К полтиннику здоров, не развелся, есть дети, и уже хорошо. О том, чего когда-то хотел добиться, и вспомнить страшно. 
А если вспоминаешь, то в оправдание собственного бессилия говоришь: «Ну это же было заведомо невозможно». Не знаю, чем объяснить «падение» Светы. Фатализмом или заоблачным уровнем поставленных задач? А может, причина крылась в ней самой? Я не собирался задавать ей трудных вопросов. Меня тянуло увидеть ту Свету, с которой мы вместе ходили на выставки, долго и жарко дискутировали в белые ночи на интересные темы, а когда она покидала мой «склеп» на Обводном, мне почему-то ее не хватало.

3

Овощной магазин сменил вывеску. Теперь это были в духе времени объемные буквы с внутренней подсветкой. К буквам пристыковывалась плетеная корзина с помидорами и огурцами. Контуры овощей подсвечивались гибким светодиодным шнуром.
Помню, когда-то сюда завезли ананасы и кокосы. Потом пошли «пластмассовые»  испанские помидоры и гигантские голландские яблоки.  Народ с Лиговки толпился вокруг лотков с заморскими плодами и в уме обреченно конвертировал гайдаровскую валюту на помидоры. Обычно я выходил  из магазина с яблоком и помидором. Если везло, брал еще грушу, а сладкий запах подбродившего ананаса преследовал меня до дома.
В магазине было два человека. Пожилой мужчина в кепке и женщина средних лет с сумкой на колесиках – обычные обитатели Лиговки и смежных переулков. Но не они меня сейчас интересовали. Я бросил взгляд на продавцов. Их было два. Две женщины за сорок стояли за кассами в разных концах зала и ковырялись в телефонах. Светы среди них не было. В центре зала громоздились стеллажи с овощами и фруктами, вдоль стены тянулись полки с соками и водой. Автобус в аэропорт отправлялся через два часа. Я решил купить фруктов в дорогу и пройтись к дому на Тамбовской, в котором провел четыре счастливых студенческих года. Я набрал в пакет мандаринов, взял два яблока и грушу. У кассы еще раз взглянул на хмурую продавщицу в свитере с растянутым горлышком и невольно отступил назад. В полном недоумении, с пакетом в руках я смотрел на три сережки-гвоздика, которые и по прошествии двадцати лет тускло блестели в левом ухе Светы. Я стал нервозно искать визуальное сходство ее нынешней с той веселой, задиристой девушкой и, не находя его, все же осознавал, что это она и есть. Это её  потертое временем существо стояло передо мной и назидательно твердило:
– Так, ставьте пакет на весы! Не задерживайте очередь!
Я вверил ей пакеты. Да, это была она. Голос ее отдавал неприятным металлическим скрежетом, но интонации были мне знакомы.
– Нал? Безнал? – машинально спросила Света.
Я достал из бумажника карту и засунул ее в терминал. Глядя в несвежее лицо продавщицы, я все еще пытался найти в ней черты, принадлежащие  Свете. Но ни рыхлый овал лица, ни зачесанные назад редкие сальные волосы, стянутые в жидкий хвост резинкой, ни глубокие борозды на лбу, ни по-рыбьи грузные красно-оранжевые губы не выдавали  ее близкого присутствия.
– Так, забираем пакеты! Следующий! – скомандовала Света.
Я сложил покупки в рюкзак и отошел к центру зала. Оттуда я смотрел на нее, тщетно пытаясь понять, как так вышло, что она изменилась до неузнаваемости.
Рассчитав двух покупателей, Света поняла, что я за ней наблюдаю и не собираюсь уходить.
– Так, ну что смотрим? – бросила она в мою сторону, не отходя от прилавка. – Еще что-нибудь?
Похоже, она меня не узнала. Я вновь подошел к ней.
– Ты меня помнишь?
– Почему я должна тебя помнить? – вопросила Света. – Тут таких, как ты, сотни. И десятки воруют.
Она посмотрела на мой рюкзак. Взгляд ее был настойчив и подозрителен.
– Показать? – спросил я, почуяв неладное.
– Не надо. Давай дуй отсюда, пока я добрая, – помиловала меня Света и взялась за следующего покупателя.
Я закинул рюкзак на плечо. У выхода на пробковой доске висели нечеткие принтерные «портреты» неких темных личностей. Над ними была приколота распечатка: они пойманы на воровстве в нашей торговой сети.
Я вышел на улицу. Лиговский гудел. Громыхали трамваи. В магазине буянила Света. Было ветрено, по-февральски сыро и неуютно, примерно так, как двадцать лет назад, когда я вышел из этого магазина и ,голодный, побрел домой, преследуемый запахом переспелого ананаса.

Сергей БУРЛАЧЕНКО

Родился в 1960 году в Москве. Окончил Московский топографический политехникум и сценарное отделение ВГИК им. С.А. Герасимова. Работал токарем на заводе, топографом, руководителем художественной самодеятельности в клубе, сценаристом, театральным режиссером, журналистом.
Автор двух книг прозы. Публиковался в журналах «Новая Юность», «Дальний Восток», «Дом Польский», «Бельские просторы».
Член Российского Союза писателей. Живет в Москве.

ТАКИЕ ДЕЛА, ПАПА!

Простите, простите, простите меня!
И я вас прощаю, и я вас прощаю.
Я зла не держу, это вам обещаю.
Но только вы тоже простите меня!
Александр Володин

Мобильный телефон лежал на кухне с выключенным сигналом вызова. Юрий Иванович старался не смотреть на него, потому что совсем растерялся и не знал, что говорить звонившим или куда звонить самому.
В ночь на воскресенье в семье Юрия Ивановича пропала старшая дочь, умница Женечка. В субботу поехала из Павловского Посада в Москву к своему парню, студенту-первокурснику Шутову, и домой не вернулась. Отец не спал, ждал телефонного звонка, но не дождался. Сам ей не звонил. Догадывался, что услышит от дочки правду. Очень этого не хотел, боялся, что сорвётся и наговорит глупостей.
Промаялся до утра, весь следующий день прошагал по большой комнате из угла в угол. Жена Наташа, тяжело больная, с четверга лежала в психиатрической клинике на процедурах. Младший сын Ясик по случаю летних каникул был отправлен к тётке в деревню. Одинокая квартира казалась чужой и, несмотря на июньское солнце, промывшее светом окна, холодной.
Юрий Иванович давно понял, что семейная жизнь его рушится. Он так любил свою жену и детей, переживал за них, делал для них всё возможное и невозможное, забывая о себе и чуть ли не во всём себе отказывая. Ну, там ,с друзьями на футбол, посидеть иногда с пивком после работы, покурить не на лестничной клетке, а на лоджии. Получается, сам себе сбил фокус. Безобидные глупости раздул до слоновьих размеров, а главное потерял из виду, прошляпил, упустил. И в конце концов перестал относиться к себе с уважением. Может быть, надо было поступать жёстче, по-мужски?
Любить люблю, но слово последнее за мной, а не за вами?
Любить любил, а ничего хорошего, достойного в собственной семье не наладил. Сорок восемь лет, а глаза как у вечного подростка. Чего теперь ждать уважения от других, когда сам себя не уважаешь?
В понедельник после работы сел на электричку и отправился в Москву. Студент-первокурсник жил в Бирюлёве, адрес Юрию Ивановичу дала Женечка, чтобы отец не волновался, где она будет отмечать прошлый Новый год. На метро доехал до станции «Царицыно», потом автобусом до Липецкой улицы, там быстро нашёл нужный дом. Долго слонялся у подъезда, потому что никак не решался набрать номер квартиры в домофоне. Но повезло, наконец. Выходила девушка с коляской, и Юрий Иванович придержал дверь. А потом юркнул в подъезд. Сорок восемь лет, а всё как подросток, тьфу ты, господи!
– Папка, ты? – Женечка, вся растрёпанная и счастливая, кинулась целовать отца. – А мы тебя не ждали. Проходи скорей, ты как раз к ужину.
На ней был короткий топик и жёваные джинсовые шорты. Босоногая, размахивающая руками и хохочущая, она шла впереди отца в кухню, а он вдруг понял, что дочка выросла и стала молодой женщиной, с очень красивой фигурой, сочным голосом и узкими розовыми пятками.
«У Наташи когда-то были такие, – неожиданно вспомнил Юрий Иванович. – Там, в Ялте. Как назывался тот дом отдыха? “Волна” или “Бриз”?»
– Здравствуйте! – студент-первокурсник поднялся из-за стола и протянул ему руку. – Садитесь сюда, спиной к окну. Жека, давай тарелки! Я сейчас ласты сложу от голода. Водку будете?
– Я вообще-то по делу, – Юрий Иванович боком подсел к столу и скромно сложил руки на скатерти. – Понимаете?
– По какому?
– Женечка уехала к вам в субботу, а сегодня уже понедельник. Я не очень понял, что происходит. Вот, собственно, и всё.
– А, по этому… Жека такая, – студент достал из холодильника высокую узкую бутылку и показал этикетку гостю. – «Серый гусь», пробовали? Франция, шедевр. Не наш палёный отстой. Сейчас накатим. Жека, давай стаканоиды и хватит жаться по углам. Это ж твой отец, а не полиция нравов.
Юрий Иванович старался говорить спокойно, как отец с расшалившимися, но обычно послушными детьми:
– Понимаете, э-э…
– Шутов. Меня все так зовут. Своё имя, Архип, я ненавижу.
– Ну да, – Юрий Иванович улыбнулся: «Чует кошка… Замяукала… Ладно». – Можно, я вас всё-таки по имени?
– Как угодно. Можете, кстати, тыкать.
– Неудобно вроде.
– Как угодно.
– Дело в том, что Женечка…
– Дело в том, что она будет жить у меня.
– Но… Разве это можно? Дочка только что окончила школу. Ей надо поступать. И вообще…
– Что вообще?
– Спросить её мать, например.
– Которая сумасшедшая?
Юрий Иванович растерялся. Этот Шутов был непробиваем. Он уже разлил водку по стопкам и свою держал в руке. То есть отступать было поздно.
Женечка расставила тарелки с едой, нарезала хлеб и подсела к мужчинам. Тоже подняла стопку, держа её в кулачке крепко, словно зверька, готового выпрыгнуть. Совсем как её мать, как Наташа, и лицо у неё стало вдруг серьёзным, как у Наташи, которая тоже всегда поднимала бокал с вином точь-в-точь как научный деятель свой доклад.
Чокнулись, выпили, склонились над тарелками. Французская водка действительно оказалась шедевром, крепкой, лёгкой и невероятно чистой. Еда, не то рис, не то пшено с зеленью, мясом и, кажется, толчёными орехами, тоже была очень вкусной. Юрий Иванович тайком наслаждался. У них в доме ели кое-как, на перекладных, макароны, гречка, пельмени. Наташа редко-редко, под праздник, варила солянку со свиной требухой и пекла торт с лимонной цедрой. Но теперь, заболев, на кухне вовсе не появлялась. Поэтому готовили каждый для себя, наспех и без души. Ясик иногда разводил нюни и закатывал истерики. Тогда отец варил ему любимую рисовую кашу и посыпал её изюмом. Пацан мог съесть три тарелки в один присест. Это 
выручало.
– Нравится?
Женечка внимательно смотрела на отца и покусывала нижнюю губу. Тоже Наташина привычка. Тоже в прошлом.
Юрий Иванович причмокнул и покивал головой.
– Очень вкусно, – потом он как бы с сожалением отодвинул пустую тарелку. – Что это такое? Как называется?
– Пропаренное пшено с курицей и овощами. Кускус, африканское блюдо.
– Никогда не пробовал. Сама готовила?
– У нас Шутов на кухне главный. Меня не пускает, называет тупицей и кочергой.
«У нас… Как у них всё быстро. Только надолго ли?»
– Жека, иди отдохни. Мы тут потолкуем.
– А посуда?
– Я сам вымою. Посиди за компом, проверь мою почту, пожалуйста. Спам не открывай, удаляй сразу. Иди. Чмоки.
Женечка ушла, на прощание улыбнувшись отцу.
Несколько минут Шутов и Юрий Иванович сидели у стола молча. За окном стемнело. Студент задёрнул штору, включил лампу со старинным шёлковым абажуром. Оранжевый свет выделил лица мужчины и юноши, а кухню сделал незаметной, но очень уютной. Говорить не хотелось, слова в этой оранжевой тишине были лишними. В неуместном человеческом говорении всегда есть самодовольство, дутая самоуверенность, что-то ложное и пошлое, вроде слёз в кинотеатре или смеха на кладбище.
– Вы странный человек, – неожиданно сказал студент. – Тихий и нелепый.
– Почему ты так решил?
– Я думал, вы драться приехали. А вы поужинали, выпили, поблагодарили. И всё в норме. И даже ни разу не матернулись.
– Зачем?
– Я же заметил, как вы смотрели на Жеку. Так смотрят на любимую вещь, которую у вас украли.
– Любимую вещь, которую украли… Налей-ка ещё водки, пожалуйста… Ну и себе тоже… Знаешь, я хочу выпить за то, что мы вырастили вас такими. Не похожими на нас. Но хорошими.
– Вы в этом уверены?
– Как-то ты это нехорошо сказал.
– Ну вот видите. То хорошо, то нехорошо. Но в главном вы правы. Мы на вас не похожи. И слава богу! За это выпьем. О-бя-за-тель-но!
Юрий Иванович посмотрел на студента внимательнее. Густые брови у парня съехали к тонкой переносице, скулы и щёки побелели, а губы почернели, словно испачканные кровью. Юрий Иванович вздрогнул и едва не выронил стопку из рук. Тем временем студент выпил и, не закусывая, пижонски откинулся на стуле.
– Хотите всю правду?
– Конечно.
– Ваша беда в том, что вы ничего не поняли в жизни. Вам скоро пятьдесят, а у вас глаза детсадовца. И плечи не как у взрослого, надёжного мужика, а словно у лакея. Которого били, бьют и будут бить. Потому что однажды вы сами решили, что ваше место в лакейской. Я специально говорю так старомодно, потому что нашего языка вы уже не понимаете. Вы отстали от нас, своих детей, на века. Жеке всего семнадцать, мне зимой будет девятнадцать, а вам не пятьдесят, а пятьсот лет. В принципе, вы уже умерли. И мы только из вежливости делаем вид, что вы живы.
Юрий Иванович терпел, потому что сердце вдруг поднялось к горлу и встало там холодным камнем. Наконец, мужчина собрался с силами и опрокинул в рот водку. Камень упал вниз, потом шевельнулся, потеплел и глухо забарабанил под левой ключицей.
– Ты думаешь, что имеешь право говорить так с незнакомым тебе человеком? С отцом девочки, которую ты без спроса увёз к себе неизвестно зачем?
– Да ваша дочь сама удрала от вас, как вы не врубитесь! Неужели вы даже не хотите узнать, почему она так поступила?
Мужчина поёжился, словно от нехорошего предчувствия.
– Хочу, – сказал он. – Почему?
Студент усмехнулся и опять заговорил:
– Потому что она сыта по горло враньём, которым полны ваши слова, взгляды, ужимки. Вы жили в этой стране, как в тёмном лесу, и мечтали только об одном: удрать куда подальше из страшного леса. Но удрать физически не получалось, вы боялись, поэтому удирали только в мыслях. Вас чморили байками о том, как прекрасна ваша жизнь, как светел сказочный лес, как он купается в солнечном свете, сколько сокровищ лежит под его пнями и ёлками, и вы послушно бродили годами в темноте среди пней и ёлок, не веря в брехню про яркое солнце и несусветные сокровища на цветущих полянах. Тупо делая вид, что ищете то, чего быть здесь не могло и никогда не будет.
– Что ты мелешь?
– Но вы нашли выход. Нарожав нас, своих детей, вы стали с упоением врать нам. Про тот же лес, в котором для каждого трудолюбивого, честного и терпеливого человека – а по сути, лакея! – найдётся кусочек волшебного счастья. Только вы не избавились за счёт нас от своего страха, а испугались ещё больше. Но мы выросли, поняли, куда вы нас загнали и заорали вам прямо в испуганные лица: идите в жопу!
Парень резко вскочил, навалился на стол и зашипел:
– Слушайте, слушайте меня: идите в задницу! Ваша дочь не хочет торчать рядом с вами в этом гниющем лесу. Глотать тухлое враньё про волшебные пни, солнечные поляны и ёлки. Ничего нет, лес гниёт, провонял дерьмом и кровью, которые вам выдают за великие богатства и живую воду. Всю жизнь вам врали, но при этом хитро подмигивали: вы, мол, всё понимаете, надо потерпеть, а там дальше будет лучше. 
А теперь просто врут с ледяной улыбкой и стеклянными глазками Крошки Цахеса. Знаете такую мелкую тварь из сказки Гофмана? Почитайте на досуге, чем там дело кончилось. Как все молились на этого уродца, возомнившего себя великим министром, спасителем отечества и мира, и чуть не сдохли от любви к собственному страху.
Студент-первокурсник сел на место и прикрыл лицо рукой.
– А мы с Жекой хотим быть счастливыми, – голос у него вдруг зазвенел от внутреннего напряжения и желания добить словами собеседника. – Жить, любить, а не нюхать говно и пить болотные помои. Если вы хоть немного любите нас, своих детей, оставьте нас в покое. Дайте нам выбраться из вонючего бурелома на свет и воздух!
Что было потом, наверное, уже не так важно. Студент лежал на полу, а Юрий Иванович, усевшись парню на грудь, кулаком лупил его наотмашь по лицу. Оба кричали что-то сильное, важное, самое главное – а мужчине казалось почему-то, что две сцепившиеся дворняги визжат и лают с писклявым хрипом, затыкая друг другу пасти.
Когда Женечка отмывала ему распухшую руку тёплой водой в ванной комнате, он с удивлением и тоской то и дело тыкался дочке в ладони. Они пахли здоровьем и нежностью, как когда-то ладони и пальцы Наташи.
Несколько раз в ванную заглядывал студент Шутов. Он молча стоял в дверях, закидывал голову назад и зажимал ноздри. Из носа у него текла кровь, Женечка успевала подавать ему кусочки ваты из пластиковой коробочки и что-то тихо говорила, быстро и сурово, как когда-то Наташа.
Спать Юрия Ивановича уложили в комнате, на широкой софе, сунув под голову огромную подушку с бархатистой наволочкой и накрыв невесомым, но уютным пледом. А сами долго сидели в кухне, спорили о чём-то, то ругались торопливо и как-то налегке, то вдруг хохотали и, кажется, целовались.
Мужчина долго не мог уснуть. Не потому что ему было плохо, а на-
оборот: от размытого стеклянной кухонной дверью мягкого оранжевого света, молодых безобидных голосов и всплесков смеха ему стало так хорошо, что уходить в сон от этого «хорошо» никак не хотелось.
Утренняя ранняя электричка, которой он возвращался в свой Павловский Посад, была пустой. Юрий Иванович сидел у окна, неподвижными глазами утонув в плывущем за стеклом пейзаже, и всё думал, думал… Надо было что-нибудь сказать Женечке на прощание. Но что? Она-то ему хорошо сказала: «Такие дела, папа». Совсем по-взрослому. Чтоб не волновался. Дела – это значит жизнь. Которая, между прочим, была ему в общих чертах ясна до этого понедельника. Не полностью, но всё-таки.
А что он теперь один, в абсолютно пустой электричке (сынишка у тётки, дочь у любовника, жена в психушке), мог знать об этой самой жизни?
Понимаете? Ну что? 

Астрид ХАЛСТРЕМ

Родилась в 1959 году на Урале. Окончила юридический факультет Московского государственного открытого университета. Преподавала английский язык в школе, работала корректором, экскурсоводом. 
Живет в Москве.

ОЛЕНЬКЕ ДРОЗДОВОЙ В ПЕТЕРБУРГ

Миниатюрная женщина вошла через чугунные ворота в старинный двор-колодец  и, оставляя маленькие следы на пушистом свежевыпавшем снегу, подошла к двери второго подъезда.
Быстро присев на корточки,  стала лепить снеговичка.
«Славный снежок», – подумала довольно.
 Вытерла перчаткой покрасневшие от снега руки и позвонила в двадцать первую квартиру.
Её встретила дочь, высокая крашеная блондинка. Во взгляде на мать не было радости, словно почтальону дверь открыла.
Зато внучка стояла, притопывая ножками и дрожа от счастья при виде бабушки.
Во внешности молодой женщины и ребёнка не было ничего общего. Если маму можно было назвать красивой еврейкой, то полуторагодовалая девочка была очаровательным ангелом с мягкими славянскими чертами личика.
– Ты что, ненормальная!? – громко сказала дочь своей маленькой матери. – Почему у тебя на носке опять дырка?
– Да ладно тебе, Оленька, – хотела отмахнуться с улыбкой та.
– Немедленно сними эти носки! – потребовала дочь. – Мой ребёнок не должен видеть убожества.
– Ну, хорошо, хорошо.
Маленькая женщина торопливо сняла носки и сунула их в карман старой шубки.
У внучки прекратилась радостная дрожь, и теперь она испуганно смотрела на свою мать.
– Ах, Оленька! – воскликнула маленькая женщина. – Что это на личике и ручке у Кристины?
– С кровати упала, – резко ответила дочь.
Женщина замолчала в недоумении.
Дочь подхватила ребёнка на руки,  бросив матери через плечо:
– Мы на кухню.
Маленькая женщина, подняв с полу свой тяжёлый пакет с гостинцами, понуро пошла за ними.
Круглый стол был уже накрыт к завтраку: зелень, орехи, сыр.
– Кофе я только что сварила, – сказала дочь.
Маленькая женщина обратилась к внучке.
– А что я тебе принесла!
И с этими словами достала силиконовую яичницу-глазунью и две сосиски, тоже силиконовые.
– Будешь кукол своих угощать, Кристиночка!
– Ты действительно ненормальная, – опять рассердилась дочь. – Мы же с Кристиной вегетарианцы. Она никогда не видела этой гадости и не поймёт, что с ней делать.
– А я вам перцы фаршированные принесла, вегетарианские! – примирительно объявила мать.
– Ладно, садись к столу, – смягчилась дочь.–  Через час выезжаем. Надо ещё подсчитать, сколько ты мне должна.
– А сколько я должен? – прозвучал вдруг весёлый мужской голос.
Маленькая женщина и её внучка вздрогнули.
В проёме двери стоял высокий молодой человек.
– Здравствуйте, Лариса Ивановна, не узнаёте? – сказал он.
Та изумлённо округлила свои большие голубые глаза.
– Как же... – обронила она и покраснела.
Ольга криво усмехнулась, увидев это.
– Толя, – обратилась она к мужчине. – Кофе сам себе свари. Мы спешим.
Он кивнул и молча стал насыпать кофе в турку, стоявшую на плите.
– А вы здесь какими судьбами? – тихо спросила Лариса Ивановна.
– Попрощаться с Олей приехал.
– Вы же давно попрощались...
– Она, может, и попрощалась, а я вот медлил.
С этими словами он налил себе кофе в чашечку.
– Оля, можно немного сыра? – спросил, сделав глоток.
Оля кивнула, но не передала тарелочку, хотя та стояла перед ней.
Анатолий посмотрел на молодую женщину вскользь и обратился к Ларисе Ивановне.
– Так вот, я, наконец, решил жениться и приехал попрощаться с Олей.
– Вы по-прежнему в Москве? – глядя на его загорелые руки, спросила несостоявшаяся тёща.
– Не совсем. Приобрёл загородный дом. Небольшой, но надёжный. Разбил сад...Дважды в год уезжаю в Черногорию. Там тоже обзавёлся недвижимостью.
Дочка Ольги захныкала.
– Что, Кристиночка? – живо спросила бабушка.
Та подняла ножки на стол.
– На стол хочешь? – спросила Ольга.
Девочка радостно засмеялась.
Мать поставила её на стол.
Девочка сделала шажок между вазочек, тарелочек и задела чайную чашку бабушки.
Горячий чай обжёг ножку.
Кристина вскрикнула от боли.
Ольга подхватила ребёнка, бросив матери резко:
– Раззява!
Анатолий бесстрастно наблюдал за ними.
Ольга с ребёнком ушла в ванную.
Бабушка хотела было пойти за ними, но Анатолий посоветовал:
– Сидите!
И тут же спросил:
– Как вы поживаете, Лариса Ивановна?
– Работаю, – вздохнула она. – Строю Оленьке кооперативную квартиру.
– А эта? – Анатолий обвёл глазами кухню, оснащённую всеми видами бытовой техники.
– Эта... – она не успела закончить. Вошла дочь с Кристиной на руках и продолжила за мать:
– А это квартира однокурсника. Я попросила его помочь, когда муж выбросил меня с двухмесячным ребёнком на лестничную площадку.
– Подержи, пожалуйста, Кристиночку, – протянула она дочку Анатолию. – Я тебе отличный кофе сварю сейчас!
– Оля, мы же опаздываем, – заикнулась было мать.
Оля сверкнула в её сторону глазами и стала засыпать кофейные зёрна в кофемашину. Турку она демонстративно засунула в посудомойку.
– На чём мы остановились? – спросил Анатолий Ларису Ивановну, неловко держа девочку у себя на коленях.
– Вы купили недвижимость, в Черногории...
– Ну да. И там я познакомился с Василисой. Она тоже москвичка, отдыхала там.
– Тебе, как раньше, три ложки сахару? – прервала его Ольга.
– Одной достаточно, – ответил Анатолий.
– Я тебе к кофе дам сыр «Маасдам» и вяленую тайскую дыньку. Очень необычное сочетание вкусов!
– Спасибо, – без улыбки ответил он. – Выпью кофе и в путь. Я ведь едва час выкроил, чтобы к тебе заехать.
– Поедем с нами, – предложила Ольга.
– Оленька, – полушёпотом позвала  мать.
– Мы же ни о чём не поговорили, – не обращая на неё внимания, сказала  та гостю.
Анатолий не отрывал чашечку от губ.
– Замечательный кофе! Давно так варишь?
– Я в азербайджанской кофейной компании работаю, там научили, – довольно улыбнулась хозяйка.
– Моя жена, ну, почти жена, тоже хорошо готовит кофе.
Анатолий поставил на стол пустую чашечку.
– Так! – ударила ложкой по краю стола Ольга. – Мама, мы будем торчать в пробках вечность! Сегодня же суббота!
– Ну так...– начала растерянно Лариса Ивановна.
– Собирай Кристину, я ещё с Анатолием поговорю.
– Спасибо, Оля, – поднялся из-за стола гость.– Не буду вас задерживать. И мне пора.
Ольга первая метнулась к входной двери.
Остановилась там с натянутой улыбкой.
Надевая кепи, Анатолий кивнул в сторону полки шкафа, где лежал его букет цветов.
– Надо бы в воду, наверно, поставить.
– Да, да, конечно, – согласилась она, сжимая пальцы рук.
– Всем хорошего отдыха! – громко произнёс гость, обращаясь в глубину квартиры.
Ему не ответили. Лариса Ивановна суетилась в спальне, собирая необходимые вещи для внучки.
– Рад был тебя увидеть, – улыбнулся Анатолий Ольге. – Счастливо оставаться!
Она, закусив нижнюю губу, молча, до боли сжимала пальцы рук.
Гость закрыл за собой дверь, оставив запах дорогого дезодоранта.
Ольга стремительно пошла в спальню.
Нет, её не интересовало, что там делали бабушка с внучкой. Из окон спальни хорошо просматривался двор. Она успела увидеть, как Анатолий сел в свой чёрный «Рендж Ровер».
– А ворота закрыты! – встрепенулась она. – Где же пульт?
Но тут вдруг увидела, что во двор въехал белый «Лексус» соседки.
Анатолий вышел из своей машины, что-то произнёс, очевидно, попросил пока не закрывать ворота.
Соседка, откинув со лба густую прядь волос, приветливо улыбнулась ему.
Лариса Ивановна тоже наблюдала за Анатолием из второго окна спальни.
– Ни разу не оглянулся на твои окна, – задумчиво сказала она.
– А тебе это важно?! – крикнула Ольга.
Мать, взяв пакет с вещами, повела за ручку Кристину в коридор.
– Оля, мы подышим свежим воздухом во дворе. А то ведь ребёнок несколько часов будет находиться в машине.
Дочь не ответила. Она продолжала смотреть в окно на уже опустевший двор.
Кристина, выйдя из подъезда, захлопала в ладошки и счастливо засмеялась, когда увидела снеговичка, почти у самого порога. Она ещё не знала, что его слепила бабушка.
Из подъезда вышла Ольга, в белом пуховичке, с распущенными волосами.
«Какая у меня красивая дочь», – с нежностью подумала   Лариса Ивановна.
– Мам, пошевеливайся! – поймала на себе её взгляд Ольга.
Потом, в машине, выехав на Лермонтовский проспект, добавила с усмешкой:
– Знаю, жалеешь, что не стать тебе тёщей олигарха.
– Он же не олигарх.
– Но может стать им. Уже богатеет на глазах! А нам с тобой ещё необходимо подсчитать расходы на отдых в санатории. Я на тебя изрядно потратилась.
Мать опустила глаза. Потом спросила:
– Он тебе что-то подарил?
– Да, – помедлив, ответила дочь. – Цветы.
И поморщилась.
– Я так и не поставила их в воду.
Лариса Ивановна  улыбнулась сама себе, подумав: «Отдам ей подарок Анатолия попозже, когда успокоится».
В её сумочке лежало ценное письмо от него. Письмо пришло на её адрес и на её имя. Очевидно, Анатолий не  был уверен, что Оля, как раньше, живёт на улице Кораблестроителей. Ведь прошло пять лет.
В письме он здоровался только с Ларисой Ивановной. В приложение была банковская карта, с указанием кода, на имя Дроздовой Ольги Валерьевны. Карта была вложена в маленький конвертик с надписью «Оленьке Дроздовой».
Они выехали на Троицкий мост.
Лариса Ивановна, глядя в окно на резные перила моста, спросила дочь:
– Анатолий сентиментальный человек?
Дочь хмыкнула.
– Бизнесмен не может быть сентиментальным.
Мать светло улыбнулась.
– Хочешь, я тебе за десять секунд докажу, что он сентиментальный и продолжает любить тебя?
– Ну? – насмешливо спросила Ольга.
Лариса Ивановна достала из сумочки маленький конвертик.
– Да, очень сентиментально, – прочитала дочь вслух: «Оленьке! Дроздовой!» А я уже давно Князева!
Она выхватила из пальцев матери конвертик, открыла окно и вы-
швырнула бумажный квадратик на дорогу.
– Оля! – громко закричала мать.
– Не ори, – сказала дочь. – Кристину разбудишь.
Лариса Ивановна, со слезами на глазах, оглянулась на заднее сиденье, на спящую в детском кресле внучку.
– Сегодня он ко мне заявился со цветами благодаря тебе, да? – враждебно спросила дочь. – Откуда бы ему знать этот адрес?! Может, ты с ним все эти пять лет переписывалась, а?! Ну да, ему же, безродному детдомовцу, материнского тепла не хватало.  Ты с зятем законным так не общалась! Этот вылез из грязи в князи, сентиментальные записочки шлёт. А ты мне решила их передавать!
Лариса Ивановна молча смотрела за окно. Она твёрдо решила никогда не говорить дочери о содержимом маленького конверта.

Александр КРАМЕР

Родился в 1953 году в Харькове. Окончил Харьковский политехнический институт. По профессии инженер, участвовал в ликвидации последствий аварии в Чернобыле.
Поэт, прозаик. Публиковался в журналах «Сибирские огни», «Дети Ра», «Союз писателей», «Веси», «Дарьял» и других. Живет в Любеке, Германия.

ПРОЗАИЧЕСКИЕ МИНИАТЮРЫ

Луна

1

Это была... пятница. Да, точно, пятница. У Фриды был день рождения. Поэтому сразу после работы он купил цветы и поехал к Фриде. Пили шампанское. Очень весело было и приятно. Она так чудесно смеялась... И вообще рядом с ней было очень... Замечательно... Засиделись... Он сильно торопился домой, но на машине после шампанского с водкой ехать так не хотелось... Побежал на вокзал – благо близко совсем. Электричка долго не трогалась, и он отчего-то стал вдруг задремывать и, кажется, таки задремал... Потом, будто сквозь сон, услышал какой-то ужасающий звук... и... все...

2

К счастью, Шехтель так и не понял, что произошло в электричке. Он очнулся ранним летним вечером только через пять дней. Свет уходящего дня больно резал даже сквозь прикрытые веки. Шехтель попытался закрыть лицо руками, но руки не подчинились. Ему это странным не показалось, так как он чувствовал себя скованно, вяло и желания были тоже скованными и вялыми. Тогда, чуть помедлив, он открыл осторожно глаза и увидел над собой потолок, а вокруг себя странную аппаратуру. Мысли сонно плавали у него в голове; окружающий мир отражался в нем, но не осмысливался. Ко всему еще веки были очень тяжелыми и хотелось снова закрыть глаза и немного поспать. В это время дверь осторожно открылась и в комнату вошла полная медсестра в белоснежном халате и шапочке. Шехтель повернул слегка голову и посмотрел на нее.  Увидев это, она вдруг всплеснула руками, улыбнулась, подошла к нему близко, склонилась, приложила прохладную руку ко лбу и сразу же 
вышла. Дверь за ней закрылась всего на секунду, тут же вновь распахнулась, и в палату тихо вошла Луна.
Луна села на стул возле кровати, долго и пристально смотрела Шехтелю в глаза, а потом начала рассказывать о том, что с ним произошло; сказала и про пять дней. Голос ее звучал, как всегда, – холодно и отстраненно. Он поэтому слушал ее по привычке вполуха и одновременно, почти автоматически, думал, что она какая-то бледная и голос звучит как-то слабо,  хотя обыкновенно голос был ровный и сильный.
Они поженились в конце октября и жили в холодном осеннем браке вот уже скоро четыре года. И всегда, сколько Шехтель ее знал, она была сдержанной, абсолютно спокойной, холодной... Ледышка – и только! Он за это звал ее дома Луной.
Иногда, до бешенства просто, хотелось с ней поругаться, но это ему за все годы совместной их жизни ни разу не удавалось: стоило только попытаться затеять ссору, как она немедленно собиралась и в любую погоду надолго уходила из дома, чаще до самой ночи; приходила, когда он уже спал, и утром вела себя как ни в чем не бывало.
Каждый год он дарил ей на день рождения духи «Лунный свет» и бледную чайную розу. Луна улыбалась одними губами, бесстрастно целовала его в щеку, ставила розу без воды в высокую синюю вазу, а духи прятала в шкафчик и больше к ним не прикасалась. Так и жили.
И сейчас она ровно и почти отстраненно говорила, что с ним все нормально, все цело, только несколько небольших переломов и серьезная травма черепа, но врачи думают, что с ним все будет в порядке, хотя пролежать в больнице придется довольно долго. А теперь ей пора уходить, так как свидание разрешили всего на пару минут, а завтра с утра она придет снова. Напоследок она наклонилась и совсем осторожно коснулась губами его потрескавшихся безжизненных губ, повернулась и, не оглядываясь, вышла за дверь.
За дверью ее улыбаясь ждала медсестра.
– Ну вот, видите, профессор вчера еще вам говорил, что все будет нормально, что муж ваш поправится, он у вас вон какой сильный. А теперь вам надо домой, разве ж так можно, идите, хоть немного поспите, завтра придете снова, когда захотите, – говорила она торопливо, стараясь не дать себе возражать, не дать с собой спорить, – идите, теперь обязательно все будет в порядке...
Луна слегка улыбнулась, несильно пожала толстые пальцы, на секунду присела на откидное сиденье возле стены, немедленно встала и направилась к лестнице, ведущей на выход, но шла так неуверенно и так осторожно, как будто бы был под ногами не пол, а снежком припорошенный лед. А в памяти у нее вдруг вспыхнуло ее домашнее имя, и она шепотом повторяла его не переставая, пытаясь как можно точнее попасть в  характерную пренебрежительную и едкую интонацию мужа, и губы ее непроизвольно складывались в безжизненную улыбку.
Луне почему-то казалось, что имя ее – паутинка, на которой держится на этом свете  душа ее мужа. Паутинка была такой тоненькой и непрочной, паутинку так надо было беречь, что больше ни на секунду, ни на что нельзя было отвлекаться... И она и не отвлекалась, ни на секунду!..
Луна почти дошла до конца длинного сумеречного, заполненного людьми коридора, когда у нее вдруг все бешено завертелось перед глазами и последнее, что она слышала, был женский отчаянный вопль: «Паа-даа-ет!!» А потом наступила долгая и безлунная ночь.
Капкан

Я сижу в капкане. Сижу долго. С утра. Боли уже почти не чувствую, хотя сначала жгло смертельней огня. Теперь тело все затекло, боль притупилась... и место боли заняли мысли. Первой явилась мысль, что скоро придут ловцы и откроют капкан. Потом, наверно, убьют, выпотрошат, сдерут шкуру, пустят на мех, на мясо, черт знает на что!.. Но ведь сначала – освободят! А если нет? Если убьют прямо в капкане? От этой мысли меня начинает подташнивать. И я принимаюсь искать лазейку в тенетах ужаса. «Нет! – думаю я.  – Так быть не должно! Вон я какой! Тощий, облезлый, жалкий... Ни кожи, ни рожи... Может, меня такого возьмут да отпустят?!» Я делаю резкое движение, и капкан злобно впивается в тело. Я теряю сознание и, когда прихожу в себя, замечаю, что тени cтали длиннее. Боли не чувствую снова. Снова появляются мысли.
Скоро придут ловцы, освободят из капкана и не убьют, а посадят в клетку. Эта мысль ласкова, как прохлада в жару. Жаль, ласка быстро проходит, и я начинаю сравнивать, что лучше: смерть, капкан или клетка. Смерть – это покой, но это – ничто. Капкан – это невыносимая мука, но это жизнь. Клетка – это жизнь и – позор. Я размышляю недолго. Всем своим измученным телом я выбираю позор. Но до позора надо еще дожить и не подохнуть в капкане, не дождавшись ловцов.
Становится холодно. Тени становятся длинными, как прутья решетки, и острыми, как зубья капкана. Сил терпеть больше нет, потому что огонь жжет уже и тело, и мозг, и все мое изувеченное Я, и каждую клеточку отдельно... Сил терпеть больше нет, как нет больше сил ждать и думать, что будет дальше. Сил терпеть больше нет. Ночь наступает. Значит, ловцы не придут. Значит, сидеть в капкане еще целую ночь. Целую вечность. Пока не подохну! Сил терпеть больше нет! Я решил отгрызть себе лапу. Больнее не будет.

Вакханка

Памяти Зары Довжанской

1

Вакханка была стара и немощна. Время стерло ее лицо, но ум и язвительность оставались при ней и служили ей верно. Однажды ночью, ей было тогда тридцать два, ее нашли возле дома остриженной наголо, с перебитыми ногами и проломленной головой. Она долго была в беспамятстве, потом заговаривалась,  никого не хотела узнавать и с тех пор не ходила.

Дом, где она обитала, огромный был, с садом... В нем всегда суетилась прорва народу, и это ее раздражало. Теперь раздражало. Наверно, поэтому в доме весь день слышались визгливые фиоритуры, в которые она превратила свой, некогда искусительный, смех.
Тех, кто знал ее раньше, когда она была обольстительна и шикарна, почти не осталось, а те, кто остался, не очень стремились водиться 
с нею: грехи наши тяжкие... Те, кто не знал ее раньше, были довольно о ней наслышаны и глядели теперь брезгливо и жестко, чего она, кажется, не замечала или же замечать не желала.
Были еще такие, кто глядел на нее с ухмылочкой; этакой, знаете... Этим она говорила гадости и рассказывала скользкие анекдоты, от которых мужчин бросает в краску, когда их рассказывает дама. Иногда из-за этого возникали скандалы; ей читали морали, взывали к совести, корили годами... Напрасно. Назавтра все повторялось. Ей не было больше дела до чьих либо мнений, как не было, впрочем, и раньше.

2

Был полдень. Июльский безумный полдень. От жуткого пекла в воздухе висело зыбкое марево. Сонно чирикали невидимые пичуги. Изредка из-за забора доносился ленивый уличный шум. Дачный дом погрузился в спасительную дремоту... И только она каталась в  кресле по дорожкам дачного сада, равнодушная к зною, равнодушная к дремотно текущему времени. Она ездила одна среди старых фруктовых деревьев, малиновых зарослей и цветочных полянок и напевала старую песенку – 
циничную и пустую. Когда-то, когда она пела эту песенку, кавалеры были в восторге. Песенка обещала им нечто, ради чего они толпами здесь собирались... Но стоило ей запеть ее теперь, как вокруг раздавалось лицемерное шипение и в воздухе появлялся отвратительный запах презрения и гадливая злоба. Что позволено было когда-то молодой обольстительной диве, не позволено было теперь старой больной корове. Старой дурной корове!!
Но сейчас, сейчас, когда не было никого, можно было без всякой оглядки петь вульгарную милую песенку и хохотать, хохотать!..

Антон  ЛУКИН

Родился в 1985 году в селе Дивееве Нижегородской области. Окончил Ардатовский аграрный техникум по специальности «правовед». 
Автор десяти книг прозы. Печатался в журналах «Наш современник», «Молодая гвардия», «Север», «Южная звезда», в «Литературной газете» и других периодических изданиях. Лауреат премии им. Андрея Платонова, всероссийской премии «Золотой Дельвиг». 
Член Союза писателей России. Живёт в Дивееве.

ВЫКУП

Торопись жить,
пока еще к жизни годен.
Время,
не умеет ходить –
это мы проходим.
Василий Попов

У подъезда многоэтажного дома стоял мужчина средних лет и, запрокинув ногу на скамью, тяжело дышал. Влажная от пота рубаха, застегнутая на нижнею пуговицу, прилипала к волосатому телу. Из-под кепки торчали сырые волосы. Мужчину звали Вадим Буряков. Проживал он в этом доме на четвертом этаже. Неделю тому назад схоронил отца и теперь избавлялся, как ему казалось, от ненужного хлама. Дряхлый разобранный шкаф, старый ковер, пальто, поеденное молью, лампу, радиоприемник и маленький письменный стол, за которым давно никто не сидел, уже снес к мусорным контейнерам. Теперь пытался избавиться от книг, которых в комнате покойного отца было неимоверное количество. Папаша любил провести свободное время за книгой. И часто твердил, что без чтения жизнь его потеряет всякий интерес. После ухода старика книги в глазах сына не приобрели такой важной ценности и утратили всякий смысл. Вынося последнюю охапку, Вадим бросил стопу у скамьи и, смахнув пот, закурил. Оставалось всю эту макулатуру снести к мусорным бочкам. И баста!
– Вот же, зараза, – выцедил он. – Накопил за семьдесят лет барахла. Старый дурень… Теперь мучайся.
Пнув ботинком книги, Буряков присел на скамью и сделал глубокую затяжку. Пока Вадим собирался с мыслью, как бы всю эту кипу поскорее убрать с глаз долой и не надорваться, подошел сосед, Аркадий Носик. Небольшого роста, сморщенный, худой. Для своих пожилых лет был весьма подвижный и легкий на ногу. Заприметив у самого подъ-
езда гору книг, Носик, поправив очки, остановился.
– Ну!.. Чего тебе здесь? Медом намазано? – пробубнил Вадим. – Ступай, куда шел. Не елозь перед глазами. И так тошно.
Сосед в недоумении почесал затылок.
– Неужели избавиться решил?
– А если и так. Тебе до этого какое дело? – сказал Буряков. – Захочу и вовсе сожгу. Имею право.
Аркадий перевел недоумевающий взгляд на книги. Перед ним лежали полное собрание сочинений Пушкина, Гоголя, Есенина, Достоевского, Тургенева, Куприна, Горького, Чехова… Виднелись на обложках книг имена Абрамова, Белова, Распутина, Шуртакова, Тимонина, Рыжакова… Неужели все это может уйти на свалку? От обиды Носик прикрыл глаза и тихо произнес:
– Такое богатство дураку досталось, а он его, грешный, с грязью смешать желает. Это же… Это… Такому и родину продать – раз плюнуть.
– Но-но-но, старый! – опешил Вадим. – Я ведь не посмотрю, что седой и кашляешь. Враз угомоню… Пшел отседова.
Носик с обидой и горечью уставился на соседа. Какая-то неприязнь, даже злоба виднелись сейчас в его глазах. Он провел ладонью по сухим губам и, еще раз посмотрев на книги, сказал:
– Значит, так. Мы поступим иным образом. Если книги не нужны – 
я их забираю… Не соизволите помочь отнести их в мою квартиру? – Но, заприметив недоброе лицо собеседника, Аркадий поперхнулся. – Хотя… Не извольте беспокоиться. Я и сам со всем справлюсь. Спасибо.
Склонившись, Носик принялся разбирать книги. Недоумевающий Буряков следил за каждым его движением и, прищурив глаза, молчал. Неприязнь к этому маленькому человеку поднялась в душе с особой силой и не давала покоя. Ощущение, будто в ясную погоду вывели прогуляться в сапогах и с зонтом на потеху людям. И хотя книги Вадиму были не нужны, все-таки слова о том, что он такой-сякой мерзавец и родину продаст, не моргнув глазом, обидели сильно. Да и с самим Аркадием Носиком судьба не раз сталкивала лбами. Когда Вадим напивался и шумел, то в подъезде, то во дворе, добродушный сосед не брезговал вызвать для поддержания тишины наряд полиции. Это Буряков помнил прекрасно.
– Руки! – крикнул Вадим. Такого поворота Носик не ожидал и потому с испугу попятился назад. – Так вот ты, оказывается, какой! Стоит зазеваться, как ты уже чужое добро присвоить готов. Лихо, ничего не скажешь… С тобой, папаша, держать ухо востро нужно.
– Да чтобы я!.. Чужое?.. Да никогда в жизни, – опешил Носик.
– Знаем-знаем. Все мы чистенькие и пушистые, пока за хвост не поймают, – рассмеялся Буряков. Растерянный вид соседа его сейчас особо радовал. – Так и живем. Да?
Аркадий захлопал глазами. После продолжительного молчания (признаться, слова Вадима и впрямь ошарашили) спросил:
– Разве тебе они нужны?
– Не твое дело. Порву каждую книженцию на твоих глазах на сто маленьких кусочков, и ничего ты мне не скажешь. Мое право. Можешь полицию на меня вызвать, скорую или пожарных… Это ты умеешь. Знаю. Проходили. – Буряков с неприятной ухмылкой посмотрел на соседа. – Лучше ими печь на даче топить буду, чем такая пигалица, как ты, заполучит мое добро… Ступай, куда шел. Ничего тебе здесь не светит.
Аркадий догадался, по какой причине тот пытается отомстить ему таким вот низким способом. Не раз случалось делать замечание, когда Вадим во дворе бранился матом при детях, мусорил и пакостил в подъезде. А на пьяные его дебоши, и того хуже, приходилось звонить в полицию. Телом он крепкий, душа горячая, кулак тяжелый. Разве с таким справишься или что объяснишь? Когда в пьяном безумстве человек творит неведомое, лучше всего отвести от греха и людей, и его самого… Нет. Книги он ему не отдаст. Лучше и впрямь сожжет из принципа, чем отдаст такому, как он. Так все и будет. Не дрогнет рука посягнуть на святое, на чистое, светлое, на… Аркадий прикрыл глаза. Нет. У этого не дрогнет.
– Тогда продай, – попросил Носик.
Буряков расплылся в улыбке. Этого он никак не ожидал.
– Вот это другое дело, – потер он руки. – А то халявы захотел!.. Халява, она ведь, милый мой, и укусить, и лягнуть может. А так заплатил и спи спокойно. Правильно?.. И тебе хорошо, и мне не обидно.
– Сколько попросишь?
Вадим хлопнул себя по бедрам и радостный от того, что держит надоедливого соседа в кулаке, поднялся на ноги.
– Грабить не стану. Так и быть. Миллиона у тебя все равно нет. Хех. Отдам почти даром. Полсотни за книгу. Но, чур, забираешь все. Годится?
– Договорились, – согласился Аркадий.
– Вот и славно, – и Буряков, запрокинув голову ввысь, крикнул: – Зинка!.. Ау! Чтоб тебя. Зинка!
В окне дома показалась женщина годов тридцати.
– Ну, чего разорался? Весь дом на уши поднял. Пожарю тебе котлеты. Угомонись только.
– Это все потом, детка! Потом. И водочки мне нальешь, и котлет нажаришь. А сейчас неси калькулятор.
– Чего нести?
– Калькулятор! – крикнул Вадим. Женщина, пожав плечами, закрыла окно. – Сейчас все подсчитаем, прикинем, взвесим… и будет тип-топ. Спешка в этом деле, сам понимаешь, только кур смешить.
Женщина, одетая в халат и домашние тапочки, подошла к Вадиму и подала калькулятор. На вопрос зачем он ему понадобился, Буряков только махнул рукой. Не мешай, мол, потом объясню. Зинаида отправилась обратно в дом.
– Погляди какая, а! – расплылся в улыбке Вадим, поглядывая на удаляющуюся женскую фигуру. – Кровь с молоком. Все при себе. Стоит лишь бровь поднять, и она уже знает, что тебе нужно. Во какая! Не баба, а золото… На рынке познакомились. Теперь живем вместе. Женюсь, наверное.
Пока Вадим подсчитывал книги, Носик припомнил, что девиц за последнее время сосед сменил немало. Были и дерзкие, и молчаливые, худые и полные. Всякие были. Правда, рядом с ними соседушка вел себя как-то более-менее скромно. Не буйствовал. Видать, прекрасный пол умел угодить озорной душе Вадима, раз даже пьяным он не пытался скандалить. Хулиганил лишь когда оставался один. По какой причине не ладилась его личная жизнь, Аркадию известно не было.
– Ита-ак! Что мы имеем? – воскликнул Буряков. – Триста двадцать четыре книги. Умножаем на пятьдесят, так? Так. Получается? – Вадим даже присвистнул. –  Шестнадцать двести.
– Сколько? – поднял брови Аркадий. – Н-да… Немалая сумма.
– Ну а ты как хотел? Нынче все дорого. Так и быть. Двести рублей скину по-соседски. Но ни копейкой больше. Смотри сам, коль потянешь ношу, то по рукам. Ежели обхитрить вздумаешь!.. Не советую со мной шутить.
– Деньги будут, – заверил Носик.
– Вот и славно.
Аркадий поспешил к себе в квартиру. Нет, таких денег у него не было. Да и откуда они могли взяться с его маленькой пенсией. На те гроши, что получал от государства за трудовой вклад в развитие страны в рабочие годы, можно было лишь скромно существовать. Не более. И все же Носик умудрялся откладывать, экономя каждую копейку на черный день, самую малость. Но и этих денег было немного. Аркадий достал из серванта завернутый в платок старый кожаный кошелек, развязал зубами узел, вынул деньги и с волнением пересчитал. Семь тысяч. Носик присел на край дивана. Где брать недостающую сумму, он не знал. Даже если пройтись по знакомым и спросить самую малость в долг, не хватит. Это не десять и не пятнадцать лет назад, когда все его старые приятели были при работе и могли выручить рублем. Он и сам выручал не раз. Теперь многих уже нет. А те, кто еще ходит по земле-матушке, то, как и он, держатся от пенсии к пенсии, ругая правительство и ненавидя старость. Нет, не позволит совесть попросить у них в долг.
Сжимая в кулаке деньги, Аркадий вышел из квартиры. На скамье, охраняя книги, сидела Зинаида.
– А где Вадим?
Женщина позвала Бурякова. Из окна показался Вадим.
– Тебя спрашивают! – не скрывая недовольствия, крикнула она.
– Принес? – спросил Вадим, уминая при этом котлету. Аркадий показал деньги. – Щас спущусь.
Потирая жирные губы, Буряков вышел из подъезда. Было видно, что уже принял на грудь. Глаза блестели, и улыбка стала острой, нехорошей.
– Ну, чего там у тебя? Показывай.
– Вот, – и Носик протянул деньги. – Больше нету.
– Ты, старый, шутить вздумал? – озлобился сосед. – Я тебе что говорил? Уговор на сколько был?
– Правда, больше нет.
– Уговор, спрашиваю, на сколько был?
– Нету больше. Честное слово. Не воровать же идти…
– А хоть бы и так!
– Будь человеком. Я же отдам. Обещаю.
– Человеком? – Вадим расплылся в улыбке. – Какой же я человек, когда ты давно меня сволочью окрестил. Али забыл?.. Дал слово, так держи его. Землю рой, но найди. Или в книгах об этом не пишут? – направляясь обратно в дом, Буряков добавил. – По пустякам не тревожь. Не в том настроении сейчас.
Аркадий поникшим взглядом глядел на закрывшуюся за Вадимом железная дверь. Где брать деньги, он не знал. Носик еще раз посмотрел на книги, и в глазах блеснули слезы. Хотелось выругать этого огромного и черствого человека всеми нехорошими словами. Ведь нельзя же быть таким. Нельзя.
– Чего думаешь? – обратилась к нему Зинаида. – Стоит, глазами водит. Долго мне прикажешь здесь сидеть?
Носик посмотрел на женщину и, ничего не ответив, направился к подъезду. Была маленькая надежда занять у соседа этажом выше. Тот работал учителем, и Аркадий иногда захаживал к нему вечером скоротать время. За чашкой чая играли партийку-другую в шахматы. Жил он один. Вот ведь тоже… Кто-то пьет водку, дебоширит и нравится женщинам. Другой детишек учит, скромный, воспитанный и один-одинешенек, как в поле береза. Полна жизнь несправедливости. И то правда.
Учитель занял три тысячи. На большее Аркадий не рассчитывал. Был благодарен и этому. Расхаживая по квартире, Носик всеми силами пытался что-нибудь придумать, но ничего не лезло в голову. Спросить у детей? Нет. Они, конечно, могут дать, но кто знает, какой ценой обойдутся эти деньги? Будут нужны самим, не скажут. Этого позволить себе Аркадий не мог. Все что угодно, но только не впутывать детей. Поговорить вновь с Вадимом? Больше половины уже собрано. Но, припомнив последние его слова, выкинул из головы и эту идею. Чего доброго, и впрямь дурное совершит. И откуда столько ненависти в людях? Чего не хватает? Крыша над головой имеется, брюхо не голодает, руки-ноги при себе… живи, трудись, радуйся жизни. Не умеем дорожить ценностями которые имеем, культурой, словом, что оставили нам наши предки. Готовы уничтожить, сжечь до последнего клочка бумаги как последние варвары все, что годами передавалось из поколения в поколение. Гордимся своей необразованностью. Радуемся деградации…
Когда Аркадий вышел во двор, на скамье его поджидал Вадим. Носик вынул из кармана деньги и протянул соседу. Буряков облизнув большой палец правой ладони, быстро пересчитал купюры. Шестнадцать двести. Ровно.
– Это совсем другое дело, – улыбнулся тот. – Вопросов больше не имею. Забирай товар.
И, пошатываясь, Буряков не спеша пошагал в сторону магазина. Аркадий, присев на скамью смотрел на книги, которые нужно было перенести в квартиру… 

Утром на этой самой скамье сидели две женщины.
– Из сорок седьмой, небольшого роста еще. Носик фамилия. Поняла о ком? – завела беседу одна. – Приходил вчера во второй половине дня. Телевизор предлагал. Сын купил. А чего? Почти новый. Тот на него столько лет копил и отдал в пять раз дешевле… Мой-то совсем барахлил.
– Да ты что?
– Да-да. Заберите, говорит, деньги срочно нужны. И на что нужны, знаешь? Так вот, слушай дальше. Из тридцать девятой, значит, Филипыча сын хотел книги выбросить. А этот у него купил их. Все!
– Все?
– До единой. Свои деньги потратил. Да назанимал сколько! Чудак-человек.
– Жалко, если умом тронулся.
– Жалко, конечно. Но… Кто от этого застрахован? Годы. Годы…
И обе перевели взгляд на окна квартиры, в которой проживал Аркадий Носик.

СВИСТУНЫ

На берегу реки со смешным названьем Кривая Лука сидели трое и рыбачили. Вернее, рыбачил один. Двое других, забросив удочки и не насладившись клевом, махнули рукой и, расположившись поудобнее на траве, завели разговор. Рядом стояла банка самогона. На расстеленной газете лежала закуска. Ломоть ржаного хлеба, лук с огурцами да килька в томате. Чем больше друзья принимали на грудь, тем интересней и несерьезней становилась их беседа.
– Нет, Саша. Рыбу давно изловили сетями. Так что накрылась рыбалочка медным тазом. Уж поверь мне. Нет того азарта, как раньше, понимаешь? Нет. Потому и душа не лежит на это дело. Совсем не лежит, – промолвил Данила. Крепкий на вид парень со смешными веснушками у носа. – Раньше как было? Забросил удочку и только успевай вылавливать. Рыба сама на берег выпрыгивала. Прямо в руки. На голый крючок хватала. Как щас помню.
– Да ну.
– Вот тебе и ну, – заверил Данила. – Гонится, скажем, щука за плотвой, а та не будь дурой у самого берега молниеносно в сторону. И весь фокус. Плотва дальше себе поплыла по делам своим рыбьим, а щука верх брюхом под солнышком трепыхается. Иной раз и удочку не берешь. Надумаешь порыбачить, прихватишь корзину, что побольше, и не спеша вдоль берега идешь себе вразвалочку. Рыбы кругом… так и лежат друг на дружке. Бери любую. Не ленись. Вот и собираешь, дуреху эдакую, словно грибы по осени… Что значит рыба в реке водилась. Не то что нынче.
– Ты погляди-ка, – дивился Сашка.
– Вот и я про тоже, – соглашался Данила.
Степан, мужчина средних лет, с густыми рыжими усами, в который раз перебрасывая удочку, по привычке хмурил бровь. Клева не было.
– Не надоело еще отсебятину нести? – крикнул он не оборачиваясь. – 
Так и знал, что рыбачить не будете. Так и знал.
– А ты не слушай, коли не по душе. Никто не заставляет, – сказал Данила и взял банку. – Подходи, накатим по маленькой.
Степан не противился. Опрокинуть по маленькой он завсегда был готов. Только предложи. Чокнется со всеми стаканом, быстро выпьет и, громко вбирая носом воздух, шевеля усами, надкусит лук.
– Хороша, чертовка! – расплывутся в улыбке у Степана щеки.
– Кузьминична другую не гонит. Молодец баба, – согласится Сашка.
– Это что! – задирал нос Данила. – Вот раньше гнали так гнали. А-а!.. Тройного перегона. Чистая, как слеза младенца. И градус держит. Опрокинешь грамм сто, и глаза в кучу. О как.
– Ты опять за свое? – бубнил Степан. – Неугомонная тетеря.
– Как есть, так и говорю. Зачем мне врать? – упирался Данила. – Технику самогоном заправляли. И ведь ехала. Ты, Степан, не знаешь. Не застал. А батя, царство ему небесное, сказывал. Едешь, бывало, из города. Осталось совсем ничего, а бензин на исходе. И канистры с собой нет. Зато самогон под рукой. Это как всегда. Зальешь в бак. Попыхтит немного, старушка, порычит и поехала дальше. А так… оставляй машину, либо ночуй, братец, средь полей… Что значит самогон был. Не то что сейчас. Вода одна.
– Ишь ты как, – доверчиво кивал Сашка. – В советское время халтуры не было. Даже в этом деле.
Степан, не желая спорить, шел к удочкам. Вынимал. Менял червя. Солнце играло на воде. Где-то в траве, если хорошенько прислушаться, стрекотали кузнечики. Приятный выдался день.
– Хо-ро-шо! – пропел Данила и расстегнул рубаху. – Припекает малость, правда, а так… Хорошо.
– Зато комаров нет, – подметил Сашка.
– Хм. Комаров… Да разве нынче комары? Тьфу. Перхоть одна. Ты у нас второй год живешь…
– Третий, – подправил Сашка.
– Не одна собака разница, – улыбнулся Данила. – Это сейчас комарики да на воздушном шарике. Безобидные букашки. Только писком своим и умеют донимать. А возьми лет двадцать тому назад? Звери, а не комары. Слава богу, извелась нечисть такая. А то… Вечерами, бывало, на улицу нос не кажешь. Выбежишь на крыльцо покурить, а тебе в лицо будто рой пчелиный. Аж с ног валят. Искусают всего за считаную секунду… А скотины сколько погубили.
– Да?
– О!.. Неведомое количество.
– Ты гляди-ка, – хлопал глазами Сашка.
– Не успеет пастух вовремя стадо пригнать в деревню, все – кирдык! Голов десять лишился. Облепят бедолагу от ушей до хвоста, что без слез не взглянешь. А корова что? Она не человек. У ней рук и ног нет. Понимаешь? Далеко на копытах не убежишь, хвостом не отмашешься. А их в вечернюю пору дьяволят мелких тьма. И комарье, и буты, и мошка… В глаза, в ноздри, в рот лезут. Так и норовят побольнее укусить. Заберутся в уши и давай изнутри поедать. Глядишь, легла чья-то Буренка. Копытами о землю бьет и так жалобно стонет, аж сердце кровью обливается. Страшное зрелище.
– Ты прекратишь ахинею нести? – не выдерживает Степан. – Битый час городишь не пойми чего.
– Зачем бранишься? Виноват ли я, что у тебя рыба не клюет, – удивляется Данила. – Так всегда. Чуть что не получается – враз виноватых ищем. Надуемся, как арбуз и света белого не видим. Все кругом плохие. Так ведь?.. Та-ак. Дядю Данилу не обманешь. Он вас насквозь, умников, видит. Чего, скажи на милость, нос воротишь? Взял бы да и сам рассказал какую-нибудь историю. Годков на десять постарше будешь. Все больше нашего знаешь… Степан!
– Чего тебе? – Степан не оборачивается.
– Расскажи что-нибудь. Удиви нас, – просит Данила.
– Отстань.
– Не будь цаплей. Проще жить надо. Проще. Ну… Степан!
– Отстань, говорю.
– Как знаешь. Разговор поддержать не каждый может. И то верно, – кивает Данила. – Иной начнет рассказывать, и не дослушаешь. Скучно. Неинтересно. Раздражает прям. Хоть и правильно говорит, а не то. Нет азарта, с каким нужно вести диалог. Искорки нет. Понимаете? А другой хоть и сказки сказывает, да так складно, что заслушаешься. И не разберешь, где вымысел, а где правда. Так что, Степа, не научился вовремя красиво говорить, уди рыбу молча. Так спокойнее.
Настала тишина. Данила, распластавшись на траве, прищурившись и задрав подбородок к небу, наслаждался теплыми лучами солнца. Степан по-прежнему сидел с удочкой один и серчал на то, что за все это время так ни разу не клюнуло, а доносившаяся до его слуха чепуха окончательно испортила настроение. Даже самогон не радовал.
– У вас леса реденькие. Можно сказать, совсем нет, – нарушил молчание Сашка. – В моих краях, откуда я родом, леса густые. Как у Чапаева усы. Не знамши, заблудишься и сгинешь в одночасье. Как пить дать. Бывало, идешь с братом осенью по грибы, запрокинешь голову, а на деревьях белки висят.
– То есть как висят? – привстал на правый локоть Данила. – Не пойму тебя никак что-то.
– Повесились.
– Да брось ты, – удивился Данила. – Такое разве бывает?
– Бывает. Всякое бывает, – поклялся Сашка. – Белки еще тот суицидный народ. Чуть что не по-ихнему – сразу лапы на себя накладывают. Ранимые зверьки.
– Никогда бы не подумал.
– Трудно поверить. Но факт остается фактом. Зрению пока что я привык доверять, – сказал Сашка. – Всем известно, что белки заготавливают запасы на зиму. Прячут в укромное место орехи… и прочее. Но случается и такое, что беличью кладовую находят. Заяц, либо мышь, или еще какой зверек. Опустошат до последнего зернышка. И усом не поведут. А уже осень. Зима на носу. Не успеет белка, если и захочет даже, заготовить новые запасы. А впереди лютые морозы, голод, мучительная неминуемая смерть. Впадет белочка в отчаянье, подберет подходящее деревце с ветвями, как рогатины, и удушится на этой самой рогатке.
– Интересно кошки мяукают, – не без удивления произнес Данила.
– Жизнь вообще непредсказуемая штука, – согласился Сашка. – Подводный и лесной мир по сей день до конца не изучен человеком. А животные… Иной раз такое отчебучат, что не поддается ни одному закону физики… Забавный случай был у нас лет пятнадцать тому назад. Один тип по имени Иван приручил вороненка. Да не только приручил, а выучил еще разговаривать. Человеческим голосом. Как тебе, а?.. И что ты думаешь? Однажды этот самый ворон при неизвестных обстоятельствах вырвался на волю. Неподалеку был овощной рынок. И пернатая хитрюга намылилась туда. Торговала на том рынке женщина вишней. Так вот, этот ворон (а надо признать, что он был немалого размера, откормил его Иван на славу) взлетел на стол и как закричит во все воронье горло: «Тетя, дай ягоду!» Бедняжка чуть со стула не упала. А ворон опять за свое: «Дай ягоду! Не будь жадиной». Народ, что ютился поблизости, тут же окружил говорящую птицу. Всем интересно, весело. Только женщине не до шуток. Собой загораживает вишню и кричит: «Граждане, чей ворон?» Появился Иван. Заприметил ворон хозяина и взмахнул на козырек прилавка. Пытается мужчина печеньем заманить питомца, да только ничего у него не выходит. Не поддается птица на уговоры.  «Что же ты, братец, кормильца своего не признал? Ай-яй-яй. Это же я, Ваня». А ворон ему в ответ: «Ваня, Ваня… Голова баранья». Народ в смех. Иван по сторонам глазами водит, а сделать ничего не может. «Ну-ну, – говорит. – 
Попадись только в руки, живьем в бульоне сварю, гада».
– Научил на свою голову, – смеется Данила.
– И ведь кого научил! Ворона. Человечьим языком. Н-да. Вот тебе и блины с пирогами. Всякое в жизни происходит, – вымолвил Сашка. – А то еще случай расскажу. Отмечали мы как-то мой день рождения в лесу. Естественно, подвыпили. И хорошенько подвыпили. Да так, что один из приятелей оставил гитару. И отправились мы на другой день с ним искать пропажу. Пробираемся кое-как сквозь поваленные деревья и колючий кустарник, выходим на поляну, и что ты думаешь?.. Сидит на пне медведь, закинув лапу на лапу, и пытается играть на гитаре. 
А! Как тебе? Это же уму непостижимо. Ладно там по струнам лапой водит, бог с ним. Так ведь нет – сидит на пне с гитарой да вдобавок еще ногу на ногу забросил… Феноменально.
– И этот туда же, – с негодованием ухмылялся Степан. Никто уже давно не обращал на его мрачный вид внимания. – Свистуны… Одним словом. Свистуны!
Сердясь на приятелей, Степан понять не мог одного. Неужели они взаправду верят всему тому, о чем говорят? Слушают друг дружку затаив дыхание. Не перебивают. А по заключении рассказа дивятся, как малые дети, раскрыв рот. Чуть ли за щеку не хватаются и не качают головой. Мол, это же надо… Боже мой!
– Про животных и у нас интересная история имеется, – ожил Данила. – Матвею Лисицыну, бывшему завгару, баню новую козел помог поставить.
– Как баню? Настоящий козел? С рогами?
– Настоящий. И с настоящими рогами, – обрадовался Данила, что с первых же слов заинтриговал друга. – Баньку Матвей давно собирался поменять. Старую разобрать на дрова да поставить новую. Во всей красе. Только вот руки не доходили. С каждым разом откладывал на потом. А надо сказать, что научил он козла курить. Сам курит и козлу дает затянуться. Весело ему, что тот дым через ноздри выпускает да ушами шевелит. То поросенка к пиву приучит, то вот козла курить научил. Экспериментатор, да и только, – улыбается Данила. – После мужикам рассказывал, как дело было. Только, значит, прикурил сигарету, как жена в избу позвала. Бросил на землю, а потушить забыл… Гляжу, говорит, в окно, а с окурком моим козел по двору расхаживает. Бросился во двор, нет козла нигде. Затем вижу – сарай горит. И козел из него выбегает. Ну, думаю, дрянь рогатая, доберусь и до тебя. Кинулся сарай тушить, да не тут-то было. Вспыхнул как спичка, а следом за ним и баня, что стояла рядом. Пока пожарных ждали – обе постройки долой... Но худа без добра не бывает. Тем же летом баню новую поставил. Никуда не денешься, мыться где-то надо.
– А с козлом чего? Наказали?
– На мясо пустили.
– Зря. Животное не виновато.
– Не нам с тобой судить, – повел бровью Данила.
Наступило очередное молчание. Каждый пытался вспомнить или, может быть, даже выдумать такую историю, чтобы еще больше удивить приятеля. Тишину нарушил Степан.
– А известно ли вам, господа-товарищи, отчего у нашей реки такое необычное название? Кривая Лука.
Мужики оглянулись. Никто не знал. Данила еще что-то пытался сказать, но так быстро на ум ему ничего не шло, оттого он только мычал, как молодой теленок, и нелепо пожимал плечами. Сашка даже не пытался. Места эти он совсем не знал.
– Эх, братцы-кролики, все-то вы знаете, да только не то, – улыбнулся в кои веки Степан. Сумел все же и он обратить на себя внимание. – 
А дело было так. Давным-давно в наших краях жил-поживал один барин. Звали его Лука. И до того этот барин был жадным, что день и ночь трудились на него мужики не покладая рук. Лишнюю копеечку не заплатит и честно заработанного не даст. Тут урежет да там откусит. Лишь бы не платить. Как только приближался день расчета, становился Лука злее черта. Посмотреть было боязно, не то чтобы заговорить с ним в такую минуту. Только и знал, что расхаживал по своим владениям и подсчитывал каждое деревце да каждый куст, что давали плоды. Переживал, кабы кто не обхитрил его и лишнего не урвал. Следил за каждым тщательно и спуску никому не давал. Хоть и был он скрягой редкостной, но на себя любимого денег не жалел. Баловал как только мог. Ходил в золоте, кушал заморскую черную икру и велел простому крестьянскому народу обращаться к нему, никак не иначе, как Ваше Величество. В саду почетное место занимала скульптура, где барин был изображен во всей красе. Даже речушку, неказистую, казалось бы, и махонькую, что текла через его владения, переименовал своим именем.
Степан замолчал. Было очевидно – рассказ недосказан.
– Ну? – спросил Данила.
– Что «ну»? – Степан перебросил удочку.
– Отчего к названию реки слово «Кривая» прибавилось? – пояснил Сашка.
– Ах, вы про это! Ну, слушайте дальше, – Степан продолжил. – 
И работал у барина честно и здраво, не жалея сил своих, один юноша. Но и его хитрая натура хозяина не обошла стороной. Обманул Лука бедолагу и усом не повел. Заплатил за изнурительный труд сущие гроши. И решил тогда юноша проучить жадного барина. На все сбережения, что имелись у него и его сестер, купил он себе костюм с цилиндром и даже трость. Заприметил Лука нарядного юношу и поспешил разведать у него, на какие-такие денежки он все это приобрел. Неужели где что своровал, а он не заметил. «Нет, Ваше Величество, – ответил ему парень. – За мои труды вы вознаградили меня честно и справедливо. О большем я не могу и мечтать. Вспомнились мне на днях слова покойного папеньки. Мол, на том берегу реки, у крутого оврага, проживали когда-то цыгане. И земля там заколдованная. И если что в нее ночью положить, то к утру вдвое прибавится. Вот я, не будь дураком, зарыл деньги, а поутру вдвое больше поимел», – радовался юноша. «Да, ты и впрямь, малый, дурак, – подумал глядя на него барин. – Разве можно об этом кому говорить. Хех». Той же ночью погрузил Лука в лодку все свое богатство, золото и драгоценности, что у него имелись. И поплыл на тот берег. Очень ему хотелось приумножить все вдвое. Только не выдержала лодка такой тяжести и посредь реки пошла ко дну. Испугался барин. Стал на помощь звать. Прибежали мужики, спасли барина, а лодка так и ушла со всем золотом на дно. В ужасе скривил барин лицо, да и тронулся умом. Так и коротал свои дни в бедности и с кривой физиономией. Реку потом какой-то шутник переименовал в Кривую Луку. И пошло это название в простонародье. А после революции и на новых картах изменили название… Вот как людей жадность губит.
Степан вытащил удочку и положил на берег. Клева не было. Данила, хлопая глазами, признался, что слышал эту самую историю, но только запамятовал. Теперь же вспомнил. Действительно, все именно так и было.
Степан улыбнулся.
– Даже так? – сказал он. – Не хочу никого расстраивать, но все это я выдумал только что на ваших глазах.
– Как выдумал? – в один голос воскликнули приятели.
– Очень просто. Как подобное до меня выдумывали вы сами и языка не ломали. Вот и я решил приврать малость.
Наступило короткое молчание.
– Да, дружище, – расплылся в улыбке Данила. – Никогда бы не по-
думал. Это надо же. Хех. Тебе только книги писать.
– Видать, и в моем роду язык хорошо подвешен был, – кивнул Степан и указал на банку. – Теперь можно и выпить.
– Это завсегда пожалуйста, – обрадовался Сашка и принялся разливать.
Степан присел рядом и взял стакан. Солнышко грело. Трава и деревья радовали зеленью. Было хорошо. Приятно, пожалуй, в такую погоду выпить, ни о чем серьезном не думая. Рассказывать сказки и смеяться над небылицами.

Александр ЮДИН

Родился в 1965 году в Москве. Окончил юридический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова. Много лет трудился в органах прокуратуры.
Публиковался в журналах «Нижний Новгород», «Изящная словесность», «Полдень XXI век», «Полдень» (СПб), «Дон», «Бельские просторы», «Север», «Сура», «Юность», «Знание – сила: Фантастика», «Наука и жизнь», «Искатель», «Я» (США), «Edita» (ФРГ) и других. Автор романов «Пасынки бога» («Эксмо», 2009) и «Золотой лингам» («Вече», 2012, в соавторстве с С. Юдиным).
Живет в Москве.

ЧЕРТОВ АДВОКАТ

– Ах, ты… ох, ты, черт! – простонал адвокат Семен Маркович Безакцизный, массируя поясничную область. – Чтоб тебя разорвало.
Так он отреагировал на неожиданную тянущую боль в левой почке. Наверняка расплата за вчерашний ужин с клиентом в ресторации: переборщил с острыми закусками. Поднявшись с дивана, он мелкими шажками, словно опасаясь что-то расплескать, просеменил в туалет.
– М-м, сатана! – раздался новый раздраженно-плаксивый возглас из-за туалетной двери. А через полминуты снова, с болезненным шипением: – С-с-сатана!
Уже в ванной вновь схватился за поясницу.
– Ферт, ферт, тьяфол! чтоп фас фсех!.. – с чувством заявил он, яростно плюясь зубной пастой.
Согнувшись в полупоклоне и бережно придерживая себя за поясницу, пошаркал в гостиную, намереваясь лечь на диван и включить телевизор. Хотя и рано, а заснуть уже все равно не удастся.
Однако стоило Семену Марковичу переступить порог комнаты, он так и застыл с открытым ртом. 
На его любимом кожаном диване, без церемоний закинув обутые ноги на журнальный столик, сидел один из его недавних клиентов – частный предприниматель Иван Карлович Тойфель – и невозмутимо раскуривал сигару, причем не «Боливар», которые Семен Маркович держал специально для гостей, а припасённую им исключительно для себя «Кабаньяс». Одет Иван Карлович был в черный костюм строгого покроя, контрастировавший с крайней бледностью его лица; на голову он нахлобучил вельветовую шляпу, совершенно не шедшую к остальному облачению.
– Иван Карлович?! Вы тут как? Зачем вы тут?
– Приглашен, – коротко отвечал г-н Тойфель, невозмутимо попыхивая сигарой; при этом дым шел у него отчего-то не изо рта или носа, а выбивался откуда-то из-под шляпы.
– То есть как приглашен? Когда… куда… то есть кем?
– Ну вот, – пожал Иван Карлович плечами, – сам пригласил, а теперь манкирует. Нехорошо-с!
– Сам? Я? П-позвольте… – еще больше растерялся Семен Маркович, – 
это когда же? Вчера разве? Или раньше… я абсолютно не помню, чтобы я вас… да нет, я совершенно уверен, что вас я…
– Не вчера и не раньше, а только что.
– Х-хы… – Семен Маркович недоверчиво дернул головой. – Я? Только что? Как это? Чертовщина какая-то!
– Именно, – кивнул Тойфель, выпуская из-под шляпы целое облако сизого дыма, – именно чертовщина.
– Позвольте! – спохватился вдруг Семен Маркович, отступая на шаг. – 
А-а… как вы здесь оказались?
– О-хо-хо, – вздохнул Иван Карлович и поднялся с дивана, – мать моя София, какой непонятливый.
А потом вдруг наставил на Безакцизного тлеющий конец сигары и, тыча им, будто обличительным перстом, тому в грудь, произнес с некоторым раздражением:
– Дьявола, дьявола ты вызвал! Что ж тут непонятного?
– Какого… дьявола? Какого еще дьявола? – только и мог повторять адвокат, пятясь под выпадами раскаленной сигары, пока не уперся в книжный стеллаж.
– Позвольте отрекомендоваться, – поклонился г-н Тойфель с официозным видом. – Барон Мальфас, к вашим услугам. – И добавил, по-военному щелкнув каблуками: – Второй чин третьего легиона.
– Почетного легиона?
– Ангелов бездны. Ну ты Данте читал? Вон же он у тебя на полочке стоит, между «Исследованием скопческой ереси» В. И. Даля и «Разысканием об убиении евреями христианских младенцев и употреблении крови их» того же автора.
– Ч-читал, – в полной растерянности пробормотал Семен Маркович севшим голосом, – правда, только «Ад». Кажется, еще «Чистилище»… а «Рай» не одолел… не одолел… Господи, при чем тут Данте?!
– Фуй, фуй! – по-кошачьи зафыркал назвавшийся бароном Мальфасом г-н Тойфель. – Один из них точно ни при чем. Точнее, ни к чему… М-да, народец нынче пошел сплошь малограмотный. Какой там Дионисий Ареопагит – Данте Алигьери не знают. Ладно уж, объясняю, так и быть. – Гость вздохнул с видом столичного политтехнолога, вынужденного читать лекцию коллективу животноводческого хозяйства. – 
Все ангельские чины, чтоб ты знал, делятся на три триады, или лика. К высшему лику относятся серафимы, херувимы и престолы. Средний составляют господства, силы, власти. Наконец, завершают иерархию – 
начала, архангелы и ангелы. А поскольку мы, дьяволы, суть падшие ангелы (про это-то ты, хоть, слыхал?), у нас почти все то же самое. Только заместо ликов – легионы. Считай, три легиона по три чина в каждом. Совершенно понятно. Ну, к примеру, мой чин соответствует архангельскому. Ферштейн?
– Э-э… мм, гм, вы хотите сказать, что вы… э-э, в самом деле дьявол? – 
выдавил из себя Семен Маркович и, не сдержавшись, истерически захихикал в кулак.
– Вот именно. Не тот, с большой буквы, но и не из рядовых. – Заметив, что Безакцизный продолжает хихикать, Тойфель-Мальфас растянул бескровные губы в ответной ухмылке: – Что, не веришь на слово? Доказательства требуются? Ох, адвокатская душа! Что ж, изволь. Сейчас ты узришь мое истинное обличие, – торжественно заявил он. 
И добавил: – Соберись…
– Фу-у! – с чувством произнес Мальфас-Тойфель через минуту, отступая подальше от лужи блевотины. – Посмотри, что ты натворил, едва не уделал меня. Мог бы потерпеть из вежливости. Просил же – соберись… И утри лицо – смотреть противно.
– Г-господин… э-э… барон, – выдавил из себя через некоторое время Семен Маркович, – могу я узнать, чему, так сказать, обязан вашим… э-э… визитом?
– Опять двадцать пять! Ты же сам меня вызвал.
– Вот как… Но, позвольте, каким образом? Буквально, то есть ни сном ни духом…
– Ты исполнил условия ритуала, – пожал плечами дьявол. – В шестом часу шестого числа шестого месяца на протяжении одиннадцати минут шестикратно помянуть мое имя, вот какие.
– Ах, так! – почти радостно воскликнул Безакцизный. – Так уверяю вас, господин барон, это вышло совершенно случайно. То есть абсолютно! Ни сном, как говорится, ни духом.
– Случайно, не случайно… Он, понимаешь, ни ухом, ни брюхом, а мне – мотайся. Концы, между прочим, не близкие, – Мальфас даже плюнул в сердцах. – Короче, раз случайно, тогда я удаляюсь. Позвольте откланяться, ауфвидэрзэен, майн фройнд.
С этими словами барон Мальфас аккуратно положил сигару на край пепельницы и направился к входной двери.
– Ой! – удивленно воскликнул Семен Маркович. – Иван Карлович, у вас пиджак сзади разрезан. И на шляпе пятно.
– Твой Иван Карлович три дня как помер, – не оборачиваясь, раздраженно бросил гость.
– Вот че-ерт! прошу прощения… Но как так, однако, умер?
– А так. Взял себе да и помер, тебя не спросил. Шесть пулевых ранений грудной клетки и два брюшной полости, да еще контрольный в голову; полкумпола снесло напрочь. Что ему еще оставалось?
– Я не совсем понимаю, – смутился Безакцизный, – но вот же… но как же… однако…
– Это ты про тело? Его я временно позаимствовал, на правах старого знакомца, хе-хе! Нам, чертям, в жмурика вселиться легче всего.
– О! То-то я чувствую, попахивает от вас… специфически.
– Ладно, мне пора, а то в морге хватятся.
– Один момент, постойте, погодите! – вдруг всполошился Семен Маркович. – Разрешите полюбопытствовать… а-а… чего вы ожидали от своего, так сказать, визита? В смысле, для каких надобностей вас, э-э… вызывают обыкновенно? Ну, которые остальные прочие.
– Да всё всегда одно и то же, – отмахнулся черт. – Власти, денег хотят, здоровья, мужской силы, женщин, вечной жизни… да мало ли у вашего брата желаний? И не сосчитать.
– Вечной жизни? – неожиданно заинтересовался Безакцизный. – 
И вы это можете?
– В прейскуранте не значится, – усмехнулся Мальфас, и мертвые глаза его тускло замерцали, точно уголья в остывающей печи.
– Жалость какая! – сокрушенно воскликнул Семен Маркович. – Но почему же, почему?
– Потому что это обесценило бы встречные обязательства клиента, – 
пояснил барон и вдруг подмигнул Безакцизному. – А тебя, вижу, зацепило? Будем заключать договор?
– Договор – это в смысле я вам душу, а вы мне что-нибудь существенное, согласно прейскуранту?
– Ну вот, видишь – ты и сам все знаешь. Так как, ударим по рукам?
– Скажите, – замялся Семен Маркович, – вечная жизнь под запретом – это я понял, но могу ли я, к примеру, оговорить для себя долгую, очень долгую жизнь?
– Насколько долгую? – прищурился черт. – Конкретику давай: срок, дата, возраст. Ты ж юрист, должен понимать.
– Ну-у… – засомневался адвокат, – а до завтра подумать можно?
– Морген, морген, нур нихьт хойтэ? Не можно! Говори сейчас. Или никогда.
– Сколько тогда попросить? Как же быть? – забормотал Семен Маркович.
– А про свою бессмертную душу ты уже все решил? Уступаешь?
– Душа? Да, да, конечно, душа… Душа – товар не пустячный; вот я и боюсь продешевить. Между прочим, – оживился адвокат, – раз предмет договора – душа, а душа, как вы только сейчас недвусмысленно заметили, вещь бессмертная, то логично было бы получить взамен этого предмета нечто равноценное, например вечную жизнь. Вот это было бы справедливой сделкой. Что? Нет? Понял, понял – вечность просить нельзя… а сколько можно? Какова, так сказать, верхняя планка, где граница дозволенного?
– Не скажу. Называй свою цену, а мы посмотрим.  Ну-у! – теряя терпение, взревел дьявол.
Однако Семен Маркович продолжал затрудняться; он хмыкал, мемекал и шарил взглядом по книжным полкам, словно надеясь отыскать там подсказку. Вдруг взгляд его остановился и посветлел.
– Эврика! – воскликнул он и выхватил из ряда книг увесистый том. – 
Я придумал, придумал! Хочу прожить столько лет, сколько лет этой вот книге, – на едином дыхании выпалил Семен Маркович, потрясая фолиантом.
– Позволь-ка, – хмыкнул барон, забирая книгу из рук Безакцизного, – 
так-так… «Сочинения М. Е. Салтыкова (Н. Щедрина)», том седьмой, издание автора, С.-Петербург, типография М. М. Стасюлевича, 1889 год. Что ж, замечательное издание: полукожаный переплет с бинтами, тиснение золотом, коленкоровая крышка… гм, гм, отличное качество печати, на веленевой бумаге… сохранность просто исключительная, идеальная. Ну-с, давай прикинем: сейчас у нас 2019-й на дворе, верно? Значит, книжке твоей 130 лет… гм, чуть поменьше, но пускай – округлим в твою пользу, я добрый. Что тебе сказать? Книга достойная, хотя уникальным это издание не назовешь. Но в целом, повторяю, выбор достойный. Однако и срок жизни, тобой истребованный, тоже. Хотя… Меня вот что смущает: я смотрю, в твоей библиотеке есть и другие антикварные издания.
– У меня все издания антикварные, – возмутился Семен Маркович.
– Я и говорю, – согласился дьявол, – сплошь кожа да сафьян. Собрание у тебя важное. Но отчего тогда ты выбрал именно Салтыкова? Вон у тебя сочинения Пушкина в пяти томах, кажется, более раннего года издания… ну-ка, поглядим… Так и есть: 1882 год, московское издательство Анского. О! А вот, к примеру, трехтомные сочинения Хмельницкого – издание Смирдина 1849 года, правда, изрядно потрепанное. Постой-ка, постой, а Даль которого года?…Эге, «напечатана по приказанию г. Министра Внутренних Дел. 1844». Кстати, если тебе интересно, я некоторым образом способствовал появлению сей книги на свет. Приложил, хе-хе, руку. А потому мне не понаслышке известно, что набрана она была всего в десяти экземплярах. И наверняка сохранились из них далеко не все.
– До нас дошел единственный, – уточнил Безакцизный, – тот, который сейчас перед вами.
– Стоит, поди, немерено, – уважительно кивнул черт. – Отчего же выбор пал на Щедрина? Или ты мне, любезный, какой подвох готовишь? Не советую.
– Никакого подвоха! – с обидой в голосе воскликнул Семен Маркович. – Вы ж меня задергали совсем, вот я и схватил первую, что попала под руку. Наверное, сработала мышечная память. 
– Мышечная память, говоришь? – с сомнением прищурился Мальфас. 
– Именно. Я Салтыкова-Щедрина частенько перелистываю, нравится мне этот автор. А издание каково? Переплет хотя и владельческий, но старинный, не новодельный. Потом, там есть пара интересных экслибрисов и прелюбопытнейший инскрипт на форзаце… 
– Прекращай свои библиофильские заклинания! Лучше ответь: поменять, скажем, на Хмельницкого не желаешь?
– Желаю, – с готовностью согласился Семен Маркович.
– Впрочем, раз выбрал, пускай так оно уже и остается. Тэ-эк-с, – потер руки дьявол, – значица, теперь подпишем мы с тобою договор – и все.
С этими словами барон ткнул рукой куда-то влево, послышался звук, как если бы рвали тонкую материю, и неожиданно добрая половина его руки исчезла, точно растаяв в пространстве. Но уже через мгновение рука была на месте, а синюшные пальцы намертво сжимали пергаментный свиток. В комнате остро пахнуло сероводородом.
– У вас там всегда так пахнет? – обеспокоился Безакцизный.
– Не всегда. Только если ветер с Гехиномской пустыни. А когда со стороны Коцита дует – так и ничего, – пояснил Мальфас, вручая свиток. – Подписывай.
– Позвольте! Надо бы сначала ознакомиться с документом, хотя бы для порядка.
– Давай, – хмыкнул черт, – знакомься, протокольная душа.
Семен Маркович развернул пергамент и принялся читать вслух: 
«I. Мы, всемогущий Люцифер, император Адских земель, король Тьмы, герцог всех окаянных, сегодня, в лице Нашего полномочного представителя барона Мальфаса, заключаем Договор о союзе с Семеном Марковичем Безакцизным, который теперь находится с Нами. И Мы обещаем ему любовь монахинь, цветы девственности, милость властителей, всемирные почести, удовольствия и богатства. Он будет вступать во внебрачные связи каждые два дня; увлечения будут приятны для него. Он будет приносить Нам раз в год дань, отмеченную его кровью; он будет попирать ногами реликвии церкви и молиться за Нас. Благодаря действию этого договора он проживет счастливо сто тридцать лет на земле среди людей и, наконец, придет к Нам, понося Господа. II. Мой хозяин и господин Люцифер, в обмен на вышеупомянутые обещания я признаю Тебя как моего Господа и князя и обещаю служить и подчиняться Тебе в течение всей моей жизни. И я обещаю Тебе, что я буду совершать столько зла, сколько смогу, и что я приведу многих к совершению оного. Я отрекаюсь…»
– Бредятина какая-то! – не дочитав документа, воскликнул Безакцизный и швырнул свиток на диван. – Тут надо все переделать.
– Полегче, любезный, – нахмурился Мальфас – Ишь, ушлый вы-
искался! Десять веков всё всех устраивало, а ему, вишь, – бредятина… Договор типовой, нельзя в нем ничего менять.
– Десять веков! – всплеснул руками Семен Маркович. – Да он лет двести уже как устарел. На кой мне, к примеру, любовь ваших монахинь? 
А что это еще за «цветы девственности»? Как прикажете понимать сей эвфемизм? Потом, я вовсе не хочу каждые два дня вступать во внебрачные связи. В моем-то возрасте! И вообще, с этим делом я как-нибудь сам… А на кой, простите, черт, вменять мне в обязанность «попирание ногами реликвий Церкви»?! Эдак я, пожалуй, всю выторгованную жизнь где-нибудь в психушке проведу, типа маркиза де Сада! Наконец, договор просто юридически некорректен и даже противоречит нормам гражданского законодательства. Где обязанности сторон, ответственность, форс-мажор?! Опять же существенные условия: предмет договора, цена товара, порядок, сроки и размеры платежей – все как-то нечетко, размыто или отсутствует вообще. А существенные условия должны быть прописаны ясно и недвусмысленно – чтобы исключить возможность двойного толкования в последующем. Кроме того, ни слова не сказано про то, сохраняется ли за мной на весь срок действия договора молодость или же я буду стариться в обычном порядке? Хорошенькое дело! Или вот тут, в самом начале, в преамбуле, отмечено, что вы – уполномоченное лицо Люцифера. А доверенность ваша где, м-м-м? В таком случае к договору непременно должна прилагаться доверенность!
– Ты что же, – рыкнул дьявол, – сомневаешься в моих полномочиях?
– Не в том дело, – отмахнулся Безакцизный, – однако доверенность приложить все одно следует. Дабы подтвердить, что подписант – уполномоченное лицо; в противном случае договор могут счесть оспоримым. А оно нам надо?
– Ладно, будет тебе доверенность, – подумав, проворчал барон Мальфас. Видимо, юридическая риторика и доводы адвоката его все же впечатлили.
– Послушайте, господин барон, – предложил Семен Маркович, поднимая пергамент с дивана, – давайте поступим так: я сейчас сяду и прямо здесь, на месте, подготовлю новый договорчик. Уверяю, много времени это не займет. Минут пятнадцать-двадцать от силы. Зато уж он будет полностью соответствовать и нормам права, и обычаям делового оборота.
Барон Мальфас с минуту пристально разглядывал Безакцизного, а потом махнул рукой.
– Время пошло.
Адвокат метнулся в другую комнату, притащил ноутбук и, плюхнувшись в кресло, картинно встряхнул кистями, словно пианист перед выступлением. Затем принялся стрекотать по клавиатуре столь стремительно, что, правда, не прошло и получаса, как новый вариант договора был готов и распечатан в двух экземплярах.
– Вот, – заявил Семен Маркович, протягивая листы барону, – такое соглашение я готов подписать хоть сейчас.
Дьявол взял один экземпляр и принялся с сомнением просматривать.
– Тэк-с, тык-с, тык-с, «в дальнейшем именуемый “Покупатель”»… – 
сосредоточенно бубнил он себе под нос, – …«далее по тексту “Продавец”»… тэк-с, тэк-с… «совместно именуемые – “стороны”»… «предмет договора: Продавец обязуется… бессмертную душу, далее именуемую “товар”… Покупатель, в свою очередь, гарантирует…»; что ж, годится. Тэк-с… «Ограничения и обременения»… «Права сторон»… Ну, это понятно… тут тоже… ладно, пускай… гм, впрочем, пускай его… тэк-с, тэк-с… ага, вот: «Обязанности сторон». Читаем… тэк-с, тэк-с, тэк-с… Ну что же, – резюмировал он, наконец, – несколько для меня непривычно, по-новомодному, но, полагаю, можно подписать и в таком виде. Вот только согласую с руководством.
– А это долго?
– Черт его знает, – ответил черт и провалился сквозь паркет.
Семен Маркович нервно расхаживал по квартире, когда раздался звонок в дверь.
На пороге стоял барон Мальфас.
– Измаялся, небось? – спросил он и подмигнул мутным покойницким глазом.
– Оперативно вы, – признал Семен Маркович.
– Начальство требует, приходится рвать когти, – ухмыльнулся барон и протянул Безакцизному экземпляр договора; в левом нижнем углу виднелся явственный отпечаток раздвоенного копыта, а рядом, в скобочках, значилось: «Велиал II Безъяремный».
– Это… э-э, пятно, так понимаю, означает, что договор согласован? – 
уточнил Семен Маркович.
– Правильно понимаешь. Ну-с, а вот и доверенность. Садимся, подписываем?
– Сейчас. У меня как раз есть ручка со специальными несмываемыми чернилами, берегу для особо важных документов, – засуетился Безакцизный.
– Семен Маркович! – иронически протянул черт.
– Ах, ну да, конечно, разумеется, – догадался Семен Маркович и смущенно добавил: – Я крови боюсь.
– Здрасьте! – еще больше развеселился бес. – Как из клиентов ее литрами пить, он не боится, а тут – нате, перетрусил. Давай сюда руку! Левую, не правую. Вот так.
Когда все было кончено, барон сунул свой экземпляр договора в карман и молча направился к выходу. Уже за дверью он обернулся и, пристально глядя Безакцизному в глаза, хрипло пробасил:
– Айл би бэк.

Через восемьдесят девять лет, когда председателю Межпланетной гильдии адвокатов и видному общественному деятелю Семену Марковичу Безакцизному стукнуло сто тридцать, к воротам его загородного замка припарковался аэрокатафалк фирмы «Харончик и сыновья»; из катафалка вышел незнакомый председателю покойник и приветственно помахал камере наблюдения.
– Не ждал, старый греховодник? – поинтересовался усопший, представ перед Семеном Марковичем.
– Как можно, васьсиясь, разумеется, ждал, – отвечал Безакцизный. – Уже и сигарку припас – «Кабаньяс», как вы любите.
– Очень мило, – усмехнулся барон Мальфас. Из-за того, что лицевые мышцы слушались его плохо, улыбка вышла чуть натянутой. – Но не будем тратить времени, ты и так им от души попользовался. – Дьявол окинул взглядом роскошные апартаменты. – Ишь, прямо Валтасаров дворец. А ты нисколько не изменился, даже помолодел, курилка, – добавил он, хлопая адвоката по плечу.
– Так предусмотрено соглашением. Что ж, пройдемте в библиотеку?
– Зачем это? – удивился черт.
– Ну как же – сверимся с условиями договора, вдруг какая накладка. Или коллизия.
– Какая, к дьяволу, коллизия? – нахмурил брови барон. – Наша сторона свои обязательства выполнила, теперь черед за тобой. И не вздумай увиливать, даже не пытайся!
– Мне все же кажется, что вы несколько торопите ход событий. 
И превратно толкуете условия нашего договора. Впрочем, пойдемте в библиотеку, там все и проясним.
Дьявол мрачно хмыкнул, но пошел следом за адвокатом.
– Ну, где договор? Смотри, если там какие подчистки, так второй экземпляр у меня – сверим.
– Как же вы плохо обо мне думаете, – поразился Семен Маркович. – 
Подчистки, фи! А договор, вот он. Так, читаем… бла-бла-бла… ага, вот: «…Покупатель обязан предоставить Продавцу земную жизнь общим сроком (считая с рождения и до дня смерти), равным возрасту седьмого тома сочинений М. Е. Салтыкова (Н. Щедрина), изданного в 
г. С.-Петербурге, в типографии М. М. Стасюлевича, в 1889 году, каковая книга является неотъемлемым Приложением к настоящему Договору и подлежит дальнейшему хранению у Продавца».
– Ну? И что дальше? – нетерпеливо бросил барон.
Вместо ответа Семен Маркович подошел к книжным стеллажам и, отключив защитное поле, бережно взял в руки знакомый том в полукожаном переплете с бинтами.
– Вот она, родимая моя, – любовно проворковал он, протягивая книгу Мальфасу, – двести девятнадцать лет, а она все как новая.
Дьявол раздраженно выхватил у него из рук фолиант.
– В чем подвох? – спросил он через минуту, тщательно оглядев и даже обнюхав книгу.
– Никакого подвоха, помилуйте! – обиженно округлил глаза адвокат. – 
Просто мы же с вами уговорились, что проживу я столько же, сколько лет этой книге. А сколько ей лет? Правильно, двести девятнадцать. Мне же сегодня всего сто тридцать исполнилось. Вот и выходит, что поторопились вы со своим визитом!
– Постой-ка, постой, – озадаченно произнес черт, – что ж это получается? Это значит, что когда тебе стукнет двести девятнадцать лет, книга состарится вместе с тобой и тем самым срок твоей смерти снова отодвинется на очередные восемьдесят девять лет? Ты что же, собрался жить вечно?!
– Не совсем так, – хихикнул адвокат, – ведь когда-нибудь книга рассыплется в прах. Надеюсь только, произойдет это нескоро – я за ней тщательно ухаживаю: берегу от пыли, регулярно проветриваю, корешок смазываю пчелиным воском и ланолином. Так что вы давеча правы были: мой выбор пал на эту книгу неслучайно, просто она из всего моего собрания находилась в самом идеальном состоянии, да и качество материалов, из которых она изготовлена…
– Шалишь, брат! – перебил его черт. – Я, между прочим, в пекле не блины пек – было время, чтобы поизучать ваши законы, – знал ведь, 
с кем имею дело. Так вот, согласно части третьей статьи сто пятьдесят девятой Гражданского кодекса, что действовал на момент заключения нами сделки, устные договоренности сторон также имеют силу.
– Ну и что? – пожал плечами Безакцизный. – Мы и в устной форме оговорили ровно то, что записали потом в договоре.
– Э, нет, – заупрямился Мальфас, – я помню прекрасно: изначально речь шла именно о ста тридцати годах.
– Неправда! Я юрист и словами не бросаюсь.
– А вот мы это сейчас проверим, – заявил дьявол и принялся выводить руками замысловатые пассы. Через мгновение посреди библиотеки сформировались две полупрозрачные фигуры – давно убиенного псевдо-Тойфеля и адвоката Безакцизного. «Хочу прожить столько лет, сколько лет этой вот книге», – глухим, словно дальнее эхо, голосом произнес призрачный двойник Семена Марковича.
– Видите, видите! – с ликованием воскликнул последний. – Конкретной цифры я не называл. И слов о том, что речь идет о возрасте книги на момент заключения сделки, тоже не прозвучало.
– Но ты не утверждал и обратного.
– Правильно. Эту мою фразу можно толковать двояко, поэтому следует обратиться к письменному документу – договору…
– Но в нем тоже нет никаких цифр! – прорычал Мальфас.
– В соответствии со статьей четыреста тридцать первой Гражданского кодекса, во внимание должно принимать буквальное значение содержащихся в договоре слов и выражений. А буквальное истолкование – мое!
Барон Мальфас некоторое время молча смотрел на Безакцизного, а потом увещевательно произнес:
– Ну ты что, и вправду настроился на вечную жизнь? Подумай хорошенько, про Вечного Жида вспомни. Ведь вечная, нескончаемая жизнь – 
это проклятие; ты же взвоешь от скуки. Предлагаю компромиссное решение…
– Бросьте! – в свою очередь, перебил его адвокат. – Бросьте, господин барон. Проклятие и скука – это для бездельников да глупцов, для тех, которые и в отмеренный-то им срок скучают да маются. Работать надо, дело делать, оно тогда и не скучно вовсе. В конце концов, мир, вселенная – бесконечны; чем не безграничный полигон для вечного познания? Вот я, к примеру, за свои сто тридцать лет совсем не пресытился… Э, да вы, ваше сиятельство, вижу, расстроились. Что, попадет вам от руководства? Кто ваш непосредственный-то начальник? Князь Ада Велиал Безъяремный? Он, когда не ошибаюсь, из херувимов будет, то бишь второй чин первого легиона аггелов бездны? Хе-хе, как видите, пока вы штудировали право, я в основы демонологии вникал, тоже не терял времени-то…
– С чертом шутки шутить вздумал?! – рявкнул дьявол, тряся указательным пальцем перед самым адвокатским носом. Вдруг кончик его пальца покраснел, раскалившись точно кузнечный оковалок, и он с силой ткнул им в драгоценный том. Раздалось шипение, остро пахнуло серой, и книга – вся и разом – полыхнула синим адским пламенем.
– Библиотеку мне не пожги, нехристь! – всполошился Семен Маркович.
– Я черт, а не Геббельс.
Через пару секунд от седьмого тома сочинений Салтыкова-Щедрина осталась лишь горстка серого пепла. Черт дунул на нее – и та рассеялась по комнате невесомым облачком.
– Ну что?! – торжествующе воскликнул он. – Понял теперь, как с Нечистым тягаться, бумажная душа? Так и быть – дополнительные восемьдесят девять лет сверху ты себе отыграл, черт с тобою – я добрый. Зато, когда я заявлюсь к тебе в следующий раз, книги – твоей спасительницы у тебя уже не будет. Что предъявишь ты мне тогда? И вот тогда – тогда тебе придется отправиться со мной – в самое Пекло, ох, и там-то мы – ла-ла-ла! повеселимся от души, от души!
С этими словами дьявол, видимо, не в силах сдержать эмоции, закружил по библиотеке, приплясывая и мурлыча себе под нос на мотив «Сатана там правит бал»: «Ла-ла-ла-ла! Ла! Ла-ла!»
Все это время Семен Маркович внимательно, с легким сочувствием, наблюдал за бароном, а потом, откашлявшись, произнес:
– В принципе, я мог бы и не информировать вас сейчас, но ваши визиты всякий раз сопряжены с появлением трупов, а я их, извините, с трудом перевариваю.
– О чем это ты? – спросил черт, прерывая победную пляску.
– По ходу нашего прошлого разговора вы сами отметили, что выбранное мной издание не является уникальным. Мне и впрямь не составило особого труда отыскать и приобрести другой экземпляр этой самой книги. Так что том, которому вы сейчас устроили столь эффектное аутодафе, – дубликат.
– Врешь! – взревел дьявол; когда бы в теле, в котором он сейчас пребывал, оставалась хоть капля крови, он наверняка побагровел бы от злости, а так лицо его только еще сильнее налилось трупной синевой, местами даже позеленев. – Где тогда оригинал?! Изволь предъявить!
– Оригинал сохраняется в банковском сейфе, запаянный в платиновую капсулу.
– Адрес банка! Живо! Я должен удостовериться!
– Разумеется, – согласился адвокат, с готовностью называя Мальфасу адрес, – только, прошу вас, держите себя в руках, не надо больше актов вандализма, имейте в виду…
Но дьявол, не обращая на Безакцизного внимания, как давеча сунул левую руку по самое плечо куда-то в иное пространство и принялся лихорадочно там шарить. Неожиданно он пронзительно взвизгнул и поспешно, изрыгая проклятия, выдернул руку. Семен Маркович с удовлетворением отметил, что материализовавшаяся конечность изрядно обуглилась и дымится.
– …имейте в виду, – закончил он, – что капсула с книгой помещена в сосуд со святой водой.
– Чертов, чертов адвокат!! – завопил барон, тряся искалеченной рукой. – Хитрожопая бестия!! Твое место в аду! У тебя же Пятый Росщеп Злых Щелей на лбу отпечатан! Чтоб тебя черт побрал! Ну погоди – ужо я тебе!..
Так и не конкретизировав до конца своей угрозы, дьявол в дыму и пламени провалился сквозь пол, вероятно, на ковер к руководству. 
И более уже никогда Семена Марковича Безакцизного не тревожил.

Потому что недаром говорят: хороший адвокат и черта закружит.

ЛЕГКИЙ СПОСОБ

В кабинете сидят двое: человек лет тридцати в строгом деловом костюме – за столом, а напротив него, в низком кресле –  мужчина под пятьдесят с помятым лицом и блуждающим взглядом; последний явно нервничает.
Человек в костюме некоторое время пристально смотрит на посетителя, а потом произносит:
– Вы слишком напряжены, Владимир. Расслабьтесь.
– Ладно, – кивает Владимир. – А вас, простите…
– Зовите меня доктором. Полагаю, так будет правильно.
– Как скажете.
– Поверьте, всё будет хорошо, – убеждает его  доктор. – Я использую многократно проверенную методику Каррена Алла. Это самый легкий способ избавиться от зависимости.
– Угу.
Доктор выкладывает на стол пачку сигарет и коробку сигар, аккуратно расставляет – коробку слева, пачку  справа. Пациент наблюдает за этими манипуляциями с недоумением и тревогой.
– Скажите, Владимир, – продолжает доктор, – вы сознательно решили расстаться с этой мерзкой привычкой?
– Да.
– И это действительно ваше решение?
– Абсолютно.
– Что ж, уже неплохо, – кивает доктор. – А с какого возраста вы пристрастились?
– С пятнадцати лет.
– М-да… А помните, кто предложил вам попробовать?
– Первый раз? Отец.
– Родной отец? – поднимает брови доктор, неодобрительно качая головой.
– Поймите правильно, в те времена это не считалось особенным пороком. Даже напротив, свидетельствовало о том, что юноша повзрослел, стал, так сказать, самостоятельным…
– Не стоит оправдывать то, что недостойно оправдания, – останавливает его доктор. – Главное, сейчас вы полны решимости перестать наконец кормить это маленькое чудовище. Давайте так, для наглядности, назовем вашу зависимость.
– Ну не такое уж и маленькое, – замечает Владимир, бросив рассеянный взгляд на коробку с сигарами.
– Конечно, – соглашается доктор, – тут все зависит от толщины кошелька и личных пристрастий. Хорошо, пусть будет просто «чудовище». Но, согласитесь, это именно чудовище. И оно просит, чтобы его регулярно кормили! Буквально требует: «Покорми меня! Покорми меня!» – Последние слова доктор произносит противным, визгливым голосом капризного ребенка. – А что вы получаете взамен? Задумывались над этим? Постоянный ущерб здоровью, как своему, так и окружающих. Риск в любой момент оказаться прикованным к больничной койке. Возможно, навсегда. И, наконец, просто умереть, не дожив до старости!  Согласны?
– Согласен, – неуверенно кивает Владимир.
– А раз так, почему вы не бросили раньше? – резко спрашивает доктор, подавшись вперед. Теперь он угрожающе нависает над пациентом. – Отчего столько лет потакаете этому чудовищу? Можете назвать причины? Я слушаю, давайте! Давайте!
– Ну, понимаете, – начинает Владимир, – жизнь в городе – сплошной стресс. Да и работа у меня нервная. А эта привычка…
– Зависимость, – поправляет доктор. – И мы договорились именовать её чудовищем.
– Да, да. Так вот с ним я чувствую себя как-то комфортнее, спокойнее, защищеннее даже. Особенно в таком мегаполисе, как Москва. 
И, наоборот, без этого дела вскоре начинаю нервничать, испытывать тревогу, дискомфорт. А то и вовсе впадаю в депрессию… Как-то так.
– А удовольствие от самого процесса испытываете?
– Бывает, – после легкой заминки признается Владимир.
–  Всё правильно, – улыбается доктор. – А теперь слушайте внимательно. Сейчас я вас удивлю. Всё, что вы перечислили: и чувство защищенности, и комфорт, и приятные ощущения – всё это лишь иллюзия. Да, да! Реальны только психо- и физиологические неудобства, которые возникают при длительном воздержании. Потому как это симптомы обычного абстинентного синдрома. Или ломки.
– Но позвольте, доктор…
– Не позволю! Вы хотите избавиться от своей зависимости? Так? 
А раз так, не перебивайте и верьте всему, что я вам говорю. Иначе эффекта не будет. Припомните-ка, разве до того как заработать свою зависимость вы чаще чем сегодня раздражались, впадали в депрессию? 
И наоборот, неужели с тех пор, как вы превратились в раба привычки, невротические состояния сделались более редкими? Вот видите! Разумеется, нет! Так вот, на самом деле, потакая вашему чудовищу, вы никоим образом не защищаете себя от стрессов. И удовольствия тоже никакого не испытываете.  Вместо этого вы просто снимаете неприятные ощущения, вызванные ломкой. Отсюда – ложное чувство комфорта и всё прочее. То есть практически всякий раз вы приходите в норму. Улавливаете? В норму! Иначе говоря, возвращаетесь в то состояние, в котором нормальный, здоровый человек, не подверженный этому вредному, пагубному пристрастию, пребывает постоянно. Согласны? Согласны?! Ну-ка, в глаза мне, в глаза! Да или нет? Нет или да?!
– Д-да.
– Вот и славно. Теперь добавим немного мотивации, дабы закрепить результат. Вы наверняка почувствовали, что в последние годы отношение общества к вам и вам подобным кардинально поменялось. Вместо терпимости, индифферентности, а порой и снисходительного одобрения – резкое повсеместное осуждение. А то и обструкция. Сегодня это не просто дурной тон. Сегодня это  асоциальное поведение. А в публичных местах и вовсе – административное правонарушение. 
И подобная государственная политика – политика нажима и давления – 
будет только усиливаться. Скоро уже не останется мест, где бы вы смогли открыто предаться своему пороку. Во всяком случае, в городах и вблизи населенных пунктов. Что вы будете делать тогда? Уверяю вас, пройдет совсем немного времени, и безнаказанно отравлять воздух вы сможете разве что где-нибудь за городом, в пустынной местности. 
А оно вам надо?  Стоит ли ваше чудовище подобных жертв?  Подумайте над этим.
Владимир задумывается. В памяти послушно оживают картинки:  косые взгляды сослуживцев, соседей по дому и просто прохожих. Он вспоминает, как при его приближении мамаши в ужасе спешат закрыть лица своих детей платочками или марлевыми повязками. Припоминается ему и недавнее выступление какой-то пучеглазой, похожей на рассерженную осу, депутатки от «Конкретной России». Как она тогда говорила? «Мы добьемся, чтобы рабы этой гадкой привычки повсеместно чувствовали себя гражданами второго сорта. Изгоями! Их не станут принимать на работу. На них начнут смотреть как на латентных убийц. И это справедливо! Ведь по сути они преступники. Они рискуют не только своими жизнями, но и постоянно, ежеминутно гробят наше здоровье! Почему мы это должны терпеть? Почему остальные обязаны по их милости дышать этой гадостью?!»
– Давайте смотреть правде в глаза, – продолжает доктор, – эта пагуба отнимает ваши время, деньги, подвергает риску вашу жизнь и крадет здоровье окружающих. Известно ли вам, сколько людей в России ежегодно гибнет от, образно говоря, лап чудовища, которому вы верно служите? Я вам скажу: тридцать четыре тысячи! И еще триста тысяч остаются по вине этого порока инвалидами. Причем половина из них – 
невинные, пассивные жертвы. А в масштабах всего мира эта цифра приближается к полутора миллионам. Вдумайтесь в эти цифры. Ведь это же геноцид! А вы – его орудие. Ладно бы вы рисковали только своим здоровьем, так нет, вы подвергаете смертельному риску жизни тысяч и тысяч других людей, не страдающих такой зависимостью. Дети, старики, беременные женщины. Чем они провинились перед вами?
– Довольно, доктор! – просит Владимир, утирая пот со лба. – Я все понял. Осознал. Проникся. И готов завязать. Навсегда!
– Отрадно слышать, – кивает  доктор. – Что ж, сдавайте ключи от вашего чудовища. Кстати, какой оно у вас марки?
– Джип «Гранд Чероки», – отвечает Владимир, дрожащей рукой протягивая ключи зажигания.
– Я лично прослежу, чтобы уже сегодня ваш «Гранд Чероки» пошел под пресс, – заверяет доктор. – Вот увидите, совсем скоро вы ощутите, что стали свободнее. Теперь не надо тратить деньги на бензин и ремонт, терять время на парковку и стояние в пробках, наконец, волноваться, что кто-то угонит вашего монстра. Свобода! Кроме того, вы избавитесь от иссушающего чувства вины. Ведь в выхлопах вашего джипа – вся таблица Менделеева. И альдегиды всякие с оксидами, и бензпирен, и сажа… Настоящая нацистская душегубка!
– Так-то оно так, – вздыхает Владимир. – Одна беда – от общественного транспорта я изрядно поотвык за эти годы.
– Это беда небольшая! Вы скоро привыкнете. Метро удобнее, быстрее и надежнее. А главное, метро самый безопасный вид транспорта. Никаких пробок, никаких проблем с парковкой и расходов на бензин. 
И никаких вредных выхлопов! А если вас смущает запах немытых 
тел – та проблема легко разрешима. Достаточно, прежде чем спускаться в подземку, выкурить сигаретку. – Доктор подвигает Владимиру пачку. – А лучше – сигару. – Пододвигает коробку с сигарами.
– Но я некурящий.
– Ничего, голубчик, закурите. Кстати, при выходе из метрополитена тоже неплохо подзарядиться никотинчиком. Снимает, знаете ли, раздражение и всё такое. Между прочим, вы в курсе, что курильщики практически никогда не страдают старческими недугами, вроде деменции, болезней Альцгеймера или Паркинсона, ну и тому подобного?
– Нет, – растерянно мотает головой Владимир, – я этого не знал.
– Вот! – Доктор значительно поднимает палец. И с хитрой усмешкой добавляет: – Теперь будете знать. Научный факт… Ну, ступайте, ступайте. Да, и если вас не затруднит, голубчик, попросите там следующего, чтобы заходил.
– Спасибо вам, доктор, огромное!
Владимир встает, но у двери внезапно оборачивается и робко спрашивает:
– А если я… если я куплю электромобиль?
– Не советую! Во-первых, так вы никогда не избавитесь от зависимости. Это будет лишь очередная подмена, обманка. Вроде той же электронной сигареты. А во-вторых, Дума постановила распространить на личные электромобили общие ограничения и запреты. Потому как они – 
скрытая реклама бензиновых авто. Вот так вот!

Навстречу 800-летию Нижнего Новгорода: эпохи, судьбы, факты

Фёдор СЕЛЕЗНЕВ

Родился в1968 году в Горьком. Проходил срочную службу на Краснознаменном Тихоокеанском флоте. Окончил исторический факультет Нижегородского госуниверситета им. Н.И. Лобачевского. Работал на кафедре истории России досоветского периода и краеведения исторического факультета ННГУ. В настоящее время профессор кафедры зарубежного регионоведения и локальной истории Института международных отношений и мировой истории (ИМОМИ), заведующий центром краеведческих исследований ИМОМИ ННГУ. Доктор исторических наук, член экспертного совета ВАК РФ по истории. 
В сферу научных интересов входят, в частности, теория элит, история старообрядчества, биография П.И. Мельникова-Печерского, экономическая история России и Нижегородского края, политическая история России начала XX века, история нижегородских народных промыслов, биография Юрия Долгорукого. 
Автор более двух сотен научных публикаций, ряда монографий. Живет в Нижнем Новгороде.

РОКОВОЕ РЕШЕНИЕ КНЯЗЯ
Юрий Всеволодович и венгерский король Бела IV 
против Батыя

В феврале 2008 года в Нижегородском кремле установили памятник князю Юрию Всеволодовичу и епископу Симону. Скульптор В.И. Пурихов изобразил основателя Нижнего Новгорода рука об руку со своим духовным наставником. Мудрый Симон был верным спутником Юрия Всеволодовича. Он  находился рядом с князем  и в радостные, и в горькие часы. Как не хватало потом князю Юрию его умных советов! Как нужны они были ему в тот тревожный час, когда к нему привели монгольских послов, направлявшихся в далёкую Венгрию! 
Жители этой страны называют себя мадьярами (маджарами). Их предки когда-то кочевали за Уралом. Часть из них еще в IX в. ушла на запад и поселилась в благодатных степях у берегов Дуная, на территории современной Венгрии.
В 1235 году на венгерский трон взошёл король Бела IV, прославившийся крутым нравом. Начал он с того, что публично сжег кресла своих советников. Этим он показал, что все решения будет принимать единолично, а вельможи должны стоя их выслушивать. Вопреки предупреждениям баронов, Бела IV дал приют половецкому хану Котяну с его сорокатысячной ордой, бежавшей от монголов. Бела IV выделил половцам земли для кочевий и убедил их принять католическую веру. Старший сын короля взял в жены половецкую царевну. 
Вельможи опасались, что это навлечёт на Венгрию страшные бедствия. Половцы были кровными врагами монголов, а те обид никому не прощали. Чингисхан завещал своим потомкам покорить половцев. Он отдал их земли (ещё не завоеванные!) во владение своему сыну Джучи, но тот рано ушёл из жизни. Выполнять завет Чингисхана предстояло его внуку Батыю, сыну Джучи. Помогали Батыю все его многочисленные родственники во главе с великим ханом Угедеем (сыном Чингисхана).
Угедей, узнав, что король Венгрии взял под покровительство половцев, отправил к нему послов.  Они везли письмо, в котором монгольский хан приказывал венгерскому королю не держать половцев у себя. Им «ведь легче бежать, чем тебе, так как они, кочуя без домов в шатрах, может быть, и в состоянии убежать, – предупреждал хан: – ты же, живя в домах, имеешь замки и города: как тебе избежать руки моей».
Послы Угедея поехали через Суздаль, ибо Среднее и Нижнее Поволжье были  ареной военных действий: булгары, мордва, буртасы, половцы, жители волжского города Саксин оказывали монголам ожесточенное сопротивление. Однако и путь через Суздаль оказался небезопасным. Князь Юрий Всеволодович задержал ханских представителей, а когда выспросил их о целях  поездки, то велел письмо отобрать.
Было ли это решение  принято князем спонтанно или после долгих раздумий – в любом случае логика в нём была. Объединившись с венграми и половцами, русские могли дать отпор страшной угрозе с востока. Толчком к роковому приказу об изъятии ханского письма стало присутствие в Суздале католического монаха-венгра по имени Юлиан. Юрий Всеволодович передал через него Беле IV, что татары день и ночь совещаются, как бы прийти и захватить Венгерское королевство. Князь также вручил монаху и само послание монгольского хана, чтобы тот отвёз его королю.
Бела IV, получив эти известия от Юрия Всеволодовича, отправил во Владимиро-Суздальскую землю с чрезвычайной миссией четырех монахов-венгров. Но союз между венгерским королем и  Юрием Всеволодовичем так и не был заключен. Причиной было то, что венгерские посланцы встретили на границе Суздальщины бежавших от татар венгров-язычников – из той части мадьяр (маджар), которая в IX веке осталась далеко на востоке. Монахи предложили им принять католическую веру, на что те охотно согласились. Юрий Всеволодович, услышав об этом, вознегодовал.
Отсюда можно заключить, что маджары уже тогда, спасаясь от монголов, с разрешения Юрия Всеволодовича поселились на восточной границе Владимиро-Суздальской Руси, рядом с Нижним Новгородом. Впоследствии эта земля (северо-восток Рязанщины, юг Нижегородской области, запад Чувашии) в Золотой Орде стала называть Можарским юртом (Мижер юрт), а на Руси – Мещерой. О маджарах  (предках нижегородских татар-мишарей) нам напоминают названия населенных пунктов  Чувашии (Мижары, Мижеры, Мижеркасы, Можарки, Можары), Нижегородской области (Можаров Майдан в Пильнинском районе, Большая Мажарка и Малая Мажарка в Краснооктябрьском районе),  Рязанской области (Большие Можары, Меньшие Можары). По природным условиям эта обширная область представляла собой лесостепь. Маджары поселились в ее степной части. В лесной зоне продолжила жить мордва.
Принятие маджарами католицизма, конечно, не входило в  планы Юрия Всеволодовича. Он запретил  монахам проповедовать римский закон среди мадьяр и выгнал католических миссионеров из своей земли. Так возможность русско-венгерского соглашения была сорвана. Но, даже не вступив в союз с Белой IV, Юрий Всеволодович для монголов остался врагом, поскольку оскорбил ханских послов. Поэтому, прежде чем отправлять свои орды в поход на Венгрию, Угедей поручил Батыю покарать владимирского князя.
Батый двинулся на Владимир  через Рязань. Хан  потребовал от рязанских князей десятую долю от людей и от коней. Эти люди должны были участвовать в походе монгольского войска. Монголы гнали таких подневольных воинов  в бой впереди себя. Рязанцы гордо ответили: «Когда нас не будет – всё ваше будет». Тогда орда Батыя вторглась в Рязанское княжество.
Недоброжелательный к владимирскому князю новгородский летописец писал, что рязанские князья послали к Юрию Всеволодовичу гонцов, моля, чтобы он выслал помощь или пришёл с войском сам. Но Юрий «сам не иде»,  ибо «хоте сам особь створити брань». Юрий действительно не поехал в Рязанскую землю лично. Однако стоит ли за это его упрекать? Ведь он отправил туда свою дружину во главе с воеводой Еремеем Глебовичем и сына Всеволода. Однако когда владимирский отряд пришёл в пограничный рязанский город Коломну, Рязань уже пала.
Здесь, в Коломне, владимирцы и встретили врага, двигавшегося по Оке от испепелённой Рязани. В ходе кровавой сечи погиб монгольский военачальник Кулькан, дядя Батыя. Защищая Коломну, от которой через Москву шёл путь во Владимир, сложил свою голову и Еремей Глебович. Увы, врага остановить не удалось. Сын Всеволод, уцелевший на поле брани, сообщил об этом отцу.
Далее орда Батыя подошла к Москве и 20 января 1238 года захватила её. Руководивший обороной города воевода Филипп Нянька погиб. Молодой московский князь Владимир, ещё один сын Юрия Всеволодовича, был взят в плен. Это сильно ухудшило положение Юрия. Он понимал, что монголы в обмен на жизнь сына потребуют от него прекратить сопротивление и сдаться. В этих условиях оставаться во Владимире не имело смысла. И Юрий Всеволодович  покинул город.
Имелся ещё один аргумент в пользу такого решения. Орда Батыя была хорошо вооружена и многократно превосходила в численности владимирскую дружину, изрядно поредевшую в битве под Коломной. Князь Юрий понимал, что без помощи ему не обойтись. Но где собрать рати из разных русских земель? К Владимиру до прихода Батыя они бы уже не успели. Удобнее всего соединить общие силы на Волге – значит, нужно немедленно ехать туда, предварительно выслав гонцов! Но не падут ли духом жители Владимира, если князь покинет столицу? Как дать им понять, что князь обязательно вернётся? И Юрий оставляет в городе самое дорогое – семью, поручив руководство обороной сыновьям Всеволоду и Мстиславу.
С собой князь взял небольшое число дружинников, а также племянников – Василька, Всеволода и Владимира.
Разбивать стан непосредственно на Волге значило рисковать раньше времени быть обнаруженными врагом. Поэтому князья разбили свои шатры  на  реке Сить. Это место было скрыто от врага лесом и в то же время находилось недалеко от зимней дороги на Новгород. Стоянка на реке была удобна тем, что там имелись в достатке вода и еда (можно было ловить рыбу). Здесь Юрий Всеволодович принялся коротать время до прихода  брата Ярослава с полками и Святослава с дружиной.
Святослав, княживший в  Юрьеве Польском, скоро подошёл. Оставалось дождаться полков Ярослава. Если бы город Владимир продержался несколько недель, князь успел бы вернуться с большим войском. Монголы могли оказаться между двух огней – крепостью и подошедшей русской ратью. Это был единственный шанс на победу.
 Увы, Владимир пал уже на четвертый день осады. Как сообщает Лаврентьевская летопись, монголы подошли к городу 3 февраля 1238 года. Первым делом они подвели к Золотым воротам  своего пленника – 
князя Владимира и спросили, в городе ли его отец – великий князь? Защитники города осыпали врагов тучей стрел. Те в ответ пустили по стреле в Золотые ворота, но затем призвали русских прекратить огонь. Монголы подвели сына Юрия Всеволодовича к воротам и спросили защитников города: «Знаете ли вы княжича вашего, Володимера?» Тут-то его увидели руководившие обороной города братья Всеволод и Мстислав. Нечастный юноша был «уныл лицом». Братья хотели выйти за Золотые ворота и умереть рядом с ним  «за святую Богородицу и за правоверную веру христианскую». Но воевода Петр Ослядюкович не позволил сыновьям Юрия Всеволодовича  совершить этот самоубийственный шаг. Город приготовился к обороне.
Монголы тем временем отправились на поиски Юрия Всеволодовича в Суздаль и, не найдя его там, сожгли княжеский двор, разграбили город, а жителей частью «иссекоша», частью увели в свои станы. 
7 февраля воины Батыя приступили к штурму Владимира. Предварительно  они вырубили несколько широких просек на подходах к городу. Срубленными стволами деревьев монголы закидали крепостные рвы, а по просекам подогнали камнеметательные орудия, которые в русских летописях названы пороками. Далее «начяша бити пороки по граду». Стена у Золотых ворота была пробита. Через этот и другие проломы монголы ворвались в город. Жена Юрия Всеволодовича, её внуки и снохи, а также бояре и множество простого народу укрылись в Успенском соборе. Враги подожгли его. Княгиня с внуками и снохами задохнулись в дыму. Убиты были все три сына Юрия Всеволодовича. У каждого из оставшихся в живых защитников города монголы отрезали правое ухо (согласно данным персидского историка Джувейни).
После взятия столицы отряды Батыя рассыпались по всей Владимиро-Суздальской земле в поисках Юрия Всеволодовича. Одни пошли на Ярославль, другие на Переславль-Залесский.  Сам хан с основными силами ринулся на Тверь и Торжок. Тем самым он лишил новгородские полки потенциальной возможности соединиться с Юрием Всеволодовичем, а ему самому закрыл путь в Новгород. Один из монгольских полков отправился в противоположную сторону – на Городец. 
Нашёл владимирского князя отряд Бурундая – лучшего военачальника Батыя. Вычислив, где находится Юрий Всеволодович, Бурундай скрытно подошёл к его стану. Князь никак не ожидал, что монголы появятся так быстро. Его воевода Жирослав Михайлович даже не выставил дозор. Враг был обнаружен случайно. Юрий Всеволодович послал своего человека по имени Дорож проверить просоки (приспособления для подледного лова рыбы). Тот, к своему ужасу, увидел татарское войско и прибежал к Юрию с криком «обошли нас, княже». 
Монголы ударили первыми. Юрию  было суждено пасть на поле брани. Голова князя была отсечена и предъявлена Батыю. Какое-то время спустя она была возвращена русским и отвезена в Ростов, где уже покоилось тело князя. В 1239 году гроб с телом Юрия Всеволодовича перевезли из Ростова во Владимир. Плачем огласился весь город. Владимирцы со слезами вспоминали своего погибшего князя. Добрую память сохранили о нём и потомки. Православная церковь причислила основателя Нижнего Новгорода Юрия Всеволодовича к лику святых как святого и благоверного князя. День его памяти – 17 (по старому стилю – 4) февраля.
Видимо, 4 февраля 1238 года и следует считать датой битвы на реке Сить. Между тем, согласно Лаврентьевской летописи, принято считать, что это сражение произошло 4 марта 1238 года. Нужно, однако, иметь в виду, что автору этого летописного текста были плохо известны подробности битвы на Сити – он не назвал имени Бурундая, не привел эпизод со случайным обнаружением монголов Дорожем. Скорее всего, летописец привязал дату битвы к точно известному ему времени гибели Василька Константиновича – «марта в 4 день на память святою мученику Павлу и Ульяны».
Именно 4 марта старого стиля – церковный день памяти Василька. Но хорошо известно, что Василёк погиб не в битве на Сити, а в плену, в подмосковном Шернском лесу. Добраться в течение дня от Сити до Шернского леса невозможно. Следовательно, битва на Сити, где окончил свой жизненный путь князь Юрий Всеволодович, не могла состояться 4 марта.
Сразу после того, как монголы расправились с Юрием Всеволодовичем, они повернули обратно и ушли из Руси для подготовки похода на венгерского короля. Но, прежде чем двинуться на запад, они довершили разгром половцев. Далее Батый направил свой удар на друга половцев Михаила Черниговского (бившегося против монголов ещё на Калке). Потом обрушился на  союзника Белы IV – Даниила Галицкого, владевшего тогда Киевом.
 Даниил Романович Галицкий не остался в этом великом городе. 
И не направил туда своих сыновей. Он послал защищать Киев воеводу Дмитра. Сам же находился  в безопасном месте. В 1240 году Киев пал. В 1241-м монгольская орда пришла в Венгрию. 11 апреля 1241 года на реке Шайо Батый нанёс сокрушительное поражение Беле IV. Но тот остался жив и не попал в плен. Дальше целый год он метался по окраинам королевства – от Братиславы до Загреба, а монголы методично преследовали его. Последним убежищем венгерского короля стал остров Трогир в Адриатическом море. Но тут к Батыю пришло известие, что скончался его дядя, великий хан Угедей. Батый, чтобы принять участие в выборах нового хана, велел своему войску возвращаться. Это  спасло Белу IV. Он правил после этого ещё почти тридцать лет.
Мог, наверное, и Юрий Всеволодович найти безопасное убежище, как это сделал Бела IV. Мог не оставлять во Владимире сыновей и, подобно Даниилу Галицкому, бежать в чужую страну. Но тогда бы потомки не назвали его святым и благоверным…

Олег РЯБОВ

ЦАРСКИЕ ЗНАКИ

Ни для кого уже не секрет, что все эти «истории», которые мы любим читать, а ещё больше цитировать, всякие Тациты, Геродоты и Карамзины никакого отношения к науке истории не имеют, а это просто хорошие художественные тексты. Да и сама История, имея в покровительницах музу Клио, является одним из древнейших видов искусства, а точнее особым жанром литературы. Потому надо критически относиться к фактам, изложенным в текстах Радзинского, Пикуля, Валишевского, Костомарова и дальше по нисходящей до Страбона. А вот какие мотивы побуждали их писать свои книги, остаётся для большинства из нас загадкой – скорее всего, меркантильные, даже если это был социальный или государственный заказ.
Истинные события, происходившие в мире, всегда тщательно скрывались или дозировались специальными правительственными службами: и не одной цензурой, но и более суровыми органами. Да только как ни скрывай, как ни карай, а есть ещё и народная память, которую невозможно выжечь самым калёным железом.
Разговорился я как-то во Владимирском – это село, что стоит рядом со знаменитым озером Светлояром, – с батюшкой приехавшим туда, как и я, на праздник. Батюшка был родом из местных, в годах, старенький, очочки все время поправляет, но по его общительности было видно, что много чего он знает любопытного. Ни с того ни с сего спросил я у него про село Троицкое, о котором я много разного слышал, но в котором к тому времени ещё не бывал.
– Троицкое? Там романовский храм.
– Что значит романовский?
– Много чего говорят, да только на каждый роток не накинешь платок. А вот то, что над царскими вратами там вырезанная в иконостасе царская корона, держава и скипетр, – это точно. Старики, которых я ещё застал, поговаривали, что до революции царственные особы туда, в Троицкое, приезжали и в селе том останавливались. Да только нигде в документах таких свидетельств нет. А вам съездить туда надо – там на погосте надгробье загадочное из белого мрамора.
Заинтриговал меня старичок, и на следующий день покатил я в Троицкое.
Страшный семнадцатый век с его Смутой и неосуществившейся попыткой польско-литовских магнатов объединить все русскоговорящие славянские народы в единую империю (а может, она в результате и осуществилась бы, если бы Владислав, которому уже присягнули большинство 
русских земель, занял Кремль) стал для России переломным. Но переломным – а сломаны были все устои русской общины – стал он совсем по другой причине: раскол православия, на котором держалось общество в течение сотен лет, – вот настоящая русская трагедия семнадцатого века. Что тогда произошло в стране, какие силы были задействованы, какие преступления были совершены? Подмигивают из-под пыли веков старые загадки. А вот тогда и разгадкам народным приходится удивляться.
В сказочные дремучие заповедные леса Заволжья, на берега Керженца и Ветлуги, бежали от государственного розыска блюстители старой отцовой веры, не желая признавать церковные новшества патриарха Никона. 
С первого взгляда за три с половиной века, прошедших с тех пор, мало чего осталось характерного в жизни местных жителей: нет уже ни старообрядческих общин с их суровыми уставами и принципами, ни скитов, в которых 
скрывались и хранились православные древние святыни, да и храмов старообрядческих здесь почти нет – беспоповцами были лесные староверы. Но всё же есть что-то неповторимо строгое в жизни людей Заволжья, будто хранят они и должны навсегда сохранить некую русскую тайну.
Храмов православных достаточно в сёлах по берегам Ветлуги, и все службы в них ведутся по канонам, обязательным во всём мире. Это ведь у старообрядцев крестный ход идет «посолонь», а не супротив, и крестятся они двумя перстами, и «аллилуйя» поют иначе, да и других разночтений у них у самих даже между собой множество.
Но если побывать не в одном-двух, а в десятке заволжских храмов и на десятке разных служб, нетрудно заметить, что есть что-то специфическое в характерах местных батюшек и отличается их отношение к своим прихожанам от тех норм, которые приняты в более «продвинутых» точках мира. С одной стороны, заволжские батюшки по-семейному более внимательны к своим прихожанам, а с другой – строже и требовательнее: не ту юбку надела, не так платок повязала, смеешься много и ещё подобные замечания. Но если после службы с батюшками этими удастся разговориться, то заметишь, сколько в них скрыто  хитрости и лукавства: будто не верят они тебе, словно знают они что-то важное и им одним только ведомое, чего нельзя открывать  простым смертным. Такое недоверие веками вырабатывается, в воздухе заволжском оно витает.
Село Троицкое на левом берегу Ветлуги с его красивым и древним храмовым комплексом овеяно тайной. Те, кто побывал с экскурсией здесь или просто по личной инициативе посетил его, как бы сразу вступают в некий незаявленный клуб посвященных. Только не мог понять я никак – во что посвященных!
Ой, а вы бывали в Троицком? Это здорово так!
А чего – здорово? Тайна! За тайной всегда должна бытовать легенда или несколько. А тут – никаких легенд я не ведал, пока не приехал, хотя раньше рассказывали мне  что-то совершенно непонятное про это село.
Храм был закрыт, на двери висел замок. Я прошел через огороженную территорию и уселся на лавочку, стоящую над обрывом, любуясь очаровательными видами.
Стоит Троицкое на берегу озера большого, километра два в длину, а храм – так прямо на холме. «Село Троицкое на Бабьей горе» называлось оно когда-то, а холм этот высокий назван был Бабьей горой в честь Степаниды, предводительницы банды разбойников, державших когда-то в царские давние времена в страхе всю округу.
Внизу на берегу виднелись несколько дюралевых лодочек да в дальнем мыске почти из камышей с надувной посудины бросал спиннинг одинокий рыбак. Озеро это осталось от старицы – когда-то здесь Ветлуга протекала, и легко можно представить, как красиво тут проходили прямо под стенами храма суда под парусом, баржи или знаменитые беляны (настоящие гигантские речные корабли, построенные на одну ходку вниз до Царицына из тысяч кубометров лучшего товарного леса). В половодье Ветлуга разливается, и водные просторы, если смотреть с этого обрыва, просто необозримые.
Посидев на лавочке по-над очаровавшим меня озером какое-то время, решил всё же разыскать артефакт, о котором всё время помнил. И вот, обходя огороженную территорию храма, заметил я, что дверь в помещение уже как-то приветливо приоткрыта, приглашая войти. Она даже тихонько позвякивала накидной кованой скобой запора.
В помещении было сумрачно, прохладно, пахло свечами и ещё чем-то, может, ладаном. Батюшка в служебном своем облачении стоял в углу и, видимо, молился перед какой-то своей любимой иконой о чем-то своем личном – но это была не служба. Какая-то женщина перебирала на лавке то ли полотенца, то ли простыни, а может, просто тряпки для уборки.
Я поздоровался.
Женщина не очень приветливо мне ответила и порекомендовала подождать минут пятнадцать: пока, мол, батюшка занят, а потом он вам все пояснит. Но мне не хотелось молящегося обременять наивными расспросами. Я знал, что храм этот знаменит тем, что есть в нем пять мироточивых образов, а может, уже и больше, и самый знаменитый из них образ Казанской Божьей Матери. По преданию, именно эта икона привела на берега Ветлуги из далёкого Соловецкого монастыря первых беглых монахов, приверженцев древнего благочестия, и основали они здесь Черноезерский мужской монастырь, старообрядческий.
Не про эту ли икону писал Мельников-Печерский – как древний старец инок-схимник в монастыре Соловецком дни и ночи проводил на молитве перед Казанской иконой Богородицы? А та икона была прежде комнатною царя Алексея и пожалована им в Соловки. И вот истомился старец, стоя на молитве, задремал. И, будучи в тонком сне, слышал он глас от иконы: «Гряди за мною ничтоже сумняся, и где я становлюся, тамо поставь обитель, и пока икона моя будет в той обители, древлее благочестие будет в ней процветать».
Так вот на берегах Ветлуги остановился тот чудотворный образ.
Полюбовался я и на искуснейшей работы кленовый резной иконостас, и увидел ту самую, особо чтимую здесь Казанскую, хранимую под стеклом, и покрестился, и помолился, и вышел на крыльцо. Соседняя зимняя церковь Зосимы и Савватия (ну а в честь кого же соловецкие монахи будут освящать первый храм?), состоящая в комплексе с Троицкой, была закрыта.
Я сразу разглядел камень, ради которого приехал сюда, спустившись с крыльца и пройдя буквально несколько шагов по ровно выкошенной травянистой лужайке.
Красивое и строгое белокаменное резное надгробье лежало на зелёном газоне, чуть покачнувшись, а может, наоборот – неровно вынырнув из травяной волны. Это все, что сохранило для нас время от местного церковного погоста. Никаких поясняющих или наводящих на размышления и домыслы инициалов и цифр на камне не было. Я пытался разглядеть, сдувал и стряхивал палочкой травинки, кусочки земли и коры, но – увы… Можно было с натяжкой предположить, что были там когда-то вырезаны корона и скипетр, но разглядеть такое на лицевой стороне камня мог только человек с очень большой фантазией.
А вот то, что я увидел на торцевой стенке надгробья, которое значительно ушло в землю, очень порадовало меня: там было вырезано и совершенно явно различалось солнце с расходящимися лучами – символ царской власти! Царские знаки – это то, что я искал.
Старуха в стеганом ватнике и теплом не по сезону пуховом платке очень неодобрительно следила за мной с крыльца храма – ей явно не нравились мои манипуляции, а я ещё фотографировать начал камень. Желание расспросить кое о чем и её, и батюшку местного совсем отпало.
Подтверждений, что здесь, на ветлужских берегах, в конце семнадцатого века нашел свой конец законный наследник российского престола, не вступавший на него, и подлинный, но официальной историей не признанный отец Петра I, я искать не стану. Мне достаточно легенды и этого камня.
И тут я слышу от читателя: о чём ты?
Помните ли вы, под какой фамилией царь Петр ездил в Европу? Напоминаю – Михайлов! А какую фамилию приняла Марта Скавронская, приняв крещение и обвенчавшись с Петром, – Екатерина Михайлова! Знал подспудно глубинный народ и высший официоз страны, чей сын Петр I. Да и сам он про то знал!
Из сохранившихся документов известно, что первого сына царя Алексея Михайловича крестили 29 октября 1649 года и нарекли его, как было принято в великокняжеских и царских домах, именем деда со стороны отца, Михаилом. Потом, много лет спустя, в дворцовых документах указывалось, что старший сын умер, но когда и где – непонятно, и в народе родилась легенда, что старший сын царя дожил до зрелого возраста. Были ещё несколько обстоятельств, смущающих простой народ.
«Собинный друг» царя Алексея Михайловича Артамон Матвеев был дальновидным человеком, и готовил он воспитанницу свою Наталью Нарышкину с детских лет как будущую невесту Михаилу и будущую царицу. Только вот после смерти жены своей царицы Марии загрустил Алексей Михайлович и зачастил в гости к своему другу детства Матвееву. Там-то и положил он глаз на невесту сына своего, с которым Наталья была уже помолвлена. Михаил вовремя понял, чем может закончиться такая симпатия, и спешно отбыл в Соловецкий монастырь.
Тут-то и началось знаменитое «соловецкое сидение», которое длилось восемь лет. Так Алексею Михайловичу хотелось выкурить из этого гнезда старообрядчества своего старшего сына, что даже якобы англичан нанимал. Что-то свои-то служивые не больно старались беглого царевича в Москву возвратить, догадывались, какая участь ему там уготована, жалели, знать.
А сам царь женился на Нарышкиной, хотя и отговаривали его все приближенные люди: говорили, что порченая она. И «подмётные письма», знаменитые и описанные русскими историками, были. Сообщалось в тех письмах, что Нарышкина невеста негодная и ни к чему хорошему не приведёт эта новая царская женитьба. И неувязка с датами рождений тоже была. Вот откуда возникли в русском обществе сомнения в отцовстве Алексея Михайловича по отношению к Петру. А потому, может, и воспитывали его не как царского сына и не как наследника.
А Михаил со многими соловецкими  монахами был уведен в сказочные, заповедные и непроходимые заволжские леса из Соловецкого монастыря чудотворным образом Казанской иконы Божьей Матери, которая, по преданию, и мироточит с тех пор. И хранится она в храме Святой Троицы в селе Троицком, что на Ветлуге.

Борис ПУДАЛОВ

Родился в 1962 году в Калининграде. Окончил историко-филологический факультет Горьковского государственного университета им. Н.И. Лобачевского. Кандидат филологических наук. Руководитель комитета по делам архивов Нижегородской области.
Автор книги «Смутное время и Нижегородское Поволжье в 1606–1612 годах», монографий «Начальный период истории древнейших русских городов Среднего Поволжья (XII – первая треть XIII вв.)», «Русские земли Среднего Поволжья (вторая треть XIII – первая треть XIV в.)», учебного пособия «Письменные источники по истории Нижегородского края XIII – начала XVIII вв.», а также многочисленных статей историко-архивной и краеведческой тематики, составитель сборников документов, в том числе «Нижегородский край в конце XVI – первой половине XVII в. (Акты приказного делопроизводства)».  
Награжден медалью ордена «За заслуги перед Отечеством» 2-й степени, памятной медалью «Патриот России». Лауреат премии Минина и Пожарского Законодательного собрания Нижегородской области, дважды лауреат премии Нижнего Новгорода.

О ВРЕМЕНИ НЕОБЫКНОВЕННОМ
Слово архивиста о событиях столетней давности

Вот уже пять лет российское общество отмечает вековые юбилеи: Первой мировой войны 1914–1918 гг., Февральской и Октябрьской революций 1917 г., Гражданской войны 1918–1922 гг. Выходят в свет статьи и книги – хорошие и разные; проводятся конференции – научные и просветительские; звучат в теле- и радиопередачах суждения, мнения и версии… В информационном шуме порой нелегко расслышать голос архивиста, скрытый за строками сборников исторических документов. Оно и понятно: архивные свидетельства не каждый прочтет и далеко не каждый осмыслит. А к тому же что привлекательнее для читателя: скупые строчки с сухими цифрами – или парадные реляции с постановочными фотографиями, на которых и «грудь колесом», и «штандарт скачет»? В итоге, как однажды заметил французский историк Марк Блок, «…история, слишком часто отдавая предпочтение наградному списку перед лабораторной тетрадью, приобрела облик самой неточной из всех наук – бездоказательные обвинения мгновенно сменяются бессмысленными реабилитациями».
Этот очерк – слово архивиста о событиях столетней давности. Предлагаемые здесь наблюдения сформировались в период подготовки сборников документов по истории Нижегородской губернии, потребовавших изучения трудов предшественников и многочисленных историко-документальных публикаций о судьбоносных событиях начала 
XX века.
А можно ли вообще правдиво рассказать о прошедшем времени –  о том, «как все было на самом деле»? И не солжет ли история, «как всегда»? Видимо, учитывая такие сомнения, руководитель Федерального архивного агентства А.Н. Артизов подчеркнул, выступая на Международной научной конференции «Великая российская революция 1917 года: сто лет изучения»: «Мы, российские историки-архивисты, прекрасно знаем, что достоверное прошлое существует, поскольку существуют подлинные исторические источники, которые отражают реальные исторические факты. Надо только уметь работать с этими источниками». 
В этом коротком, но очень емком высказывании сформулирована методологическая основа нашей работы: во-первых, существует прошлое как объективная реальность; во-вторых, существует возможность его достоверного отображения и изучения; в-третьих, основой достоверного, объективного изучения прошлого должны стать исторические источники. Здесь же есть и методическое указание: привлекаемые к изучению источники должны проходить предварительную проверку на подлинность и достоверность, дабы убедиться, что они действительно отражают реальные исторические факты, события далекого прошлого. Полноценную критику источников (в нашем случае – документальных) в состоянии обеспечить специалисты, профессионально владеющие знаниями и навыками в области дисциплин историко-архивного профиля. И тогда неискушенный читатель сможет безбоязненно пройти за архивистом весь «тернистый путь познания», а усомнившимся предстоит либо доказать поддельность и недостоверность архивных источников, либо ввести в научный оборот неизвестные ранее комплексы документов, свидетельствующие об ином. При этом, разумеется, «усомнившийся» обязан обладать теми же знаниями и навыками, что и архивист-профессионал.

*  *  *

Выражение «забытая война» применительно к Первой мировой архивисты употребляют только в кавычках. Эта война на самом деле не была забыта, и в России ее активно изучали. Именно поэтому архивисты Нижегородской области еще в начале 2014 г. разместили на своем сайте перечень важнейших работ по истории Первой мировой войны. Отечественных исследователей закономерно привлекали две большие темы: собственно военная история и влияние войны на революционный процесс и последующую Гражданскую войну в России. Соотношение этих двух тем в разные периоды было неодинаковым: боевой опыт Первой мировой был актуален в 1920–1930-е гг. и фактически доминировал до Второй мировой войны, а впоследствии заметно возрос удельный вес работ по социально-политической истории 1914–1918 гг.
Тем не менее обобщающие труды по истории Первой мировой войны выходили в нашей стране до 1970-х гг. включительно. Достаточно серьезно велось преподавание и в средних школах: боевые действия на Западном и Восточном фронтах подробно излагались в двух учебниках для 9-х классов («Новая история зарубежных стран» и «История СССР» соответственно); здесь же для интересующихся приводился внушительный список рекомендованных книг по теме. Советским школьникам достаточно подробно (с картами) сообщалось о всех главных сражениях Первой мировой: о Восточно-Прусской операции, Брусиловском прорыве, битвах на Марне и Сомме, Ютландском морском сражении. Специализированные факультеты и вузы (в первую очередь Московский государственный историко-архивный институт) давали хорошую профессиональную подготовку для работы с источниками и научного исследования избранной темы. А читающая публика не замедлит вспомнить обилие художественной литературы, выходившей к тому же большими тиражами, с регулярными переизданиями. Всегда приятно вспоминать классику: соответствующие разделы «Тихого Дона» М.А. Шолохова и «Хождения по мукам» А.Н. Толстого, роман А.Н. Степанова «Семья Звонаревых» и эпический цикл С.Н. Сергеева-Ценского «Преображение России». В круг чтения моего современника входили «Похождения бравого солдата Швейка» Я. Гашека, «На Западном фронте без перемен» Э.-М. Ремарка, «Смерть героя» Р. Олдингтона, «Прощай, оружие» Э. Хемингуэя, «Огонь» А. Барбюса… И эти книги, честное слово, можно было найти в любой приличной библиотеке, и их действительно читали! А сколько просмотров собрали серии фильма «Хождение по мукам» (с Ю. Соломиным и М. Ножкиным в главных ролях)! А сколько людей увидели торжественно открытый в 1987 г. памятник великому авиатору П.Н. Нестерову, совершившему воздушный таран в начале Первой мировой! И это – «забытая война»?! Не смешите!
Другой разговор, что тяжелейшие потери, понесенные нашей страной в ходе Великой Отечественной войны 1941–1945 гг., та боль от утрат, которую переживала каждая советская семья, и гордость за победный май сорок пятого заслонили собой непосредственное восприятие первой войны, закономерно отодвинули ее в прошлое. Военные стали изучать опыт других сражений, в городах и селах появились памятники советским воинам-освободителям, о них выпускались книги и снимались фильмы, и не было в этом никакого злого умысла или «идеологической установки», целенаправленного вытеснения из исторического сознания народа событий 1914–1918 гг.
В общем, слово «забытая» применительно к Первой мировой войне уместно лишь с начала 1990-х гг. – как, впрочем, и для многих других исторических тем и сюжетов, и связано это с общим кризисом образования в постсоветской России.
Столетний юбилей мировой войны стал для архивистов хорошим поводом для поиска и ввода в научный оборот новых источников. Здесь интерес представляет подготовленный по фондам Российского государственного военно-исторического архива интернет-проект «Георгиевские кавалеры Великой войны». На наш взгляд, важнейшее значение имеет коллекция «Германские документы Первой мировой войны». По оценке специалистов, документы воинских частей и соединений Германии (в основном полкового и дивизионного звена) наглядно показывают их хорошую подготовку в плане и вооружения, и профессионализма личного состава – от солдата до генерала. Немцы воевали «не числом, а умением», и поэтому русская армия, в целом успешно действовавшая против войск Австро-Венгрии и Турции, не могла противостоять германским войскам. (Собственно, и французской армии с ее английскими союзниками удавалось удерживать фронт в основном благодаря отвлечению немцев русскими наступлениями.) Судя по сохранившимся документам, Германия утратила боеспособность лишь осенью 1918 г., так что военное поражение России и неизбежность заключения грабительского мира в начале 1918 г. не должны вызывать удивления. Россия потерпела поражение не от «побежденной», а как раз от победоносной в тот период Германии, и не революция стала причиной этого поражения. Наоборот: поражение обострило системный кризис в России (вновь проявившийся, кстати, накануне войны: в Питере дело дошло тогда до баррикад), обусловило развал армии, голодные бунты в тылу, восстания на окраинах, а затем неизбежно и революционную ситуацию 1917 г.
Анализ источников дает возможность ответить на «вопрос вопросов» о характере Первой мировой войны, в том числе для России. Как известно, в советской историографии ее называли «империалистической», и сегодня это вызывает возражения, хотя они едва ли обоснованы: война 1914–1918 гг. действительно была войной империй – Российской, Германской, Австро-Венгерской, Британской, Османской; даже республиканская Франция была в конечном счете колониальной империей.
Сложнее с понятием «захватническая война»: ныне в публицистике, следуя традиции 1914–1916 гг., принято именовать эту войну для России «Второй Отечественной», со ссылками на подвиги русских войск. Между тем о характере войны никогда не судят по геройской штыковой атаке стрелковой роты N-ского полка у населенного пункта N: на любой, даже самой великой войне встречаются проявления героизма и трусости, подлости и благородства, самоотвержения и шкурничества. Характер войны определяют цели и задачи воюющих сторон («главных игроков»), полнее всего отраженные во внешнеполитических документах. К настоящему времени в результате двух мировых войн практически полностью доступны архивные комплексы внешнеполитических ведомств России, Германии, Австрии, Турции, Франции, Японии, а также США и в большой степени Великобритании. Как известно, хронологически первыми были введены в оборот документы МИД Российской империи, и публикация секретных договоров царского правительства, осуществленная по решению II съезда Советов комиссаром Н.Г. Маркиным, убедительно показала захватнический характер мировой войны. Впоследствии многотомные издания архивов дипломатических ведомств воевавших государств полностью подтвердили этот вывод и для Антанты, и для Германии и ее союзников: Первая мировая война действительно велась ее участниками ради захвата и раздела чужих территорий.
Строго говоря, в советской историографии по понятным причинам принято было делать исключение для Бельгии и Сербии. К сожалению, важнейший источник – документы МИД Сербии – утрачен самими сербами при невыясненных обстоятельствах (крушение судна на Дунае в 1918 г., сразу после окончания войны). Однако сохранившиеся источники и основанные на них исследования (от классической книги 
Н.П. Полетики 1930 г. до новейших работ Я.В. Вишнякова) свидетельствуют о несомненном преобладании в сербском обществе агрессивных устремлений: сербы очень любили свою землю, но сплошь и рядом это оказывалась земля их соседей, которым вовсе не улыбалось становиться «сербами второго сорта», «унтерменшами» в «Великой Сербии». Именно это обстоятельство привело к четническому движению «македонцев» (болгар – кстати, тоже славян и вполне себе православных) в тылу сербских войск, а впоследствии во многом предопределило трагедию Югославии. Что же касается Бельгии, действительно подвергшейся германской агрессии в 1914 г., то следует помнить, что это маленькое королевство, владея огромным Конго в Африке и уничтожая в чудовищных масштабах местное коренное население, не отличалось от той же Германии ни своими колониальными устремлениями, ни жестокостью действий. Таким образом, даже маргинальные примеры Бельгии и Сербии не дают оснований для пересмотра общего вывода о захватническом, несправедливом характере Первой мировой войны.
Но это еще не все. Для суждений о причинах участия России в Первой мировой войне принципиальное значение имеет еще один архивный комплекс – документы Министерства финансов Российской империи. Изучение этих документов, начавшееся вскоре после революции, имело своим результатом классические труды Б.А. Романова и его ученика Б.В. Ананьича, показавшие прямую зависимость внешней политики России от кредитов, полученных царским правительством в начале XX в. преимущественно от Франции. Исследования убедительно показали, что займы большей частью были потрачены впустую: на сомнительные авантюры в Маньчжурии, на борьбу против революционного движения и поддержку «черной сотни», на содержание разросшейся императорской фамилии, на помощь привилегированному сословию – дворянству, да и попросту разворованы. Но именно опираясь на займы и связанные с ними финансовые обязательства, Франция и Англия заставили Россию «платить по счету» и погнать миллионы своих подданных на убой. Получается парадоксальная ситуация: это не Ленин и большевики были платными агентами германского империализма (что не доказано никогда, нигде и никем) – напротив, это царское правительство оказалось в роли платных агентов англо-французских империалистов, что надежно засвидетельствовано подлинными и достоверными документами!
Доступные ныне архивы внешнеполитических ведомств позволяют также убедительно опровергнуть версию о якобы утраченных Россией геополитических возможностях из-за «преждевременного выхода» из войны. (Утверждается, в частности, что не заключи большевики Брестский мир с Германией, Россия получила бы Константинополь и проливы.) Между тем документы британского Форин-офис наглядно показывают, как Англия при разделе Османской империи использовала ослабление своей же союзницы Франции в ходе боевых действий, чтобы за ее счет увеличить свою долю. Нетрудно представить себе, что получила бы от Англии и Франции Россия, с ее колоссальными потерями уже к началу 1917 г. и неизбежной утратой обороноспособности в случае «войны до победного конца». Любопытно, что это понимал и российский Генеральный штаб, всерьез допускавший возможность ведения «войны после войны» против вчерашних союзников. В итоге вместо обещанного Константинополя и проливов последовал бы раздел самой Российской империи, обескровленной в ходе боевых действий до последней степени: отторжение Польши и Финляндии, интервенция на Кавказ, в Среднюю Азию, Прибалтику, на Украину, в Поморье и Приморье и «далее везде» – словом, знакомый сценарий 1918–1919 гг., только в другой словесной оболочке. В такой ситуации «война до победного конца» в 1917–1918 гг. означала бы для России многократное увеличение числа жертв – и только.
Таким образом, источниковедческий аспект изучения Первой мировой войны заставляет усомниться в правомерности ее «патриотической» концепции. В самом деле, можно ли считать «обороной Отечества» документально оформленное стремление к захвату чужих земель, а «патриотизмом» – отправку на гибель миллионов соотечественников ради того, чтобы англо-французские империалисты округляли свои колонии?..

*  *  *

О революционных событиях 1917 г. в современном российском обществе высказываются самые разные суждения. Например, всерьез утверждается, что это был «переворот, организованный извне», причем в отношении «организаторов» возможны варианты: раньше называли Германию, сейчас все чаще Англию. Вместо научных доказательств – глубокомысленные рассуждения в стиле «а почему бы и нет», не имеющие к науке ни малейшего отношения, как, впрочем, и сами авторы этих версий.
Некоторые титулованные историки (из старых-бывших советских или новых антисоветских) предпочитают рассуждать о «заговоре элит»: звучит солидно и к тому же туманно, что позволяет делать умный вид и отмахиваться от недоуменных вопросов. А вопросы-то появляются, и не зря! Ведь если «элита» – часть общества, принимающая политические решения, то термин перестает работать. Судите сами: решение волостного крестьянского схода о дележе помещичьей земли – это решение политическое или всего лишь хозяйственное? Явно политическое! А решение фабрично-заводского комитета об установлении рабочего контроля над предприятием – это решение политическое или хозяйственное? Да конечно же, политическое, ведущее к изменению государственного строя! Но тогда получается, что у нас чуть ли не все население Российской империи – «элита»…
Не выдерживает научной критики версия о значительной (или даже ключевой) роли масонов в революционном процессе. Дело в том, что абсолютно недостоверен по сути единственный источник этой версии – 
«исследование» Н.Н. Берберовой, околобогемной особы, пытавшейся заниматься литературным трудом, но потерпевшей «крушение на житейском океане». Такому источнику верить – себя не уважать, ибо утверждения Берберовой о принадлежности к масонству многих политических деятелей начала XX в. голословны и не подкреплены документальными свидетельствами. Более респектабельно выглядит работа профессионального историка В.И. Старцева, пытавшегося доказать, что существовали-де «политические масоны», отринувшие ритуалы, но стремившиеся вершить судьбы мира. Однако на публикацию Старцева тогда же последовала резкая критическая отповедь А.Я. Авреха, опиравшегося на большой комплекс подлинных и достоверных архивных документов. Не в силах преодолеть критику, сторонники масонской версии предпочитают умалчивать о монографии А.Я. Авреха и вновь, вслед за Берберовой, повторяют измышления о людях и ложах. Между тем в архивных документах начала XX в. (и кануна 1917 г.) не прослеживается ни существование в России разветвленной сети масонских лож, ни участие российских политических деятелей или видных представителей либеральных кругов того времени в каких-либо масонских обрядах. Неслучайно при подготовке сборника документов «По обстоятельствам военного времени… (Нижегородская губерния в 1914 – начале 1918 гг.)» не удалось найти никакого «масонского следа» – и это при весьма профессионально поставленном политическом сыске! Полтора десятка не вполне адекватных и никому не известных личностей, упоминания о масонстве которых удалось выявить в документах педантичному А.Я. Авреху, никогда не были ни творцами, ни даже участниками революционного процесса.
В общем, и в шутку, и всерьез: готов поверить во все что угодно, но только после того, как это будет доказано современными методами исторической науки. А истина в исторической науке добывается в пыли архивохранилища и в грязи археологического раскопа, – но отнюдь не суемудрием в уютных кабинетах.
Разбор популярных ныне версий вновь подтверждает ключевую роль документального источниковедения, подразумевающего критику источника с целью определения его подлинности и достоверности. Применительно к документам по истории революции 1917 г. в Нижегородской губернии источниковедческие проблемы на первый взгляд не могут возникнуть, если речь идет о хорошо разработанном и отлаженном управленческом делопроизводстве. Примером могут служить протоколы заседаний Нижегородской городской думы, составленные опытными стенографистками, заверенные подписями участников заседаний, прошитые и скрепленные сургучной печатью. Как правило, не возникает сомнений в подлинности и достоверности источника при работе с управленческой документацией, например, промышленных предприятий. Но уже с документами полиции и жандармерии, безусловно подлинными, порой возникают сомнения в правильности и объективности изложения фактов, так как информация зачастую опиралась на слухи, донесения агентов разной степени осведомленности и т. п. Попадаются и откровенные ошибки, например в определении партийной принадлежности тех или иных лиц.
Еще сложнее определить степень достоверности документов из фондов органов административного управления губернией. Так, в «Отчетах по Нижегородской губернии» за предреволюционные годы заметны следы правки на разных этапах подготовки документа. Причина – личная заинтересованность, а порой и самоцензура составителей отчетов, стремившихся показать не то, что реально происходило в губернии, а то, что, по их мнению, хотело бы получить начальство в столице.
Вот как выглядело движение информации по инстанциям в условиях военного времени 1916 – начала 1917 гг. Ежемесячно из всех уездов в канцелярию губернатора направлялись рапорты уездных исправников о внутреннем положении. При этом исправники (администраторы низшего звена) доносили о реальной обстановке: о бедственном положении населения, о назревании революционного взрыва (с параллелями из 1905 г.) и т. д. Рапорты попадали – нет, не к губернатору, а к маленькому чиновничку из его канцелярии, который тут же вспоминал, что у него вообще-то семья и дети, пить-есть просят, и что за точное по смыслу обобщение рапортов из уездов о близящемся революционном взрыве его могут просто погнать со службы, и что тогда? И вот чиновничек убирает все «резкости», пытаясь кое-как все же по возможности сохранить объективность общей картины, и после ряда согласований отчет попадает на подпись губернатору. Губернатор А.Ф. Гирс, человек, в общем-то, достойный и порядочный, тем не менее тут же вспоминает, что у него тоже семья, две юные дочери-бесприданницы, а доходов, кроме жалованья, нет, – и начинается новый этап правки текста, с «закруглением периодов» и сведениями о всего лишь «волнениях», хотя и массовых. Далее отчет шлют в Министерство внутренних дел, где вместе с аналогичными отчетами из других губерний он попадает хоть и к столичному, но тоже не слишком значительному чиновнику, обязанному сделать сводный отчет. Сей чиновник тут же начинает соображать, что душа то ли есть, то ли нет – кто ж ее видел, а тело-то вот оно, родное-грешное, пить-есть просит. И начинает черкать пером так, что любо-дорого, а в итоге после опять-таки нескольких согласований (притом что уже к осени 1916 г. многие столичные чиновники не затрудняли себя хождением на службу) в папку министра кладут «экстракт», из которого следует, что, кроме нескольких малозначащих событий бытового характера, в губерниях ничего не происходит. С этим «экстрактом» министр внутренних дел А.Д. Протопопов (яркий представитель «фан-клуба» Гришки Распутина) мчится на доклад к обожаемой государыне, а что он ей там поет (на тему «А в остальном, прекрасная маркиза…»), нетрудно догадаться. Хорошо известны письма «Аликс – Никки», с уверениями во всенародной любви к монарху, – чуть ли не за месяц до революции! Похоже, они и сами верили в это… Трудно сказать, во что верит нынешний историк, подчас весьма титулованный, который берет за основу сводные отчеты МВД и убеждено твердит, как тихо и спокойно было в России во второй половине 1916 – начале 1917 гг.: «Ну никаких решительно предпосылок для революции!» (с подтекстом: «Не иначе как заговор…»). А потом архивисты читают эти высокоученые рассуждения и про себя думают: «Назвать бы словцом подходящим, так ведь обидится…» А если серьезно, свидетельства управленческих документов требуют системного и многоаспектного анализа, доступного лишь профессионалам, ибо «рукописи не говорят, если не научиться их понимать».
Еще более нуждаются в критическом отношении другие виды источников: публицистика революционной эпохи намеренно тенденциозна; мемуары нередко писались по принципу «Все, что было не со мной, помню» (если автор причисляет себя к победителям) либо «Виноват не я, а все прочие» (если автор – из потерпевших поражение). Поэтому, кстати, неудивительно, что сторонники версий о субъективных причинах революции опираются преимущественно на документы личного происхождения или на непроверенные парадные реляции высших органов власти, тогда как их оппоненты последовательно вводят в научный оборот управленческую документацию (столичного и регионального уровней), добиваясь большей весомости своих выводов.
В этой связи интересны практические примеры. Прежде всего была ли «всенародная любовь» к Николаю II в период Первой мировой войны? Любая иллюстрированная «Нива» того времени или официальные «адреса» верноподданных переполнены славословиями в адрес царя и его семьи. Между тем в архивных фондах административных органов сохранились многочисленные дела «об оскорблении Священной Особы Государя Императора» и членов его семьи: до февраля 1917 г. это считалось государственным преступлением. На страницах этих дел полицейские чины, как и положено, дословно, в кавычках, цитировали то, что говорили подданные о своем царе. Читая цитаты, убеждаешься в том, что, во-первых, русский мат за столетие кардинально не менялся, а во-вторых, царя с семейством в России не любили. Замечу в скобках на эту же тему: моему поколению памятны пышные славословия в адрес «нашего дорогого и горячо любимого Леонида Ильича» со всех трибун – и презрительные анекдоты на всех кухнях. Забавно будет, если лет через сто найдутся историки, которые станут всерьез рассуждать о горячей всенародной любви к Л.И. Брежневу.
Оценка исторических деятелей и событий рядовыми современниками – тема вообще очень интересная. К сожалению, здесь всегда трудно найти необходимые свидетельства, ибо даже в самое необыкновенное время среди населения преобладает «молчаливое большинство»: не так часто в государственных архивах сохраняются дневники и письма обывателей. Нам удалось ввести в научный оборот дневник купчихи 
М.В. Мичуриной – молодой женщины недалекого ума и невысокой культуры, старавшейся подробно записывать происходившее в Нижнем Новгороде. Записи за июль и октябрь–декабрь 1917 г. пестрят слухами о революционных эксцессах: озлобленные и никому не подчиняющиеся солдаты куда-то врываются, ожидается поголовная резня и т. п., – и все это вперемешку с диким страхом автора за судьбу семьи, исступленными мольбами к Всевышнему о спасении. Однако при внимательном изучении и сопоставлении с другими документами выясняется, что слухи недостоверны: никто никуда не врывался и никого поголовно не резал, и, кстати, строительный подрядчик Е.М. Мичурин и его семья прожили вполне благополучную по советским меркам жизнь, не подвергаясь никаким репрессиям. В революционные месяцы 1917 г. в Нижнем Новгороде были не столько пресловутые эксцессы, сколько паника среди состоятельных горожан, а у страха, как известно, глаза велики. Рассеять туман слухов, преодолеть обывательский психоз и накопившуюся за десятилетия традицию восприятия – задача, которая под силу лишь честному профессионалу.
Одна из серьезных исследовательских проблем – роль российской буржуазии в экономике и обществе, в том числе в период 1914–1917 гг. 
Критические оценки сменились восторгами по поводу вклада военно-промышленных комитетов в подъем экономики и выполнение 
оборонного заказа, так что в Нижнем Новгороде появился памятник купцу Д.В. Сироткину (городскому голове в этот период). «Арбитром» в данном вопросе должна стать официальная переписка должностных лиц, отвечавших за оборонный заказ: их объективность и непредвзятость оценок бесспорна. И вот оценка деятельности Д.В. Сироткина в донесении начальника Нижегородского губернского жандармского управления И.П. Мазурина директору Департамента полиции от 9 октября 1915 г.: «Как делец, искусно пользуясь текущим моментом, захватил и стал распоряжаться неограниченно всеми денежными средствами казны, отпускаемыми на нужды союза по Нижегородской губернии, причем более преследовал свои личные цели…» В секретном донесении, не предназначенном для посторонних глаз, приведена масса конкретных примеров, подтверждаемых при сопоставлении с другими документами. Так надо ли удивляться тому, что кадровые военные вроде артиллерийского генерала А.А. Маниковского, убежденные государственники (и ни разу не марксисты), возненавидели отечественную буржуазию и в итоге оказались у красных? Удивляться можно скорее другому: почему при таких делах революция не произошла раньше…

*  *  *

Историки-архивисты – не только архивисты, но прежде всего историки. Поэтому в наших конференциях регулярно принимают участие видные ученые, и здесь порой рассматриваются проблемы исторического развития России, выходящие за рамки узкого документоведческого анализа. Примером может служить конференция 2014 г. в Чебоксарах, посвященная 100-летию начала Первой мировой войны. Именно там учеными-историками и архивистами совместно рассматривался вопрос о значении «Великой войны» для российской революции 1917 г.: 
играла ли Первая мировая решающую роль («Если бы не она, революции бы не было») либо война лишь обострила ранее существовавшие противоречия, усилив до предела противостояние сторон, с последующим кровопролитием.
Рассуждения на тему «Что было бы, если бы…» едва ли можно считать научными. Но в распоряжении историков – и архивистов в том числе! – есть метод сравнительно-исторического анализа: исторические процессы, реально происходившие в ряде стран со схожими условиями, позволяют делать выводы о том, что произошло бы в интересующей нас стране, пойди она по аналогичному пути. Это почти как в математике: «дано», «доказать» и «доказательство».
Применительно к обозначенной проблеме роли Первой мировой войны в революционном процессе «дано»: страна, 1) по форме правления – самодержавная монархия с ярко выраженным абсолютизмом, пытающаяся непоследовательно и безуспешно двигаться к монархии конституционной, но каждый раз откатывающаяся назад, к возмущению значительной части общества; 2) в экономике – нерешенный аграрный вопрос; господствует помещичье землевладение; крестьяне требуют землю, но не получают ее; 3) растущий рабочий класс пытается получить социальные и политические права (охрана труда, профсоюзы, 8-часовой рабочий день), но безуспешно; 4) есть государственная («господствующая») религия; свобода совести законодательно ограничена, и стремление к ней подавляется государством; 5) национальные окраины просят автономии, запрет которой ведет к постепенной радикализации требований. «Доказать»: способен ли привести весь перечисленный комплекс проблем к революции без Первой мировой войны?  Да, способен, и «доказательство» тому неоднократно приводилось учеными-историками: это Испания – страна, для которой как раз и были характерны все перечисленные выше проблемы. Типологическую близость экономических, социальных, политических, национальных, культурных проблем России и Испании в начале XX в. трудно не заметить. Но Испания не участвовала в Первой мировой войне, сохраняя нейтралитет и получая благодаря этому известную прибыль. Однако самодержавие и здесь было свергнуто в 1923 г., с последующим провозглашением республики: накопившийся комплекс проблем привел к системному кризису, за которым последовали революционный взрыв и падение монархии.
В России, где указанные проблемы обострились значительно раньше, системный кризис самодержавной монархии привел к революционному взрыву уже в 1905–1907 гг. Революция была подавлена, но проблемы так и не были решены, что вновь привело к усилению революционного движения в 1912 – начале 1914 гг., причем волнения в Петербурге весной 1914 г. привели к сооружению баррикад. Первая мировая война отодвинула на некоторое время эти вопросы в 1914–1915 гг., но обусловила значительный рост недовольства режимом к осени 1915 г. 
и системный кризис летом–осенью 1916 г., что закономерно привело к революции и свержению самодержавия в феврале 1917 г.
В этой связи интересен и вопрос о так называемой «украденной победе». Для современной исторической публицистики характерны утверждения, что, оставаясь в 1918 г. среди воюющих государств Антанты и продолжая «войну до победного конца», Россия оказалась бы среди победителей и могла бы рассчитывать на известные геополитические и экономические дивиденды. Против такого упрощенного взгляда свидетельствует исторический опыт Италии. Это государство, воевавшее на стороне Антанты с мая 1915 г., понесло большие людские и территориальные потери, соотносимые (в процентном отношении) с Россией. Как известно, Италия продержалась до конца войны, никаких выгод от нее не получила и заслужила прозвище «побежденный в стане победителей». Но дело, разумеется, не только в исторических примерах. Выше было сказано об абсурдности версии о якобы утраченных Россией геополитических возможностях из-за «преждевременного выхода» из войны. Повторюсь: в случае «войны до победного конца» Россия, обескровленная до последней степени и утратившая остатки обороноспособности, получила бы от своих союзников по Антанте раздел своей территории. Документы официальные и неофициальные свидетельствуют о готовности Антанты к такому сценарию. Не следует забывать и то, что полномасштабная Гражданская война в России началась как раз после вмешательства Антанты (мятеж чехословацкого корпуса и последующая интервенция). Так что вместо «геополитических побед и приращений» нас ожидали бы многомиллионные напрасные жертвы, конгломерат «суверенных государств» и вековечное запустение там, где когда-то была Россия…
Не менее интересен вопрос о преодолении революции с помощью военной диктатуры – так называемой «сильной руки». В современной публицистике всерьез утверждается, что военная диктатура Корнилова спасла бы Россию от Гражданской войны, а военная диктатура Колчака либо Деникина, Юденича – от жертв сталинизма, Второй мировой войны и т. п. При этом из «запасников истории» извлекаются и расписываются всеми радужными красками очередные претенденты на роль «спасителей Отечества»: Каледин, Краснов, Мамонтов, Дроздовский, Май-Маевский и так далее, вплоть до совершенно уже непотребных барона Унгерна, графа Келлера и Бермондт-Авалова. При этом нетрудно заметить типологическую близость между переписыванием истории в нынешних России и Украине.
История, как известно, не имеет сослагательного наклонения, но учет и анализ исторического опыта вполне уместен для размышления на тему о возможностях развития. И здесь перед нами пример стран, преодолевших революцию с помощью военной диктатуры: Германия и Финляндия (1918 г.), Венгрия (1919 г.), с некоторыми оговорками – Италия (1922 г.) и Болгария (1923 г.). Преступность установившихся там режимов хорошо известна, и не забудем, что в Италии и Германии «сильная рука» генералов сменилась фашистской (нацистской) диктатурой; Венгрия и Финляндия во Второй мировой войне оказались странами-агрессорами в составе гитлеровской коалиции; пособником Германии стала Болгария. В результате все это обернулось страшной бедой для человечества, и количество жертв превзошло все мыслимые и немыслимые размеры. Мало чем отличался испанский вариант, где военная диктатура Франко, возникшая в результате победы в гражданской войне 1936–1939 гг., закономерно стала союзницей гитлеровской Германии и оказывала ей военную помощь в 1941–1944 гг. Потери и для Испании оказались немалыми по отношению к численности населения, но путем военной диктатуры не удалось достичь кардинального улучшения в экономике, о гражданском примирении и говорить нечего, а единство Испании и по сей день под вопросом.
Если условно допустить возможность победы белогвардейцев (Колчака, Деникина, Юденича) в Гражданской войне в России, то перерастание военного режима в фашистскую (нацистскую) диктатуру выглядит почти неизбежным. На реальность такого варианта указывают не только примеры Германии и Италии, но и в первую очередь идеология сторонников самодержавия и многих участников белого движения. Симпатии большинства уцелевших белых генералов к германскому нацизму, активное сотрудничество атаманов Краснова и Шкуро с гитлеровцами свидетельствуют в пользу такого понимания перспектив. Установление фашистского режима в России привело бы к чудовищным потерям населения внутри страны, а свержение этого режима поставило бы под вопрос саму российскую государственность – 
если вспомнить исторический опыт раздела Германии странами-победительницами после Второй мировой войны. В этом смысле победа красных в Гражданской войне 1918–1922 гг. и установление советской власти, с последующим созданием СССР, похоже, спасли Россию от непредсказуемо тяжких последствий.

*  *  *

В итоге следует признать, что работа с документальными источниками по истории революционного процесса в России в нынешних условиях невероятно сложна и потому требует от историка-архивиста основательной профессиональной подготовки. Исследователю и публикатору архивных документов необходимо ориентироваться не только в специальных историко-филологических дисциплинах (археографии, палео- и неографии, текстологии, исторической географии), но и владеть навыками источниковедческого анализа, а также обладать фундаментальными знаниями, позволяющими сохранять ясные ориентиры в условиях, когда в исторической науке пытается утвердиться «лихая мода, наш тиран, недуг новейший россиян».
В этой связи большое беспокойство архивистов вызывает отчетливо обозначившийся кризис методологии и, как следствие, утрата профессионализма в научных исследованиях. Если по-честному, то архивистов методология исторических трудов интересует прежде всего с точки зрения установки на использование документальных источников в исследовательском процессе. Научная мысль в России к началу XX в. 
уже осознавала определяющее влияние социально-экономических факторов для объяснения событий политической истории. Здесь показательны лекции В.О. Ключевского, а также исследования его младшего современника С.Ф. Платонова по истории русской Смуты начала XVII в. Такой подход требовал широкого привлечения документальных источников экономического, социального, внутри- и внешнеполитического содержания и по большому счету не противоречил методологии исторического материализма, ставшей официальной в советской историографии. Продуктивность данной методологии наглядно продемонстрирована в классических трудах отечественных и зарубежных ученых, в том числе по истории начала XX в. (Б.А. Романов, Б.В. Ананьич, А.Я. Аврех, В.И. Старцев, а также Л. Февр, Э. Хобсбаум и др.). Неслучайно признанный специалист по истории средневековой России С.М. Каштанов, оценивая значение методологии для научных работ, признал, что за прошедшие годы «не удалось придумать ничего удачнее марксистской “пятичленки”» (имеется в виду теория общественно-экономических формаций, ключевая для методологии исторического материализма).
На этом фоне с точки зрения архивиста странно и нелепо выглядят многие новейшие публикации, в том числе по истории Первой мировой войны, в которых вместо изучения источников преобладают рассуждения «о народе-богоносце» и о «царе-страстотерпце» – либо подбор модных цитат Шпенглера, Тойнби и т. п., перемежающийся 
глубокомысленным, но бессодержательным «дискурсом». Образцом для подражания порой объявляется… Д.И. Иловайский, сочинения которого воспринимались как нелепый анахронизм уже в начале XX в.! Все это чревато историческим нигилизмом, разрушением исторического самосознания общества, очередным витком переписывания родной истории на потеху всему миру и неизбежно обернется большой бедой для страны.
Для нас актуален завет выдающегося историка-архивиста В.П. Коз-
лова, возглавлявшего архивную отрасль России в 1996–2009 гг.: 
«…Отвлеченные исторические споры должны послужить сигналом для государства, которое обязано поставить барьер интервенции невежества, коммерциализации и растерянности в освещении истории наших предков. Другие же, кто желают быть обманутыми, пусть будут обмануты». Применительно же к научным исследованиям событий 1917 г. в России первостепенная задача архивистов – принуждение к документальному изучению отечественной истории, потому что лишь на этом основании может быть дана объективная оценка Февральской и Октябрьской революций 1917 г. – «времени необыкновенному».

Протоиерей Владимир ГОФМАН

Родился в 1953 году в городе Городце Горьковской области. Окончил Рыбинский авиационный техникум, историко-филологический факультет Нижегородского госуниверситета им. Н.И. Лобачевского и Московскую духовную семинарию. До рукоположения в сан священника работал литейщиком на производстве, журналистом. С 1993 года – священник Русской православной церкви.
Автор ряда поэтических сборников, книг прозы и множества публицистических статей. Лауреат ряда литературных премий, за книгу рассказов «Персиковый сад» в 2012 году удостоен диплома 3-й степени Патриарха Московского и всея Руси Кирилла.
Член Союза писателей России. Живет в Нижнем Новгороде.

КУПОЛА, СМОТРЯЩИЕ В НЕБО
Храмы Нижнего: между прошлым и будущим

Продолжение. Начало в № 5, 2019

БЕЛОКАМЕННАЯ В ЗАПОЧАЯНЬЕ
Церковь святых Жен-Мироносиц 

Слава Богу, что в недавнее богоборческое время в некоторых сохранившихся, хотя и закрытых для богослужения, храмах не картошку хранили, а размещали какие-нибудь интеллектуальные заведения. Вот и в Мироносицкой церкви находился в советскую эпоху техникум легкой промышленности. Это, думается, позволило сберечь от гибели памятник ХVII столетия.
Эту древнюю двухэтажную белую церковь, что стоит над Лыковой дамбой и Почаинским оврагом, знают все нижегородцы как храм святых Жен-Мироносиц. А полное и точное имя ее такое – церковь иконы «Знамение» и святых Жен-Мироносиц.  Конечно, в ХIII веке или в начале ХIV, когда ее построили, она была деревянной, а та, что нынче стоит, выстроена в 1649 году. Вот как этот храм описан в 1621 году по сотной грамоте: «В старом остроге за Почайною рекою на Ильинской горе церковь святых жен Мироносиц древяна, верх шатром, с папертьми; да под церковию теплой храм Знамения Пречистыя Богородицы, да придел Макария Желтовотцкого чудотворца с теплою трапезою – строение мирское…»
Мироносицкая церковь – первая приходская каменная церковь в так называемом Верхнем Посаде, то есть первая за кремлевскими стенами. Мало того, это еще и  первый в истории древнерусского зодчества храм, построенный «кораблем». 
В прежние века Господь нередко посещал город пожарами. Не раз горел и Мироносицкий храм.  А вот в 1531 году он особенно пострадал от пожара. Огонь почти до основания уничтожил здание, так, что его не стали и восстанавливать, а построили на пожарище новую церковь, правда опять деревянную, но уже в два этажа. 
Если раньше в приходах рубили две церкви – теплую (обычно небольшую), где велись службы зимой, и более просторную для богослужения летом. А тут в одном здании расположились две церкви: зимняя нижняя – в честь иконы Божией Матери «Знамение» и летняя верхняя – 
в честь жен-мироносиц. Нижегородский летописец указывает: «…в 7043 
(1535) году в 28 день августа в Нижнем на Щипаголовым дворе священа церковь жен Мироносиц». 
За прошедшие века храм Жен-Мироносиц неоднократно подвергался реконструкции, и в дореволюционное время и потом. В начале XIX столетия к северной стороне трапезной был пристроен кирпичный придел в честь св. апостолов Петра и Павла, а потом освящены еще два придела – 
в память преподобных Макария и Евфимия. Это значительно изменило первоначальный вид здания, но тем не менее уже в XIX веке Мироносицкая церковь была взята на учет как памятник отечественной культуры.
Однажды в сильную грозу в храм ударила молния. Это было в ночь на 1 августа 1848 года. Молния опалила иконостас верхней церкви, прошла в нижнюю, но ничего не повредила, лишь растопила свечу и подсвечник.
Наконец, в 90-х годах прошлого столетия городские власти вернули  Мироносицкую церковь Нижегородской епархии, жизнь в древних стенах возродилась. 10 сентября 2004 года епископ Нижегородский и Арзамасский Георгий освятил новые купола для церкви, а два дня спустя – 
кресты для куполов. Через два года был освящен и установлен большой крест на колокольню храма. После этого начались реставрационные работы в нижнем храме, а по завершении их в 2011–2013 годах было совершено Великое освящение приделов храма. Их четыре – в честь Жен-Мироносиц, иконы Божией Матери «Знамение», св. апостолов Петра и Павла и  преподобных Макария Унженского и Евфимия Суздальского. 
Два последних святых непосредственно связаны с этим храмом. Здесь в ХIV веке родились и приняли святое крещение подвижники Русской земли: в 1316 году – святой Евфимий Суздальский, а в 1349 году – Макарий Унженский Желтоводский. По свидетельству архимандрита Макария («Памятники церковных древностей»), близ Мироносицкой церкви были погребены их родители. Сегодня памятник святым стоит у храма. Преподобные Евфимий и Макарий держат крест – они много потрудились при жизни для создания в Отчизне святых храмов и монастырей.
Нижегородцы любили и любят эту церковь, заботятся о ней.  Среди благотоворителей прошлого – купец Петр Переплетчиков, вдова церковного старосты М. Бочкарева, а в новое время их благое дело продолжили прихожане храма. Был создан попечительский совет, в который вошли представители духовенства, властей, бизнес-сообщества. Их стараниями древний храм обрел новую жизнь.
Известно, что доброе дело само себя хвалит, но и людьми отмечается. Указом Патриарха Московского и всея Руси Кирилла были награждены члены попечительского совета, внесшие большой вклад в восстановление и украшение древнего храма: Т. Шанцева – орденом преподобной Евфросинии,  великой княгини Московской, и В. Клочай – 
орденом преподобного Сергия Радонежского. 
ЗДЕСЬ ЗВУЧАЛО СЛОВО МИНИНА
Предтеченская нижнепосадская церковь

Храм Рождества Иоанна Предтечи на Торгу, или на Нижнем базаре, так же один из древнейших в Нижнем Новгороде. Упоминания о нем историки находят в документах ХV столетия, о чем свидетельствует, по мнению Н.И. Храмцовского, и то, что «башня и ворота Кремля исстари называются Ивановскими».
Как повелось, изначально церковь была деревянной – рубленой с двускатной крышей и трапезной. Согласно одной из версий, именно здесь, на паперти Предтеченского храма, обратился к народу Козьма Минин с воззванием о спасении Отечества. Эту версию использовал Константин Маковский для своей картины, одной из самых знаменитых на патриотическую тему России. Полное авторское название этого грандиозного исторического полотна: «Минин на площади Нижнего Новгорода, призывающий народ к пожертвованиям». 
 Интересна история создания каменного храма на месте деревянного. Это произошло в ХVII веке. Деревянная церковь на Нижнем базаре не избежала пожаров, которые не были редкостью в те времена. Огонь опустошал нижнюю часть города часто и безжалостно. Церковь горела и восстанавливалась неоднократно, пока посадский человек Гаврила Дранишников не взялся заменить деревянную постройку каменной. Начались работы. 24 августа 1679 года Гаврила скончался. За два дня до смерти он успел оставить завещание, по которому отпускал на волю всех крепостных, а имущество передавал брату Лаврентию с условием, что тот достроит каменный храм.
Лаврентий исполнил последнюю волю брата, достроил храм, который был освящен в 1683 году.
Неизвестно, было ли при Предтеченской церкви кладбище, но когда в 1843 году устраивалась вокруг храма терраса, то при раскопке было обнаружено множество гробов, поставленных один на другой. Об этом сообщает в своей книге «Памятники церковных древностей» архимандрит Макарий.
По всей видимости, строители оставили на месте захоронение, и оно оставалось не тронутым до нашего времени. В 2005 году во время капитального ремонта церкви строители разобрали террасу с южной стороны церкви и открыли описанное братское захоронение. Кости захороненных были повреждены, некоторые черепа разрублены. Тут же были фрагменты оружия, кольчуг, ножи, наконечники стрел. То есть, захоронение было воинским. Но с момента постройки каменной церкви в 1683 году никаких нападений на город уже не было. 
Что же за воины похоронены возле храма Иоанна Предтечи? Известно, что было два нападения казанцев на Нижний Новгород, но случились они в ХVI веке, когда храм стоял еще деревянный. Оба нападения были храбро отражены нижегородцами. 
Известно также, что во втором случае  погибло много родовитых горожан и простых воинов. Вероятно, нижегородцы, воздавая дань подвигу своих защитников, погребли их у храма, вблизи главного въезда в город. Спустя век, при возведении на месте деревянной церкви каменного храма, строители благоговейно воздвигли каменные стены, не потревожив братской могилы.
В 2005 году захоронение, которое тянулось вдоль южной стены храма, перенесли выше по склону, идущему от кремлёвской стены. Теперь оно находится на участке между храмом и вновь установленным на смотровой площадке набатным колоколом. Над братской могилой погибших при защите города нижегородцев поставлен православный крест.
Во все времена к Предтеченскому храму привлекалось внимание. Его перестраивали, достраивали. За алтарем с 1694 года стояла деревянная часовня Оранского Богородицкого монастыря. В ней был поставлен список чудотворного образа Владимирской Оранской Божией Матери. С этим также связана удивительная и трагическая страница в жизни Нижнего Новгорода. Н.И. Храмцовский пишет: «…в 1658 году моровая язва, свирепствовавшая в России, опустошила и Нижний Новгород. В это время в Оранской обители остались в живых только трое насельников. После этого бедствия обретавшийся в обители образ Владимирской Божией Матери прославился как исцеляющий». И когда в 1771 году Нижний Новгород вновь пострадал от моровой язвы, нижегородцы «видя, что каждый день умирает множество народа от язвы, и, не зная, как избавиться от неё (…) обратились к Преосвященному Феофану, своему епископу, и попросили его разрешить им перенести в город чудотворную Оранскую икону Богоматери. (…) Жители города встретили её со слезами, усердно молясь Пречистой Богородице… Предание говорит, что моровая язва не пошла дальше той улицы, где пронесли икону Богоматери. После литургии и молебна икону обнесли кругом города, и язва, доселе свирепствовавшая, прекратилась…» Так описывает эти события  Е. Поселянин в книге «Богоматерь. Описание Её земной жизни и чудотворных икон».
В память чудесного спасения города от язвы было установлено ежегодно совершать крестный ход. Он начинался в четверг на Светлой пасхальной седмице, после литургии. Чудотворную икону носили крестным ходом по церквам, а потом и по домам. В Оранскую обитель святыня возвращалась 20 июня к вечерне. Вот тогда в монастырской часовне за алтарём Предтеченской церкви и поставили список с чудо-
творного образа Богородицы.  
В советское время, в 1937 году, Предтеченскую церковь закрыли, а настоятеля расстреляли. Долгое годы здесь размещалась спортивная школа. В конце 90-х годов прошлого века храм вместе с часовней вернули Нижегородской епархии. С 1994 года здесь возобновлено богослужение.
Сегодня обновленный храм Рождества Иоанна Предтечи, освященный вновь Святейшим Патриархом Московским и всея Руси Алексием 4 ноября 2005 года, стоит на площади Единства. А перед ним – памятник спасителям Отечества гражданину Минину и князю Пожарскому, уменьшенная копия того, что украшает Красную площадь в столице. 

Стихи по кругу

Владимир ЛЕБЕДЕВ 
Нижний Новгород

Путь

Солнца луч разгоняет темень,
Взгляд косой охлаждает пыл,
Праздный час растворяет время,
Ржавый гвоздь точит твердь стропил.
Вечер тихой поет печалью,
Ночь скрывает безумство дня,
Утро нам открывает тайну,
Ложь, хулу и вражду тесня.
Жар сердец согревает робких,
Свет души лечит хмарь и грусть,
Ясный день из улыбок соткан,
Радость встреч не дает уснуть.
Я иду сквозь метель ненастья,
Спотыкаясь о злость и бред,
В стороне от тревоги счастья
По настилу шершавых лет.

Владимир ИЛЬИЧЕВ
д. Коробцово, Ярославская область

*  *  *

О, фея Моргана,
желанный мираж,
ты вся – из обмана,
я знаю – предашь.
Но это неправда –
неправда моя.
Сегодня и завтра
ты просто… ничья.
Ты просто свободна,
без «нет» или «да»,
вчера и сегодня,
сейчас и всегда.
А то, что желанна –
опять же, мой бзик.
О, фея Моргана,
растай, я привык.
Ни морю, ни суше
не лгут зеркала,
состав их воздушен,
игра их светла!

Виктория КОРОЛЬКОВА
Воскресенское, Нижегородская область

Серебрятся дождевые нити...

Серебрятся дождевые нити,
и струится в слабом сердце нежность.
Если бы с родной землёй сродниться,
став поющим жаворонком в небе...

И красу воспеть стократ сильнее, 
Богом мне дозволено увидеть:
как прекрасен мир наш поднебесный
в ароматах и купажах винных.

Это осень красками играет,
это август золото рассыпал
утречком туманным, утром ранним
по лесам, лугам да речкам синим.

Не забыл сыновней тихой лаской
землю-матушку водою сбрызнуть,
сосны тёплым лучиком погладить,
заблудившись в тесноте их рыжей.

Там, на гривах, потеснили травы
белые грибы на толстых ножках.
Как же я усладе этой рада –
срежу гриб, и жаль его немножко.

Он ведь тоже радовался солнцу,
влагу жадно пил во травах рая,
слушал, как кричат ночами совы,
низко над землёю пролетая.

Серебрятся дождевые нити.
Я хочу руками их потрогать.
От дождя склонились травы низко,
тихо плачут травы при дороге.

Жалею

Задержалась в глазах твоих серых.
Сколько в них нерассказанной боли!
Сколько в них нерастраченной неги!
Мне хотелось губами коснуться
той печали – глубокой, бездонной,
и остаться с тобою надолго.

И утешить. Да только боялась,
что другие желаешь ты губы,
и во сне видишь рядом другую.

Утонула в глазах твоих серых,
в затаившейся нежности давней,
что мужчина любимой лишь дарит.

Мне бы только щекою прижаться
к худощавой щеке и колючей
и забыться в том мире безлюдном.

И послушно иду за тобою, 
задыхаясь любовью последней.
Все-то ночи тебя я жалею. 

Виталий МОЛЧАНОВ 
Оренбург

Аксаковское

Свечной наплыв растёт до потолка
Зубастой тенью – тучей с рваным краем.
 Она глотает блики-облака,
 Со шторами сливаясь, замирает.
 И мнится, что над Знаменским дожди
 Залили рожь крестьянскую на поле.
 – Передохни, мой цветик, обожди.
 Нет весточки ль какой из той юдоли,
 Где вырос я, где мой остался дух
 У Кудринской горы, Грачёвой рощи
 И у пруда, где лебедей из рук
 Кормил я хлебом? Крошишь милым, крошишь...
 Могилы предков, храм – души приют,
 Манят к себе, и бор зовёт с ружьишком.
 По зале слуги резвые снуют,
 Меняют свечи, будет передышка
 Уставшей дочке – с раннего утра
 Под запись ей отец диктует строки
 Про красоту дворянского угла,
 Про Оренбургский край, мечтой высокой
 Наполнены сказанья старика
 Полуслепого, взором чище неба.
 Благая весть пришла издалека:
 «Убрали рожь, крестьянам хватит хлеба».
 И тучи растворился силуэт,
 В глазах незрячих алый жар камина
 Цветочком стал, его прекрасней нет
 На детской полке между книг любимых.
 И со страниц степной задул «Буран»,
 И клюнул язь в «Записках об уженье».
 Слетел, как с плуга грязь, былой обман,
 Что только ссыльных в Оренбуржье тленье.
 И распахнулся первозданный мир
 Во всем богатстве недр, в обилье злаков.
 К нам дверь открыл родной земли кумир —
 Великий Зодчий русскости Аксаков!

Кончилось лето

Волны, разбитые в брызги, силу попросят у ветра.
Впадины скальные – миски, очередь в полкилометра
Из валунов – просят ила щедро добавить в похлёбку.
Выжало тучу светило в жгучую пляжную глотку.
Ёжится тонкая кожа в мокром плаще из загара.
Август, случайный прохожий в цепких объятьях вокзала,
Топает к поезду быстро, машет, прощаясь, букетом,
Где все бутоны, как числа, в каждом – застывшее летo...
Пахнешь разлукой и морем, чудо в солёных песчинках.
Чайки с природой не спорят – тучи разносят на спинках.
У сентября сигарета палой набита листвою,
Даст прикурить ему лето нашей любовью с тобою.
В бред разбиваются волны, в дым превращаются страсти...
Фото в застенках альбома станут гербарием счастья.

Олег РОМЕНКО 
Белгород

Из детства

«Мы веселые ребята!
Мы ребята – октябрята!
Только тех, кто любит труд...»
«Слушай, как тебя зовут?!»

С гомерическим задором
Дружно класс щебечет хором:
«На уроках не болтай,
Как заморский попугай!»

Ветерок подул в оконце...
«За луну или за солнце?!»
«Я, конечно, за луну!
За советскую страну!»

«Дуб, орех или мочало?!»
. . . . .
Если б все начать сначала!
Каждому свое

Судьба ошибки наши множит,
Приходит опыт не спеша,
И человека растревожит
Давно забытая душа.

Так проясняется однажды
Предназначение ее.
Дров наломал, конечно, каждый,
Да только каждому свое.

И ты, растрачивая силу,
Несешь свой крест через грозу,
А ближний твой несет в могилу
Бревно, застрявшее в глазу.

Россия

Оземь били челом,
Обивая пороги.
Потому поделом –
Дураки и дороги.

И Мамаю сродни
Роковые минуты,
Окаянные дни,
Многолетние смуты.

Это темных веков
Родовое наследство.
Людоедство верхов
И низов самоедство.

Через тысячу лет
Вероломной стихии
Меркнет сказочный свет
Настоящей России.

Адам и Ева

Замкнута вечность в сплошной суете.
Время из крана течет.
Сдобные пышки на новой плите
Старая Ева печет.

Дом забубенный стоит на ушах.
Только посуду не бьют.
Племя младое растет на дрожжах.
Сладкие пышки жуют.
Ветхий Адам помнит рай в шалаше.
Дикий, дурманящий мед.
Скучно и больно уму и душе.
Только и это пройдет.

*  *  *

Заполняет меня пустота.
Вот и старая песенка спета.
Обновилась твоя красота
Первым золотом бабьего лета.

И зачем только душу губя,
Погружаясь в тлетворную сырость,
Я примеривал смерть на себя,
Как мальчишка одежду на вырост?

И зачем было браться за нож,
Если жизнь дорога и страдальцам,
Чтоб неровная нервная дрожь,
Как по клавишам, била по пальцам?

Слишком сложно запутано все.
Этот узел никто не развяжет.
Что ложилось на сердце мое
Никогда на бумагу не ляжет.

Анна КАНТЕЛИНЕН 
Саров

Оставленный жизнью город

фиолетовое небо проплывает в окне вагона
и с перрона срываются листья перетоптанных первоцветов
снова плачет ребёнок дома перепуганный и неодетый
как пронзаются рёвом составы, оставляя в холоде рельсы

убаюкает ночь одиноко всех потерянных и потерявших
запах жжёной резины слаще, чем оставленный жизнью город

Мы меняемся так незаметно

мы меняемся так незаметно, практически исподволь
сквозь асфальт прорастаем, как дикие сорные травы
покажи только луг, где в туманных рассветах истина
убаюкает нас таких слабых, залижет раны

мы почти что волшебники, сбросили старые повести
точно мантии длинные, чтобы летать не по правилам
горизонты едва достают до плечистой неровности
но когда-то и эти высоты окажутся стартами
исчерпаем себя в неминуемых поисках лучшего
точно мы перепрыгнули даже момент невозврата
подари в этот миг прежних сказок словесное кружево
и напой лебединую песню вчерашних закатов 

и пускай мне прольётся в ладони вся их недоступность
запечатаю в линии рук этот образ потерянный
мы меняемся так, что в итоге не можем вернуться

к самой первой попытке 
угнаться за пройденным временем 

Алина КОСТРОВА
Петрозаводск

Равновесие

Вечер, прощаясь закатом, мерцал досадно.
Шторм облаков серебристых – особый драйв.

Дом по соседству улыбчив, блестит фасадом,
спрятал убогость подъездов внутри двора.

Трещины выщербил ветер, осел фундамент.
Выцвело время, сквозь краску пробилась ржа.
Вместо узорной живинки седой орнамент,
сказками прошлого ставший, испит до дна.

В парке сухие коряги сквозь зелень. Выше
ночь расплетает косички среди ветвей.
Сад икебаны не странность – премудрость свыше,
царство гармонии вечной, игра теней.

Мир равновесия зримый и ощутимый.
Старость за младостью утром бредут след в след.
Первая бабочка. Жизни неповторимость.
Здесь непременно за стужей весны куплет.

В пожаре фонарей

В пожаре-зареве горящих фонарей,
где поздней осени печальная истома,
в обнимку с холодом струящихся дождей
за листопадами стекает по-живому
на землю бренную былая красота.

Царит молчание.
На крылья встанут стаи,
и чувство лёгкости сменяет маета,
нет восхищения,
раз чувства подустали.
Раскраска тусклая,
волнуется река,
по грязи чавкают скучающие тени,
опять захочется тепла у камелька,
полёта бабочки в декабрьские метели.

Александр КОЛЕСОВ
Нижний Новгород

*  *  *

Трудно стало дышать?
Знай: от старости, а не от жизни, 
хоть тревожна она, 
но такою бывала всегда 
и её не ругай, 
прикуси свой язык, зубы стисни.
Улыбнись и запой, 
как ты пел в молодые года…

О просторах Руси, 
о берёзах, желтеющих в поле… 
о мерцающих звёздах, 
что Господа помнить велят…
О сердечных друзьях,
что берут на себя добровольно 
часть чужих им забот 
и даруют душе твоей лад.

Жизнь сама по себе 
как создание Божье – прекрасна.
Дорожить надо ею, 
пока и живёшь, и цветёшь.
Умираешь, а – пой 
это чудо любви ежечасно,
Ибо жизнь есть любовь, 
хоть и с маленькой буквы, 
а – всё ж…

Фестивали

БОЛДИНО. ВСЕМИРНЫЙ ПУШКИН – 2019

В Большом Болдине подведены итоги III Международного творческого конкурса «Всемирный Пушкин», организованного государственным литературно-мемориальным и природным музеем-заповедником 
А. С. Пушкина «Болдино» и фондом «Русский мир». Жюри рассмотрело более полутора сотен рукописей, география участников конкурса – Азербайджан, Белоруссия, Великобритания, Венгрия, Казахстан, Латвия, Македония, Молдавия, Узбекистан, Украина, Польша, Сербия, США – всего более 30 стран.
По традиции, представляем работы наиболее ярких авторов.

Ирина МИХАЙЛОВА
Люберцы, Московская область

АЛИСКЕР – ЗНАЧИТ «ЗНАЮЩИЙ»

Он сидит на лавочке на первом этаже слева от входной двери, около охранника. Рядом с ним рюкзак – потрёпанный уже, затасканный, но тщательно выстиранный. На рюкзаке – пиджак. Он отглажен и сложен очень аккуратно, чтобы не помялся и не испачкался. Может быть, его купили специально для сегодняшнего дня.
Он сидит молча. Ждёт. Руки на коленях. Смотрит куда-то в сторону. Белая рубашка, тоже идеально постиранная и отглаженная дома, уже помялась и испачкалась по дороге сюда. Кое-где выбилась из-под ремня тёмных джинсов. Он её не поправляет, только всё время приглаживает свои чёрные жёсткие, слегка блестящие, волосы.
Я подхожу к турникетам, которые стоят преградой на входе. Лавочка, на которой сидит парень, сразу за ними, но он словно не замечает меня.
– Иди за мной, – говорю я громко.
Он тут же поворачивается ко мне, потом вскакивает со своего места, задевает руками рюкзак и роняет чистый пиджак на пол – в летнюю пыль и июньский пух. Неуверенно смотрит на меня, потом поднимает его, отряхивает и надевает. Затем быстро-быстро приглаживает непослушные чёрные волосы, которые всё равно торчат в разные стороны, и подходит к турникетам.
Я прикладываю свою рабочую карточку, и заграждение легко переворачивается.
Парень, которому на вид лет одиннадцать, потому что он совсем маленького роста, очень худой и щуплый, наконец-то проходит в школу.
В школе в июне почти никого нет. Детей до сентября не заманить ничем, а многие учителя взяли отпуск до августа и разъехались. Иногда приходят старшеклассники, смотрят результаты своих экзаменов, расписываются за оценки в аттестате, который им выдадут в конце месяца. Больше – никого. Через две недели уйду и я, а школа останется стоять, никому не нужная, до самой осени.
Сейчас мне кажется, что, кроме меня и этого молчаливого парня, в школе нет абсолютно никого.
Мы с ним поднимаемся на четвёртый этаж в мой кабинет. Я сегодня должна посмотреть, сможет ли он учиться вместе со всеми в классе. Сейчас всё зависит только от него. Он это знает и поэтому молчалив и сосредоточен, как перед важным экзаменом. Возможно, для него это самый главный экзамен сейчас, даже важнее, чем выпускной. Середина июня, а это значит, что он уже обошёл весь район и в каждой школе ему давали задание, но потом всё равно отправляли дальше. Я это понимаю, а также понимаю, что мне, скорее всего, придётся сделать то же самое.
Я этого не люблю. Каждый раз, когда я вижу, как на лавочке сидит и мнётся от страха и неизвестности очередной парень или девчонка, я начинаю ненавидеть законы, по которым живёт наша школа.
– Мы не можем брать всех, – говорит всегда завуч, молодая ещё женщина, приземистая и полная. Она пришла к нам недавно, но уже дала понять, что хочет сделать нашу школу лучшей.
Это означало – избавляться от плохих учеников и работать с хорошими. Для плохих учеников у нас было особая школа – номер двести тридцать два. Она находится недалеко – от нас идти пешком минут пятнадцать. Ученики в этой школе сложные и очень агрессивные. Все, кто не хочет или не может учиться, отправлялись туда. Толком там не учились. Задача этой школы, которую называли «отстойник», была другой – 
хоть как-то удерживать неспособных и беспокойных учеников от улицы, пока они не получат аттестат. Дальше их почти всех автоматически записывали в ближайший политехнический колледж, где они по большей части не учились, а отсиживали своё время до восемнадцати лет.
Такова была система. Менять её никто не мог и не хотел. Всем было удобно, что есть место, куда можно скинуть непосильную и ненужную никому работу. Но также мы прекрасно понимали, что в этом месте ни у одного ученика нет возможности жить какой-то другой жизнью. Даже самые старательные, добрые и воспитанные через год превращались в таких, что, когда они, ругаясь, проходили мимо, мне хотелось перейти на другую сторону дороги.
– Это не школа, а какая-то колония, – сказала я однажды, – как мы можем отправлять туда детей?
– Ну а что вы предлагаете? Мы не можем учить всех. Страдают другие, способные дети, – пожимала плечами завуч.
Она тоже по-своему была права.
– Как тебя зовут? – спрашиваю я у темноволосого парня.
– Алискер, – бубнит он.
– Как? – я не расслышала и потому переспрашиваю.
– А-лис-кер, – повторяет он по слогам, – вы можете называть меня Саша.
– Почему же Саша? – я опять переспрашиваю.
– Ну, всем сложно. Никто не запоминает. Саша легче сказать.
Я прикидываю – Алискер – Александр – Саша. Действительно, имена похожи.
– Ну почему же. Я запомню. Алискер, – улыбаюсь.
Он чуть взглянул на меня из-под упавшей на глаза чёлки, потом быстро откинул её назад и опять пригладил волосы.
Отношение в нашей школе к приезжим было простое.
– Если можно не брать, то лучше не брать, – говорила завуч.
Для некоторых приезжих были особые школы. Была, например, армянская гимназия. Но гимназия эта была платной, да и взять всех туда просто не могли. Было несколько школ для изучения русского языка как иностранного. Но опять же их было всего несколько на всю огромную Россию. Поэтому в основном приезжие шли в обычные школы. Тогда начиналось что-то похожее на отбор. Если претендент всё-таки сдавал входное тестирование, писал хорошо диктант и учился на четвёрки, то его оставляли. Во всех остальных ситуациях его старались направить в другую школу, которая считалась хуже. Другая школа, в свою очередь, старалась отправить его в ещё более худшую... И так далее… Пока всё-таки где-то этот ненужный ученик не осядет. Обычно он оставался в неукомплектованной, самой необустроенной школе района. Чаще всего далеко от его дома. Для нашего района такой школой была двести тридцать вторая. Но ведь и она не резиновая. А недавно пронёсся слух, что эту школу собираются закрывать, поэтому они больше никого в этом году брать не будут.
Вот в такое-то непростое для нас время ко мне и пришёл этот Алискер, или по-русски Саша.
– Я тебе дам диктант, – говорю вслух, – диктант лёгкий. Надо посмотреть, как ты пишешь, чтобы понять, в какой класс тебя направить.
Алискер кивает. Он слышит это не в первый раз. Все так говорят. Надо же что-то сказать. Он уже знает, что ни в какой класс его не направят, а отправят дальше.
– Где ты раньше учился? – спрашиваю.
– В разных школах. Сначала в Марьине. Мы там жили. Потом переехали сюда.
– И сколько у тебя школ было?
– Три. Я с пятого класса тут.
– Сейчас ты в восьмой поступаешь?
Он кивает. Значит, везде он учился по одному году.
В июне в школе жарко. Шторы с окон уже сняты и взяты на стирку, и раскаленное солнце большим жёлтым шаром смотрит прямо на нас. Алискер-Саша щурится и вытирает о джинсы вспотевшие руки.
– Сними пиджак, – говорю я, – у нас тепло.
Он мотает головой. Мама перед работой собирала его и говорила:
– Веди себя хорошо. Не спорь, не перечь, не груби. Побольше молчи. Рубашку не расстёгивай, пиджак не снимай. Ботики надень, а не свои кроссовки. Пиши аккуратно. Волосы ещё пригладь.
– Ладно, – бурчал ей в ответ Алискер.
Вся его сегодняшняя одежда: пиджак, белая рубашка – утром висела на вешалке. Мама накануне её стирала, тщательно гладила, аккуратно развешивала, точно именно от этого зависело – примут его в школу или нет. Он тоже так думал, но после четвёртой школы он пришёл домой, бросил пиджак на пол и сказал:
– Не пойду больше.
– Ты что? – мама подняла пиджак. – Где я тебе другой возьму? Что ты делаешь?
– Всё равно, – ответил он и сел на табуретку в коридоре, – я лучше работать пойду. Отцу помогать или тебе.
– Ещё есть школы, – сказала мать, отнесла пиджак в ванну, положила в таз – стирать, – в другие районы пойдём.
– Я не хочу в другие районы. Я ни в какие не хочу.
– Нельзя здесь так, – мать вернулась и обняла сына, – ты должен выучиться.
Алискер упрямо отвернулся.
– Потерпи, – сказала мама, – мы все терпим. Я, отец твой. Так надо.
Алискер посмотрел на маму. Длинные тяжёлые, когда-то чёрные, волосы были уже почти все седые. Не такой он её помнил. Там, в Шаглакудже, она была красивая – в длинном платье, с заплетёнными в косу волосами и блестящими украшениями.
По выходным они ходили по селу всегда втроём, с отцом, заходили в гости ко всем своим родственникам – их было почти всё село. Затем ехали на старой машине дяди Бугдая в центр – на базар, что всегда раскидывался в субботу и в воскресенье.
На базаре отец долго со всеми разговаривал, пока мать выбирала фрукты, тщательно осматривая каждый, взвешивая на ладони, которой доверяла гораздо больше, чем весам. Алискер смотрел на самые разные формы и цвета – абрикосы, персики, сливы, мандарины. Всё это мама выбирала сама, откладывала в сторону, чтобы потом отец посмотрел и одобрил. Но больше всего маленький Алискер любил, когда доходила очередь до лимонов. Соседний город – Ленкорань – славился своими лимонами. Каких только 
не было! И большие сладкие, такие, что можно было очистить шкурку и есть словно яблоко, что хозяин этих лимонов охотно делал, показывая, что он ест их и не морщится. И маленькие, с такой тонкой кожицей, что она легко трескалась от слабого нажатия. Маленькие были такие кислющие, что годились только для приправы, но Алискер любил нарезать тонко такой лимон, посыпать сахаром и класть на язык. Сладкий сахар быстро таял, а во рту оставался кислый вкус молодого едкого лимона.
Потом переходили к арбузам. Арбузы выбирал всегда только отец. 
И это тоже был целый ритуал. Сначала он долго о чём-то говорил с хозяином, вспоминал общих знакомых и родственников. Потом хозяин приглашал одного отца за прилавок, где всегда были припрятаны самые лучшие арбузы, там отец доставал и поднимал вверх то один, то другой, долго по ним стучал, переворачивал с боку на бок, прикладывал к уху и долго что-то слушал. Алискер стоял, затаив дыхание, и смотрел на сильного отца, который может так легко поднять десятикилограммовый арбуз. Наконец отец, улыбаясь в усы, пожимал в знак дружелюбия и сделки руку хозяину и забирал понравившийся арбуз.
А дальше было самое вкусное – орехи и пряности. Прямо посреди села, где обычно гуляли чьи-то бестолковые куры и то и дело забредали прямо с длинными верёвками на шеях отвязавшиеся каким-то чудом козы, раскидывались шатры, из которых бил такой запах, что жаркое длинное лето вмиг казалось ещё более жарким, как если бы по пустыне, и без того изнурённой зноем, прошёл огненный сирокко, закружив в своём вихре раскалённый песок.
Из каждой наспех и всего на несколько часов сооружённой палатки летели ароматы гвоздики, кардамона, корицы, шафрана, сумаха, азгил-шараба, муската, фенхеля, кумина… Алискер мог бы стоять часами и вдыхать одновременно все эти запахи, раздражая глаза, чихая… Но мама звала его дальше – к орехам. Здесь Алискер обязательно пробовал всё, начиная от грецких орехов, от которых у него вязало рот и язык, заканчивая фундуком, который был похож по вкусу на кофейные зёрна. Хозяева этих орехов с радостью старались накормить Алискера, чтобы он указал маме, кто ему дал больше. Именно у того мама и купит столько орехов, сколько уместится в пакет.
Напробовавшись, Алискер переходил к шарикам сыра. Это очень твёрдые маленькие кругляшки, которые делали, скатывая сыр, обсыпая сверху солью и вдобавок поливая солёным рассолом. Их невозможно было разгрызть, поэтому мужики катали их во рту, пока не размочат, и только потом жевали. Теперь эти шарики лежали белой горкой после всех орехов и немного поодаль от них, словно чувствуя свою уникальность. Ведь их ели только мужчины! Женщины не любили, а детям не давали. Но Алискер всегда выпрашивал один такой шарик и долго потом катал его во рту, мечтая о том, что вырастет и будет есть их столько, сколько захочет.
Так заканчивался воскресный базарный короткий день в Шаглакудже. Уже к трём часам лавочки закроются, рынок свернётся, машины с арбузами и дынями разъедутся.
Дома мама всё намоет, нарежет, поставит на стол. Но есть Алискеру уже не захочется. Фрукты и орехи, даже нарядный арбуз без весёлого рынка выглядят грустно и одиноко. И Алискер, всё перекатывая во рту солёный шарик, пойдёт до вечера сидеть во дворе.
Сейчас мама совсем не такая. Она усталая, сгорбленная, в халате, волосы просто убраны в большой платок. Алискеру жалко её. Это ради неё он ходит во все эти школы. И пойдёт ещё, раз так надо.
Я сажусь за свой учительский стол. Он на первую парту.
– Листочек у тебя есть? – спрашиваю.
– Нет, – сказал чётко и отрывисто.
Достаю из ящика стола ему листочек и ручку.
– Подписывай здесь. Пиши имя и фамилию, – показываю, где нужно написать.
Пишет: «Мирзоев Алискер».
– Молодец, – подбадриваю, – теперь число.
Пишет аккуратно. Ручку держит крепко, точно боится потерять. Интересно, он хочет сюда попасть или просто надоело писать каждый раз одно и то же?
Алискер не хотел ехать. В Шаглакудже у него было всё – большой дом, своя комната, школа, футбол. Он жил у самого стадиона – маленького, размером с их двор. Играть там можно было одновременно только половиной команды – то есть по шесть человек с каждой стороны. Но Алискеру всё равно нравилось. Он был защитником и почти никогда не пропускал мяч к своим воротам. Несколько раз он даже забивал, и тогда его хлопали по плечам и хвалили. Отец смотрел неодобрительно.
– Футбол для улицы, – говорил он, – а ты мой сын. У тебя дом есть и мать.
Алискер соглашался, но всё равно убегал играть.
Здесь никакого футбола не было.
Первый уехал отец. Первый в их семье, но последний в селе. Уехал только когда опустело почти всё село. Опустело так, что даже воскресный базар перестал приезжать – невыгодно было тратить время. Напрасно Алискер ждал привычного запаха специй, вкуса запретного солёного сыра. Всё это проезжало мимо, в другие, ещё не опустевшие сёла.
– Не уезжай. Продержимся, – говорила мать.
Но отец никого не слушал. Он только показывал жене пустые дома, оставленные его друзьями и родственниками.
– Ты видишь, нет никого. Как тут жить теперь?
– Они вернутся.
Отец махал рукой:
– Откуда? Из России? Э!
– Да и что ты там будешь делать? А мы здесь?
Отец молчал. Все понимали, если он решил – не отступится. Тем более о Москве стали говорить уже давно.
Алискер с самого детства слышал – «Москва, Москва». Кто-то приезжал оттуда, уезжал, привозил деньги. Всем казалось – большие деньги. Огромные для Шаглакуджи. По 10–20 тысяч манат. За эти деньги можно сыграть свадьбу, купить барана, сделать ремонт или отдать детей учиться. Сахраб, отец Алискера, видел это. Таких денег ни в Шагракудже, ни в Ленкорани рядом, ни даже в Баку ему не заработать.
Сахраб работал учителем в сельскохозяйственном колледже. Он когда-то был лучшим агрономом, заработал научную степень, получил награды и грамоты за отличную работу. Потом занялся преподаванием. Но таких денег, какие привозили из Москвы, Сахраб не видел никогда. Его зарплата была 180 манат, а из Москвы своим семьям присылали по тысяче манат каждый месяц. Очень скоро из села уехали почти все мужчины. За ними – женщины с детьми. Семья Сахраба осталась одна из последних.
Отца провожали всем небольшим селом. Он уезжал с одной сумкой, в которой был в больших количествах чурек на куркуме, который мог храниться долго, всевозможные булочки и пирожки, какие напекла мама, особенно шор-гогалы, какие отец любил больше всего, фрукты, овощи, орехи и головки сыра. Всё это было завёрнуто и спрятано на дно сумки. Сверху – куртка и тёплые вещи.
– Пока на три месяца, – говорил отец, – устроюсь там, посмотрю.
Он взял с собой свои дипломы, награды, грамоты и даже аттестат, в котором – Алискер тайком заглянул – были один пятёрки. В отличие от Алискера, отец всегда учился на отлично и не гонял мяч. Всё это вместе с паспортами и деньгами было спрятано так же хорошо, как и хлеб. Отец уехал.
Алискер ждал его месяц, два, три. Отец не приезжал. Четыре, пять, шесть. Через восемь месяцев отец вернулся всё с той же сумкой. Она была почти пустая. Сам отец был страшный и похудевший. Но с собой у него было семь тысяч манат. На эти деньги, положенные пачками на кровать, Алискер смотрел в замочную скважину и не верил своим глазам. Половину этих денег потратили на ремонт дома, который уже постепенно оседал и заваливался набок. Остальную половину отец положил на счёт в банк. Тогда что-то вдруг кольнуло у Алискера где-то внутри. Отец не вернулся на самом деле. Он теперь будет там всегда – в далёкой Москве.
Я начинаю диктовать.
– Вечерняя заря догорала. Начинал расстилаться туман. – Жду. Повторяю ещё раз. – Вечерняя. Заря. Догорала. Написал? Начинал. Расстилаться. Туман.
Пишет медленно. Аккуратно. Выводит каждую букву. Почерк хороший. Лучше, чем у многих. Старается. Дописал – смотрит на меня.
– Я решил вернуться домой. Я. Решил. Вернуться. Домой.
– Почему мы не можем вернуться? – спросил Алискер однажды у мамы. – Мне здесь не нравится.
– Ты привыкнешь, – ответила мама и погладила его по голове.
Он резким движением сбросил её руку.
– Не привыкну.
Она смотрела на него – он совсем вырос. Стал похож на отца – такой же упрямый, резкий. Если что-то засядет в голове, какая-то мысль или желание, – ничем не успокоить, пока не добьётся своего. Но она любила сына так же, как любила мужа. Всю жизнь.
– Ты что? – говорили сёстры, отговаривая выходить за Сахраба. – Он же тебя прибьёт. Горячий, под руку попадёшь – не оттащат.
Но родители дали согласие, и она пошла. Тайком, ещё до свадьбы, она смотрела на него и любовалась. Сахраб – значит «сияющий», и он для неё был единственным, блистающим и любимым. До свадьбы – и уже любимым. А он смотрел на неё сверху вниз задумчиво, будто оценивал. На свадьбе даже за руку ни разу тайком не взял. Сидел неприступно, точно это он, а не она уходила навсегда в чужой дом и входила в чужую жизнь. И только после, когда уже жили, когда родился Алискер, сказал:
– Полюбил тебя не сразу. Отец сказал – хорошая девушка, дочь друга, бери её и не думай. Но я всё думал. А сейчас понял – полюбил тебя так же, как сына. Как сын ты мне дорога стала.
Может, поэтому и забрал их с собой, когда Алискер подрос и пошёл в пятый класс. А может, потому что село совсем опустело, работы не стало. Колледж, где преподавал Сахраб, закрылся окончательно, не-
многие ученики, какие там ещё оставались и какие, несмотря ни на что, собирались стать агрономами и не хотели ехать ни в Ленкорань, ни в Баку, всё-таки уехали. В школе, где учился Алискер, остался только один класс, куда теперь ходили все ученики, независимо от возраста. Ферма, где работало раньше всё село, тоже закрылась. Держались только больница и почта. Но и там, и там зарплату почти не платили. Только иногда, раз в два или три месяца, выплатят 100–200 манат, и опять на два-три месяца неизвестность.
Доживали только свою тихую жизнь бабушка да дедушка Алискера. Даже дяди и тёти разъехались.
– Ну какое здесь будущее? – говорил Сахраб жене. – Сын вырастет. Жениться надо, учиться надо. Где? Всё дорого, за всё платить. Да и дом купить нужно. Отцу старому помочь, матери твоей. Всё денег стоит. Здесь их никогда не заработаешь.
Жена знала – Сахраб прав. Даже в Баку зарплата не поднималась выше трёхсот манат. А сейчас всё стало платным. В колледж сыну поступить – надо заплатить да ещё сверху дать. В больницу пойти – тоже платить. На работу устроиться – тоже надо денег. Всё за деньги. Манаты, манаты… Которых вечно не хватает. Вот и ходят все по кругу, а потом всё равно уезжают.
Жена понимала, а Алискер нет. Ему нравилось его село. Нравилась школа, в которой теперь стало так тихо и спокойно. Он не хотел ни жениться, ни работать, ни поступать в колледж. Он не думал, что заболеет. Он только хотел, чтобы отец остался и жил с ними. Он не хотел ехать в чужую страну, о которой ничего не знал, и в чужой город, с таким страшным шумным названием. Москва…
Русский язык Алискер знал наравне с азербайджанским, как и все в селе. Даже в школе преподавали русский. Конечно, многие слова забывались, многие коверкались и звучали так смешно и странно, да и азербайджанский был проще и привычнее. Но на русском говорили. В селе даже были целые дома, где жили русские, и из уважения 
к ним с ними и в их присутствии говорили по-русски. Только иногда в разговоре проскользнёт азербайджанское слово, но тогда уже русская семья подхватывала это слово и говорила по-азербайджански. Поэтому русских Алискер не боялся. Он видел и знал, что они живут по-своему правильно и хорошо. Они ходили вместе со всеми на базар, мужчина в их семье также долго выбирал арбуз, легко подхватывал его на руку. Женщина также пробовала все фрукты, прежде чем дать своему мужу на одобрение. Дети так же перепробовали все орехи, обтирая их от пыли футболками. А парни вместе с Алискером тайком перекатывали во рту сыр. Но что-то всё равно было в них, в этих семьях, такое, что заставляло Алискера всматриваться в них настороженно.
– Почему они живут здесь, с нами? – спросил он как-то у отца, когда они сидели вместе на крыльце.
Отец задумался, потом взял палку и начертил круг.
– Раньше мы все вместе жили, вот в этом круге, – сказал он, – они у нас тут жили. Мы – у них. Наши страны одной были, понимаешь? Потом мы разделились, – он провёл через круг большую черту, – и мы отдельно стали. Они – отдельно. Но всё равно люди-то жили семьями много лет здесь. Они так и остались. Не захотели уезжать.
– А кто-то уехал?
– Многие уехали. И наши многие оттуда вернулись. Но не все.
Отец задумался и продолжал чертить палкой круги.
– Ведь как бывает, – заговорил отец. – Если в селе староста говорит:  «живите, мол, не ругайтесь», то все живут мирно. Как у нас. А если говорит: «пусть уезжают», то им приходится уезжать. Так что здесь многое зависит от уважаемых людей. Наш староста умный человек, он понимает, что на ругани хорошего не построишь.
Алискер молчал. Смотрел на круг, разделённый чертой, и молчал. Одна половинка – Шаглакуджа, вторая половинка – Москва. Вот и всё. А что за черта между ними?
Он на меня почти не смотрит. Глаза опустил в пол. Боится или стесняется – как знать. Вдруг ручка перестала писать. Он затряс её. Заволновался. Руки вспотели, пальцы не слушаются. Я даю ему другую. Листок – влажный от его рук. Чернила расплываются. Он зачёркивает. Пишет заново.
– Не волнуйся, – говорю я, – ничего страшного.
Рука сжимает мою ручку. Разозлился. Он и не волнуется. Нельзя так про него думать. Он сильный. Он мужчина. Он ничего не боится. Он тут один – без мамы. Ему всё равно. Он знает, что не будет здесь учиться, что его не возьмут, да он и не хочет. Ему здесь не нравится. Он по-
едет домой один. Ему никто не нужен.
Алискер с мамой уехали, когда тот окончил начальную школу. В пятый класс он уже должен бы пойти здесь – в Москве. Его взяли. Долго думали, но в сентябре всё-таки взяли. В основном, потому что он был тихий, спокойный, сидел на уроках смирно, никогда не спорил. А до девятого класса и до экзаменов ещё далеко.
– Переедут ещё десять раз и сами уйдут, – махнула рукой завуч.
Алискер почти не разговаривал. Он стеснялся своего акцента, который был заметен на фоне всего класса. Из Азербайджана больше никого не было. Были из Узбекистана, Армении и Чечни. Армяне держались особняком, ходили всегда вместе, учились хорошо и хорошо говорили и понимали по-русски. Узбеки – их было двое, парень и девчонка, – ходили поодиночке, вообще не с кем не общались, и даже Алискера не принимали «за своего». Учились они плохо, хотя по-русски говорили почти без акцента. Только парень из Чечни – Хабиб – в первый же день подошёл к Алискеру.
– Ты с какого города? – спросил он.
– С Шаглакуджи, – ответил Алискер.
– Я такого не знаю.
– Это в Азербайджане. Около Ленкорани.
– А!
С того первого дня они стали ходить всегда вместе. Они словно бы понимали, что надо держаться друг друга, что они здесь особенные. Они были даже удивительно похожи – невысокие, с чёрными волосами, тёмными глазами. Оба ходили всегда в белых рубашках. Учителя их даже путали. Вызывали Хабиба – а оценку ставили Алискеру. И наоборот.
Хабиб по-русски говорил с акцентом, но очень хорошо. Он рассказывал, что в их школе русский был часто, и даже некоторые предметы велись на русском, поэтому все у них русский знают.
– Я в Гудермесе родился, – рассказывал он, – потом переехали в Грозный. Очень большой город! Красивый. Я не хотел уезжать. Может быть, мы скоро вернёмся туда. Мама говорит, я школу там буду оканчивать. Здесь экзамены сложные.
Алискер тоже о себе рассказывал. Про село рассказал, про отца и маму. Про футбол. Стали с Хабибом ходить играть. Вдвоём в футбол не поиграешь, но мяч гоняли.
За пятый класс у Алискера вышли одни тройки. Он тогда пришёл домой, бросил портфель и сказал, что больше не пойдёт в школу. У него никогда раньше не было троек.
Мама сидела задумчивая и как будто не слушала сына.
– Мама, – он дотронулся до неё.
Она вздрогнула. Он никогда не видел, чтобы она так вздрагивала.
– Что с тобой? – спросил Алискер.
– Отца уволили, – ответила мама и отвернулась.
Сахраб сначала работал на складе грузчиком. Но всё чаще стали приходить проверки – и всех, кто работал не по трудовой, стали увольнять. За Сахраба держались до последнего. Он был исполнительный, никогда не спорил, не опаздывал, не пил и не курил. Когда приходила проверка, начальник склада лично прятал Сахраба у себя в подсобке. Сахраб сидел там, пока проверка не уходила. Но долго так было нельзя.
– Я пойду работать, – сказал Алискер, когда отец вернулся домой раньше обычного.
Но работать пошла мама. В Шаглакудже она была профессиональной швеей. Шила на всё село. Она и Алискеру, и Сахрабу, и себе шила одежду, которая потом не снашивалась много лет. Стала в Москве обходить ателье. Но в ателье её не брали.
– У нас обязательна прописка, – говорили они. – Не положено. Проверок много. Оформляйте документы – вид за жительство, разрешение на работу…
Ничего этого пока у мамы не было. И она пошла уборщицей. Рядом с их домой, где они снимали квартиру, выстроился огромный торговый центр. Туда мама Алискера и пошла работать.
В шестой класс Алискер пошёл в новую школу. Она была намного хуже предыдущей. Почти никто там не учился хорошо. Алискер, сам не замечая как, стал получать двойки и прогуливать занятия.
– Я узнал дорогу, – продолжаю я, – и предполагал…
Остановился. Не пишет. Слово сложное, незнакомое. Читаю ещё раз его по слогам.
– Пред-по-ла-гал. Написал?
Едва заметно кивает.
Новую работу Сахраб нашёл быстро. Устроился на маленькую фабрику по производству матрацев. Целый день, с восьми утра до восьми вечера, он стоял на ногах и обшивал по периметру уже готовые матрацы. Матрац за матрацем. Когда заканчивал один, ему давали следующий. Был положен один час на обед и три перерыва по пятнадцать минут для тех, кто курил. Сахраб не курил, но положенные пятнадцать минут тратил на то, чтобы полежать в подсобке на этих же самых матрацах. Он ложился, вытягивал ноги, которые распухали и гудели от того, что он стоял по двенадцать часов в день, закрывал глаза и просто лежал. Через пятнадцать минут он вставал. Встать было очень сложно. Тело, расслабившееся от тепла подсобки и быстрого сна, не могло сразу собраться. Но он вставал и шёл опять стоять и обшивать матрацы до самого вечера.
Иногда, когда он ехал с другого конца Москвы к себе на съёмную квартиру, он не мог поверить, что он – агроном, преподаватель, имеющий столько наград и премий, – должен целый день обшивать матрацы. Но выхода не было – ни о каком преподавании здесь не могло быть и речи. А его награды никто даже и не смотрел. Иногда он сам заглядывал в свой красный аттестат, закрывал его, прятал в документы.
В конце шестого класса в школу вызвали маму.
– Алискер не сможет учиться в обычной школе, – сказали ей, – он говорит по-русски, но понимает далеко не всё. Учителя не могут объяснять ему отдельно то, что остальные схватывают быстро.
– Что же нам делать? – спрашивала мама.
– Вам лучше перейти в специальную школу. Где русский преподают как иностранный язык.
– Мы уже узнавали. Там так дорого и всё занято.
Учителя разводили руками.
– Тогда только частные школы.
– Но это сколько денег надо!
В седьмой класс Алискер опять пошёл в новую школу. Школа была ещё хуже, и учились там те, кого выгнали из обычных школ. Там он начал курить.
Когда об этом узнал отец, он взглянул на сына так, что Алискер задрожал от одного его взгляда.
– Посмотри на мать, – сказал он сыну, – она моет полы, чтобы ты ходил в школу. Если ты не хочешь – мой полы сам.
Алискер молчал. Он хотел сказать, что готов мыть полы хоть целый день, лишь бы уехать отсюда. Но он молчал. Он всегда знал, что если отец сказал, значит, это правильно. Он достал сигареты, которые купил на сэкономленные карманные деньги, и отдал отцу.
– Ты потратил мои деньги, – сказал отец.
Алискер молчал.
– Предполагал, – повторяю я, – что скоро буду дома.
Написал. Отложил ручку. Дом…
Дома сейчас очень жарко. Особенно жарко в Ленкорани, куда Алискер с бабушкой приезжал к дядям отдыхать на лето. Морской воздух там низко висит над городом, окутывая дома и дороги влажным прозрачным туманом. В этом тумане Алискер любил гулять всё утро, пока солнце ещё не поднялось над крышами и не иссушило их. Потом он забегал в море с разбега, оставляя за собой брызги и соль.
– Что ты всё бегаешь, как глупый баран? – ругалась бабушка. – Занялся бы делом!
Алискер опускал глаза и ждал, когда гроза пройдёт. Она проходила быстро, и бабушка снова баловала его и отпускала бегать.
Алискер много работал дома, когда возвращался с каникул. Он делал то, что мог делать каждый парень – чесал овец, стриг шерсть молодняку, рождённому в январе, возил сено для вечно мычащей коровы, чистил недовольного быка, пока тот смирно стоял в стойле и отмахивался хвостом от мух и слепней.
А сделав всё это – опять убегал и уже не возвращался до самого вечера.
Это было лето там – далеко отсюда. Здесь же – пыль, которую дождь прибивает к земле, диктант и школы, которые мелькают перед глазами.
Я читаю ему текст заново. Он проверяет – водит пальцем по листочку, что-то тихо шепчет себе под нос. Потом отдаёт листочек и ручку мне. Теперь уже проверяю я. Почти каждое слово я исправляю красным. Красного у него уже больше, чем синего.
– У тебя очень много ошибок, – говорю я ему.
Он молчит.
– Что у тебя по русскому было?
– Три.
– Почему ты переходишь в другую школу?
– Там сказали, что нужно искать новую.
– Но они, наверное, сказали, что нужно искать школу попроще? А у нас тоже сложно учиться.
Молчит. Зазвонил телефон. Он достаёт его из кармана джинсов, нажимает кнопку и говорит по-азербайджански. Я не понимаю, что он говорит.
– Там мама внизу, – говорит уже мне.
– Скажи, пусть поднимается ко мне. Охранник проводит.
Опять говорит в трубку по-азербайджански.
Айдан, мама Алискера, входит робко и тихо. За три года здесь она уже научилась быть незаметной там, куда приходит, молчать, слушать и соглашаться. Она садится рядом с сыном на первую парту.
– Он не сможет здесь учиться, – говорю я, – посмотрите, сколько у него ошибок.
Она берёт его листок так, словно это она виновата во всём. Кивает и вздыхает.
– Нам бы экзамены сдать, – говорит с акцентом по-русски.
– До экзаменов ещё надо дотянуть, – отвечаю я, – и экзамены сложные. Вам лучше пойти в другую школу.
Сколько они уже это слышали!
– Нас отовсюду гонят, – сказала вдруг Айдан. Сказала смело, подняла на меня глаза. – Куда нам идти? Ему же надо учиться!
– Мама, пойдём, – Алискер встал, – пойдём.
– Подожди, сын, садись.
Но он продолжает стоять.
– Я могу вам посоветовать школу. Она рядом тут. Школа простая, как раз для…
Айдан встаёт.
– Для кого? Вы знаете, какой он умный? У его отца ни одной четвёрки не было. Он сам преподавал на родине. И Алискер всю начальную школу хорошистом был. У него и грамоты есть. Это здесь ему сложно. С языком сложно. А по математике хвалили.
– Пойдём, мама, – опять вмешивается Алискер.
Я пишу им на его же листочке телефон и адрес той школы. Пишу и понимаю, что, если он пойдёт туда, пропадёт окончательно. В этой школе он учиться не будет, не сможет. Там никто не учится. Ещё думаю, что я сама за пять лет работы здесь ещё никого туда не отправляла. Он первый.
– Спасибо, – она берёт листочек своего сына.
Тихонько закрывают за собой дверь.
Я звоню завучу.
– Приходили на собеседование, – говорю в трубку.
– И как?
– Зовут Алискер.
– Ясно, – отвечает она после молчания.
– Что же делать? К нам взять?
– А какие перспективы? Сами понимаете. Нам чужие проблемы не нужны.
Кладу трубку. Представляю, как они вдвоём спускаются по лестнице, проходят мимо охранника, кивают ему, чтобы открыл. Идут дальше. Но куда? А этот молчаливый Алискер? Что с ним будет?
Они и телефона не оставили – позвонить, узнать, как устроились.
Бегу вниз. Уже, наверное, ушли.
Они на первом этаже. Айдан сидит на корточках и поправляет сыну рубашку и пиджак, в котором он так и просидел всё время.
– Саша, – кричу я ему, но он не оборачивается, как будто не слышит. – 
Алискер! – выговариваю я с трудом.
Оборачивается. Смотрит из-под жёсткой чёлки. Глаза чёрные, блестят.
– Знаете, – подхожу я и говорю его маме, – не ходите больше никуда. Давайте я с ним позанимаюсь русским. У меня до отпуска две недели. И в августе ещё неделя будет. Посмотрим, что можно сделать. До экзаменов далеко. Может, вытянет.
Айдан улыбается. Кажется, готова меня обнять, как родную.
– Спасибо. Мы отблагодарим. Он хороший. Он будет вас слушаться. Будет себя хорошо вести. Он же отличник был. Русский знает. Алискер по-нашему значит «знающий». А мы, – она говорит уже тише, – вам с родины такие лимоны привезём! Сладкие! В Баку такие не найдёте, как у нас. И абрикосы, и орехи.
– Не надо ничего! Что вы! – Я машу рукой. – Пойдём? – говорю я Алискеру.
Он смотрит на маму. Та кивает, и он покорно идёт за мной.
Здесь всё не так плохо, хочу сказать я, ты привыкнешь. Здесь у нас и Айсана, и Абдула, и Сабина – все учатся. Все привыкли.
Но мы молчим. Он идёт за мной обратно в мой кабинет. Писать, читать, учить. Чтобы потом, в сентябре, его взяли в мой класс.
Он чуть обернулся – мама уже ушла. А он идёт дальше. Дальше и дальше. Как когда-то всё дальше и дальше от села уезжал автобус, а Алискер смотрел в окно, и сердце больно билось при мысли о большом незнакомом городе, в котором он будет учиться, работать и, может быть, жить.

Дмитрий ЛАГУТИН
Брянск

АПЕЛЬСИН

Окно бабушкиной кухни выходит во двор. Сарай, теплица, грядки, старая сутулая яблоня – всё укрыто толстым слоем мерцающего снега. Всё погружено в густую тишину. Всё спит. Редкие звезды рассыпаны по черному небу.
В кухне тепло, мягко светит настольная лампа – свет не добирается до углов, и они теряются в полумраке. На холодильнике бормочет радио, сам холодильник то и дело принимается гудеть и вздыхать.
Над чашкой качаются лепестки пара.
Из-за стены доносится приглушенная музыка – летит издалека, трется, меняет очертания. Бабушка смотрела свою «Культуру», задремала, а у меня нет ключей – уйти сам я не могу; но будить ее не хочется – здорово спать под классическую музыку! – и вот я сижу в теплой кухне, обжигаю ладони о чашку и смотрю в окно.
Век бы так сидел.
Радио перестает бормотать и запевает гнусавым голосом – голос сливается с просачивающейся сквозь стену музыкой, и по кухне плывет туман из звуков, обволакивает меня, убаюкивает.
По двору, поджимая к животу лапы, проваливаясь в снег, крадется соседский кот. Добирается до теплицы, исчезает за ней.
За теплицей – яблоня, за яблоней – забор, за забором – уходящие вдаль сугробы крыш. Кое-где торчат черенки труб, из них вырастают сизые столбы дыма.
Я вижу свое отражение, вижу, как блестят глаза, как блестит на безымянном пальце кольцо. Какие у меня длинные, худые пальцы. Вижу зыбкое отражение кухни – предметы дрожат, растворяются, шкаф растерял все стенки, кроме одной, от холодильника осталась лишь дверца, сверкает кружок часов, он висит не на стене – стены нет, – а на широкой яблоневой кроне, вместо отсутствующей луны.
Отворачиваюсь от окна, выглядываю в коридор. Показалось. Лампа бросает в коридор бледный тлеющий прямоугольник света, выхватывает полукруг столешницы, сервант, крючки вешалок. Яркими пятнами висят в воздухе широкие овальные листья, на них свет ложится с готовностью – останавливается, застывает.
Это апельсин.
Я оставляю чашку на столе и выхожу в коридор – моя тень вытягивается, ныряет за порог, раскалывает надвое тлеющий прямоугольник.
Апельсин стоит на толстоногой табуретке, у окна, в огромном горшке. Поднять горшок можно только вдвоем. Апельсин тянется к окну, упирается макушкой в потолок, ветви его покрыты сухой морщинистой корой, но по мере удаления от ствола они истончаются и нежнеют. Листья – широкие, плотные, налитые соком.
Это окно также смотрит во двор – и странно видеть на белом фоне раскидистый силуэт апельсинового дерева. От окна на листья, на кору падает прозрачной пленкой серебряный отсвет. На листьях – ни пылинки, я точно знаю, что бабушка раз в неделю протирает их влажной тряпочкой. Вот и тряпочка – на подоконнике.
Осторожно – точно боюсь разбудить – касаюсь тех листьев, на которых покоится свет лампы. Сухие и теплые. Апельсин пьет очень много воды, но все время кажется, что ему ее не хватает.
Радио перестает петь и снова бормочет, «Культуры» отсюда почти совсем не слышно. Зато с улицы летит собачий лай – в частном секторе собаки частенько устраивают ночные переклички: лают по очереди из-за заборов, для порядка.
Существует все же какая-то глубинная связь между человеком и деревом, которое он посадил, – я не могу сказать, в чем она выражается, но ощущаю ее всякий раз, когда касаюсь этих листьев.
В детстве я все ждал, что однажды между ними запылает оранжевая кожура. Это было бы, конечно, совсем чудом – но и в самом наличии апельсинового дерева, в том, как оно появилось, я всегда видел нечто чудесное.
Крошечный зеленый росток показался из земли под широким крылом молочая – в первом горшке, если считать от стены, из тех, что стояли тогда на подоконнике в столовой. Окно столовой выходит на улицу, и малыш рос, глядя на теснящуюся в палисаднике сирень, рыжую коробку гаража и возвышающийся над гаражом клен.
Первой, конечно, росток заметила бабушка – листочки апельсина очень скоро приобретают характерную форму.
Открыли энциклопедию и ахнули:
– Апельсин!
И я вспомнил, что именно в этот горшок я ткнул апельсиновую косточку, которую поленился выкидывать. Я очень живо это вспомнил – 
быть может, тогда впервые сверкнула таинственная связь человека и дерева – и помню по сей день: мне семь лет, я сижу на диване, в уголке, у самого окна, на экране телевизора сверкает, переливается, звенит что-то новогоднее – звучат песни, музыка, там пьют шампанское и смеются. Рядом с телевизором горит огнями елка – живая, – и по столовой плывет вязкий запах хвои. Вся семья – вокруг праздничного стола. Мама чистит апельсин, с глухим треском отрывая от него толстую кожуру, протягивает мне несколько холодных долек. В нос бьет душистый аромат, я чавкаю – так вкуснее. Нащупываю косточку, ловлю ее большим и указательным пальцами, но меньше всего я сейчас хочу вставать и куда-то идти – даже два шага, отделяющие диван от стола, кажутся пропастью. Я протягиваю руку к окну, за штору – стекло дышит холодом, – нащупываю цветочный горшок и одним движением погружаю влажную косточку в землю.
Воспоминание обрывается.
Я был чрезвычайно горд – шутка ли! Ходил, надувшись, подмигивал росточку и даже несколько раз поливал его под присмотром бабушки.
Думаю, если бы апельсин умел оценивать окружающую обстановку, он обязательно отметил бы атмосферу веселья и гостеприимства, царившую в нашем доме. Не проходило и двух недель, чтобы к нам не заявлялись гости – бесчисленные дядюшки, тетушки, братья и сестры, кумушки и кумовья. Стол неизменно накрывали в столовой – и музыка, разговоры, а то и песни не смолкали до поздней ночи.
А спустя полтора года родился мой младший брат, и к общей гамме звуков прибавился тонкий детский плач, в положенное время сменившийся агуканьем, балаканьем и прочими премилыми нотами. Гости стали приходить еще чаще – и приводить с собой маленьких детей, – дом превратился в шумную музыкальную шкатулку, и я просто не могу вспоминать свое детство без улыбки – все праздники слились в непрекращающийся круговорот огней и музыки.
За окном начинается снегопад. Крупные, грузные хлопья медленно тянутся сверху вниз – так медленно, словно их спускают на ниточках. По забору, спихивая лапой налипший снег, семенит соседский кот – неймется ему, нет бы дома сидеть.
Очень скоро апельсин пересадили в отдельный горшок – и на месте молочая я бы загрустил. Апельсин рос красивый, тоненький, нежно-нежно-зеленый, листочки у него просвечивали на солнце, и можно было разглядеть каждую жилку. Ни о какой коре еще и речи не шло – страшно было докоснуться: вдруг поранишь?
Я мог забраться на гараж, с него – на клен, зарыться в самую гущу пятипалых кленовых звезд, выглянуть и увидеть в окне стройное деревце. Я говорю «мог», потому что не помню наверняка, высматривал ли я с улицы – тем паче с клена – свой апельсин, но мне хочется думать, что хотя бы раз, но высматривал.
Когда ствол апельсина уже был покрыт светлой и тонкой, как ее звала бабушка, «корицей», брат – к тому времени знавший наизусть несколько стихотворений Агнии Барто – зачем-то вздумал карабкаться на подоконник, неловко повернулся – и апельсин полетел на пол вместе с горшком. Горшок раскололся, одна веточка сломалась.
Брат испугался, заплакал, я разозлился на него и побежал за бабушкой. Когда она пришла, брат так и сидел на подоконнике – ревел.
– Ничего, – сказала она. – Все равно пересаживать пора, смотрите, какие корни.
За то время, что апельсин жил в собственном горшке, его корни удивительно разрослись – тугой клубок белых нитей поджал под себя почти всю землю, и поэтому на пол ее просыпалось совсем чуть-чуть.
Брат перестал реветь и только шмыгал носом, поглядывая то на меня, то на бабушку – апельсин его в то время почти совсем не интересовал: цветок и цветок. Бабушка погрозила мне пальцем и велела собирать черепки. Брат сполз с подоконника – помогать.
Много лет спустя, когда бабушка уже жила одна – и по счастливой случайности именно в тот вечер гостила у нас, – в дом забрался вор. Забрался через это самое окно, опрокинул горшок с бегонией. Апельсин уже ни на одном подоконнике уместиться бы не мог, но при виде жалкой смятой бегонии, мне сразу вспомнился тот случай, с братом. Вор вытряс из комода ящики, выгреб на пол содержимое книжного шкафа – тайник, что ли, искал? – и ушел дворами, захватив с собой две шкатулки с украшениями, основная ценность которых заключалась в воспоминаниях. На полу кухни лежал разбитым экраном вниз телевизор – злоумышленник в последний момент понял, что с телевизором под мышкой через заборы не попрыгаешь.
Бабушка потрясала кулачками и храбрилась, но видно было, что она напугана – как пугается, казалось бы, понапрасну, человек, за спиной которого промчался с ревом автомобиль. Вора искала вся улица, от крыльца к крыльцу ходил участковый. Через два дня на каждом окне бабушкиного дома красовалось по решетке – она посокрушалась для виду, но вздохнула с облегчением. Отец убеждал ее какое-то время пожить у нас, но она оставлять дом отказалась, требовала себе охотничье ружье – и еще почти месяц отец ночевал в комнате, которую когда-то занимали мы с братом.
Снег усиливается – и больше не кажется, что каждая снежинка привязана к нитке. Теперь кажется, что снежинки – живые, что они танцуют. Где же луна? Почему не видно луны? Я опираюсь о подоконник, заглядываю, насколько хватает глаз, влево, вправо. Луны нет, в небе ни облачка. На стекле остается мутный кружок – от моего дыхания, – я смотрю, как он тает, уменьшается, превращается в точку и исчезает. 
В призрачном серебряном свете листья выглядят неживыми, холодными, вырезанными из картона.
Радио снова поет – на этот раз веселее, тонким женским голосом. Холодильник невпопад вздыхает, радиаторная решетка устало дребезжит.
После инцидента с братом апельсин пересадили в новый горшок – побольше – и перенесли из столовой в зал, на подоконник у пианино – 
это место почему-то показалось бабушке более безопасным. Теперь апельсин видел не только сирень, гараж и клен, но и пышную иву, примостившуюся у дома напротив, на той стороне улицы. Под водопадом ивовых ветвей строили шалаши девчонки – они боялись лазать на клен. Мы, мальчишки, совершали на шалаши набеги, разоряли, рушили, а девчонки раз за разом отстраивали их заново – рассаживали по углам кукол, обвязывали ветви потрепанной новогодней мишурой. Когда на иву падали солнечные лучи, она начинала блестеть – сквозь листву.
«Нужно посмотреть, – думаю я, – наверняка что-то сохранилось, блестит по сей день».
Радио звонко поет, и мне хочется шагнуть на кухню, сделать громче, но я не иду.
В зале не накрывали праздничных столов, и там, вероятно, было не так весело, как в столовой, но зал – самая светлая комната в доме, с самыми широкими окнами, в солнечные дни кажется, что ты не в комнате, а на веранде. Поэтому на месте апельсина я бы не особенно огорчился переезду.
Но кое-какому переезду огорчиться пришлось. Когда мне было тринадцать, родители купили квартиру в центре города – и мы все в нее перебрались. Все, кроме бабушки – она уже не требовала ружья, но мысли о том, чтобы покинуть дом, по-прежнему не допускала. Ее можно понять – здесь она родилась; между человеком и домом, в котором этот человек живет столько лет, тоже существует, вероятно, какая-то особая связь.
Острее всего изменения переживал, по-видимому, я. Мы регулярно приезжали, и стол в столовой продолжал ломиться, и даже мама вдруг снова полюбила пианино, играть на котором зареклась много лет назад, – 
но какие-то нити внутри меня стали обрываться, иву теперь грабили без моего участия, и однажды я осознал, что не переживаю по этому поводу. Круговорот огней и музыки стал удаляться, хотя гостей меньше не становилось, и гости теперь кочевали от дома к квартире и обратно, – но я уже не чувствовал себя вовлеченным во всеобщее веселье. Наверное, все это совпало с тем временем, когда я переходил рубеж между детством и… что там следует за детством?
Мой брат, к слову, вообще не помнит тех лет, что он провел в бабушкином доме – он был совсем мал, и для него сознательная мальчишеская жизнь началась уже на новом месте, в гулком дворе четырехэтажного дома с прямоугольной баскетбольной площадкой в центре.
Апельсин сперва переехал вместе с нами – но затосковал и стал чахнуть на глазах. Листья поникли, некоторые съежились – хотя и света, и воды, и свежего воздуха хватало с избытком.
Вспоминаю про чай – он совсем остыл. Возвращаюсь к столу, сажусь, в два глотка осушаю кружку. Радио почему-то молчит, и холодильник замер – зато музыка за стеной разошлась не на шутку; в квартирах такие фокусы не приветствуются. Сухо и, кажется, строго щелкают часы, гудит равномерно газовый котел. Я смотрю на оранжевые в свете лампы листья, выглядывающие из коридора.
Разумеется, тому, что апельсин чуть не зачах в новой квартире – его таскали из одной комнаты в другую, пока не решили перевезти обратно – 
наверняка можно подобрать рациональное ботаническое объяснение, но мне хочется думать, что дерево – а это уже было настоящее дерево – именно затосковало. По дому, по бабушке.
Его привезли и поставили в коридоре – на том самом месте, на котором он стоит сейчас. В зале и в столовой стало прохладнее. Приземистую толстоногую табуретку смастерил на уроке труда брат. Сейчас он учится на втором курсе университета, и если он перестанет бриться, на его щеках заколосятся бакенбарды почище пушкинских.
С началом лета апельсин, сменивший уже седьмой или восьмой горшок из-за стремительного роста, выносят во двор. Час или полтора – пока для нас с братом есть хозяйственные поручения особой важности – 
дерево стоит между грядок, и может показаться, что оно растет прямо из земли. Мы поливаем клумбы, лазаем на крышу, спускаемся в холодный тесный погреб, пьем чай в кухне, прилежно слушаем бабушкины наставления или просто сидим на лавочке возле сарая, щурясь от солнца, – а апельсин тянет во все стороны свои изумрудные ветви и впитывает в себя лето, тепло, птичий щебет, голубое небо, шелест листвы. Я чувствую, как он оживает, как бежит под корой терпкий прозрачный сок. Брат поливает его из шланга, прижимает к струе большой палец, и сквозь веер капель плывет нам навстречу радуга – и ее тоже впитывает апельсин. Все радуется лету – даже сутулая яблоня одобрительно качает склоненными ветвями, кивает по-старушечьи, а в ее зелени щебечут, снуют птицы.
Однажды на апельсин приземлилась, мельтеша крыльями, трясогузка – прошлась туда-сюда с важным видом и упорхнула.
Потом мы затаскиваем дерево в теплицу – вглубь помидорных джунглей. Тепличные условия более всего похожи на среду, в которой положено пребывать апельсину. Осенью, когда ветер носит над дворами красные кленовые листья, а в воздухе мерцают загадочно паутинки, мы возвращаем апельсин в дом, в коридор, к окну, ставим на толстоногую табуретку, укрепленную для надежности железными скобами.
И апельсин остается в доме – теперь он слушает, как скрипит под бабушкиными шагами пол, как бормочет на холодильнике радио, как басит лучшими тенорами – отсюда слышно только лучших из лучших – 
телеканал «Культура». За окном сперва льют дожди, им на смену приходит первый, сухой, снежок, быстро отступает – и опять дожди, дожди. Ветер свистит все надрывнее, все капризнее отмахивается от него яблоня – и, наконец, после долгого гнетущего безвременья приходит зима, застилает все белыми перинами. Как странно, наверное, апельсину наблюдать зиму вблизи!
Каждый, кто входит в дом, видит в глубине коридора могучие ветви – и если видит впервые, неизменно удивляется. Оставляет ботинки у двери – вокруг них на полу образуется лужица – и идет здороваться, гладит листву, качает головой – то ли восхищается, то ли сочувствует теплолюбивому гостю, запертому в русской зиме.
Приходят к бабушке подружки – маленькие, сухонькие – и апельсин подолгу слушает, как воркуют они на кухне – хвалят пироги, обсуждают новый состав симфонического оркестра, вспоминают далекие времена, посмеиваются. Долго прощаются, долго стоят на пороге, поправляют шапки, платки, ругают синоптиков. Наконец, бабушка закрывает дверь, идет по коридору. У зеркала она останавливается и поправляет выбившуюся прядь. Проходя мимо апельсина, неизменно задевает плечом широкий лист, – не из неловкости, а как-то привычно, как будто так и надо, как будто это тоже – часть общения. Потом долго звенит посуда, шипит в раковине вода, радио тихо поет, бабушка ему подпевает. Потом она гасит свет и уходит в комнату – радио никогда не выключается, ему вторят, игнорируя время и пространство, лучшие тенора. Ближе к полуночи «Культура» отправляется на боковую, дом погружается в сон. Апельсин неподвижно стоит у окна, озаряемый лунным светом – свет отражается от сугробов, от налипших на яблоню комьев снега, и за окном совсем светло. По стенам коридора плывет черная витиеватая тень, обрамленная серебряным сиянием – ветви, листья, иголки шипов. Кажется, что это узор, что он нарисован – и останется, даже когда взойдет солнце и по коридору поплывут розовые и лиловые волны света.
Меня начинает клонить в сон. Воет ветер. Краем глаза вижу, как бушует за окном метель. Кухня качается, точно я на корабле. Мысли принимают причудливые формы, плывут через кухню караваном, поднимают в воздух облака золотого песка. Яркие пятна листьев переплетаются и сливаются.
Что если растения способны видеть сны? Что если моему апельсину снится… Откуда к нам везут апельсины? Что если ему снятся раскаленные пески, черные жерла колодцев, журчание драгоценных источников? Всхрапывание верблюдов, крики погонщиков – на языке, которого он никогда не слышал? Горизонт, дрожащий в знойной дымке, грохот редких дождей, пышные разноцветные сады? Я думаю об этом, и мне уже кажется, что я сам стою по щиколотку в песке – и вместо рук у меня ветви, и ветер гладит широкую изумрудную листву, покрывающую их. Мне кажется, что я накрепко привязан к самому сердцу земли тонкими белыми нитями, что небо надо мной похоже теперь на водную гладь – и по нему пробегают прохладные волны. Кажется, что птицы садятся мне на плечи и щебечут что-то, щекочут шею крыльями, а откуда-то издалека льется, переливается женский голос, тянется песня.
Я и впрямь слышу песню – но почти сразу понимаю, что это запело после недолгого перерыва радио на холодильнике. Я выныриваю из объятий сна, вздрагиваю и едва не сталкиваю на пол пустую чашку, которую все это время придерживал рукой.
За тридевять земель скрипит пол. Я слышу, как открывается дверь, в коридоре показывается бабушка. Лицо у нее строгое, она спрашивает, почему я ее не разбудил. Я говорю, что сам задремал. Строгость исчезает с лица, ее сменяет улыбка. Бабушка идет к плите, проверяет, есть ли в чайнике вода.
Я встаю, потягиваюсь, – давно пора ехать.
– И даже не поел?
Я вру, что не голоден, целую ее в макушку, ставлю кружку в раковину и иду в коридор – к вешалке.
Апельсин стоит неподвижно – и нельзя понять, провожает ли он меня в молчаливой торжественности или задумчиво смотрит на метель, в которой растворились и сарай, и яблоня, и двор, и крыши с черенками труб – только зернистая белая пелена приникает с той стороны к стеклу.
– Застегивайся лучше, – командует бабушка у порога. – У вас как, не холодно?
– У нас – это у нас или у нас?
Я ведь уже год как переехал – сразу после свадьбы. Мы теперь живем в однушке на другом краю города, у самой реки. Сейчас река похожа на широкую белую дорогу, по ней ходят, как деловые, рыбаки, раскладывают свои табуреточки.
– У вас, – поясняет бабушка с улыбкой.
Я улыбаюсь в ответ.
Как только я открываю дверь, в коридор влетает горсть звонкой белой крупы.
– Все, – суечусь я, поправляя шапку, – не держи открытой.
Выпрыгиваю на крыльцо, захлопываю дверь. Слышу, как щелкают замки. Один, второй.
Метет немыслимо – но от этого почему-то весело, хочется так и стоять, в самом центре метели, задыхаться, жмуриться. На гараже лежит слой снега толщиной чуть ли не в сам гараж, черный силуэт клена проглядывает сквозь пелену и кажется то ли великаном, то ли сторожевой башней. На той стороне улицы едва угадываются покатые плечи ивы.
Я спускаюсь с крыльца, нарочно сую ногу в сугроб, сходя с расчищенной тропинки – утром отец приедет и будет расчищать заново, – смеюсь, задираю голову и вижу высоко в небе, за белой кутерьмой, сияющий диск луны.

Зарина БИКМУЛЛИНА 
Москва

Причастная

В какие бы мы гении ни вышли…
Александр Файнберг

я, стоящая на фотофинише века,
я, стоящая на вершине Маслоу,
я, стоящая между Спикой и Вегой,
не стоящая, впрочем, указанных выше слов,

я, не знавшая голода и бомбежек,
я, не вставшая в Бресте живым щитом,
я, не ставшая мылом, торшером из кожи,
не славшая писем в сгоревший отцовский дом,

я, не ходившая провожать эшелоны, 
я, не укрывшая ленинградский ботсад,
я, не твердившая: пусть сейчас тяжело, но
за нами еще Москва, ни шагу назад,

я, не встававшая по сигналу сержанта,
я, не упавшая по сигналу сирен,
я, не шагавшая по чужим блиндажам до
тех дней, когда выдыхала весну сирень,

я, не залечившая шрамы на старой пашне, 
я, не отпустившая – хоть и больней вдвойне,
я, не ощутившая, что поистине страшно,
не имею права писать стихи о войне.

Но я, одна из последних, даривших гвоздики,
благодаривших стандартно – за небо, за быт,
слушавших голос – старый, уставший и тихий,
не имею –
слышите! – 
права о ней забыть.

Вид на жительство

Как будто опали снежинки тяжелым свинцом.
Как будто попали по пальцам, сломав и лишив.
Не глядя разбитой вчера амальгаме в лицо,
Я делаю вид, будто жив. 

Крещенный под Аугсбургом, где-то гудит самолет,
Секунды меняют абстрактное «где-то» на «тут»
Я делаю вид, что люблю вместо чая лед,
А город твердит, что его никогда не сдадут.

Из масляных красок съедобней всего лазурь,
Но прусского много, а синего больше нет.
Я делаю вид, будто сна ни в одном глазу,
Как будто спасает от холода мой жилет.

Эскизы, альбомы, бумага и черная тушь –
Всего за минуту годы развеются в гарь.
Расчерчены окна следами витражных стуж,
И требует жертв от искусства блокадный январь.

Буржуйка сжирает прозрачный закат, акварель,
Стакан и обломки сиреневого куста.
Прости меня, девочка в платье цвета апрель,
За то, что сгораешь, срываясь с льняного холста.

На улицах взрывы, а в Урицке – дас ист гут.
Холсты умирают без звука, горят, не треща.
Прости меня, девочка, взрослые часто лгут, 
Ведь я одуванчик когда-то тебе обещал.

Но рваные раны наносят на спины крыш,
И помощи нет опаленным пальцам в снегу.
Наивная девочка, ты-то меня простишь,
Но я отогреться потом никогда не смогу.

…Я делаю вид. Над замерзшей Невой – облака.
Бредущие люди, кажется, дочь и мать.
Я делаю вид на несломленный город, пока
Замерзшие кисти способны кисть удержать.

Я делаю вид, добавляю лазурь вдалеке,
Пока есть цвета. Если сможешь, прости меня,
Счастливая девочка с солнцем на стебельке, 
Ведь я мог бы раньше достать тебя из огня.

Песнь радости и печали

Алкиона смеётся, она сегодня
зимородок, который ныряет в лёд. 
Алкиона танцует в одном исподнем,
рукава расправляет в полуполет.

Алкиона вступает в холодный кафель,
разбивает крыльями белизну.
Погружается в лёд, несмотря на график, 
чтобы холод шершаво ладонь лизнул.

Алкиона в фоны сплетает волны,
Алкиона поёт, ce caprice d'enfant.
До-диезов и после-бемолей полный,
по беззвучной клетке несется звон.

Доктор Сирин знакомится с ней в двенадцать.
Это значит, что стрелки смотрят наверх.
Стрелки смотрят, чтоб друг за другом гнаться.
Алкиона, представься, это четверг.

Алкиона знакомится с ложкой, чашкой, 
ловит цепкими пальцами имена
и предметы. Что больно и то, что тяжко
удержать. Убегает за ними на

абордаж, мимо капищ до корня «ксено».
В кулаке зажимать лучше тик, чем так.
Пополняет тезаурус, ищет лексемы,
носит крестик и ноль на пустой чердак.

Изумрудные перья в аморфной куче,
окончания сорваны в крик ce capri.
Доктор Сирин считает: тяжелый случай.
Доктор Сирин считает: ирасссдватри.

Алкиона поет и ныряет в воду, 
скоро клетку закат закроет платком.
Завтра доктор представит ей время года,
не давая знака, что он знаком.

Закрывая двери на все четыре
оборота, зайдя в двухкомнатный фон,
доктор Сирин в пустой ледяной квартире
машинально поет ce caprice d'enfant.

*  *  *

самолеты не падают просто так.
гравитация им не мешает мотать
на мотор облака, пропустив от винта к 
тому месту, где пульс дробится на пять.
самолеты редко боятся гроз.
загоняют турбинами в грудь озон,
от морозовых роз оставляя «Оз»,
потому что не знают запретных зон.

самолеты любят смотреть в темноту –
в этом разница. Ведь, несмотря на класс
(даже в Ту) и шампанское welcome to,
человечки без лиц, а точней – без глаз,
накрываются шторками. Под крылом – 
города, разгоревшийся лоск от ты-
сяч бессонниц, ары и акры. Лом
старых пашен, разрезанных в лоскуты
неизвестным занудой. Но им легко
изменяться в голосе ли, в лице ль.
И влетают в сбитое молоко, 
как стрела, летящая точно в цель. 

В небо вылили латте, вспененный сон.
А под ним затаился локальный ад
и пульсирует лондонским колесом.
Безопасно, если держаться над,
страшно, если чиркнуть шасси об шоссе.
Человечков внутри беспокоит меню
(кроме латте, могу предложить глясе,
зубочистку, Рембрандта в стиле ню).

самолеты не падают просто так.
разве что рыжий ящик устанет писать 
или темы закончатся. И пустота
протяженностью где-то в четыре часа
и пятнадцать минут захлестнет эфир.
Нет замены, тем более – тем. Разве что
пассажир в экономе заметит фирн
или шторм увидит сквозь пластик штор.

самолеты не могут играть в трагизм
и в отточенном жесте складывать жесть.
Крылья меньше защита, чем механизм,
потому, если падают, то – как есть.
потому и тоску, и рассвет, и ямб
бортовой самописец отправит в стол – 
до тех пор, пока в горле одной из ям
не зажмурится и не выдохнет «сто»,
не завися от времени суток. Но,
усыпив телефон и блокнот включив,
пассажир и бессонница смотрят в окно,
чтобы лайнер все же остался жив.

Анастасия БЕЗДЕТНАЯ
Нижний Новгород

*  *  *

Я в возрасте семнадцатого века. 
Мне очень страшно посмотреть вперёд. 
История идёт и воду льёт, 
А позади... а позади – Сенека, 
Катулл и Еврипид, и Эпикур. 
Зачем мне революции и стоны, 
Межклассовые странные препоны 
И размышленья малолетних дур, 
О том, чего они и знать не могут, 
и не узнают?.. Господи, прости!.. 

[но бога нет меня не провести 
он не дошёл я подвернула ногу 
в семнадцатом отчаянном веку 

на третьем поясе 
в седьмом кругу]. 

*  *  *

Вытерпит всё бумага,
В ней не бывает лагов,
Лампочек и гудков. 
Иго её благо, 
Бремя моё легко. 
Отяжелеют веки.
Синие, чёрные реки 
С мыслью несут жар, 
Словно по льду деки,
Сквозь ледяной шар.
Белый пятнит словом,
В горле стоит комом.
Можно, теперь мысль 
Станет моим домом 
Вместо сухих чисел? 
И по краям влагой 
Руки мои лягут. 
Лучше любых оков —
Иго моё благо.
Бремя её легко.

*  *  *
1

Я слушаю стихи самоубийц.
Мой взгляд бежит повдоль многоэтажки.
Весенний ветер лезет под рубашку
И тянет, чтобы я упала ниц.
Но я держусь. Я наполняюсь словом,
Я наполняюсь звуком, словно током.
Я вызреваю. Наливаюсь соком.
Срастаюсь с небом, с крышей, с этим домом.

И вас тянул туда весенний ветер,
Ведь это он за жизнь и смерть в ответе?

Шаг на рассвете в первобытных страх.
Предчувствие – победа (или крах?).
Но что есть дух, когда отринут прах?
2

– Языковое тело – это храм. 
Остерегайся, всяк сюда входящий, 
Быть неуместным и ненастоящим. 
Входи сюда по собственным следам. 
Вноси сюда и первобытный мелос, 
И плачи на сверхновом и чудном. 
Языковое тело – это дом, 
Так не теряй естественность и смелость. 
Но помни, что суда не миновать 
За скверну, глупость, наглость, глумовство. 
Ведь тело языка – не вещество, – 
Носителей питающая мать. 

3

…Тепла Солунь и солоны страницы 
У первых переводов бытия. 
Чернильные песчинки, перья птицы 
(а позже литеры чугунного литья 
и даже тонкий пластик между точек, 
но не тогда) дадут нам первосвет 
Во дни непрекращающейся ночи. 
Таков был знак, таков был и завет. 
Но только если тьма читать захочет. 

Александра ШАЛАШОВА 
Москва

*  *  *

Вышел декабрь – хмур и кругом несносен. 
Ржавой дорогой едет седой Иосиф
в паводок, в полымя, в полное поле града. 

«Ой ты да голубь мой, ты да моя отрада – 
вёрсты да вёрсты всё. Охра и ржа, суглинок. 
Знаешь, явился мне – тоненький, светлый ликом, 
видом нездешний. Плащ запылённый, старый. 
Миру – орешник, миру – нагой кустарник, 

миру – терновник. Нам не давали книжек, 
только знакомое в алых соцветьях вижу, 
точно болит, и царапины жмутся к коже. 
Точно горит, но никак догореть не может. 

В поле одни мы, в доме – одни. И в мире. 
Он говорит мне – радуйся, мол, Мария, 
Я говорю – и как же теперь Иосиф? 
Люди проведают – первыми камни бросят 
те, что любили. Кто улыбался в храме. 
Битою, бритвою – слово сечёт и ранит, 
что ты жена ничья. Грешница, не от мира». 

Травы исчахли. Едет Иосиф мимо. 

Выждали осень – вышло зимою горе. 
Видишь, Иосиф, – бьётся Звезда над полем? 
Выцвело пламя – кто это нам накаркал? 
Это за нами, это Господня кара. 

Будет ли больно? и отболит ли – после? 
Тащится полем смирный мышастый ослик, 
хлеба не просит в тихой своей обиде. 
Смотрит Иосиф, звезд никаких не видя.

*  *  *

Здесь что ни день – тоска пустая неизъяснима. 
Преображенья храм в Песках и в эту зиму 
зелёный, белый, один стоящий противу ночи. 
Мы здесь чужие, мы здесь случайные, помилуй, Отче. 

Мы скоро вырастем, мы скоро станем глазами листьев. 
И испарится тоска пустая, и будет жизнь нам 
среди холмов, где львиный зев, где мак, где мальвы 
в неосвящённой лежат земле и жаждут мая. 

Заплачет небо густою синью с потекшей ручки, 
и память будет пустой и стылой, а дождь беззвучно 
щекочет кожу и щиплет губы, колотит в кровли… 

Кропит дорогу, окурки в клумбах и каждый корень. 

Владислав АСЕЕВ 
Москва 

Визави

Что же, здравствуй, мой юный, мечтательный визави, ты едва ли поверишь мне. Я бы и не поверил. 
Ты скептичен, упрям, неприступен, угрюм на вид, и спустя много лет это так же в твоей манере. 
А в груди у тебя, как и ранее, Южный Крест, бесконечное небо и яростный шум прибоя. 
Извини. не смогу указать ни имён, ни мест, адресов или дат. Что важнее – ты знаешь, кто я. 

Не посмею томить: всё случилось, сбылось. И то, что желал больше жизни, и сверху чуть-чуть в придачу. 
И пускай получилось немного не так, зато... знаешь. врать и не стану, всё вышло совсем иначе. 
Будет больно. В то время представить бы и не смог. Как и ты не представишь, насколько огромна сила,
Та, что дремлет в тебе. и насколько заботлив Бог, тот, которому бросишь не раз: «Где тебя носило?» 

Не скрываю и то, что из тех, кого ты берёг, как финальный рубеж, как последние пули пленный, 
Будут те, кто уйдут. Кто-то – вклинившись поперёк, кто-то – вовсе распяв то, что было тебе священно. 
Будет долгий отсев, разговоры про рок и тлен. будет то, что едва ли когда-то расскажешь детям. 
Как сочтёшь себя самым несчастным на всей Земле – просто вспомни о том, что сейчас я смеюсь над этим. 

К слову, планка, которую ты себе загадал, мной уже пережита, и я не спешу к Харону. 
Время скоро, но речь сейчас вовсе не о годах, а о том, что однажды, ты всё же себя не тронул. 
Что до лет, тем совсем не подвластны её глаза, и от взгляда её, как и ранее, жар по коже. 
Сорванец возвратился с котёнком. Она в слезах. Кто-то вырастет лучшим, чем я, уж на то похоже. 

Знаешь, дольше никак. впрочем, ты всё узнаешь сам, ты прости, эта спешка, невыглаженные вещи... 
Завтра день моей славы. я тихо шепчу часам: «Побыстрее». Твой будущий сон скоро станет вещим.
Накануне мне было письмо, принесли под дверь. Те же рваные строки и тот же корявый почерк.
«Не печалься. Тем лучше. Ты просто, как прежде, верь. Ты ещё засмеешься. Последним и громче прочих». 

20'

Я ведом самой искренней, самой великой силой.
До рассвета, марая бумагу, едва дыша,
Вывожу акрошифром о том, как невыносима 
Абсолютная власть тишины. Кисти рук спешат 

До утра отпечатать твой образ в неровных строках, 
Циклах писем, отправленных в урну черновиках.
А растущее солнце, недаром ли, ненароком,
Тронув кожу, прошепчет: "Тому ли звучать в веках?"

Треск блокнота, рывок. Всё по-новому, всё сначала. 
Лист опять запестреет попыткой тебя воспеть.
Если знала бы ты, как безумно, как одичало 
То искусство, для коего пламя, вода и медь –

Жёсткий остов, который венчает неровный трепет 
Диафрагмы, на выдохе имени твоего. 
Аксиома проста: кто их мощь воедино скрепит 
Лёгким жестом, – есть самый достойный из воевод. 

Только титул меня не прельщает. Смотри, с порога: 
Едкий дым мастерской – весь мой, ставший привычным, быт. 
Бесконечные поиски слов, как частицы Бога,
Я закончу шедевром, чьей музой тебе и быть.

Убегай

Ты хотел мне ответить? Беги, ведь я вижу – нечем. 
Ты делил без остатка, вот только, увы, я – нечет. 
Уповая на то, что не время, так сила лечит, 
Ты всё так же не держишь привычки держать удар. 

Иронично, но я да и только с тобой до гроба, 
Мой любимый игрушечный маленький биоробот. 
Ты желал эту жизнь целиком, но, не сняв и пробы, 
Подписался под битым клише «Я не буду стар». 

Зубы мудрости толком тогда и не отболели, 
Ты – уже видел то, как хоронят любовь в постели, 
Ведь и сам. Не припомнишь, как святость твою раздели? 
Ну конечно, ведь совесть не терпит табачный дым. 

Но зато не забудешь, как в стёклах разбитых окон, 
На задворках района, где платят за око оком, 
Ты застыл в отражении, перебирая локон, 
Перечерченный волосом, точно как снег, седым. 

Обличай меня – тут лишь безумец тебе поверит. 
Потому убегай, не пытаясь вернуть потери. 
Проще пудрить им мозг высотой внеземных материй, 
Корчить лыбу, кривляться, как клоун, устроить бал. 

Убегай – это слово в нейронах тебе прошито. 
Я дарю тебе фору, надежду в уюте быта, 
Но, едва только стану тобой, будто сон, забытым, 
Сосчитав позвонки, прошепчу за спиной: «Догнал».

Вехи памяти

Марина УРТМИНЦЕВА

Родилась в Ленинграде. Окончила историко-филологический факультет Нижегородского (Горьковского) государственного университета им. Н.И.Лобачевского в 1974 году. Доктор филологических наук, профессор, заведующая кафедрой славянской филологии и культуры ННГУ 
им. Н.И.Лобачевского. 
Автор более 100 научных статей по истории русской литературы XVIII–XX веков, проблемам филологической герменевтики, горьковедения, взаимосвязям литературы и живописи, регионалистики и краеведения. Автор книг «Словарь русской литературы», «Говорящая живопись», «Литературный портрет в русской литературе второй половины Х1Х века. Генезис, поэтика, жанр», «Пушкин. Болдинские монологи», научный куратор международной конференции «Горьковские чтения», составитель и научный редактор  изданий «Собрание сочинений М. Горького, написанных в Нижнем Новгороде», «М. Горький. Сочинения о Нижнем Новгороде и нижегородцах», «Нижегородское горьковедение: история и современность».
Живет в Нижнем Новгороде

«ГОРЬКИЙ БЫЛ ХМУР И ВСТРЕВОЖЕН...»
Как готовился Первый съезд советских писателей. 
Хроника событий

В марте 2018 года в нашей стране и далеко за ее пределами прошло празднование 150-летия со дня рождения Максима Горького. С его именем привычно связывают одно из важнейших событий в литературной и политической жизни России – подготовку и проведение Первого съезда советских писателей, который должен был объединить писательскую общественность и создать условия для деятельности творческой интеллигенции молодой республики Советов. Подготовка к проведению съезда, который рассматривался и политическим руководством страны, и писательской общественностью как важный этап становления нового типа культуры, началась задолго до той даты, которую мы привычно относим к августу 1934 года. Только недавно опубликованные письма М. Горького тех лет, а также архивные материалы, еще готовящиеся к публикации, характеризуют напряженную атмосферу, в которой обсуждались вопросы, связанные с этим важным событием в жизни страны.
Предыстория Первого съезда советских писателей  начиналась в  апреле 1932 года, когда было опубликовано постановление ЦК ВКП(б) 
«О перестройке литературно-художественных организаций». 7 мая 1932  года на Оргбюро ЦК ВКП(б) было принято Постановление  «О ме-
роприятиях по выполнению постановления Политбюро ЦК ВКП(б) 
“О перестройке литературно-художественных организаций”». Постановление содержало перечень практических мероприятий, среди которых одним из наиболее важных было утверждение организационного комитета Союза советских писателей (по РСФСР) в составе М. Горького (почетного председателя), И. Гронского (председателя оргкомитета), В. Кирпотина (секретаря союза), А. Фадеева, Ф. Панферова, В. Киршона и других.  Согласно Постановлению главной задачей оргкомитета ССП была организация Всесоюзного съезда писателей. Казалось бы, логично предоставить  самим писателям решать вопросы, связанные с деятельностью творческого союза, однако изначально Политбюро ЦК рассматривало оргкомитет как организацию временную. На совещании писателей-коммунистов 20 октября 1932 года в своем обращении к собравшимся Сталин так определил задачу оргкомитета: «Я смотрю на Оргкомитет как на временный орган, который должен подготовить Всесоюзный съезд. И только... <...> Ликвидировав РАПП и создав новую литературную организацию, мы стремились привлечь в эту организацию представителей от всех литературных группировок» и только на этой основе «будет создан единый союз, в котором объединятся все и в ко-
тором будет единая руководящая фракция коммунистов». То есть изначально ни о какой легитимности будущего союза не могло быть и речи, а преимущественное право руководить  творческим объединением предоставлялось писателям, имеющим в кармане партийный билет и строго следующим задачам, которые ставит перед ними руководство страны.
Ограниченность полномочий оргкомитета сразу стала серьезной проблемой для его членов, поскольку они были не свободны даже в определении сроков работы съезда, которые менялись несколько раз. По-видимому, руководству страны необходимо было время для того, чтобы идея союза, созданного по инициативе правящей партии, прочно вошла в сознание литературной общественности,  которую таким  образом готовили к творчеству в новых условиях. Так, еще за месяц до выступления Сталина перед писателями-коммунистами, где он высказался довольно откровенно о задачах оргкомитета,  27 сентября 
1932 года Политбюро ЦК ВКП(б),  поднимая вопрос о дате проведения съезда советских писателей, принимает следующее решение: «…отложить съезд писателей до середины мая 1933 г.».
Через полгода после решения Политбюро о перенесении сроков съезда 16 марта 1933 года председатель оргкомитета И.М. Гронский – редактор газеты «Известия» – подает докладную записку в Секретариат ЦК ВКП(б) с результатами организационной работы по проведению съезда, и 22 марта Постановлением Оргбюро ЦК ВКП(б) было принято решение: «созвать съезд Союза советских писателей СССР 20 июня [19]33 г. в Москве». Можно предположить, что одним из возможных обоснований этой даты стало возвращение М. Горького на родину. Его имя и авторитет  Сталин планировал использовать как козырную карту в задуманной им игре.
Горький приехал в СССР из Сорренто 25 апреля 1932 года, но только через три месяца, 18 августа, его избирают почетным председателем орг-
комитета.  Ранг «почетного председателя» вызвал у Горького смутное 
чувство неудовлетворенности, если даже не обиды. Свидетельство тому – 
письмо из Сорренто (17 января 1933 года), адресованное М. Томскому, к тому времени заведующему Объединенным государственным издательством: «Оргкомитет? А он – существует? Со стороны почетного председателя вопрос этот звучит иронически, но “почетному” ничего не известно о работе Оргкомитета». Самим именованием должности он как бы выносился «за скобки» готовящегося мероприятия. По-видимому, на этом этапе подготовки съезда партийные функционеры не нуждались в обсуждении с ним важных вопросов практического характера, поэтому Горький не принимал никакого участия в его подготовке  вплоть до окончательного возвращения в СССР летом 1933 года. 
К этому времени деятельность оргкомитета подверглась резкой критике, так как проводилась его президиумом без учета мнений писательского большинства.
Горький безусловно поддерживал идею создания союза писателей, считая, что раздоры в писательской среде мешают творчеству. Однако вряд ли Горькому было известно в то время, что мысль о необходимости партийного контроля над литературным процессом принадлежала не Сталину, а Л. Троцкому, который еще в 1922 году писал в ЦК, характеризуя настроения шести групп писателей: «Оформить настроение сочувствия нам, привлечь на свою сторону колеблющихся можно путем создания единого центра… Таким центром может стать Всероссийский Союз писателей».
Сталин прекрасно понимал, что Горький – единственный человек, который может возглавить объединение писателей, прекратить бесчисленные конфликты в РАППе между группой Серафимовича – Ставского – Панферова и группой Авербаха, Ю. Либединского, В. Киршона. В доме на Малой Никитской, в бывшем особняке Рябушинского, предоставленного правительством  Горькому и его семье, проходили наиболее важные встречи, на которых определялась судьба русской литературы. Так Сталин внушал соотечественникам мысль о том, что вернувшийся на родину Максим Горький разделяет политику партии и ее вождя. Именно здесь, в квартире Горького, на одном из многочисленных совещаний Сталиным были произнесены знаменитые слова о писателях – «инженерах человеческих душ». Стремясь к созданию командно-бюрократической системы руководства культурой, Сталин и непосредственные исполнители его воли  (Гронский, Постышев, Стецкий, Юдин, Щербаков, Кирпотин и другие) заговорили о необходимости выработать единый творческий метод советской литературы, получивший впоследствии определение «социалистический реализм».
Судя по воспоминаниям Гронского, Горький не принимал участия в создании концепции нового метода. История возникновения этой идеи изложена Гронским в письмах к одному из авторитетных горьковедов нашего времени – А.И. Овчаренко. Трудно сказать, насколько правдивым можно считать признание Гронского в том, что сам термин был придуман им в соавторстве со Сталиным, во время разговора с глазу на глаз в кабинете вождя. На следующий день на заседании комиссии Политбюро, где присутствовали писатели из РАППа, ВОАППа, МОРПа (А. Афиногенов, В. Киршон, Б. Ясенский, Б. Иллеш и другие) социалистический реализм был утвержден как творческий метод советской литературы. Горького на этом совещании не было, но о нем вспомнил П. Постышев, заявив, что метод возник задолго до Октябрьской революции в творчестве Горького.
Напомним, что впервые формулировка основных принципов социалистического реализма была опубликована в «Литературной газете» 23 мая 1932 года. Впоследствии они были закреплены в Уставе Союза советских писателей. Горький был в Сорренто, когда в Москве проходил второй пленум оргкомитета, где Луначарский сделал доклад о социалистическом реализме, утвержденный Сталиным. Иными словами, участие Горького в пропаганде нового метода ограничилось популярной статьей для первого номера журнала «Литературная учеба», вышедшего 17 июля 1933 года.
К лету 1933-го, когда Горький окончательно вернулся в СССР, деятельность оргкомитета исчерпала себя. Приезд Горького существенно изменил ситуацию. В начале июля 1933 года он провел совещание с группой деятелей культуры, на котором предложил перестроить работу по подготовке съезда. В представлении Горького это было связано с необходимостью активизировать действия представителей литературной общественности в первую очередь, поэтому и съезд, который планировали провести в 1933 году, надо перенести на следующий год. Эта позиция была обозначена  Горьким 15 августа на заседании оргкомитета. В своем выступлении он предложил определить наиболее острые проблемы, нуждающиеся в обсуждении, и наметить пути устранения противоречий между писательскими группировками, по-разному трактующими перспективы развития отечественной литературы и культуры в целом. На этом совещании Горький был избран председателем всесоюзного оргкомитета вместо И. Гронского.
В первых числах сентября 1933 года состоялась встреча писателей в доме Горького на Малой Никитской. Она была посвящена самой острой проблеме – руководству Союзом писателей. В отличие от широко известных бесед писателей со Сталиным, об этой встрече даже не упоминается в «Летописи жизни и творчества Горького». Сталин запретил стенографировать выступления, поэтому скупые сведения о том, что там происходило, восстанавливаются из некоторых статей 1930-х годов и из воспоминаний некоторых участников встречи. Между тем именно на этой встрече шла речь о форме связи между писателями и партийными руководителями. На совещании помимо Сталина присутствовали Каганович, Бухарин, зав. отделом пропаганды и агитации ВКП(б) Стецкий, будущий секретарь Союза писателей Щербаков, редактор «Правды» Мехлис. Писателей волновали два вопроса: как ими будут управлять и кто будет управлять?
Открывая собрание, Горький сказал, что писатели и работники печати приглашены, чтобы обменяться мнениями о важных организационных вопросах, касающихся литературы. Затем слово взял Сталин, говорил долго, и суть его выступления сводилась к тому, что партия хочет, чтобы писательское сообщество работало в полном контакте с партийной организацией. Горький, поблагодарив «партию и старших товарищей» за проявленное внимание к вопросам развития литературы, не поддержал идею о партийном руководстве писателями, остановившись на «трудностях выполнения тех требований или тех указаний и советов, которые мы сейчас услышали».
На этом собрании Горький, по воспоминаниям очевидцев (Л. Сейфуллиной, Н. Накорякова – зав. ГИХЛом), был хмур и встревожен. Ему не понравилось предложение Мехлиса провести «чистку» в рядах писателей, чтобы освободить их от «враждебных элементов». Горький  тут же возразил Мехлису, что писателям нужно предоставить право самим решать вопрос о членстве в Союзе, самим проводить воспитательную работу и принимать решение о приеме в члены Союза или исключении из него.
После этой знаменитой встречи в сентябре 1933 года у Горького пропало желание возглавить Союз писателей, тем более что в правление съезда наметили выбрать не «крепкое ядро квалифицированных писателей», как планировал Горький, а партийных чиновников. Уговаривая Сталина отложить съезд, Горький писал ему: «С радостью увидел в “Правде” статью Л. Каменева. Если бы съезд отложить – докладчиком по основному вопросу, может быть, назначили бы его. Я для этой роли не гожусь – “беспартийный” и косноязычен, да и к тому же – всех писателей обидел, и они на меня сердятся». О какой обиде писателей на Горького могла идти речь? По-видимому, многие не приняли идею Горького  о необходимости примирения, согласия по вопросам как эстетического, так и политического характера, которая была высказана им на августовском заседании оргкомитета. Сталина предложение Горького поставить в качестве основного докладчика Л. Каменева не устраивало: он не верил в раскаяние человека, дважды исключенного из партии – в 1927 и в 1932 году. Вторично исключенный из партии в 1932 году в связи с деятельностью «Союза марксистов-ленинцев», по настоянию Горького Каменев в декабре 1933 года был назначен директором издательства «Academia». Несмотря на согласие Сталина, трудно поверить, что вождь поверил в исправление и раскаяние Каменева, но Горький упрямо требовал, чтобы доклады на съезде были поручены членам оппозиции – Бухарину и Радеку. По свидетельству Гронского: «Горький изнасиловал Сталина и ЦК и добился докладчиками на съезд Бухарина и Радека». Он же приводит и слова Сталина: «Горький пристал, я ему уступил».  Уступка объясняется тем, что Горький согласился стать главным докладчиком на съезде.
Однако уже 2 августа 1934 года Горький пишет Сталину: «…я убедительно прошу освободить меня от председательства в Союзе по причине слабости здоровья и крайней загруженности литературной работой». Из этого письма, которое хранится в Архиве писателя, следует, что истинной причиной отказа Горького было нежелание работать с людьми, проводящими линию партии – Юдиным и Мехлисом, линию чистки рядов писателей. «Идеология этой линии неизвестна мне, а практика сводится к организации группы, которая хочет командовать Союзом писателей. Группа эта – имея волю к власти и опираясь на центральный орган партии, конечно, способна командовать, но, по моему мнению, не имеет права на действительное и необходимое идеологическое руководство литературой, не имеет вследствие слабой интеллектуальной силы этой группы, а также вследствие ее крайней малограмотности в отношении к прошлому и настоящему литературы». Как следует из этого письма, Горький практически в одиночку пытался противостоять стремлению вождя подчинить литературную деятельность партийно-чиновному диктату.
О том, как складывались отношения с представителями критикуемой Горьким линии Юдина – Мехлиса, можно судить по переписке с ними. При подготовке единого «монолитного» писательского союза в литературных организациях страны проводился смотр творческих сил, итоги которого и были положены в основу решения вопроса о зачислении в будущий союз писателей. 5 июня 1934 года секретарь оргкомитета П. Юдин писал Горькому: «…Расстановка сил в союзе писателей получается интересная и безусловно в нашу пользу. Из 264 принятых сто человек коммунистов (а из 326 непринятых коммунистов 52 ч.). при этом для коммунистов скидки комиссия не делала (только разве в единичных случаях)…»
Работа апелляционной комиссии оргкомитета по приему в новый союз писателей продолжалась с 15 по 20 марта 1934 года. Так, по Московским литературным организациям из 194 непринятых в члены ССП после работы апелляционной комиссии были переведены в разряд принятых 16 человек (Н.С. Ашукин, Л.И. Гумилевский,  С.М. Городецкий, А.Б. Дерман, Д.П. Святополк-Мирский и другие) и стажеров 
17 человек (О.М. Бескин, О.С. Войтинская Н.К. Гудзий  и другие). Среди непринятых в члены ССП СССР оказались Матэ Залка, А.И. Ревякин, М.Я. Козырев, В.И. Язвицкий  и другие.
Казалось, все намеченные мероприятия проведены – осталось только встретиться в Москве. Однако 14 июня 1934 года на имя руководителей страны Сталина, Кагановича и Жданова была подана коллективная докладная записка членов оргкомитета П. Юдина, В. Кирпотина и В. Ставского, в которой сообщалось:
«Съезд советских писателей откладывался три раза, четвертый срок съезда – 25 июня этого года. Мы считаем, что больше откладывать съезд невозможно по следующим причинам:
1. Съезд подготовлен и по-серьезному. За последние месяцы Орг-
комитеты (Всесоюзный и республиканские) развернули большую политическую и литературную работу. Проведены предсъездовские совещания в республиках и всесоюзные – по поэзии, драматургии. По оборонной литературе, по художественному очерку и др. Проведен ряд диспутов и докладов. Во всех этих совещаниях писатели принимали активное участие. Основные вопросы художественной литературы обсуждены широкими массами писателей. Большинство докладов уже написано (Кирпотин, Тихонов, Ставский и др.), остальные доклады (Киршон, Погодин, Толстой) будут в ближайшие 2-3 дня. Тов. Радек готовит доклад с 20-го апреля. Тов. Бухарин – с середины мая. Если им  твердо сказать срок – доклады они сделают. Кроме того, надо иметь в виду, что центральное место займут доклады М. Горького, Радека и Бухарина. За эти доклады можно быть уверенными, что они будут интересны и на достаточно высоком уровне.
2. Прием в Союз писателей в основном закончен. Работа по приему в Союз в сильной степени подняла политическую активность писателей, мобилизовала их к съезду, повысила их чувство ответственности за Союз и за подготовку съезда.
3. Проведена большая политическая работа по подготовке съезда среди рабочих партийцев и советской интеллигенции. Собирались партийные активы в краях и областях по вопросам литературы. В Москве проведено уже 8 районных партийных активов, на 20 крупнейших предприятиях Москвы проведены широкие рабочие совещания по вопросам литературы и задачам съезда. На всех собраниях принимают участие беспартийные и партийные писатели. Ежедневно по радио дается информация о подготовке съезда писателей.
4. Больше месяца ежедневно со страниц газет пропагандируется съезд. Не только центральные газеты, областные и краевые, но и заводские многотиражки систематически уделяют время подготовке к съезду. Всюду пишется, что съезд будет 25 июня. Без преувеличения можно утверждать, что к съезду привлечено внимание всей страны.
5. По всем союзным республикам идут съезды писателей. В краях и областях конференции. Большинство съездов и конференций уже проведено (16/VI – открывается украинский съезд. 19/VI – ленинградская конференция – это уже последние съезды). Съезды и конференции проходят при большом политическом подъеме писателей и читательской массы, при прямой помощи и участии секретарей крайкомов и ЦК нац<иональных> ком<итетов> партии. Всюду уже выбраны делегаты на съезд (кроме Украины и Ленинграда, где делегаты будут выбраны в ближайшие дни).
6. В иностранной прессе также много уделяется внимания нашему съезду. В советской и иностранной прессе через ТАСС было опубликовано приглашение Оргкомитета иностранным писателям. Интерес к съезду иностранных писателей большой. Имеется ряд запросов о разрешении прислать на съезд писателей из стран не упомянутых в нашем приглашении (Чехословакия, скандинавские страны, Греция). Ряд иностранных писателей уже выехал в СССР, а некоторые уже приехали (приехал Андерсен Нексе; 15–17 июня приезжает Анри Мальро, Пливье, 17–18 июня приезжают турецкие писатели, в 20-х числах приезжают писатели ряда других стран).
7. У советских беспартийных писателей в связи с частыми перенесениями сроков съезда вообще пропала вера в съезд и идея съезда становилась непопулярной. За последние месяцы мы вновь добились твердой уверенности в съезде и значительно подняли к нему интерес. Отложить съезд на осень сейчас – окончательно дискредитировать съезд…
8. Наконец, затрачены большие деньги: Оргкомитет уже арендовал помещение для съезда, гостиницы для делегатов, столовые и сделал ряд других расходов.
Исходя из всего вышеизложенного, мы считаем, что ни по политическим мотивам, ни со всех других точек зрения переносить съезд на осень невозможно. Мы заверяем ЦК, что съезд будет проведен неплохо и несем полную ответственность за него. Отложить съезд – внести растерянность. Снизить активность писателей и заранее идти на более плохие и трудные условия созыва съезда осенью.
Самый крайний срок, на который можно пойти без особого ущерба – 
это отложить съезд еще на 10–15 дней и окончательный срок установить 5–10 июля. Это предел. За это время можно еще раз обсудить доклады и внести в них необходимые исправления.
Решить вопрос о сроках съезда надо немедленно. Через 5 дней будет уже поздно, т. к. большинство делегатов будет в пути…»
15 июня 1934 года на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) было принято последнее и, как будто, окончательное решение об открытии Всесоюзного съезда писателей 15 августа; но и эта дата подверглась корректировке. Свою работу Первый Всесоюзный съезд советских писателей открыл 17 августа 1934 года. Именно этот день и считают датой рождения Союза советских писателей.

Николай БЛОХИН

Родился в 1952 году в селе Калюжном Ставропольского края. Окончил отделение журналистики Ростовского-на-Дону государственного университета, редакторское отделение Высшей партийной школы при ЦК Компартии Украины. Работал в редакциях газет и журналов Ставропольского края, Волгоградской и Ворошиловградской областей, Киева.
Автор тридцати книг, среди них – «Изгнание Параджанова», «Михаил Булгаков на Кавказе». Публиковался во многих литературно-художественных журналах и газетах России и Украины. Лауреат ряда российских и украинских журналистских премий.
Живет в Ставрополе.

КТО ПОСЛУЖИЛ ПРОТОТИПОМ 
ДУБРОВСКОГО?

Перелистывая газету «За индустриализацию»,  издававшуюся в советское время Наркомтяжпромом, я обратил внимание на публикацию материалов за 10 февраля 1937 года, посвящённую 100-летию со дня смерти русского поэта А.С. Пушкина (1799–1837). Среди них особо выделялось свидетельство современника Пушкина об Островском. Автор довольно обстоятельно рисует внешний облик дворянина-разбойника и его романтические «подвиги».
Итак, вот что сообщал современник Пушкина.

ПРОТОТИП ДУБРОВСКОГО
Из неопубликованных воспоминаний современников

Островский проказничал долго, лет пять-шесть: или его преследовали не так усердно, или он умел вести свои дела так, что его трудно было поймать. У него, кажется, не было шайки; крал и грабил один. Он был несколько образованный шляхтич, т. е. знал грамоту, учился где-то в уездном училище и пошёл на этот промысел, чуя в себе богатырскую силу и любя свободу по своим понятиям. Он грабил с разбором, у кого лишнее, он отнимал это лишнее, встретясь в лесу или на дороге с нищим, он делился с ним тем, что сам имел. Потому у него было много покровителей, даже между дворянами; ему сочувствовали даже некоторые дамы из помещиц средней руки, начитанные романами. Несмотря на это, его поймали, наконец, и я имел случай видеть его несколько раз; его вели однажды по Офицерской улице, вероятно, к допросу, он шёл в тяжёлых цепях на ногах,  в сером сюртуке, фуражке набекрень и с железным толстым прутом в руках. Он весело шутил с четырьмя своими конвоирами, смешил их, срывая рукою яблоки, которые выставлялись из садов за заборы улиц, и иногда, шутя, покручивал наручный круг так, что он скрипел ужасно. Он был роста выше обыкновенного: его голова была выше всякого забора, мимо которого его вели. Лицом он был очень красив, с чёрными тонкими усами, но взгляд его больших серых глаз был ужасный.
Когда он сидел ещё в полиции, его смотрели многие, давали ему деньги и разговаривали с ним в присутствии полицейских чиновников.
Многие слабонервные не только женщины, но и мужчины не могли вынести его взгляда, так как он был не то, чтобы свиреп, но поразителен. Все знали, что он не убийца, а боялись подходить к нему. Не знаю, чем он кончил, я уехал уже в Петербург, а он сидел в остроге. Долго спустя говорили, что он ушёл, перекрутив на улице при конвойных свои цепи. Как это было, мне неизвестно, но Островский не был сослан тогда…     

При первом чтении вызывает удивление то, что история об Островском почти совпадает с сюжетной схемой романа Пушкина. В «Дубровском» поэт воспроизвёл основные вехи жизни «дворянина-разбойника». Это тяжба, разорение, «разбойничество». Но в истории  Островского Пушкина, видимо, заинтересовал не разбойник как таковой, о котором красноречиво писали современники поэта, не авантюрная сторона его биографии, а скорее социальная, кто «разбойничает», почему и как.
В романе Пушкина исследователи творчества поэта отмечают некоторые романтические мотивы, перекликающиеся с рассказами его современников. Дескать, Островский, как и Дубровский, «грабил с разбором, у кого лишнее», имел много покровителей, и потому его трудно было поймать. Островскому, как и Дубровскому-разбойнику, сочувствовали даже «некоторые дамы из помещиц средней руки, начитанные романами».
Но думается, что в судьбе Островского поэта заинтересовал прежде всего бунт дворянина вместе с его крепостными: «Помещик взял своих крестьян, оставшихся без земли, и пошёл с ними разбойничать». Но только ли бунт интересовал поэта? Нет, конечно. Пушкина интересовали причины, приведшие дворянина к разбою. Отсюда его особый интерес к практике ведения судебных дел в России. И не только у Пушкина. Поводом для написания «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» Гоголю послужила тяжба, о которой «палата извещала ежедневно, что дело кончится завтра, в продолжение десяти лет!»
О том, как родился замысел романа, узнаём из письма Пушкина жене. В конце сентября 1832 года Пушкин находился в Москве и жил у своего московского друга Павла Войновича Нащокина (1800–1854). Однажды за вечерними разговорами Нащокин поведал Пушкину историю  о мелкопоместном белорусском дворянине Павле Островском, доведённом до нищеты и разорения одним богатым соседом-помещиком. История настолько увлекла Пушкина, что он тут же набросал письмо Наталье Николаевне: «Мне пришёл в голову роман, и я, вероятно, за него примусь…»
Долгие годы так и считалось, что поводом для написания «Дубровского» послужил рассказ П.В. Нащокина о «дворянине-разбойнике». 
В качестве доказательства этого факта литературоведы располагали лишь пересказом русского историка, литературоведа, издателя и биографа 
П.И. Бартенева (1829–1912), который выглядит так: «Он (Нащокин. – Н. Б.) 
рассказывал Пушкину про одного белорусского небогатого дворянина по фамилии Островский (как и назывался сперва роман), который имел процесс с соседом за землю, был вытеснен из имения, оставшись с одними крестьянами, стал грабить сначала подьячих, потом и других…»
Но откуда же история эта стала известна Нащокину? Советский литературовед Н.Н. Бельчанинов выяснил, что у отца П.В. Нащокина было имение в Себежском уезде Витебской губернии. До 1860 года этим имением владела младшая сестра Павла Войновича. Считалось, что от неё, по всей вероятности, и услышал впервые Нащокин рассказ об Островском. Но, как оказалось, Нащокин видел Островского, когда тот сидел в остроге. И автором приведённого выше рассказа «Прототип Дубровского. Из неопубликованных воспоминаний современников» является всё тот же Павел Войнович Нащокин.
Архивные находки советского филолога И. Степунина, произведённые в Центральном государственном историческом архиве Белорусской ССР, помогли установить некоторые факты биографии прототипа Дубровского – Павла Островского. Его родина – маленькое белорусское село Рованичи Минской губернии. Предки владели крохотным имением всего из двадцати душ крестьян. Оно находилось в девяти верстах от города Дисны и называлось Оржехневичи (или Островщизна). В двадцать два года Островский лишился этого имения (Дубровскому было 
23 года). Во время вторжения в Белоруссию наполеоновских войск имение разорили, а крестьяне разбежались. Всё имущество его, а также документы были сожжены.
Вспомним, что по роману у старика Дубровского тоже сгорели все бумаги на право владения им Кистенёвкой, что позволило Троекурову легко выиграть процесс. 
После того как Павел Островский лишился имения, он стал числиться в жандармских кругах, как «мятежник». Причиной тому была антиправительственная деятельность Островского.
В чём она заключалась, сказать трудно, но слово «мятежник» с этих пор твёрдо закрепилось за Островским. Впрочем, не только за Островским, но и за многими другими молодыми шляхтичами из села Рованичи, родины Островского. Об этом сообщал могилёвский губернатор М.Н. Муравьев (прозванный позже за свою жестокость «вешателем») начальнику военных поселений Клейнмихелю. 
О «неусыпных наблюдениях» за Островским рапортовала полиция, в свою очередь, минскому губернатору. Из архивных материалов известно, что до ареста Островский был учителем у помещика Помарнацкого. В имении этого помещика и, по всей видимости, не без его участия он и был взят под стражу. В черновых набросках Пушкина Дубровского арестовывают по доносу. Исправник, узнав о том, кто скрывается в имении Троекурова под именем Дефоржа, приезжает, чтобы схватить его.
Но эти подлинные факты биографии Павла Островского стали известны позже. Знали ли о них Нащокин и Пушкин в то время, сказать трудно. 
Известно одно: Пушкина настолько увлекла рассказанная Нащокиным история, что после возвращения в Петербург он отложил все свои литературные планы и написал первую часть нового романа буквально за две недели. В письме Пушкина Нащокину от 2 декабря 1832 года главный герой ещё носит фамилию Островский: «Sur ce поговорим о деле: имею честь тебе объявить, что первый том Островского кончен и на днях прислан будет в Москву на твоё рассмотрение и под критику г. Короткого». Упоминаемый в письме господин Короткий в звании титулярного советника служил в ссудной кассе – давний знакомый Нащокина. Пушкин решил отдать ему на просмотр свою рукопись как специалисту по ведению тяжбенных дел. Так начиналась литературная история знаменитого романа. 
 
Но только ли рассказ Нащокина о дворянине Островском послужил фабулой для «Дубровского»? Архивные документы той поры давали Пушкину богатый материал, который характеризовал образ жизни русских помещиков, нравы и обычаи в крепостной усадьбе, порядки, господствовавшие в российских губерниях.
Свидетельств же о том, как один помещик разорил другого, во времена Пушкина в России было предостаточно. М.П. Погодин (1800–1875), критик, публицист, преподаватель, затем профессор  Московского университета, в письме к П.А. Вяземскому (1792–1878), поэту, критику, одному из ближайших друзей Пушкина, писал: «…одного помещика разорил сосед, оттягав его землю. Помещик взял своих крестьян, оставшихся без земли, и пошёл с ними разбойничать, несколько раз был пойман, переходил через суды разные очень оригинально etc.» 
Показательно в этом плане и судебное дело сенатского архива за 1816 год по Нижегородской губернии, где находилось имение Пушкиных. Дело «по доносу секретаря Правдухина о злоупотреблениях по Нижегородской губернии» свидетельствовало о вопиющем беззаконии губернских властей. Чиновник Крылов, написавший донос, подробно раскрывал злоупотребления всего «Нижегородского правительства», этой, как он характеризовал его, «единодушной шайки на лихоимстве основанной».
Среди громких дел того времени дело Нижегородской канцелярии «о буйственных поступках генерал-майора Вл. Баженова дворовых людей с таковыми же г. полковника Вс. Баженова людьми», свидетельствовавшего о «распре между крепостными, подстрекаемой господами». Полковника В.В. Баженова судили как «человека буйного, не повинующегося законной власти и правительствам, наносящего своими дерз-
кими и неблагопристойными поступками дворянскому Нижегородской губернии сословию стыд и бесчестие, и которого лишили чина и исключили из числа Нижегородского дворянства».
«Поступки» Баженова, пропечатанные в книге «Действия Нижегородской губернской учёной архивной комиссии» (т. VIII, Нижний Новгород, 1909, с. 35–43), были известны давно и заключались в «сопротивлении губернским и уездным властям, в оскорблении их, во многих насилиях над своими и чужими крестьянами, в оскорблении на словах и в письмах брата своего, помещицы Мацыевой и других, в подстрекательстве своих крестьян не повиноваться властям…»
Возможно, Пушкину было известно и дело той же Нижегородской канцелярии об «убийстве помещика Ружевского дворовыми людьми Соловьёвым, Савелием и Василием Кузьмиными…». Оно тянулось долго и закончилось 4 февраля 1818 года.
Некоторые исследователи твёрдо убеждены в том, что в основу сюжета романа Пушкин положил дело «О неправильном владении поручиком Иваном Яковлевым сыном Муратовым имением, принадлежащим гвардии подполковнику Семёну Петрову сыну Крюкову, состоящим Тамбовской губернии Козловской округи сельце Новопанском». Правда, в этом непростом деле, как выявили литературоведы В. Мануйлов  и Е. Холшевникова, была на стороне Муратова, а сила – у Крюкова. Документы о праве владения имением у Муратова сгорели. Тяжба длилась с 1826 по 1832 год. 
В конце концов суд стал на сторону сильного и присудил имение Крюкову. Копию с этого дела, полагают исследователи, Пушкин вставил в рукопись романа целиком, изменив лишь фамилии Крюкова на Троекурова, а Муратова на Островского (в окончательной редакции на Дубровского).
Но только ли перечисленные выше дела стали отправной точкой для написания романа? Известно, что Пушкин собирал сведения о выступлениях крепостных крестьян во время холерных бунтов 30-х годов XIX века.      
В черновых бумагах поэта сохранился листок с наименованием состава земского суда и формой допроса. Литературовед И.А. Шляпкин (1858–1918), опубликовавший в 1903 году своё исследование «Из не
изданных бумаг Пушкина», высказал предположение о том, что они свидетельствуют о большой подготовительной работе над романом. Перечень членов земского суда, замечает исследователь, почти совпадает с действующими лицами повести: «Земский суд. Исправник. Заседатель земского суда. Секретарь. Стряпчий. Письмоводитель (писарь). Солдат (унтер-инвалидный). Священник ближний». В повести вместо солдат в присутствии суда – сторожа. 
Любопытна форма допроса: «Привозят – Зерцало в избе. Свящ. с крест. с еванг. Следствие: донос на кого? Форма допроса: Чей ты?.. Зовут меня Д., двор. чел. такого-то господ. Отроду столько-то. Веро-
исповедание. На исповеди и у свят. прич. бываю через год. Наперёд сего в штрафах (в приводах), под следствием и судом никогда не был. Ты убийца – за что и как, апелляцию – срок год».
В одном из ранних вариантов плана романа Пушкин запишет: «Островский, воспитываясь в П. Б., по смерти отца возвращается в деревню…» В центре событий молодой герой, названный здесь Островским. С него, по-видимому, должно было начинаться повествование. Ему посвящены все дальнейшие события. План это наиболее подробный. В нём уже намечены почти все основные вехи развития сюжета повести: тяжба Островского из-за земли, смерть героя отца, разбойничество вместе с крепостными, встреча с дочерью виновника его несчастья, любовь… В этом плане Пушкин уже наметил основные эпизоды, мотивы  поступков главного героя. Но многое ещё не уточнено, не определено. По этому плану влюблённые соединяются: «Учитель убегает с барышней». Далее Пушкина запишет: «Островский в Москве живёт уединённо, форейтор его попадается в буйстве и доносит на Островского (с одним из шайки Островского). Оберполицмейстер». Здесь явно видно, что главный герой романа обречён.
10 января 1833 года Нащокин нетерпеливо спрашивает у поэта: «Что твой роман?» Видимо, речь идёт всё о том же романе «Островский».
Окончательно в первый том вошли первые восемь глав, остальные одиннадцать – во второй том. Пушкин же задумал роман как трёхтомное произведение. 
Из биографической хроники Пушкина известно, что в феврале 1833 го-
да поэт набрасывает конец последней, девятнадцатой главы, которая сегодня воспринимается как эпилог. Но публиковать новое произведение Пушкин явно не спешил. По-видимому, его что-то не устраивало в новом романе. Существует много предположений по поводу того, почему оборвалась работа Пушкина над романом. Одни исследователи считают, что его не удовлетворял слишком романтический герой.  Другие полагают, что у него возник интерес к пугачёвской теме. Третьи, что роман в таком виде не пропустила бы цензура. Справедливы, возможно, все точки зрения. Но есть одно событие, которое исследователи упускают из виду.
В 1833 году, когда все девятнадцать глав романа уже были написаны, Пушкин начинает вносить в рукопись, написанную почти полностью карандашом, множество исправлений, перестановок, вставок, что потом, после его гибели, создало определённые трудности при подготовке текста в печать. Роман был впервые напечатан в 1841 году и озаглавлен его первыми издателями В.А. Жуковским, П.А. Вяземским, 
П.А. Плетнёвым. И тому были основания.
Перед этим, отложив почти готовую рукопись, Пушкин набрасывает новый план. Он лаконичнее первого. И самое главное – Пушкин меняет фамилию главного героя. Что побудило Пушкина сделать это, мы вряд ли узнаем.
Вот как выглядел этот план: «Дубровский – 1-я глава, 2-я, болезнь, письмо няни. Попытка к примирению, смерть, похороны; приезд молодого барина, во время пирушки похоронной он занимается делами – 
разбирает бумаги. Жажда мщения, встреча его с дочерью Дубровского (скорее всего, описка, вероятно, с дочерью Островского. – Н. Б.) – прогулка его на кладбище. Приезд  суда – Ночной пожар (от людей без участия Дубровского). Архип убивает суд – Дубровский его виновные люди скрываются».
Да, в этом плане герой уже назван Дубровским. Откуда же взялась новая фамилия?
Заглянем в работу исследователя А.А. Ерёмина (1909–1993) «Пушкин в Нижегородском крае». Впервые она была опубликована в 
1951 году. Александр Алексеевич напишет в своей автобиографии: «Пушкин овладел мною настолько, что целых десять лет я словно был его современником». В своей работе он высказал предположение, что в основу повести (исследователь определил жанр «Дубровского» как повесть. – Н. Б.) поэт мог положить судебное разбирательство, произошедшее в Нижегородской губернии в 1802 году. Суть его в следующем: прапорщик Дубровский подал жалобу на статского советника Юдина, который незаконно завладел имением, принадлежавшим его тестю. Знал ли об этом факте Пушкин? Возможно.
Для убедительности сего предположения А.А. Ерёмин привёл рассказ И.В. Киреева, болдинского старосты, слышанный им от стариков, о том, что около села Болдино находилось «неспокойное» село Срезнёво. Дескать, из этого села по приказу правительства часть крестьян «для исправления» была переселена в Кистенёвку.
Расположенная невдалеке от Болдина Кистенёвка, как известно, принадлежала отцу поэта Сергею Львовичу Пушкину. К 1830 году в нём числилось 474 крепостных крестьянина, состоявших на оброке. В связи с женитьбой сына Сергей Львович отделил ему 200 кистенёвских душ. Для вступления во владение своей частью имения Пушкину пришлось осенью 1830 года отправиться в Болдино и приступить к разделу.
Приехав в Болдино, Пушкин увидел, что хозяйство запущено, управление имением плохое, а крестьяне Кистенёвки чрезвычайно бедны. Пушкину ничего не оставалось, как заложить 200 душ крепостных в банке и на вырученные 40 тысяч рублей ассигнациями покрыть свадебные расходы.  
В процессе работы над романом Пушкин знакомится не только с делом нижегородского Дубровского. Возможно, ему стало известно дело и Псковской канцелярии о крестьянах помещика Дубровского, оказавших сопротивление при отправке их в Новгородскую канцелярию по жалобе помещика Апрелова? Оно относится к 1737 году, то есть стало известно за 62 года до рождения Пушкина и за 94 года до начала его работы над романом.
Вот что сохранилось в архивном «Деле Псковской провинциальной канцелярии» (Псков, 1884) об этом деле.
«Апрелов жаловался на двух крестьян помещика Дубровского, находившихся в Завелицкой засаде Колпинской губы деревни Пнёво, которые будто бы укрывали апреловского человека и помогали ему бежать за польскую границу. По указу Новгородской канцелярии Псковская провинциальная канцелярия послала туда капрала, который, однако, донёс, что когда он прибыл в деревню Пнёво, то там собралось человек двадцать крестьян, вооруженных косами и дубинками и грозили капралу или изрубить его, или потопить в озере. По получении такого донесения канцелярия распорядилась для поимки требуемых крестьян послать вторично солдат с нарочными рассыльными; но и эти донесли, что по прибытии в деревню крестьян Дубровского жителей никого в наличности не оказалось.
По определению канцелярии третий раз был послан урядник с солдатами, но и урядник возвратился с известием, что он никого из крестьян Дубровского не нашёл. Тогда канцелярия распорядилась послать сержанта, которому приказано было, чтобы, если ослушников он не отыщет, взять других крестьян Дубровского или, если их никого не окажется, взять других вотчин крестьян, при помощи которых и поймать ослушников. Однако и сержант возвратился без успеха, потому что окрестные крестьяне архиерейских вотчин отказали ему в помощи, ссылаясь на то, что без приказа своего непосредственного начальства они никуда уходить не могут. Со своими только солдатами сержант отправился в деревню Пнёво, но там никого не нашёл, а когда пришёл в другую деревню Дубровского, то человек десять скрывавшихся крестьян вышли из лесу с топорами и рогатинами и объявили, что если их будут ловить, то они его с рассыльными убьют или потопят в озере; причём они заявили, что они так действуют по приказу Дубровского, который писал, что если кто приедет для поимки их, то если поимщиков будет немного, бить их, а если много, то бежать в лес. После сего канцелярия распорядилась ещё послать для поимки ослушников, и вместе – промеморию в консисторию о приказе крестьянам духовного ведомства оказать содействие в поимке требуемых крестьян, но на этом указе дело заканчивается и чем оно закончилось неизвестно».    
История о двух Дубровских, происходившая в Нижегородской и Псковской губерниях, скорее всего, взяла верх над белорусским дворянином-разбойником Павлом Островским. Герой с лесной фамилией оказался ближе, роднее. Внимательный читатель не мог не заметить, что автор явно симпатизирует ему. Да и как закончилась та давняя история, автору неведомо.
Как же сложилась дальнейшая судьба Павла Островского, с которого начинался роман? В октябре 1831 года вместе с участниками польского восстания он под стражей был отправлен сначала в Витебск, а затем в Псков. Но Островскому удалось бежать. Многие солдаты в Витебске сочувственно относились к повстанцам. Воспользовавшись, очевидно, доброжелательностью некоторых конвоиров, Островский перепилил на ногах цепи.
Из рапорта полковника Жуковского витебскому генерал-губернатору Н. Н. Хованскому от 26 марта 1832 года: «Содержащийся в г. Пскове в числе военнопленных польских и литовских мятежников уроженец Минской губернии Игуменского повета местечка Рованичи шляхтич Павел Островский, коему от роду 22 года, сего месяца марта 12-го числа неизвестно куда отлучился».
Разумеется, Островского долго искали в Белоруссии, и в частности на Витебщине. Искали его и на Псковщине, и в Нижегородщине – местах, хорошо знакомых Пушкину. Но так и не нашли.
Пушкин тоже оставил читателя наедине со своими размышлениями, дескать, «пожары и грабежи прекратились», а «Дубровский скрылся за границу». 
Возможно, в этом Пушкин увидел главный аргумент перед цензорами: дело, дескать, древнее, не относящееся к современной действительности, так сказать, историческое. И начинается роман незамысловато, автор как бы нехотя рассказывает старинную историю: «Несколько лет тому назад в одном из своих поместий жил старинный русский барин…» Мне думается, цензор заснул сразу после этих слов. А ежели не уснул после первых слов, то терпения у него хватило на чтение ещё одной-двух страниц. И что он узнал далее про русского барина? Как «он раза два в неделю страдал от обжорства и каждый вечер бывал навеселе» (а чем ему ещё заниматься в деревне?), что у него было 16 горничных (эка, невидаль, и поболе бывает в богатых домах!), что с крестьянами и дворовыми обходился строго (а иначе нельзя!), что жизнь его состояла в разъездах, пирах да проказах (господи, дай терпения дочитать этот роман!), что псарню завёл… Ничего более скучного не приходилось читать цензору! И он захлопнул перебелённую рукопись. 
В романе нет и точных дат, указывающих на то, в какое время жили его герои. Разбирательство в уездном суде происходило  «18… года октября 27 дня…» Есть лишь косвенные данные, которые указывают на то, что отец русского барина Пётр Ефимов сын Троекуров был коллежским асессором и кавалером, что «в 17… году августа 14 дня» приобрёл имение, а сын его генерал-аншеф Кирила Петров сын Троекуров, «с 17… года почти с малолетства находился в военной службе и по большей части был в походах за границами…». Военные походы, надо полагать, времён Александра Васильевича Суворова (1730–1800).  Правда, есть и более точные даты. Разбирая бумаги, Владимир Дубровский находит письма матери, адресованные отцу из Кистенёвки в армию во время его Турецкого похода. Очевидно, Пушкин имел в виду Русско-турецкую войну 1787–1791 годов. В рассказе помещицы Анны Савишны Глобовой о том, как она встретилась с Дубровским, есть упоминание о его портретном сходстве с русским генералом Кульневым, одержавшем ряд побед во время русско-шведской войны 1808–1809 годов. 
И, наконец, в романе есть ссылки на два юридических документа – на указ от 29 ноября 1752 года и от мая 1818 года, по которым решался спор о праве на владение имением. Последняя дата указывает на то, что описываемые события происходили, видимо, в царствование Александра I. Нет, всё-таки одну точную дату Пушкин назвал: мундир, в который одели покойного старика Дубровского, был сшит в 1797 году. Это было уже время царствования Павла I. 
А вот о том, где происходили события, описанные в романе, точного указания места нет. Пушкин не называет ни губернии, ни губернского города. Рассказ же автора романа о дремучих лесах, берёзовых рощах, роскошных лугах читатели соотносят с природой средней полосы России. Лишь в описании имения князя Верейского есть указание на то, что «Волга протекала перед окнами, по ней шли нагруженные барки под натянутыми парусами и мелькали рыбачьи лодки… За рекой тянулись холмы и поля…» Надо полагать, события происходили в Нижегородской губернии, где находились имения Пушкиных Болдино и Кистенёвка. Именем Кистенёвки, как известно, Пушкин назвал в романе имение Дубровского.  

Друзья Пушкина знали, как создавался роман. А вот читатели после выхода романа в свет полагали, что образ главного героя – плод фантазии автора, а сюжет, дескать, создан под влиянием некоторых произведений западноевропейской литературы.
Действительно, тема разбойничества не была новой в русской и мировой литературе. В 1781 году читателям России стала известна трагедия великого немецкого поэта Фридриха Шиллера «Разбойники». Вслед за нею в мировой литературе возникло множество «разбойничьих» драм, поэм, повестей и романов. В 1797 году в Германии был издан роман Кристиана Вульпиуса «Ринальдо Ринальдини», в 1814 году в Англии увидели свет поэмы Джорджа Байрона «Лара» и «Корсар», в 1818 году во Франции вышел роман Шарля Нодье «Жан Сбогар»…
Российский читатель того времени был избалован французскими романами. Старая графиня Анна Федотовна из пушкинской повести «Пиковая дама» просит своего внука молодого офицера Томского прислать ей какой-нибудь новый роман, но, «где бы герой не давил ни отца, ни матери и где бы не было утопленных тел». «Я ужасно боюсь утопленников!» – говорит старая графиня. «Таких романов нынче нет, – отвечает Томский. – Не хотите ли разве русских?» «А разве есть русские романы?..» – спрашивает старая графиня.   
Русских романов, в которых бы отражалась жизнь русского общества, в ту пору попросту не было. 30-е годы XIX века, по определению В.Г. Белинского (1811–1848), «критические для русской литературы». В эти годы ещё только закладывалась основа тех процессов, которые впоследствии привели к небывалому расцвету русского романа, принёсшего русской литературе мировую славу. Поэзия медленно уступала место прозе. «Если есть идеи времени, то есть и формы времени», – 
писал в 1835 году Белинский. Такой «формой времени» и явилась в 30-х годах русская повесть. Она была наиболее распространённым и популярным в читательских кругах того времени жанром.
И потому, думается, Пушкин неслучайно пришёл к «Дубровскому». В 1821–1822 годах он написал романтическую поэму «Братья разбойники». В основу поэмы, по рассказу самого поэта, была положена истинная история о том, как «два разбойника, закованные вместе, переплыли через Днепр и спаслись». К сожалению, Пушкин сжёг рукопись и до нас дошёл лишь небольшой её отрывок. Но и по дошедшему до нашего времени варианту можно увидеть, что задумана она была в духе народных песен:

Нас было двое: брат и я.
Росли мы вместе; нашу младость
Вскормила чуждая семья:
Нам, детям, жизнь была не в радость;
Уже мы знали нужды глас,
Сносили горькое презренье,
И рано волновало нас 
Жестокой зависти мученье.
Не оставалось у сирот
Ни бедной хижинки, ни поля;
Мы жили в горе, средь забот,
Наскучила нам эта доля,
И согласились меж собой
Мы жребий испытать иной:
В товарищи себе мы взяли
Булатный нож да тёмну ночь;
Забыли робость и печали,
А совесть отогнали прочь.

В 1820 году во время поездки на юг России с семьёй генерала Раевского Пушкин побывал на Дону. И не мог не слышать песни о Разине, Болотникове, Булавине, о Степане Разине. На Дону прошла юность Степана Разина. Отсюда он начал своё восстание. Интерес к личности Степана Разина у Пушкина не пропал и позднее.
Из михайловской ссылки Пушкин писал брату: «…вечером слушаю сказки – и вознаграждаю тем недостатки проклятого своего воспитания. Что за прелесть эти сказки! Каждая есть поэма! Ах! Боже мой, чуть не забыл! Вот тебе задача: историческое, сухое известие о Стеньке Разине, единственном поэтическом лице русской истории». В 1826 году 
Пушкин начал писать свои «Песни о Стеньке Разине».   
И если в «Братьях разбойниках»  отчасти слышится влияние «Шильонского узника» Байрона, переведённого В.А. Жуковским, то три песни о Стеньке Разине, по заключению В. Мануйлова и Е. Холшевниковой, «строго выдержаны в стиле народных разбойничьих песен». А когда Пушкин называет Степана Разина разбойником, то это вовсе не означает, что он «вор» или «убийца»:

Молодец удалой, ты разбойник лихой,
Ты разбойник лихой, ты разгульный буян.  
  
Здесь Степан Разин – бунтарь, восставший против бояр, против господ, здесь он – защитник угнетённого народа. 
На первый взгляд Пушкин в «Дубровском», по мнению некоторых литературоведов,   продолжает традиции «разбойничьего» романа. 
Романтические разбойники вызывали сочувствие, особенно у юных читателей и читательниц. И дело было вовсе не в том, что эти герои выступали против несправедливостей феодального строя. Читателей и читательниц в этих книгах привлекали стремительный и неожиданный сюжет, тайна, опасности, которые подстерегали литературных героев. Восхищали их удаль и отвага. Вспомните, как переменилось отношение Маши Троекуровой к молодому учителю-французу Дефоржу, который спокойно стоял над убитым им медведем и спокойно разговаривал с нею, отвечая на вопросы Кирила Петровича. Француз буквально завладел её вниманием. Храбрость его и гордое самолюбие вызывали у неё лишь уважение. Думается, что Пушкин расширил возможности «разбойничьего» романа, вышел за его границы.
На смену романам Ричардсона и Руссо, которые так нравились Татьяне Лариной из «Евгения Онегина», пришли новые герои.

Литпроцесс

Юрий ПОПОВ

Родился в 1970 году в Миассе. Окончил филологический факультет Челябинского государственного университета. Школьный учитель (преподаватель истории), директор воскресной школы при храме. 
Автор книг «Избранное», «Мать пустыня», «Путешествие спящих», «Видения осени». Любимый литературный жанр – эссе, дневники, заметки. 
Живет в Миассе.

РУССКИЙ КОСМОС
Елена Крюкова. «Вера». Стихи. Ridero, 2019

Всегда настороженно относился к понятию «духовная лирика». Нечто слащавое, вымученное, неестественное… Мне всегда казалось, что после царя Давида пытаться создать что-то достойное внимания весьма проблематично. Спору нет, есть отдельные стихотворения, отдельные книги, отдельные авторы – но они-то, как правило, никогда и не претендовали на звание «духовных поэтов», просто верили, молились, грешили, каялись – и в результате рождалась не сладкая водичка «переложений» и «вариаций», а подлинная Поэзия. Если мы вспомним одно из греческих имен Бога – poetos, Творец, – все становится понятным.
Новая книга стихов Елены Крюковой «Вера» – это не просто хорошая поэзия. Это погружение в экстатический русский космос, опыт извлечения музыки из ткани Бытия – нерасчлененной, тугой и живой. Понятие религиозной поэзии просто-напросто теряется, съеживается при соприкосновении с этими строками, в которых бьется, бурлит, клокочет сама живая жизнь, живое сердце. И это естественно; по-другому просто не может быть, потому что  «Бог для русской – Всей жизни стоголосый хор». А жизнь эта вьется среди кривых захолустных улочек и в метельном поле, в запущенных квартирах и затерянных углах всей необъятной, тревожной Русской земли. И по этим гулким пространствам, по метельному русскому Хаосу идет Господь:

И по этой дикой вьюге, по распятым тем полям 
Шли, держася друг за друга, люди в деревенский храм.
– Эй, держись, – Христос воскликнул, 
– ученик мой Иоанн! 
Ты еще не пообвыкнул, проклинаешь ты буран…
Ты, Андрей мой Первозванный, 
крепче в руку мне вцепись!.. 
Мир метельный, мир буранный – 
вся такая наша жизнь…

Дело в том, что Господь в этих стихах не где-то далеко, в заоблачных высотах, и он не просто Судия. Нет, он здесь, совсем близко, так близко, что можно тепло и неизбывно-жалостливо, по-матерински, по-русски, назвать Его «Сынок». 

Шалью укройте, – замерз мой Сынок! 
Холодно, Боже…
В наших полях и мертвец одинок. 
Холод по коже.

Потому что Он – наш состраждущий Свидетель; он как будто вышел из позолоченных риз иконы и бредет то русским проселком, то метельным полем, то грязной улицей пригорода, – идет, чтобы понять, чтобы принять, чтобы спасти. 

 А Он вдоль по Байкалу шел с улыбкой на устах.
 Холщовый плащ Его, тяжел, весь рыбою пропах.

Таков и образ России – далекий как от казенного патриотизма, так и от русофобской ненависти; это образ Родины, Матери, страдалицы и великомученицы, родной и близкой не только своими красотами и величием, но и своими нарывами и язвами.

Россия,
сумасшедшая! 
Тебя ли петь устану я? 
В грязи твоей прошедшая –
В какую святость кану я?!.

…Держава горькая, 
Земля неутолимая – 
Над водкой и махоркою – 
Глаза Его любимые…

Русь навеки связана со Христом – и в славе, и в падениях, во всем житии, и ничто не в силах разорвать эту связь. И старая, и новая Россия, и расстрелянная семья последнего русского государя, и алкаши из подворотни, и продавщица церковных свечей – все они русские, а значит – Христовы. Без убогого морализаторства и скрупулезного начетничества – это истинно народная, истинно Православная поэзия. 
И поэтому сплетаются, как стежки-дорожки из песни, строки стихов: 

О чайнике ржавом, о миске пустой, 
О нищей державе, о вере святой,
О старом, безумном, больном мужике, 
Что голубя нянчил на мертвой руке.

Вот эта укорененность в повседневном быте, исподволь пронизанном Священным, – высокий нерв Поэзии Елены Крюковой, который должен обязательно отозваться в читателе, если только он сохранил в себе душу живую. 

Юлия СКРЫЛЁВА

Поэт, журналист. Родилась в г. Истре Московской области. Окончила Литературный институт им. А.М. Горького (семинар Евгения Рейна). Редактор отдела литературы в «Литературной газете». 
Автор трёх поэтических сборников. Стихи публиковались в журнале «Юность», альманахах «ЛитЭра», «Логорифм», «Славянские колокола», «Пятью пять», «Поэты Истринской земли», «Мои друзья» и других. 
Живет в Москве.

НАБЛЮДАТЕЛЬ ПОНЕВОЛЕ
Анастасия Ермакова. «Окна с видом на МКАД». – 
М.: ИПО «У Никитских ворот», 2019

Персонажи произведений Анастасии Ермаковой – обыкновенные современные люди со своими радостями и трудностями. Они работают, ездят в отпуск, иногда болеют, ходят в храм, расстаются с любимыми. Многих из них объединяют способность наблюдать, сочувствовать, слушать и слышать. Подобно тому, как внимательный доктор фиксирует жалобы пациента, они внимают историям своих близких, а иногда – просто случайных знакомых. Так, в рассказе «Розовое свечение», отец Иоанн и главная героиня словно меняются ролями. Девушка выслушивает горькую исповедь служителя церкви о его ушедшей из жизни жене, пытается подобрать слова утешения. А он, взрослый и как будто уверенный в себе человек, в одночасье становится очень уязвимым: «И вдруг он заплакал. Так плакал только мой сын – внезапно, горестно, навзрыд». 
Внимание к миру и чуткость не чужды и героине рассказа «Проводить тебя домой?». Гуляя со своим ребёнком, она встречает незнакомую девочку: «Салатовая замызганная курточка, огромные зелёные глаза, под ними синяки, тощий хвостик, перехваченный резинкой, покрасневшие руки сцеплены в крепкий замок».  Оказывается, мать маленькой Сони постоянно пьёт, а её не по годам серьёзная дочь считает своим долгом присмотреть за родительницей: «А то еще заснёт с сигаретой – пожар устроит…»	
Дети в прозе Анастасии Ермаковой нередко становятся заложниками совершённых взрослыми ошибок. Некоторые из них уже невозможно исправить. Показательны в этом отношении и повесть «Точка радости», в которой идёт речь об ожидающей малыша оставленной мужем женщине, и рассказ «Божьи коровки не кусаются», на котором хотелось бы остановиться чуть подробнее. Алиса – «смуглая девочка с чёрными кудрявыми волосами» – появилась на свет в результате курортного романа своей матери:
 «Вот она божья коровка. Откуда тут взялась? Ползает прямо по моему животу, оранжево-пятнистая, беспечная, крылышки в крапинках песка. Дотронулась пальцем. Бояться не надо – они не кусаются. Ни российские, ни тунисские. Попробовать бы так жить – не кусаясь. Никого не обижая. Не причиняя боли. Не обманывая. 
Улетела. 
Не успела попросить ни хлеба, ни счастья.
Вот она дочь. Лунное внебрачное дитя. Рождённая от одной-единственной ночи. На пароходе. От рослого темнокожего мужчины». 
По сюжету, мама с дочкой приезжают в Тунис на отдых и случайно встречают Аниса, отца Алисы. Для передачи чувств Инны, её робкой, но окончательно разбитой надежды на счастье, Анастасия Ермакова выбирает хрупкий и пробирающий до озноба образ божьей коровки. 
В начале рассказа это насекомое обнаруживает на пляже сама Инна, а в конце – мёртвую божью коровку находит её дочь. 
Как и для Инны, для многих других персонажей книги «Окна с видом на МКАД» характерны склонность к рефлексии, привычка размышлять. Дважды сдав кровь в разных кабинетах, женщина из рассказа «Полдня счастья» оценивает силу боли в том и другом случае. Простая в общем-то медицинская процедура вызывает в её голове целый вихрь вопросов: «Почему та, что казалась мне спокойной и счастливой, сделала больно, а та, замотанная жизнью, действовавшая как робот, чётко и равнодушно, обошлась со мной более бережно? Может, первую бросил муж, и она бодрится из последних сил, спасаясь от отчаяния, делая больно другим, потенциальным разлучницам, особенно тем, кто моложе и красивее её? А у второй хоть и наскучивший, но монолитный сорокалетний брак, талантливые дети и многочисленные внуки?» Наконец, она заключает: «Я устала раздумывать над судьбами других людей, не в силах разобраться в своей собственной, и всё же не могу отделаться от этой роли постоянного наблюдателя. Наблюдателя поневоле».
Таким «наблюдателем поневоле» становится журналистка из рассказа «Фронтовик», на мой взгляд, одного из самых сильных произведений в книге. Героиня приезжает к поэту-фронтовику Алексею Муравину, чтобы взять у него интервью. Ехать ей приходится «через всю Москву», «да ещё в выходной день». В начале рассказа звучит довольно резкая фраза: «Старику было девяносто два, и вроде, по наведённым справкам, он ещё не выжил из ума». Журналистка относится к предстоящему визиту исключительно как к работе. Правда, со стихами Муравина она уже ознакомилась, и первое впечатление о них сложилось: «Странно, что у людей, прошедших войну, мироощущение более светлое, чем у последующих поколений. Казалось бы, должно быть наоборот. Чем дальше от войны, тем поколение благополучнее. Но нет. Воевавшие умеют ценить радости мирного времени гораздо больше тех, кто рос в покое и благоденствии». 
Побеседовав с фронтовиком и его супругой, соприкоснувшись с жизнью этих людей, героиня получает гораздо больше, чем просто материал для интервью. Теперь к Алексею Муравину она испытывает трогательную нежность и сочувствие: «Представляю, как беззащитно спит, завёрнутый в красно-чёрный плед, полуживой фронтовик». В финале рассказа автор  транслирует мысли своей героини:
«Милый, милый Алексей Никитич. Великий и ненужный человек. Получивший от своей Родины смертный приговор для отца и потом сражавшийся за нее, рискуя жизнью. Не интересный сегодня ни своей стране, ни своему городу, ни своему народу.
По пути домой включаю диск с песнями на стихи Муравина. Гордые и горячие слова бессмертно уплывают в полуоткрытое окно и растворяются в воздухе».
Передача состояний героев – то, что, безусловно, удаётся Анастасии Ермаковой. Автор хорошо знакома с особенностями человеческого восприятия, что подтверждают, например, строки из рассказа «Инверсия»: «Ночью, ворочаясь в густой бессоннице, пялилась в потолок, смотрела, как вспыхивала на нём быстрая дорожка от фар припозднившихся машин, сначала часто, а под утро всё реже». Действительно, люди, которые не могут уснуть, часто обращают внимание именно на такие вещи.
Автор, несомненно, обладает нестандартным, образным мышлением. Например, сравнивает одну из своих порванных о каблук бахил с измученной медузой, выброшенной на берег. Развито воображение и у героини повести «Из-за ёлки выходит медведь». Вглядываясь в картину, она видит её по-своему, гораздо глубже, чем среднестатистический человек. Это взгляд – не поверхностный, а словно направленный в глубину: «Картину я повесила на даче, в своей комнате. Над острой ёлкой неторопливо плывут лёгкие облака. Одно из них похоже на собачью морду с вывески зоомагазина. В светлом пористом воздухе чувствуется жара. Один летний, прожжённый солнцем день, неумело, но искренне продлённый в красках».
А как точна фраза «Теперь Новый год будет пахнуть не мандаринами, а больничной перетушенной капустой» в повести «Техника безопасности»! Речь идёт о впечатлениях героини, которая посещает  сестру Катю в палате. Перед выпиской у Кати обнаруживают опухоль, и автору вновь удаётся передать чувства и состояния, на этот раз с помощью ритма. С размеренного, спокойного, чёткого повествования Анастасия Ермакова переходит на обрывочные фразы, и читатель улавливает те растерянность и горечь, то ощущение безысходности, – весь спутанный клубок мыслей, всё смятение чувств:
«…Грязь под ногами. Кукла… Нет, только одна её половинка – длинные голые ноги в красных сапожках. Половинчатое детство. Потерянность. Где же её туловище? Ноги на тротуаре. Кусок розовой пластмассы. На нём – капли дождя. 
Продукты. Не забыть купить геркулес собакам. Ветер. Дед несёт картошку… Она намокла. Почернела… Обходит лужи. Смотрит вниз. Когда дождь – все смотрят вниз. Зонт со сломанной спицей, как человек без руки…»
В череде монотонных будней персонажи экзистенциальной прозы Анастасии Ермаковой всё же находят в себе силы для того, чтобы посочувствовать своему ближнему. А иногда и дальнему. Совесть – вот одна из смыслообразующих констант художественного мира автора. Именно совесть – верный проводник к той подлинности, которую стремятся постичь герои. Отсюда и катарсическое переживание-проживание текстов. Однако в книге не найти ни морализаторства, ни сентиментальности. Только убедительные, живые, хорошо прописанные образы, внезапные, но всегда к месту пришедшиеся метафоры. И множество звуков и запахов: «Около полуночи, когда в открытое окно кухни хлынула звёздная, пахнущая черёмухой темнота, я вызвала ему такси» («Розовое свечение»). Или: «А вечерами, созерцая речные закаты, она будет вести долгие неторопливые беседы с настоятелем о самом главном и чувствовать, как в сумеречном комарином воздухе растворён милосердный Бог, как ароматы травы и воды, смешиваясь, ласково витают вокруг» («Некурортное настроение»). И подобных описаний, рассыпанных, как золотой песок, по страницам книги «Окна с видом на МКАД», – множество. Все они гармонично встроены в сюжет и органично дополняют его.
«Пронзительность без истерики» – так назвал манеру Анастасии Ермаковой писатель Юрий Баранов, рассуждая о книгах «Предметы первой необходимости» и «Пластилин». Эти слова, без сомнения, в полной мере характеризуют и сборник «Окна с видом на МКАД».