Проза

Сергей ГРАЧЁВ

Родился в 1961 году в Подольске Московской области. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького, прозаик. Работал в издательствах «Мир книги», «Славянская школа», в журналах «Новая Россия. Воскресенье» (ранее журнал «Советский Союз»), «Деловой Подольск». Главный редактор подольского издательства «Информация», руководитель молодежного литературного объединения «Имение».
Автор более 20 книг повестей и рассказов,  очерков, сказок для детей. Публиковался в журналах и альманахах. Награжден памятными медалями и дипломами МГО Союза писателей России, в том числе дипломом им. генерала М.Д. Скобелева, «За верное служение отечественной литературе», дипломами конкурса «Лучшая книга 2011–2013» – за книгу «Истории нашего времени», «Лучшая книга 2014–2016 гг.» – за книгу «Лица Победы». Лауреат конкурса альманаха «Московский Парнас» за лучшее прозаическое произведение 2004 года. Живет в Подольске.

ФИЛИППИНО

Увидеть во сне фермера – знак того, что в скором времени вам предстоит тяжелая работа, которая потребует от вас большого терпения.
Из сонника Felomena

В один из летних дней, когда жители провинции Эмилия-Романья уже готовились к сбору персиков, фермер Энцо Фьоре услышал воркование горлицы – торторы. Эта птица, с чешуйчатым рисунком на шее, сидела на верхушке магнолии, что росла напротив дома Энцо, и неутомимо пела, а точнее урчала – низко и глухо. Фермер подумал: 
«К гостю». Много лет назад, когда Энцо было лет пять от роду, мама говорила ему, что тортора прилетает с юга, из Калабрии, и приносит на крыльях жару. Но личный опыт подсказывал фермеру другую примету: эта горлица приносит в усадьбу гостей.
Но ферме сейчас нужен был не гость, а работник. Энцо начал по-
думывать об этом почти сразу после постройки нового двухэтажного дома. Отец Энцо, Босколо Фьоре, остался жить в старом доме, быстро начал стареть, и толку от него в персиковом саду и винограднике стало мало. Не о компаньоне думал Энцо, а о молодом крепком батраке, причем желательно иностранце, которому можно платить гораздо меньше, чем восемь евро в час. И вот, когда начали созревать персики, Энцо понял, что ждать больше нечего. 
*  *  *

Денис Туров давно мечтал перебраться в Западную Европу. Можно было, конечно, поехать по туристической визе и затеряться в толпе иностранных рабочих. Но, намереваясь осесть за границей навсегда, он сразу отмел вариант жизни рабочего-нелегала. Заполняя свое резюме для рассылки по электронной почте, Денис понимал, что хвалиться ему особенно нечем: за плечами служба в армии, три курса заочного обучения в техническом институте и параллельно – работа в электросетях.
 Резюме на английском и итальянском языках помог составить бывший одноклассник-полиглот, студент московского университета. Конечно, в резюме Туров приврал по поводу своих профессиональных качеств электромонтера-высоковольтника, но именно высокий рабочий профессионализм и заинтересовал кадровика мебельной компании в Северной Италии. Можно сказать, что лишь по счастливому стечению обстоятельств Туров оказался на итальянской фабрике, где с ним заключили контракт на год.
Российское удостоверение о допуске к работам с высоковольтным оборудованием итальянцы не признали за документ, и Денис трудился сборщиком мебели, а когда начальству было нужно, он исполнял работу электромонтера.
По прошествии года контракт не продлили, и Денис почувствовал себя обманутым хитроумным работодателем и почти обиженным судьбой. Работал он исправно, не прогуливал, да и возраст – двадцать четыре года – тоже не причина для увольнения. Но рязанская девушка, работавшая на фабрике менеджером, сказала, что безработица растет, и в первую очередь увольняют иностранцев. С ее компьютера в офисе Туров и нашел фермера Энцо Фьоре. В фермерских постройках постоянно возникали проблемы с электрооборудованием и проводкой, и Энцо искал себе наемного рабочего с опытом работы электриком.
Туров приехал в Фаэнцу в июле. Когда он впервые увидел Энцо, загорелого, пропорционально сложенного мужчину, то подумал: «Не иначе спортсмен в отставке». Как и многие в этот жаркий период, Энцо был одет в белую майку и бежевые короткие шорты. На ногах – сандалии на босу ногу. Подбородок давно не брит, и черная щетина готова превратиться в окладистую бороду. Лоб с залысинами, седина на висках говорили о том, что фермеру не менее сорока лет, но он явно был в отличной физической форме и был похож на тренера футбольной команды. Во всем облике – уверенность и философское спокойствие.
Они выехали на джипе Энцо из города и помчались куда-то мимо виноградников и кукурузных полей. По дороге к своей усадьбе Энцо Фьоре произнес всего одну фразу:
– В прошлом месяце дождь шел один раз.
Новенький белостенный двухэтажный дом семьи Фьоре стоит посреди Паданской низменности, почти в степи, под безоблачным небом и палящим солнцем. До моря отсюда можно доехать за полчаса, но Энцо, как оказалось, некогда устраивать себе пляжный отдых.
Новый дом Фьоре Денис мысленно классифицировал как коттедж: до особняка новых русских он явно недотягивал размерами. Не было тут и высоких заборов с автоматическими воротами. Хотя фасад весьма симпатичен. Входная конструкция дома состоит из кирпичных, квадратных в сечении колонн, на которых лежит, словно экзотическое кепи, покрытая черепицей крыша. Эта своеобразная открытая веранда-колоннада 
идет почти по всему фасаду дома, создавая спасительную тень. На втором этаже – незастекленная лоджия, с которой открывается вид на поля и плывущие вдали в жарком мареве невысокие горы.
Хозяин сразу повел Турова показывать усадьбу и фермерские угодья. За год работы на фабрике Денис научился немного говорить по-итальянски и понимал почти все, что говорил фермер. 
Сначала Энцо ознакомил Турова с рабочим подворьем, сараями, сельскохозяйственной техникой, показал растущие здесь одиночные плодовые деревья. На гранатовом уже висели крупные плоды. А когда дерево хурмы Энцо назвал «каки Романья» и по латыни Diospyros kaki, Денис подумал: «Ученый мужик попался».
– Каки едят в ноябре, – пояснил Энцо. – После обеда и только спелые. 
Затем они пошли вдоль виноградника, где росло два сорта: зеленый и темно-сизый мелкий, пахнущий вином. От виноградника свернули в персиковый сад, показавшийся Денису огромным. Деревья ровными бесчисленными рядами уходили в сторону гор. Туров поинтересовался:
– Другие рабочие есть?
– Я и моя жена, – ответил Энцо и улыбнулся. Вроде бы по-доброму, но Денис понял, что фермер экономит на рабочих, а значит, русского электрика здесь ожидает неожиданно широкий фронт работ. В таких случаях Туров привык говорить себе мысленно: «Человек все равно способен сделать лишь столько, сколько в его силах. Возможно, чуть больше». Туров не боялся работы, да и отступать ему было некуда. В России его никто не ждал: родители умерли, а в их двухкомнатной квартире в Лотошине живет старший брат с женой и дочкой.
Среди рядов персиковых деревьев царит жара, душный воздух наполнен ароматом спелых плодов. Веерами расходятся над головой ветки с плодами, опираясь на проволоку, которую Энцо протянул между опорами – вдоль рядов деревьев. Под ногами немало упавших персиков, красивых, сочных, но потомственный фермер не станет есть упавшие и не предложит их гостю. Что упало, то пропало. Энцо долго выбирает фрукт с ветки. Вот выбрал, сорвал, оглядел его со всех сторон и отбросил. Начал искать получше. Наконец выбрал и вручил его Денису. Кожура персика была гладкой, и до Дениса наконец дошло, что это нектарин. И Энцо подтвердил – «неттарино». Несмотря на румяный вид, желтоватая мякоть плода была еще тверда, но на вкус сладкая.
На обратной дороге Денис увидел еще и огород, где зрели арбузы, тыквы и помидоры. 
– Красивый сад, – сказал Денис, стараясь всем своим видом и интонацией выразить уважение к трудолюбивому хозяину. – Персиков очень много.
Энцо кивнул и пригласил работника на обед.
Стол накрывала молодая женщина, одетая в белые просторные бриджи и голубую бесформенную блузку с широким декольте. Шею и руки женщины покрывал ровный не очень темный загар.
– Моя жена Анна, – представил ее Энцо, и в его карих глазах мелькнули жаркие огоньки. Так иногда глядят ловеласы, уверенные, что через минуту очередной раритет пополнит его коллекцию.
Денис сразу решил, что Анна – не совсем типичная итальянка. 
У хозяйки прямоугольное лицо, с высоким лбом и удлиненным подбородком, большими широко посаженными глазами. Щеки широкие, причем левая щека показалась Турову больше правой. «Должно быть, она темнит подбородок и верхнюю часть лба румянами», – решил он и еще подумал, что косметика мало помогает Анне. На фотографиях она наверняка получается хуже, чем в жизни: так всегда при неправильных чертах лица. Анна, конечно, не красавица, но она миловидна, а ее глаза и длинные волосы, покрашенные в очень красивый светло-каштановый цвет, могут произвести сильное впечатление на мужчину.
На столе – все свое, выращенное собственными руками: фрукты, свинина, курятина. И вино, конечно.
– Пожалуйста, Джованьоло, – произнесла Анна, показывая с грустной улыбкой на блюдо со свининой.
«Его звали Джованьоло, – подумал русский, разглядывая куски свинины на столе. – Похоже, здесь не едят того, кого не знают!»
За обедом Туров обнаружил, что Анна в своих кулинарных пристрастиях иногда совмещает несовместимое: например, на оранжевую, нарезанную кубиками дынную мякоть кладет копченое мясо. Однако это необычное канапе пришлось по вкусу Турову.
Когда Анна расставляла креманки с десертом на столе, она взглянула на Дениса в упор из-за волнистого каштанового локона и улыбнулась. Эта смелая улыбка, колыхание ее груди в момент, когда женщина наклонилась, исходящий от ее тела аромат шоколада обворожили Турова. «Где 
она взяла такой парфюм?!» Его словно окатило молодой энергией. Десерт, приготовленный из нектарина, грецкого ореха и киви, довершил дело.
Поймав на себе взгляд фермера, Денис с ужасом обнаружил в его глазах и уголках рта понимание происходящего. Впрочем, это могло и показаться, потому что через мгновение лицо поглощавшего десерт Энцо стало вполне умиротворенным.
Туров постоянно ловил на себе любопытный, изучающий взгляд Анны. Она словно проводила анализ его мужских способностей: и к работе, и ко всему остальному. Это продолжало тревожить Турова, пока домашнее вино его не расслабило.
Ему выделили комнату в старом доме, который стоял метрах в тридцати от нового. В его комнате было одно окно, и за ним зрели крупные плоды граната. Это очень понравилось Турову, потому что гранатовое дерево закрывало часть обшарпанной стены сарая, стоящего напротив. 
В тот день Туров чувствовал себя гостем в усадьбе Фьоре. Но уже на следующее утро все встало на свои места.
Энцо поднял Дениса в шесть утра, попил с ним кофе и повел в сад. Там провел подробный инструктаж по предстоящим работам.
 Туров внимательно слушал. Из объяснений фермера он понял, что персики созревают не все сразу, поэтому их нужно собирать выборочно – 
в течение почти полутора месяцев. Плоды снимают аккуратно, стараясь не побить и не помять их. С веток нужно снимать лишь те персики, которые достигли почти полной зрелости, но еще твердые. Персики с еще не зарумянившейся кожей брать нельзя, и перезрелые тоже, потому что они быстро загнивают и к перевозке непригодны.
При сборе Энцо использовал платформу с электродвигателем. На платформе, которая могла подниматься на двухметровую высоту и передвигаться на колесах вдоль рядов деревьев, находились короба и ящики для фруктов. Там же стояли и сборщики фруктов –  Энцо, Анна и Денис. Они снимали с веток нектарины и аккуратно укладывали их в ящики, по ячейкам. Впрочем, Анна больше занималась тем, что наклеивала бирки на каждый персик. Тут же шла и отбраковка: поврежденные плоды складывались в отдельный ящик. 
Денис теперь знал, что пропитанные солнечным теплом, спелые и ароматные фрукты необходимо сдать в аграрный кооператив в течение двенадцати часов, иначе без морозильника они начнут портиться. В кооперативе есть специальные морозильные камеры, и правление берет на себя все хлопоты по хранению, транспортировке и продаже урожая. Но фермеру достается всего по семь центов за килограмм хороших плодов, да и то не сразу, а по мере реализации товара.
– А что делать с упавшими персиками? – спросил Денис.
– Соберем потом, – отозвалась Анна, поглядывая на Турова с прищуром из-под платка, спрятавшего роскошные волосы. И нахмурилась. – За них дают всего по три цента за килограмм.
«А в магазинах нектарины по два с половиной евро. Настоящий грабеж!» – подумал Туров.
– Раньше Фьоре возили персики в Равенну, – сказала Анна. – И продавали на рынке.
Но те счастливые времена, как понял Денис, давно канули в Лету, вместе с лирами и национальными лидерами. Теперь рынки схвачены монополистами, которым не нужны мелкие фермеры с их товаром.
Энцо словно и не слышит слова жены. Он весь в работе, которая, кажется, его совсем не утомляет. Фермер смотрит на персики добрыми карими глазами и едва заметно улыбается. А руки его быстро и уверенно трудятся в ветвях, снимая плоды. У него очень крепкие, покрытые черными волосами руки с цепкими пальцами. Эти руки – главное сокровище фермера, потому что от темпа работы, от скорости сбора урожая зависит количество фруктов товарного вида. 
В короткие перекуры он тоже молчит, задумывается о чем-то, но не озабоченно, а скорее мечтательно и словно уплывает мыслями на затерянный в океане остров. Наверное, лишь имея философское спокойствие в душе и помыслах, можно обрабатывать втроем, не нанимая рабочих, двенадцать гектаров земли, засаженной персиковыми деревьями, виноградом и грушами.
А вот Анна – та постоянно что-то говорит. Например, про свекра, великого труженика, работавшего «семпре» – всегда. Теперь Босколо Фьоре постарел и выходит из дома лишь для того, чтобы погулять по двору, от сарая к огороду и обратно.

Наступил не менее жаркий август, а персиков на деревьях все еще было много. Чтобы мысленно дистанцироваться от выполняемой работы, Денис представлял себя агротуристом. Устав от городской суеты, офисных кондиционеров и выхлопных газов, он якобы испытал огромную потребность в натуральных продуктах питания и физическом труде на природе. Некоторое время подобные мысли его развлекали. Но от них не оставалось и следа, когда он приходил после работы в старый дом и чувствовал боли в спине и ногах.
И тут оказалось, что ему нужно еще присматривать за Босколо. В обед Туров варил на себя и старика равиоли, наливал их вместе с бульоном в тарелки и насыпал с помощью электрической сыротерки parmigiano – обязательно того самого твердого сыра, на этикетке которого изображен фермер, идущей с плугом за двумя волами.
Иногда рано утром, когда на небе еще видна луна, высокий жилистый Босколо делает сразу несколько кругов по подворью, и если понаблюдать за ним, то можно убедиться в приближающейся бесконечности и космической завершенности дороги старика.
Утренние прогулки Босколо становились все короче, и ближе к осени он их совершал уже только под руку с Туровым. Старик любил ухаживать за помидорами и таскал с собой Дениса на огород. Турову теперь приходилось присматривать и за этим огородом. Хорошо еще, что хряк Джованьоло, которого съели в июле, был последним обитателем свинарника, иначе Туров неминуемо превратился бы еще и в свинопаса.
Девиз про человека, который может сделать лишь то, что в его физических силах, быстро терял смысл. Туров постепенно становился крестьянином, рабочим-механизатором и сиделкой одновременно. А с пятисот евро, которые давал ему Энцо ежемесячно, – с этих смешных для Италии денег – накоплений не сделаешь. Впрочем, Туров не платил за жилье, поэтому сольди тратились лишь на еду и одежду. И опять же: дорогая одежда в деревне совершенно не нужна.
Если, конечно, поставить большой жирный крест на будущем, то не нужно вообще ничего: ни машины, ни красивой одежды, ни собственной квартиры. Но мысль, что пришлось покинуть Россию ради Фьоре и их персиков, теперь приводила Дениса в бешенство.
Энцо обещал заплатить Турову после сбора всего урожая бонус к зарплате в сумме полутора тысяч евро. Но теперь фермер говорил, что заплатит только в том случае, если Денис будет продолжать ухаживать за его отцом. Конечно, заработав эти деньги, можно было подыскать другую работу. Или вообще вернуться в Лотошино и пойти работать в электросети, которые вряд ли ждет банкротство в ближайшие сто лет.
Такие мысли немного успокаивали Дениса, придавали определенный смысл жизни. И, наблюдая за семьей Фьоре, он начинал уважать их за великие труды. И даже жалеть.
По субботам, вечером, Энцо жарит на барбекюшнице мясо и баклажаны. Он прожаривает свинину, курятину и сосиски до хрустящих корочек, потому что уверен: даже пережаренное на открытом огне мясо не может быть вредно для организма. Тем более его запивают вином и слабогазированной  «Аквой минерале». В эти короткие вечера Денис вновь пытается представить себя туристом или даже русским дворянином XIX века, приехавшим «на воды». Но у него ничего не получается.
По вечерам деревня, если можно так назвать разбросанные в полях фермерские усадьбы, почти не освещена, и Турову кажется, что он находится на окраине Лотошинского района. Тогда он просит у Энцо или Анны разрешения посидеть в их гостиной за компьютером и пообщаться по «Скайпу» с братом.
Пока он сидит за компьютером, вокруг него протекает несколько странная в своих мелочах жизнь чужой семьи. Он слышит, как Анна, готовя еду на кухне, постоянно бухтит сама с собой, говорит монотонно и беспрестанно и, похоже, заговаривается. Однажды прислушавшись к бормотанию Анны, Туров выяснил, что врачи давно вынесли ей приговор: своих детей у нее не будет. Почему? Анна считала, что во всем виноват ее дед, который после войны слишком усиленно использовал на кукурузном поле химикаты. Да и не только он, но и все соседи. Поэтому теперь столько бездетных вокруг.
В определенные часы, согласно установке таймера, из маленькой кладовки выезжает белый дискообразный робот-пылесос по прозвищу Филиппино и начинает деловито сновать по большой гостиной и, покручиваясь, собирать с напольных плиток пыль, которая удивительно быстро накапливается в доме, складываясь в клубочки перекати-поле.
После сбора винограда супруги Фьоре подсчитали прибыль с продажи всего урожая. Впервые за три месяца жизни на ферме Денис увидел Энцо мрачным, с потухшими глазами. Из случайно подслушанного разговора супругов ему стало ясно, что на продаже фруктов заработано лишь шесть тысяч евро.
– Почему ты не поговоришь с кузеном? – корила мужа Анна. – 
У него связи, бизнес в Равенне.
– Я ему звонил, – отвечал глухо Энцо.
– И что он сказал?
– Сказал: «Зачем мне покупать твои персики! Лучше продай мне всю усадьбу»
– Так сказал твой кузен?
– Да.
Потом раздались причитания Анны и ранее не слышанная из уст Энцо непереводимая игра слов.
Энцо выплатил работнику за труды на сборе урожая девятьсот евро, а остальные шестьсот обещал частями доплачивать к ежемесячной зарплате.
Наступила осень. Осенью они обрезали ветки в персиковом саду. Густые кроны ослабляют плодоносящий прирост, и деревья быстро стареют. Поэтому персиковод Энцо регулировал плодоношение и освещенность внутри кроны умелой обрезкой веток и вертикально растущих побегов. 
Гранатовое дерево за окном комнаты Турова сбросило потерявшие свой глянец, пожелтевшие листья, и буро-красные плоды висели, словно елочные украшения. По утрам Денис любил несколько минут постоять с чашечкой кофе у окна, любуясь тяжелыми гранатинами и представляя их планетами, залетевшими на Землю из далекой горячей галактики.
Потом гранатины сняли и, сложив в ящики, спрятали в сарае, и мир за окном Турова потускнел. А после того как обитатели фермы собрали плоды с дерева хурмы, началась зима.
В один из зимних вечеров, оставив деда смотреть телевизор, Денис пошел в главный дом, к Энцо. Там в большой, прогретой камином гостиной можно было посидеть за компьютером допоздна. Тут уже отдыхал Энцо: после ужина он развалился на софе перед камином, выкурил сигарету, полистал газету «Равенна», нашел заметку про футбол и… задремал по своему обыкновению. Рядом с софой, на квадратном стеклянном столике, стояли бокал и пустая бутылка аперитива. В этот момент лицо Энцо показалось Денису одутловатым, напоминающим физиономию Муссолини, хотя Фьоре никогда не был таким литым кабанчиком, как покойный дуче.
Зимой, когда под Рождество поля поутру застилало белым туманом, а потом начинался дождь, то даже в болтовне дождя на дворе Денису слышался голос Анны: такое же глухое методические ворчание или невнятное причитание. 
Обычно часов в одиннадцать Анна приходила в гостиную и будила мужа, чтобы тот шел спать на второй этаж, в супружескую спальню. 
В этот раз из дремотного состояния Энцо вывел дисковидный пылесос, который выехал из своего закутка под лестницей.
– Филиппино не должен сейчас убираться, – немного озаботился Энцо, но почти сразу успокоился: – Анна таймер переставила… Это чтобы я не спал здесь. Женщины, они такие…
 Денис уже знал, почему Энцо называет пылесос Филиппино: не так давно в Италии очень много было слуг и уборщиков с Филиппин.
Поглядывая на скользящего по плиткам робота, Энцо, в полудреме, произнес:
– По телевизору сказали, что филиппинцы вчера съели большеротую акулу. Самую редкую в мире… Проглотили даже большеротую. Им дай волю, они все проглотят. А наше правительство все их защищает.
– Говорят, филиппинцы – очень хорошие моряки, – решил хоть что-то сказать по этому поводу Денис.
– Насчет моряков не знаю. А вот ты бы видел, как тактично наш адвокат вел себя с уборщиком-филиппинцем! Даже оправдывал его плохую работу…
Энцо почти засыпает, но потом вздрагивает и открывает глаза. Не мигая, глядит, как Филиппино продолжает убирать пыль вокруг ног Дениса. 
– Что теперь поделаешь, – заговорил вдруг Энцо. – Кому все достанется? Когда я постарею, как отец, кто будет работать в саду? Какой-нибудь албанец?.. Или смиренный филиппинец? Семьянин и добрый католик, в узких штанах, рубашке навыпуск и шляпе. С пышным испанским именем Карлос… Или Бальтасар, как думаешь?
– Может быть, Хосе? – предположил Денис и тут же понял, что зря сказал: лицо Энцо искривила гримаса боли.
– И будут говорить: тут раньше жил Энцо с женой, а теперь Хосе. – 
Фермер, как показалось Денису, с ненавистью глядел на пылесос. – А потом совсем забудут про Энцо, и останется только Хосе. Не очень богатый, но очень любящий детей…
Со второго этажа начинает спускаться Анна. Она бормочет что-то про сонного Энцо, про его увлечение удобрениями… Про странных русских, которым больше делать нечего, кроме как портить глаза в виртуальном мире. Будит мужа и провожает его на второй этаж. 
Уже в двенадцатом часу ночи Анна вновь спускается в гостиную, одетая в пижаму. Она не стесняется Дениса. Впрочем, в гостиной выключен большой свет, и комната едва освещена затухающим камином.
– Денис, ты говорил, что электриком работал, – говорит Анна и проходит в маленькую комнату для гостей. Задевает ногой Филиппино, и тот вдруг вновь заводится.
– Работал, – отвечает Денис.
– Иди, погляди розетку, – слышится приглушенный голос Анны из гостевой комнаты.
– Сейчас?!
Впрочем, с ней спорить бесполезно: она может и в истерику впасть. В конце концов, она зовет лишь поглядеть, а отремонтировать можно и завтра. И Денис идет за ней. И ему в ноги тычется Филиппино, словно не желая пускать.
В комнатке горит бра над широкой кроватью. Анна стоит возле кровати. Она уже сняла верхнюю часть пижамы. Потом она сняла остальное. Села на кровать, легла на спину, предоставив Денису возможность рассмотреть ее всю
Кожа у Анны белая. Широкие бедра, на крупных полусферах груди крохотные соски, не знавшие жадного ротика ребенка. У Анны довольно узкая талия, на что Денис никогда не обращал внимания. Видимо, все эти халаты, блузки, сарафаны Анна подбирала из расчета скрыть пышную грудь. А скрыла главное – с этим в ее теле нечему 
соперничать – талию, которая может быть лишь у женщины, способной родить здоровых детей.
– Ну, что ты стоишь? Иди сюда, – зовет Анна.
Мимо ног Дениса в комнату прошмыгнул неутомимый труженик Филиппино и принялся за свою работу: заехал под кровать, затем вынырнул с другой стороны, покручиваясь и обшаривая пол сантиметр за сантиметром. Его деловитость так несуразна в комнатке, где на кровати лежит нагая женщина.
Анна, приподняв голову, изогнулась, оперевшись на локоть, и тоже глядит на пылесос – с большим подозрением, немного прищурив глаза… В ее теле Денис замечает какую-то неправильность. И он понимает, что совершенно не желает владеть этой женщиной, с тяжелыми рубенсовскими бедрами, так не идущими к талии. Какое-то неудачное пособие по рисованию хентай.
Анна, спохватившись, поворачивает бледное лицо к Денису, смотрит на него широко открытыми, почти безумными глазами и зло приказывает:
– Ну!
Скользящий мимо Филиппино словно споткнулся: остановился и подмигнул Денису зеленым глазком. 
Денис снял рубашку, затем джинсы. Он понимает, что если не послушаться, то завтра Анна будет говорить про него гадости – до тех пор, пока Энцо не выгонит его на улицу. Даже уравновешенный Энцо не выдержит ее очередной вспышки неврастении, головных болей и раздражительности. Вяло проплывает мысль: «Энцо мне дал кров и работу…» – но ноги сами несут Дениса к кровати.
Женское тело, благоухающее ароматом шоколада, напряжено, в нем больше энергии, чем биологии и анатомии, и Анна знает, как ее использовать, как управлять с ее помощью Энцо и Денисом, даже Филиппино. Как владеть этой кроватью, комнатой, этим домом, заброшенным в твердую, иссушенную солнцем Паданскую низменность, которая с каждым годом опускается в ожидании морского прилива. Мужской мозг бессилен перед этой энергией…

На следующее утро Энцо пошел в батраки к богатому фермеру. Вначале он мотался на заработки один, потом стал брать Дениса. Трудились они за восемь евро в час грузчиками и трактористами. Вставали в пять утра, пили кофе, брали с собой еду в пластиковых контейнерах фирмы Tupperware и ехали на машине Энцо за пятьдесят километров от Фаэнцы. Возвращались домой только в восемь вечера. Несмотря на то что всю выручку Энцо забирал себе, Туров испытывал угрызения совести. Он чувствовал себя предателем, Иудой и мечтал поскорее уехать подальше от этих мест.
Анна тем временем занималась выращиванием кроликов. Ей удалось договориться с владельцем траттории, в которой блюда из кроличьего мяса были весьма популярны и недешевы.
В Рождество Энцо и Анна оставили на Дениса усадьбу и уехали к родственникам в Верону. Два дня Туров провел в одиночестве, если не считать почти впавшего в детство старого Босколо, которого приходилось кормить, мыть, переодевать и выгуливать.
Когда Энцо с Анной вернулись, измученный сенсорным голодом Денис попросил отпустить его погулять в Болонью или Мантову. 
– Нет проблем, хоть завтра, – сказал Энцо, по виду которого было совершенно ясно, что он чрезвычайно счастлив вернуться от родни в свою усадьбу. В этот вечер супруги Фьоре оставили Дениса одного на первом этаже у компьютера, а сами поднялись к себе в спальню. И почти сразу до Турова донеслись страстные вздохи и приглушенные поскрипывания кровати. Энцо даже не позаботился прикрыть поплотнее дверь в спальню.
«Я для них пустое место! – подумал Туров, выключая компьютер. – 
Часть мебели или… бездушный робот», – Денис встал и пнул со злостью проезжавшего мимо Филиппино. Поспешил уйти к себе.
На следующее утро фермер повез своего работника в Фаэнцу. Энцо был в отличном расположении духа. Он включил приемник, слушал английские песенки и даже пытался подпевать, хотя с английским языком у него были большие проблемы. 
– Ты в Мантове с девушкой познакомься, – посоветовал он вдруг Денису. – Там много девушек.
– Обязательно.
Всю дорогу Туров никак не мог дождаться того момента, когда Энцо сгинет с его глаз вместе со своим джипом. Туров предпринял вояж в Болонью, где ему уже доводилось бывать раньше, а потом в Мантову.
В Мантове было промозгло, несмотря на плюс девять по Цельсию. Шел мелкий противный дождь, и редкие прохожие, укрывшись под капюшонами курток или под громадными зонтами, спешили к традиционным для итальянской архитектуры галереям, исчезая в магазинах и пастичериях, где в такую погоду хорошо испить горячего шоколада. Зонтики кафешантанов были сложены, а пластиковые стулья стояли друг на друге – изогнутыми зелеными колоннами.
Дойдя до исторической части города, Денис увидел афроитальянца, продающего с лотка различные предметы по одинаковой цене – по пять евро. Денис купил большой зеленый зонт и направился в музей Palazzo Ducale. Но в галереях и коридорах Герцогского дворца оказалось холодно, как в погребе. Побывав в двух-трех из пяти сотен комнат Palazzo, Денис подумал: «При входе должны выдавать меховые шапки-ушанки!» 
После дворца, скованного средневековым казематным холодом, улицы Мантовы показались Денису по-домашнему теплыми, и он не заметил, как дошел почти до берега реки, оказавшись в пустынном парке, в глубине которого высился памятник. Бронзовый, величественный, как император, одетый в тогу человек, с согнутой в локте рукой, подставил ладонь под плачущие небеса. Денис так и не дошел до памятника, потому что дождь усилился и на красноватых, почти гаревых дорожках начали образовываться лужи.
Чтобы хоть как-то развлечься, он купил в табакерии лотерейный билет Miliardario. Не выходя на улицу, достал пятидесятицентовую монету с изображением офшорной зоны Сан-Марино. Он всегда носил эту монету в портмоне, надеясь, что она когда-нибудь принесет ему удачу. 
«Лучше бы я поехал в Парму, – подумал Денис, стирая монетой фольгу с заветных цифр лотерейного билета. – Там, в Национальной галерее, по слухам, шикарная выставка картин». Тут он почувствовал, как неровно стукнуло сердце. Все десять цифр показывали приз по 
10 евро. Просмотрев билет еще и еще раз, он убедился, что выиграл сто евро. Это была удача!
Вот теперь было чем заняться: обменять билет на деньги и отметить выигрыш в кафе или ресторане. Поэтому, когда продавец в табакерии спросил его: «Будете еще брать билеты?» – Денис с уверенностью ответил: Soldi.
Некоторое время он шел, приглядывая место для приятного времяпровождения. И вот в исторической части города ему приглянулось caffe letterario – литературное кафе с названием Venezia. Он прошел через бар в широкую арку, за которой был очень уютный зал, где на белых стенах висели черно-белые фотографии в квадратных паспарту, стояли узкие шкафчики с коллекцией заварных чайников, чашек и подарочных тарелок.
Денис снял куртку и повесил ее на широкую, похожую на морскую раковину спинку плетеного кресла, сел и огляделся. Половина столиков пустовала, а в углу, под русским самоваром, который красовался на прикрепленной к стене полочке, группа пожилых итальянок о чем-то шумно спорила. Нет, они просто обсуждали в привычной им манере скидки на распродажах. Сейлы, сконти, сальди, шопинги – о чем еще могут говорить женщины в предновогодние дни!
Они не были похожи на поэтесс, а вот представительный седой мужчина, который стоял возле шкафа с книгами и что-то усиленно выискивал в одной из красочно иллюстрированных книг, мог быть писателем или искусствоведом.
Послышалась музыка, какой-то вальс. Мужчина вытащил из барсетки Siemens, поднес его к уху и сказал по-русски:
– Ты уже поздравлял меня с Новым годом! Гуляка праздный, звони мне через неделю. Я сейчас за границей, – и он вновь спрятал телефон в карман.
Наблюдая за соотечественником, Денис понял, что тот выбрал самое удобное место в кафе, в уголке у шкафа с литературой. Возле его столика, рядом с вешалкой, напоминающей скрученные скотчем лыжные палки, на одном из свободных стульев, лежало короткополое драповое пальто и белый шарф.
Когда официантка принесла незнакомцу меню, винную карту и удалилась, Денис подошел к книжному шкафу и спросил негромко по-русски:
– Извините, вы не знаете, кому поставлен памятник в парке?
– В парке? – переспросил несколько растерянно мужчина и поглядел на спрашивающего. Денис сразу отметил, что титановая немецкая оправа очков незнакомца стоит не меньше ста евро.
Денис поднял правую руку, изображая скульптуру. Мужчина с улыбкой ответил:
– Вергилию. Они зовут его Мантуанским лебедем.
– Вы писатель?
– Нет. Но, как Онегин у Пушкина, помнил когда-то «не без греха из “Энеиды” два стиха»… Простите за любопытство: вы тоже турист?
– Я тут работаю. Позвольте представиться. Денис. Не желаете ли ко мне за столик?
– Я уже сделал заказ. Так что лучше вы ко мне. Тут весьма уютно, в уголочке. Заодно объясните, что такое маскарпоне. А то я заказал сам не знаю что.
Когда Денис пересел к русскому за столик, тот представился:
– Гурский, Евгений Борисович. Занимаюсь издательским делом. Приехал вот присмотреться, не перебраться ли сюда насовсем. Хочется спокойной старости в уютной обстановке. У Аристофана сказано: Ubi bene ibi patria – где хорошо, там и отечество. Здесь, согласитесь, комфортно. 
– А в России разве не комфортная жизнь?
– Для кого как…
 Официантка принесла белое вино и ризотто «кон пунтел» – рис с жареным мясом. И заказанное ранее Гурским маскарпоне. Мужчины выпили за знакомство и принялись за ризотто.
– Маскарпоне – это сыр. На крем похож, его на хлеб можно намазывать, – объяснил Денис. – Делают из сливок буйволиц. 
Гурский попробовал маскарпоне, почмокал губами и мимикой показал, что вкус продукта отменный.
– Любой Ромео тут непременно бы растолстел и позабыл о Джульетте.
– На его основе делают знатные десерты, – сказал Денис, ненавязчиво намекая, что маскарпоне следует есть в конце обеда. – Вот вы говорите, что здесь комфортно. Это с какой стороны поглядеть. Я тут пожил пару лет… В России лучше.
– Вы серьезно? – спросил Гурский, с аппетитом расправляясь с ризотто. – Позвольте не поверить.
– Можете не верить. Первые впечатления быстро притупляются. 
И люди тупеют. Это поначалу приходишь в восторг от местных ароматов, как барышня. Ах, что за прелесть итальянский хлеб! Душистый, разных форм, есть даже в виде морской звезды. Чего стоит один салат с инжиром и ветчиной!.. Мне еще повезло: я устроился работать к фермеру Энцо. Вкалывали с ним от зари до зари. И вечером – не до комфорта: поужинал и уснул. А в России по-прежнему комфорт подразумевает любимую работу, даже если денег немного. Отпуск – с верблюдами в Египте или с браконьерами на Ахтубе.
– Вот вы как комфорт понимаете, – Гурский попытался улыбнуться.
– А что? Пиджак сносный, который не пачкается, и самое главное, дешёвый, как в Италии! У стариков пенсия… ну, хоть какая-нибудь. В пятницу быстрей домой. Телевизор – как триллер наяву. На диване – 
кот или, в клетке, морская свинка. Дача – чтобы там вкалывать, и не только. Уик-энд, шашлык у речки, друзья.
– Вы давно не были в России, – заметил Гурский. Он отставил тарелку с недоеденным ризотто. – В Москве куда ни пойди, кого ни спроси – у всех проблемы. Кризис. Как у нас говорят: сверхтекучесть персонала в условиях сверхнизких зарплат. А Энцо, должно быть, процветает.
– Банкрот. Поэтому и дерьмо на чужой ферме убирает за восемь евро в час. Вместе с заезжими албанцами. – Про свои поездки на шабашку вместе с Энцо Туров не стал говорить.
– Видите ли, молодой человек. Все, что мы видим сегодня, результат так называемой глобальной экономики. И Россия тут тоже виновата.
 – При чем тут бедная Россия?
– Так сколько сюда со всех стран и весей понаехало народу. Одних баб посчитай! Я слышал, что только в этой провинции семь тысяч украинок.
– Бабы – не персики, – заметил Туров.
– Резонно. Но среди них энергичных особей – хоть ковшом черпай. И мужиков они потом своих сюда выписали – всем работу подавай! Бывшие председатели колхозов скупили персики в Китае, продают в Италии, а вывозят капиталы в Россию. Вот вам и «Вимм-Билль-Данн», и Parmalat. И порт в Римини, который Витя Вексельберг купил. Разве продукция мелкого фермера Энцо выдержит такую конкуренцию? Политика, мой друг, тут замешана, куда без нее…
Некоторое время Гурский молчал, ожидая, что скажет собеседник. Потом произнес:
– Если вам, молодой человек, здесь невмоготу, езжайте лучше в Америку. Там в торговле многие наши работают.
Денис, который по интернету беседовал с эмигрантами разных стран, усмехнулся и принялся рассказывать:
– Одна девушка в Штатах работала кассиром в продуктовом магазине. Там принято вечером сдавать деньги в ящике, покрытом склеивающимся пластиком, и никто в конце рабочего дня баксы не считает. А рано утром, еще до начала смены, приходит другой кассир, проверяет и пишет записку о недостачах. Это стало для моей знакомой настоящим кошмаром. Ее хватило всего на полгода, потом она уволилась. И устроилась в магазин одежды. Там вроде бы система замечательная. Поздно вечером, после закрытия магазина, распечатывается отчет о всех транзакциях, кредитных карточках, чеках и наличных. Пересчитываешь, вводишь число центов, долларов, десяток, двадцаток и т. д., и потом распечатывается новый доклад, который служит сверением балансов – в присутствии менеджера и, разумеется, при наличии отчетов, произведенных компьютером. Казалось бы, сказка! Да не совсем. Как оказалось, начальство практиковало ротацию кассиров, то есть меняли за кассовым аппаратом по четыре-пять человек за день. А ты потом трясешься, как овечий хвост, полагаясь и рассчитывая на порядочность коллег. В общем, очередной омут. 
Денис давно ни с кем не разговаривал на подобные темы, поэтому, увидев в Гурском внимательного слушателя, говорил и говорил, и все не мог остановиться:
– И отпускные у американских продавцов маленькие. Нужно проработать в одной компании пять лет, чтобы заработать трехнедельный отпуск, а так он только две недели. Во время отпуска платят только за пятидневку. Больничные обычно – семь дней в году. Если их не используешь, пропадут. Они оплачиваются так же, как и отпускные: чуть поменьше, чем заработок, равный полной рабочей неделе. Медицинская страховка дорогая, но она покрывает девяносто процентов стоимости медицинских услуг. Без страховки – хуже не бывает: коронку поставишь без страховки – тысяча баксов на ветер!
– В Москве и со страховкой тысячу отдадите за коронку, – оживился Гурский. – Но… мы с вами сидим в литературном кафе, а говорим о деньгах. Нехорошо. Жаль, что на меня не сошла тут муза. Я бы обязательно сочинил сказку.
– О чем?
– Про современную Россию, конечно. И начиналась бы это сказка со слов: «Жили-были в темном лесу Фриске, Дерипаска и Писанка…» 
Собеседники рассмеялись. Потом подняли бокалы и стукнули ими друг о друга, привлекши внимание других посетителей. Допив вино из бокала, Денис спросил:
– Не слишком ли гламурно получится?
– Нет, что вы! Гламур – это представление быдла о роскошной жизни… Простите за нескромный вопрос: вы, Денис, в церковь ходите?
– Конечно, бываю… Редко. Недавно православной общине передали здание католической церкви.
– Может, это и хорошо, что редко.
– Это почему же?
Гурский ответил не сразу.
– Коротко на этот вопрос не могу ответить. В данном случае краткость – сестра тарантула! – Гурский засмеялся своему каламбуру. – Давайте пока поговорим о другом. Вам нужны деньги, не так ли? А мне – 
смышленый помощник, знающий итальянский. Предлагаю своеобразное партнерство. Вы поможете мне купить недорогой домик в деревне. Договоритесь с Энцо на трехдневный отпуск. Я возьму напрокат машину. Ну, скажем, двести евро вас устроит?
– Четыреста.
– Остановимся на трех сотнях.
Денис думал недолго:
– Плюс питание, – уточнил он. – И имейте в виду: ни одному русскому эмигранту не нравится итальянская кухня. С Энцо и его барбекю мне просто повезло.
Когда Денис вернулся в деревню и попросил Фьоре отпустить его на три дня, Энцо отнесся к просьбе своего работника с неудовольствием и неожиданной подозрительностью. Попытался выяснить, не влюбился ли работник в какую-нибудь украинку. Туров попытался было рассказать про Гурского, но увидел, что Энцо не верит ни одному его слову. 
– У нас много работы, – произнес Энцо, нахмурившись, и наотрез отказал Денису в просьбе.
Узнав из телефонного разговора, что Денис не может ему ничем помочь, Гурский огорчился, но тут же успокоился и произнес:
– Вам, Денис, все-таки нужно получить образование. Не важно где, в России или Италии, но обязательно учитесь. Мой вам совет – поступайте в институт. Попытайте счастья! Как говорится, не раскусив ореха, на бедность не пеняй.
На следующее утро, когда Туров после душа вернулся, опоясанный полотенцем, в свою комнату, он увидел Анну. В одном нижнем белье – она оккупировала его кровать. Причем сидела в очень свободной позе – 
подвернув одну ногу под другую так, что ее колени были широко раздвинуты. Увидев Дениса, Анна встала, подошла к нему и обняла. Ее горячее тело, нежная кожа – все благоухало ароматом винограда. Эти ее меняющиеся запахи буквально сводили с ума Турова. Он спросил:
– Что это за парфюмерия?
– Нравится?
– Очень.
– Кремы из Сан-Марино.
Он с жадностью овладел Анной, даже не подумав, что старик в соседней комнате уже наверняка проснулся.
…Когда он встал с кровати и начал быстро одеваться, то обнаружил на столе ризотто, булочки и мясо, приготовленное накануне в барбекюшнице.
– Это вам с Босколо к обеду, – пояснила Анна, подняла руки и потянулась на кровати, как сытая кошка. Потом, словно в полудреме, прошептала с улыбкой: – Благородному делу тоже есть цена.
– Благородному?  – уточнил Туров, несколько недоумевая.
– Так, вспомнилось… – она встала и не спеша начала одеваться.
– Интересно, что?
 – То, как я хотела взять ребенка из приюта. Вначале из итальянского, потом связалась по интернету с Украиной. Но, оказалось, благородному делу тоже есть цена… Представляешь, Энцо узнал сумму и говорит: «Ты по ошибке обратилась в ювелирный магазин. Младенец не может быть сделан из золота 750-й пробы», – Денису показалось, что последние слова она сказала с шипящей злостью. – А может, это вовсе не в деде-химике дело. Может, виноват Энцо. Как ты думаешь?...
В этот момент раздался громкий стариковский кашель, и дверь распахнулась. В комнату прямо на полураздетую Анну глядел Босколо.
Туров взял с прикроватной тумбочки сигареты и, повернувшись к окну лицом, закурил, ожидая, когда Анна покинет комнату и ужасная ситуация как-нибудь рассосется сама собой.
Он видел в окно, как Анна быстро прошла через двор и скрылась в новом доме. Следом за ней, тяжело опираясь на палку, поплелся старик Босколо. О чем они беседовали потом в доме, было нетрудно догадаться. 
Весь день Денис ожидал, что Энцо либо сам придет к нему с ружьем, либо позовет на расправу к себе. Но Энцо позвал его работать в сад. И они опять обрезали ветки. Вдвоем. Молча. Денис специально работал так, чтобы фермер был всегда в поле его зрения. «Не хватало еще секатором в печень получить», – думал Туров.
Прошла неделя, другая. Никто и слова плохого Денису не сказал. Анна больше к нему в комнату не приходила. К середине февраля Босколо совсем занемог, он уже почти не вставал с постели и до туалета ходил вдоль стенки, к которой Денис специально для него прикрутил поручни.
Однажды вечером Туров, покормив с ложечки старика, вышел во двор и увидел Энцо, который стоял перед домом с бутылкой пива и глядел на звезды, высыпавшие над погруженным в темноту персиковым садом. Это было необычно для итальянца – пить пиво зимой под открытым небом.
Услышав шаги работника, Энцо, не поворачивая головы, спросил:
– Ты когда-нибудь видел, как цветут персики?
– Нет.
Денис встал рядом с фермером и тоже поглядел на небо. Низко над горизонтом ярко сияла голубоватая звезда.
Энцо сделал глоток пива и, все так же не глядя на собеседника, произнес:
– Жаль. Тебе пора уезжать.
Туров некоторое время глядел на звезду, которая показалась Денису знакомой… Да-да, он видел такую же в детстве, в родном Лотошине. Однажды до полуночи он рассматривал звезды из окна, потому что в тот день праздновали день рождения Дениса, и отец подарил ему небольшую подзорную трубу. Отец еще сказал ему: «Будешь путешествовать, пригодится, чтобы дом из виду не терять».
– Прощай, Энцо из Фаэнцо, – Денис вновь почувствовал злость. 
– Не сейчас, – голос фермера дрогнул, или это только показалось Денису? – Утром получишь расчет. Полностью, без вычетов. – В голосе Энцо не было и капли волнения.
Денис заглянул в освещенное окно гостиной и увидел Анну, одетую в очень свободное платье. Хозяйка стояла перед зеркалом и почему-то выпячивала и гладила свой живот. У ее ног пылесос выписывал ведьмины круги.
Дениса Турова вдруг охватил озноб, потом бросило в жар. Сильное желание вцепиться в горло фермеру удалось подавить с большим трудом.
– Все мы тут… Филиппино! – промолвил он, обращаясь к голубоватой звезде.
Затем на одеревеневших ногах направился к старому дому. Нужно было готовиться к отъезду.
*  *  *

Когда нет дождя и обычного в начале января густого тумана, североитальянские новогодние зори прохладны и прозрачны. Во влажном воздухе, тяжеловатом для русского человека, висит ясная, почти полная луна. Невысокие горы, которые вечерами плавно вписаны в желтоватый горизонт, по утрам резко вчерчиваются в нежно-розовый фон неба. На разбросанных среди полей и садов фермерских усадьбах провинции, в той ее части, что называют Романьей, царит совершенное безмолвие.
В восемь утра вдруг бьют часы на площади ближайшего городка, и звук этот деликатный, словно часы опасаются не только разбудить людей, которые рассердятся и подадут на них жалобу в гестуру, но и обидеть природу. Но фермеры, у которых в начале года меньше всего работы, все равно по привычке встают рано.
На дворе зима, но снега нигде не видно. Если смотреть солнечным днем на зеленые магнолии, разглядывать их мясистые блестящие листья, то можно подумать – весна, а может, и лето в разгаре.
В такие дни Энцо Фьоре сидит в гостиной на диване, напротив камина, почитывает «Равенну» или, засыпая, наблюдает за пируэтами Филиппино, круглый панцирь которого словно парит над полом, натыкаясь на предметы и вращаясь вокруг своей оси.
В один из таких дней в усадьбу прилетела похожая на голубя серая тортора. Она села на крышу нового дома и принялась громко торторить, словно сзывая обитателей округи для сообщения важной новости. И в ее голосе Энцо почему-то послышались интонации Анны. 
Мама говорила, что эта птица приносит жару из Калабрии. Конечно, мама ошибалась. По наблюдениям Энцо, тортора приводит в усадьбу гостей. Вот перед появлением русского рабочего тоже прилетала эта горлица, с черными и сизыми пятнами-«зеркальцами» на шее. Сидела на магнолии и низко, глухо ворковала… «Безусловно, тортора приводит на ферму гостей, – думал Энцо. – И новую жизнь. Да-да, новую жизнь. Это несомненно».

Юрий ПЕРЕВАЛОВ

Родился в 1985 году в селе Ошминское Нижегородской области. Окончил биологический факультет Нижегородского государственного университета им. Н.И. Лобачевского. Работает в научно-исследовательском институте. Публиковался в журналах «Топос», «День литературы», «Кольцо А», «Нижний Новгород». Живет во Владимире.

ПИСЬМА СЕНЕКЕ

Это было лето чудесных ожиданий и предчувствий. Проезжая на велосипеде по набережной и глядя на трубы заводов, многоэтажки и старые дебаркадеры на том берегу реки, я чувствовал: больше ничто не имеет значения. Ни вновь вспыхнувший кровавый бунт на Ближнем Востоке, ни очередной экономический кризис, – смысл я видел только в одном: мир может повернуться еще одной гранью и за ней – я точно знал – окажется сверкающий немыслимый простор, способный убить меня или сделать навсегда счастливым.
Я гулял по вечернему городу и катался на велосипеде вдоль реки в ожидании этого открытия. Вдобавок я начал переписку с Луцием Аннеем Сенекой – как бы нелепо это ни звучало, – а это серьезнейшее из занятий требует умственной дисциплины и полнейшей сосредоточенности.
Тем летом я окончил четвертый курс, сдал экзамены и остался в университетском городке. Жил в общежитии. Пришлось платить коменданту, и я бросил работу дворника и устроился работать на автомойку. Заодно начал эксперимент по дипломной работе.
Арсений тоже учился и работал. Он днем и ночью программировал, и вытащить его куда-нибудь я никак не мог. Однако он вдруг объявился у меня в общаге, когда я подсчитывал количество необходимых мне крыс, мышей и реактивов. Не снимая кроссовок, Сеня улегся на кровать и стал ковырять спичкой в зубах.
– Ходил к вам в столовку. Макароны липкие, как пластилин, и кислые. Котлеты – из бездомных кошек, – сказал он без всяких приветствий.
– Мы не жалуемся, – ответил я и стал выжидать, что Сеня скажет дальше, потому что знал: если мой друг начал с посторонних вещей, значит на уме у него дело громадное.
На первый раз он мне ничего не открыл, однако же он стал приходить в мою комнату постоянно, как будто лежать здесь и размышлять ему было приятней, чем в любом другом месте. Поначалу он просто валялся на моей кровати. Иногда, не проронив ни слова, он внезапно покидал мою комнату. Он не нравился моим соседям по комнате, а их подруг своим непредсказуемым поведением вообще доводил до бешенства.
Наконец он признался:
– Я хочу подчинить жизнь строгому плану.
После этих слов он долго развивал эту мысль, к чему я привык. Если излагать его рассуждения здесь, то рассказ растянется на сотню страниц, потому что придется разъяснять термины, которые Арсений сам для себя выдумал. Мой друг спускался к важнейшей цели своего рассуждения, словно стервятник к добыче, снижаясь и кружась. Он начал из такого далека – я и подумать не мог, чем он закончит. А сказал Сеня под конец своей речи вот что:
– Мы откроем антикварный магазин. Это восьмой этап моего плана.
Идея мне понравилась. Однако мое сумасбродство захватило меня полностью, и я хотел побыть один, пока не напишу все послания Сенеке.
Я так и сказал Арсению, зная, что он меня поймет:
– Я пишу письма одному человеку. Пока все не закончу, не могу с тобой в такое дело ввязаться.
– Читай, что ты там корябаешь, – ответил Сеня.
На самом деле, хоть я и ухлопал на это эти письма уйму времени, я написал пока только одно письмо. Смущаясь, я прочитал его Арсению:

Письмо первое
Уважаемый Луций, вы, наверное, хотите узнать, что тут у нас случилось за долгое время? Поэтому первым делом сообщаю, что Ваш отменный последователь отразил германскую угрозу и не уронил знамени стоицизма – его книжку я тоже прочел. Хотя должен заметить, тон его сочинения таков, что мне все время кажется, будто ему не дают сосредоточиться. Думаю, всему виной тяжелая походная жизнь, резкие звуки сигнальных горнов по утрам и промозглая погода пограничных провинций.
У нас многое произошло за последние годы – всего сразу и не перескажешь. Наша жизнь имеет оттенок печальной монотонности, характерный, думаю, для жизни в любой империи, какие бы внешние атрибуты она на себя ни цепляла. Мы вечно жалуемся, хотя живем примерно как ваш друг Луцилий. Столы наши ломятся от яств, но животы просят большего.
Погода не подводит: лето стоит жаркое.
Я занимаюсь добычей знания – теперь это называют наукой. Это похоже на то, как если б вы мерили линейкой все, что вам попадается на глаза, и результаты этих измерений аккуратно записывали. Смысл в целом таков. Требуется аккуратность, да и только.
Уважаемый Луций, тут я закончу первое письмо. Для начала, думаю, хватит. Хотел бы завершить его хорошей фразой, сильной, чтоб вы меня запомнили и выделили из сонмища тех, кто пишет вам (не один же я такой, вы человек особенный, каждый хотел бы с вами поговорить). Поэтому скажу то, что услышал на улице: «Жизнь – любопытное безобразие», – так сказал мне один человек, пока я мыл его машину на автомойке. Фраза эта примечательна тем, что произнес ее дряхлый хромой старик на развалюхе-копейке, а не какой-нибудь восторженный юноша на спортивной «ауди.
Ваш далекий и преданный друг
Писано во второй день до июньских нон.
Арсений выслушал письмо и сказал:
– Сделаем обед на час больше – магазин-то наш будет. Будешь писать свои письма, сколько влезет. Просто завалишь ими своего адресата, ему и ответить будет некогда.

*  *  *

Из общаги на лето все разъехались, она стала уныла и пуста. По длинным коридорам ночью гуляло эхо, звуки ночного города врывались в открытое окно. От избытка сил и постоянной работы сознания я не мог спать. Если мне и удавалось заснуть, то сон мой был рваный и неглубокий. Я смотрел в окно на спящий город и читал, а после гулял по пустынному проспекту. Я шел мимо очереди наркоманов в аптеку, мимо ночного клуба, где у дверей курили и хохотали взвинченные люди, и часто выходил к реке – она лежала в синей тьме и казалась мне океаном, полным жизни. Из тьмы, с той стороны реки, доносились гудки поездов.
Однажды я перевел через улицу пьяную вдрабадан красавицу. Она, покачиваясь, стояла на обочине и никак не решалась перейти дорогу: то ступала на асфальт, то пятилась, когда мимо проносилась машина и сигналила ей. Девица еле держалась на ногах.
– Давай переведу, – сказал я и взял ее под руку.
Оранжевый сигнал светофора выхватывал из тьмы наши нелепые фигуры. Девчонка хохотала, а я с трудом вел ее через улицу, потому что она то вырывалась изо всех сил, то крепко обнимала меня и говорила:
– Спасибо, милашка! Помог дамсель ин дистресс!
– Ты с филфака, что ли? – удивился я.
На той стороне дороги она мокро поцеловала меня в щеку и после долго рылась в сумке и хихикала:
– Не помню номер свой, подожди! Мля, где телефон?
Ее номер был мне совсем не нужен. Какие там девичьи номера, когда мир наполнялся тайной, которая вот-вот откроется, когда мир звучал новой мелодией свободы. Я чувствовал, что должен что-то сделать, чтоб раскрыть тайну и сполна ощутить свободу, мое действие должно сдвинуть некий невидимый рычаг, иначе ожидание просто сведет меня с ума. И я думал, что мои письма – это как раз то самое приложение усилий. Они медленно и упорно сдвигали этот невидимый исполинский механизм с места.
Арсений приходил ко мне в общагу каждый день и расписывал картины нашего будущего. Тогда я уволился с автомойки, где не проработал и трех недель, и вступил с Арсением в дело.
– Будем жить у моего друга, – заявил Арсений. – Он вроде спонсора.
Я был совсем не против пожить где-нибудь в другом месте. Тишина в общаге меня достала. Вдобавок на моем этаже с одного конца коридора начали травить тараканов, а с другого принялись ремонтировать с раннего утра до полуночи. Заляпанные краской толстые тетки неистово размахивали малярными кистями, и таджики с грохотом ломали пол. От такого шума мои письма застопорились.
Мы приехали на проспект, где высились новые дома – стройные гиганты. Мы поднялись на сверкающем лифте на двадцатый этаж и нашли нужную квартиру.
Арсений позвонил и прислушался. Никто не открыл. Тогда он толкнул дверь, и мы оказались в прихожей. Здесь висела тяжелая бархатная занавесь, неведомо что скрывающая. До самого потолка подымалось раритетное зеркало в тяжелой оправе, такое необъятное, словно в него по утрам смотрелся циклоп. Тут же на полу валялись в беспорядке кроссовки, кеды, ботинки и туфли. Напротив двери криво висела картина: тореадор уклонялся от черного как смоль быка. Работу художник выполнил широкими, размашистыми мазками, и картина мне сразу понравилась. Стройный и тонконогий смельчак в шляпе вращался, словно золотой смерч, и черный бык, пригнувший голову к земле, резко выделялся на белом песке арены.
Издалека доносилась гитара. Играющий часто сбивался и начинал сначала.
– Паганини лабает, – шепнул Арсений с усмешкой и выкрикнул: – Диман! Это мы!
Хлопнула дверь. Музыка то приближалась, то отдалялась, будто невидимый музыкант пританцовывал и делал то несколько шагов назад, то вперед.
Мелодия оборвалась, и к нам вышел парень с гитарой в руках. На его затылке сидела мексиканская шляпа. Он был босой, в рваных джинсах и футболке с Майклом Джексоном. У него были сонные, надменные глаза, горбатый нос и небритые щеки.
– А, это ты, старый пес! – произнес парень, здороваясь с Арсением.
Он тут же повернул обратно и ушел по коридору, наигрывая на гитаре.
Напоследок он крикнул нам:
– Устраивайтесь, демоны!
Думаю, огромная Димина квартира занимала пару этажей. Клянусь, пару раз я даже заблудился в этом лабиринте. Шел по коридору, и тот все время поворачивал и закручивался. Открыв очередную дверь, я очутился в саду и запутался в зарослях из пальм и рододендронов – 
оказалось, я забрел в ванную величиной со спортзал. Там сверкали начищенные краны, играл солнечный свет на благородном эфиопском мраморе и колонны с египетскими капителями упирались в высокий потолок. А в другой раз я бродил по квартире, разыскивая нашу комнату, и все время попадал в бесчисленные спальни, где громоздились кровати королевских размеров и висели на стенах абстрактные картины.
С раннего утра мы уезжали на трамвае в город, чтоб обустраивать наше предприятие. Между двух улиц, на одной из которых выстроились ювелирные магазины, рестораны и стеклянные витрины с манекенами, а на другой расположились дорогие офисы с блестящими дорогими машинами вдоль тротуара, – между этими улицами, в узком переулке, мы арендовали комнату в полуподвале двухэтажной развалюхи. Вокруг этого дома в изобилии росли лопухи, а сам он был наполовину кирпичный, наполовину деревянный.
Пока мы ремонтировали полуподвал, мы часто спорили о том, как назвать наш магазин.
Сеня говорил:
– «Золотой дублон»!
– Плохо – как будто казино открываем, – ответил я. – Давай лучше – «Два ассария».
– Могут не так понять. Подумают еще – сектанты, – сказал Сеня и предложил: – «Червонец».
– Как будто магазин уцененных товаров, – сказал я и выдал свой вариант: – «Золотой червонец».
– Уже есть такой, – с завистью произнес Сеня.
Действительно, магазин с таким названием давно открылся в городе. Более того, он существовал недалеко от нас. Невероятным образом он выжил в серой громаде, где во множестве гнездились суетливые офисы. Чтоб найти этот магазинчик, приходилось идти по длинным коридорам, подниматься и спускаться по лестницам, открывать бесчисленные двери. Тут и там сновали раскрашенные девицы с бумагами в руках, на каблуках и в узких юбках, трезвонили телефоны, жужжали принтеры.
Магазином управлял тихий маленький человек по имени Андрей. 
У него была большая круглая голова, пепельные волосы и такие влажные задумчивые глаза, будто он только что посмотрел глупое грустное кино и фильм его задел, и теперь Андрею неловко за свалившуюся на него печаль.
Когда я забредал в «Золотой червонец» – чаще всего просто порыться в коробках с дешевками, поболтать с покупателями, – я наблюдал за Андреем, размышляя, что же это за человек. Когда я видел таких неловких людей, мне казалось, что в прошлом они стали свидетелями трагедий. Про Андрея я думал так: он бывший афганский офицер: пыль, седые горы, кишлаки, затем – поверженный варварской пулей друг. Затем – развод с женой и одинокая жизнь. Он влюблен в Африку и Азию и поэтому собирает экзотические монеты (Андрей и вправду их собирал). И по вечерам он изучает историю мусульманских держав на просторах Евразии и сам даже не догадывается, что он, словно римский центурион, всего пару десятков лет назад прокладывал дорогу империи. И этот выдуманный сюжет окрашивался в моем беспокойном мозгу в черный цвет и охру – цвета, какими древние греки рисовали сражения, богов и героев на вазах, – и трагедия, с Андреем произошедшая, становилась беспощадной и необоримой. Но я догадывался, что все эти краски и картины живут только в моей голове, поэтому я печалился и трагедия получала еще одно измерение. И я возмущался, как с Андреем, с человеком, пережившим такие события, все так запросто обращаются.
– Андрюх, сделай скидочку, – говорил толстый мужик в пропотевшей белой футболке. Он щупал и чуть ли не нюхал серебряную монету.
Вдруг Андрей побледнеет и спустит с лестницы этого наглеца – я с нетерпением ждал от него такого поступка. Но Андрей рассматривал под лупой новый товар и лишь кивал толстяку в ответ.
Так вот, Андрей стал нашим конкурентом. Он забеспокоился. Под его глазами залегла тревожная тень. Он приходил к нам – человечек в аккуратной рубашке и брюках, с круглым лицом, в руках – бумажный стакан с кофе. Погруженный в хмурую грусть, он окидывал взглядом разгром, что мы учинили в нашем полуподвале: деревянный ящик с гвоздями, куча досок, свежая побелка на стенах, антикварная люстра, только что подвешенная к потолку, гора мусора в углу, снятая с петель старая дверь с дырой.
Андрей попивал кофе. Иногда он то доску подавал, то советовал, как лучше крепить полку, а то просто брал из коробки на полу фарфоровую статуэтку китайца и долго ее рассматривал.
Уходя, он говорил тихим голосом:
– Это рискованный бизнес, ребята. Одумайтесь.
Итак, мы усердно трудились и уже перебрали все возможные названия для магазина, но ни одно из них нам не понравилось.
В тот день, когда мы наконец отремонтировали наш полуподвал, мы решили, что придумаем название до наступления полуночи. Поэтому вечером мы пили чай на кухне в Диминой квартире и перебрасывались фразами.
Названия становились все вычурней.
– «Златые цепи»! – сказал я.
– «Единорог»! – ответил Арсений.
– «Голденсмит»! – снова сказал я.
– Опять эта чушь?! – возмутился Арсений.
– Зато звучит! – защищался я.
– О чем вопите, трудяги? – спросил Дима.
Он сидел с нами за столом и наигрывал на гитаре тягучий блюз.
– Название для магазина придумываем, – ответили мы.
– «Сундук мертвеца», – сказал Дима с ходу.
Нам понравилось это название, и нам так не терпелось закончить работу, что мы сразу же отправились в город и на асфальте напротив нашего переулка намалевали сундук, череп с костями, написали «Сундук мертвеца» и указали путь к магазину стрелкой.

*  *  *

Дима болел диабетом. Он совершенно не заботился о своем организме. Даже наоборот – старался разбить себя вконец. Сразу после обеда он в одиночестве напивался пивом. Вечером он уезжал на сверкающей машине, возвращался сильно пьяный и засыпал на диване с книгой на груди, обсыпанный сигаретным пеплом. Нашему приятелю грозила кома, но Арсений расталкивал Диму и вкалывал ему дозу инсулина.
Собственно, из-за диабета Сеня и познакомился с Димой. В прошлом августе рано утром Сеня как-то шатался по набережной. Мой друг совсем не спал, потому что целую ночь ему никак не поддавался кусок кода на C++. Совсем отупев, он брел вдоль реки и проклинал выбранную профессию.
Было пасмурно. Над рекой неслись серые лохматые тучи. Длинный остров на стремнине, поросший деревьями, словно плыл против течения, а ему навстречу тащилась баржа, груженная щебнем.
На пустынной набережной, в самом ее конце, где и днем редко гуляют, Сеня увидел парня. Тот спал на лавке. С головы его свалилась мексиканская шляпа. Рядом, прямо на набережной, нарушив все правила, стояла черная машина. Все двери в машине были распахнуты. Магнитола громко играла классику. На асфальте между лавкой и машиной валялся открытый черный кейс величиной с ладонь, а в нем лежали тонкие шприцы.
Мой друг прошелся вокруг машины, заглянул внутрь. Послушал музыку. Взял в руки шприцы и прочитал надписи на них. Тогда он растолкал парня. Тот взмахнул руками, прокричал: «По домам, бесовское отродье!» – и свалился с лавки. Стоя на четвереньках, он долго смотрел на наручные часы. После пробормотал:
– Укольчик надо бы, братишка.
Сеня подал ему кейс, но парень не справился и рассыпал шприцы. Тогда Сеня вколол ему дозу сам.
Так и познакомились.

*  *  *

Дима стал своего рода совладельцем нашей маленькой компании. Он дал нам взаймы денег на ремонт. Еще он коллекционировал серебро. Покупал у нас наугад дорогие монеты и банкноты. Утром я находил монеты, которые Дима купил вчера, в пепельнице, в горшках с цветами, 
на дне чайника с заваркой. Однажды с утра, когда мы собрались на необъятной кухне, а Дима в одних трусах выполз из комнаты, чтобы опохмелиться, монета, пробитая посредине, висела у него на цепочке на голой волосатой груди, будто варварский талисман. Я разозлился и стал едко укорять Диму. Сеня даже не взглянул на Димину медаль. 
А однажды мой друг даже посмеялся над очередной его выходкой: Дима скрутил сигару из дорогой коллекционной купюры и скурил ее.
– Умение с невозмутимой улыбкой аплодировать плохим номерам здорово поможет тебе в жизни, – сказал мне Арсений и добавил: – Если это оправдывает цель.
Дима отчего-то решил, что со мной можно беседовать о мрачных и фатальных идеях, что свили гнездо в его голове. Он давал мне книги по йоге, психоанализу и нумерологии, а еще Кастанеду, Блаватскую, какие-то исследования о Рерихе и Лавкрафта, – ни одну из них Дима не дочитывал.
Изредка в доме появлялась его мать – тихая женщина с растерянным взглядом, обвисшим собачьим лицом и толстыми короткими пальцами, увенчанными золотыми перстнями. Она не разговаривала с нами, будто не видела нас вовсе. Возможно, она тихо жила в доме все это время. Думаю, что этот современный дворец просто задавил ее – она добилась своего, и теперь ей попросту нечего больше желать.
С матерью Дима не разговаривал, но однажды объявился его отец, и в тот день Дима заранее нас предупредил, чтоб мы прибрались в своей комнате, а на возможный вопрос его отца «Какого черта вы тут ошиваетесь, молодые люди?», Дима приказал отвечать:
– Вместе с Димой мы играем кантри в рок-баре «Винтовка Мосина».
Я удивился и хотел переспросить, какое такое кантри и что за винтовка, но Сеня тут же на все согласился, не дав мне и слова вставить.
Отец его пришел поздно вечером. Он выглядел как сильный, но уставший и затравленный зверь. Это был высокий мужик с маленькими ушами и бритой головой. Еще он походил на боксера – широченные плечи, длинные руки с тяжелыми кулаками, кривой сломанный нос. Он посмотрел на нас так, будто мы были растениями в кадках. На кухне он налил себе крепкого напитка из красивой бутылки и заперся на замок в комнате с телевизором.
По вечерам у Димы собирались его друзья, и, глядя на них, я понял, что значит старомодное выражение «люди не моего круга».
Встретившись первый раз тем летом, эти ребята битых три часа с высокомерием и очаровательной беззаботной наглостью рассказывали друг другу о том, какие страны они посетят этим летом, какие чудесные учебные заведения они вот-вот закончат, как безоблачна их будущая карьера. Они пили и засиживались у Димы далеко за полночь. Они накуривали целые облака дыма, а Дима наблюдал за ними по-хозяйски и наигрывал на гитаре.
Друзей приходило много, всех я не запомнил. Но костяк этой компании оставался одним и тем же. Всегда приходили два любителя музыки. Один длинный и костлявый, с черной блестящей челкой в пол-лица, всегда с красным платком, повязанным на шее. Когда я спросил его, зачем ему этот платок, он хрипловатым голосом ответил:
– Это не платок, это – обет.
Второй, его друг, был неряшливый и рыхлый блондин. Короткие волосы всегда торчком. На лице – очки в толстенной оправе.
Эти двое приходили с виниловыми пластинками. Они садились в кресла по обе стороны от столика с проигрывателем и ставили на нем старый рок, блюз или джаз. Они перекидывались замечаниями, курили, пьянели, спорили и качали в такт музыке головами. Дима с покровительственной интонацией говорил, что проигрыватель для пластинок он купил только ради этих двоих, чтоб они почаще к нему приходили.
Всегда заходил в гости биатлонист – бритый бугай в спортивном костюме. Чаще всего он говорил о завоеванных медалях и рассказывал об этом всегда одинаково: «Я в гору вкручиваю, а они сдохли!»
Но больше всех по вечерам болтал парень по кличке Кеннеди: бритый наголо, с серебряной серьгой в ухе, в любую погоду одетый в белую рубашку, брюки, иногда в пиджаке с галстуком. Он забивал себе голову самой разной ерундой, связанной, как правило, с незаконной добычей денег. Он намечал жертву и после бросался на нее с рассказами о рынках сбыта, плантациях какао и алмазных копях в Африке, о налогах, офшорах и банках в Сингапуре. Он часто упоминал о «невидимой руке рынка». Скорее всего, потому, что его родителей эта самая рука до сих пор только ласково гладила.
Еще приходила девушка Лена. Она занималась фехтованием, она получала безумную стипендию, она учила арабский язык и улыбалась, словно кинозвезда. Когда я смотрел на нее, мне казалось, что лицо у нее светилось, как у святой на витраже. Но ее красота не трогала какой-то важной, почти физиологической составляющей моей души – хоть я и восхищался ею и заранее остро завидовал тому, кого она выберет. 
И вскоре я понял, что глупых подвигов из-за нее я совершать бы точно не стал, и мои чувства поутихли.
Дима сильно менялся, когда Лена приходила. Он сидел в углу, пока все пили, и наигрывал на гитаре сумрачные блюзы, а под конец вечера надирался вдрызг, и по его слову вся компания покидала разгромленную квартиру и мчалась на машинах за реку, в клубы и бары. А иногда он всюду ходил за Леной, смотрел ей в глаза, говорил вполголоса, но под конец вечера ругался с ней и вскипал так, что бил бутылки об стены. Компания принимала разбитые бутылки и эти мелодрамы как должное: все хохотали и аплодировали.
Как я узнал после, Дима дружил с Леной с детства. С девятого класса они встречались и лишь несколько месяцев назад расстались. После расставания Дима резал вены, забравшись в горячую ванну. Он исполосовал все руки, но после передумал, кое-как замотал раны бинтами и вызвал скорую, потому что совсем ослабел от потери крови.
– Как это пошло, – сказал как-то об этом Димином поступке неряшливый блондин в очках.
– Когда Дима что-то совершает, это не пошло. Это его характер, – ответил ему паренек с красным платком на шее.
Однажды Кеннеди спросил меня, когда я открыл блокнот и стал дописывать очередное письмо:
– Чего ты пишешь там все время?
– Письма Сенеке, – ответил я, и попытки разлучить меня с Луцием навсегда прекратились.
Но Кеннеди оказался дьявольски эрудирован. Он стал рассказывать, как Сенека нечестным образом наживал добро. Он говорил долго, и общий разговор сместился в ту область, которой я никогда не принимал и не любил: все принялись галдеть и спорить, почему одни богатеют и приходят к власти, а другие так и остаются на глубоком дне всю жизнь.
В ответ на эту болтовню я написал вечером такое послание:
Письмо второе. О ростовщичестве
Приветствую Вас, уважаемый Луций.
Недавно я подсчитал: я моложе вас на 1935 лет. Однако же это странно и удивительно.
У нас жара. Воздух пляшет от зноя. На улицах пыль. Запах асфальта навевает дорожную тоску. По воле случая мы живем, словно юные аристократы. Здесь можно написать «Мерзкую плоть» или что-то подобное. И, признаться, мне это общество манерных хлыщей и глуповатых вертихвосток здорово наскучило. Хозяин гостеприимен, однако ж и высокомерен.
Но теперь о главном. Про Вас говорят, будто вы были ростовщик, деньги давали в рост, притесняли рабочих, пили кровь сирот и вдов. Будто все, что написано Вами, – ложь и провокация. Ложь намеренная. Будто Вы умели только письма красиво писать. А на деле сибаритствовали, занимались гедонизмом, подбрасывали воспитаннику своему разные идейки – как подольше и поковарней народ мучить.
Я, если честно, в это не верю ни капли. Никто из тех, кто такое говорит, не сможет даже роман страниц на сто двадцать написать так, чтоб читатель ну хоть чуть-чуть растрогался: всплакнул там, в окно посмотрел, заволновался слегка. А еще Вы были почти министр и столько успели написать. Наши же правители вообще ничего не пишут. То ли некогда им, то ли не хотят. Поэтому им все сочиняют нанятые на полный соцпакет и твердую ставку профессиональные дятлы. Отсюда заключаю: чтоб писать при такой занятости, нужно обладать особыми качествами.
Они б Вас  полюбили, если б Вы из бочки вещали, голый, нищий и худой, словно узник концлагеря. Но и тогда, я уверен, сочинили бы про Вас что-нибудь гадкое.
Всего доброго, Луций.
Ваш далекий друг.
Писано в июльские календы.

*  *  *

После обеда Сеня тренировался прямо в нашем магазине: среди стеклянных витрин он с полной невозмутимостью крутил нунчаки.
Звякала цепь. Тяжелые палки с блестящими металлическими набалдашниками с угрожающим свистом чертили в воздухе спирали и восьмерки. Иногда Сеня бил ногами по воздуху и кричал что-то на японском. Нунчаки носились с бешеной скоростью и, когда Сеня подкидывал их и рассекал воздух ударами ног, они взлетали к потолку и вращались, будто вертолет. После этого фокуса Сеня ловил оружие над головой и продолжал тренировку.
Несколько раз своими упражнениями Арсений спугнул покупателей.
Я полюбил наш магазин. Здесь я мог спокойно писать письма, читать учебник по нейрофизиологии и считать статистику по эксперименту.
Но вскоре я заметил, что Сеня изменился. Нунчаки потеряли былое проворство, и мой друг здорово засветил этим оружием себе в лоб – он рассек кожу и поставил хорошую шишку. Арсений не забалтывал покупателей, как раньше, и вяло отвечал им. Тогда я оторвался от писем Сенеки и с изумлением понял, что мой упрямый друг, мой друг – вечный двигатель – запал на Лену.
Я стал ревновать Сеню к этой девице. Дело в том, что мы дружили с Арсением откровенно: между делом, как другие обсуждают погоду, зарплату и цены на бензин, мы говорили о самых тайных, глубинных мыслях. Без всякой тени смущения рассказывали друг другу свои мечты, сомнения, грехи и тайные страхи.
Тем временем Дима давал нам жить в квартире, как мы хотим, и вместо платы лишь требовал поливать многочисленные растения в горшках и кадках и выгуливать ушастого коротколапого пса с печальными глазами и обвисшей кожей на длинной морде. Гулять с собакой мне особенно нравилось. Лена в каком-то смысле отнимала у меня друга, и я уходил на прогулку один с престарелым псом. Мы шли через залитые солнцем дворы в большой лесопарк у реки. Старый пес обладал покладистым характером. Мы подолгу сидели с ним на краю оврага за многоэтажками, и пес клал мне морду на колени, чавкал и поводил выпуклыми и влажными карими глазами.
Помню, как вечером Арсений ушел с Леной на свидание. Мы с собакой долго гуляли, и я вслух рассказывал псу о том, чем делился только с Арсением. И по тому, как пес снизу вверх заглядывал мне в глаза, я видел, что он внимательно слушает и старается понять.
Когда я пришел домой, то начал было писать Луцию письмо о том, как все случайно. О собаке, ее природной понятливости и ее карих глазах. О новых людях. О том, что мой сверкающий простор не за горами. Но письмо не пошло. Я вырвал лист из тетради и выбросил его в окно. Тогда я взялся за другую тему, быстро развил ее и улегся спать.
Сеня пришел в пять утра, довольный и пахнущий сладкими женскими духами, – как будто он целую ночь валялся и катался в клумбе с цветами, и теперь от него, как мне казалось, даже летит пыльца. Он разбудил меня и стал вполголоса говорить о просыпающемся городе и дымке над рекой. В таком роде красноречия Сеня упражнялся редко, и выходило у него неловко и смешно. Он протянул руку к письму, которое лежало на тумбочке около моей кровати. Теперь у Арсения не было права читать мои письма, и я попытался перехватить его руку, но не успел. Сеня завладел писанием, уселся на подоконник и стал читать вслух:

Письмо третье. О городе
Уважаемый Луций, все у нас как с ума посходили. Очевидно, всему причиной аномальная жара.
В нашем городе хоть и не справляют сатурналии, однако все точно так же надевают дурацкие колпаки и напиваются до рвоты – думаю, мало что изменилось в этом смысле за последние две тысячи лет.
Мне кажется, что я вижу то, о чем Вы говорите, как город на том берегу реки сквозь плотный и холодный туман, но лишь стоит мне отвести взгляд, я тут же забываю очертания стен и башен этого города.
Я читаю в Вашей книге о том, как бросить суетливую службу и уединиться, а сам еще и не начал ни одного пути по-настоящему. Умом  я понимаю, о чем Вы говорите, а душой совсем не чувствую. Словно передо мною горный хребет, и мне рассказали, что за ним находится, но путь мой – пешком переправиться через него и увидеть все самому, а не довольствоваться слухами и чужими рассказами.
Я читаю в Ваших письмах о том, что ожидает нас всех и о непреодолимом жестоком фатуме, но сам, поверьте, еще так рад творить глупости, и мир вокруг меня еще так светел и так мне любопытен, что и здесь, похоже, я не понимаю до конца Ваших слов.
И потому из-за бедного моего опыта, мне кажется, будто за Вами стоит целая толпа мудрецов и учителей, а за мной никого – я совсем один.
И еще, часто Вы мне кажетесь веселым стариком, а не холодным и мрачным моралистом.
Писано в третий день до июльских нон.
С уважением, Ваш друг.

Я решил подремать, но не мог заснуть. Из открытого окна тянуло холодком и доносился, так милый мне, первый шум утреннего города. Город просыпался и будил меня все настойчивей. Захотелось пить, я пошел на кухню и заварил чаю. Сеня тоже пришел на кухню и с восторгом стал говорить о самом разном, и я его слушал. После рассказывал я, и слушал он. И так мы проговорили с ним до десяти утра. После мы неумело играли на Диминых гитарах, гладких и сверкающих, словно лед. Дима кричал нам, что играем мы омерзительно. Его голос доносился то с одной стороны, то с другой, то сверху – в квартире была сумасшедшая акустика.
Тем утром я почувствовал, что друг мой еще не так далеко ушел от меня, как я думал. Но все же стоило быть настороже. Я на время перестал ревновать его к Лене: что поделать, если она знает арабский и фарси и сложена в придачу, будто фотомодель?
Мы наскоро пообедали и побежали в магазин.
Солнце то затопляло пустой троллейбус, и сразу становилось жарко, то солнечный свет пропадал, и острые тени скользили по полу. От Арсения просто летели искры – он болтал, хохотал и рассказывал какую-то чушь. Я решил, что напишу письмо Сенеке о том, как сильно влияют женщины на мужчин, – во всяком случае поначалу.
Когда мы подошли к «Сундуку», Сеня вдруг выругался, витиевато и остроумно объединив в одном матерном выражении грубое обозначение мужского полового органа и словосочетание «Красная армия».
Тут я увидел, что замок из двери нашего магазина вышибли. На его месте зияла неровная дыра.
Мы вошли. С витрин воры сняли стекло и утащили все наше добро. Одна витрина, с замком на створках, была разбита, и грабитель, который второпях ее разбил, сильно порезался о стекло – на полу и дверной ручке темнела кровь.
– Оставим кровь и осколки на месте, – произнес мой друг голосом трагика и указал на разбитую витрину: – Пусть люди видят! И еще – нельзя ничего трогать, это улики!
Мы заявили в милицию. Всем входящим Сеня могильным голосом сообщал:
– Нас ограбили!
Покупатели сочувствовали, и мы поили их чаем.
Узнав вечером об ограблении, Дима вернул нам все монеты, купленные у нас же, и подарил часть своей коллекции. Все же он был щедр, хоть в голове его и множились мрачные странности.
К нам заходил Андрей. Спросил про сигнализацию, замки и страховку. Получив ответы, он горестно покачал головой, отказался от чая и ушел.
– Будь я Андреем, – сказал Сеня, – я бы нас ограбил, чтоб убрать конкурента.
– Офицер на такое никогда не пойдет! – выпалил я в гневе.
Арсений удивился:
– Какой еще офицер?
Я спохватился и промолчал.
Мой друг звонил знакомым. Приходили потертые личности, и Сеня разговаривал с ними полушепотом. Мы покупали в долг у этих полунищих людей антиквариат. Узнав об ограблении, некоторые из этих неудачливых дельцов оставляли нам в долг вещицы, которые только что хотели продать.
Эти люди никогда не рассказывали о себе, и я не мог понять, чем они живут. Помню маленького человека, по имени Сергей. Он носил большие, грубые, почти средневековые башмаки, а осенью и зимой – одну и ту же кожаную куртку с заплатами на локтях и плечах. Так вот, Сергей сказал, что устроился работать на железную дорогу. Но произнес он это с такой горечью и отчаянием в голосе, будто он попался в капкан. Сергей со вздохом посетовал, какая там скука, и заверил нас, что скоро оттуда убежит.
Мы переписали вывеску в магазине – теперь работали всего три часа.
Мы составили план: Арсений оставался в магазине, как в штабе, а я обходил каждый день два рынка в разных концах города. Я тщательно высматривал, не всплывут ли наши монеты где-нибудь.
Стояла жара. Мой путь был долог. Я ехал на трамвае и после долго шел пешком. По пути я раздумывал: кто они – наши грабители? Может, они не могли иначе и на преступление их толкнула страшная нужда? А может, они профессиональные воры или, скажем, настоящие убийцы? Я иногда оправдывал бандитов в своих мыслях, а иногда порицал.
Первый рынок собирался в одном из переулков недалеко от кремля. Милиция и власти постоянно гоняли торговцев с этого рынка, и те кочевали: то сбегут на соседнюю улицу, то вернутся обратно. Власти поступали несправедливо и нелепо: кто же еще будет перепродавать хлам и рухлядь, если разогнать этих бедных людей?
Второй рынок расположился далеко – за оврагом на окраине города. Чтоб добраться до него побыстрее, я сокращал путь через тенистые дворы. Спускался по тропе в овраг и перебегал по шатким доскам над глубоким, метров пять в глубину, глинистым разломом в земле, в котором бежал бурный ручей.
Тем летом моей жизнью и жизнью Арсения управляла симметрия: я тоже нашел объект обожания. Когда в поисках наших монет я приехал на рынок на окраину города в первый раз, то заметил там девушку. 
В бандане с белым черепом, черной футболке с Цоем, джинсах, в кедах с протертыми носами, она прохаживалась около своего товара – вишневых ягод в пластмассовом ведре – и слушала плеер.
Когда я в первый раз увидел ее, меня пошатнуло, словно от удара сильнейшего ветра. Все дело было в ее лице и глазах – их ясная сильная красота и какое-то невиданное прежде достоинство чуть не свалили меня наземь. Я никак не мог себе объяснить, что такая девушка тут делает. Как будто мимо проезжала кавалькада всадников из другого мира и других времен. И она от этой от этих всадников отстала, потерялась и теперь носит нашу одежду и живет среди нас.
– Как так? Кто же оставил ее? – прошептал я себе под нос.
Увидев ее во второй раз, я подумал: может быть, она душевнобольная. Ненормальная. Ну какая же девица с таким лицом и такими глазами 
будет сидеть на пыльном рынке и продавать вишню? Затем подумал: может я ненормальный? Мне кажется, что она красива, а на самом деле – 
страшилище.
В тот раз мы закрыли «Сундук», и Сеня поехал на рынок со мной.
Я сказал ему:
– Посмотри на девчонку, – и кивнул в ее сторону.
– Девка как девка, – произнес Сеня, мельком взглянув на нее, и снова стал рыться в значках и монетах. Затем добавил: – Статная.
– Пойду вишни куплю. Там витаминов много, – сказал я.
Я хотел поговорить с ней. Удостовериться, что она вообще разговаривает на нашем языке.
– Мне стакан вишни, пожалуйста, – сказал я.
В ведре с ягодами лежала картонка, на ней карандашом была написана цена.
Девушка достала из спортивной сумки пакет, насыпала туда вишни и показала пальцем на ценник.
– Благодарю, – ответил я и отдал ей деньги.
Итак, недостаточно было переписки с Луцием, еще и эта девчонка появилась: мир заполняла грозная радость.

*  *  *

Через несколько дней я нашел на рынке на окраине несколько наших монет и тут же их купил. Перепутать их с другими я просто не мог. Вернувшись в магазин, я с гордостью показал находку другу. Сеня обрадовался, схватил телефон и кому-то позвонил.
Через час на улице послышался визг тормозов. Хлопнула дверь машины. На улице кто-то гаркнул, матюгнулся и захохотал. И по всем этим звукам стало ясно, что к нам сейчас ворвется человек бодрый и жизнелюбивый.
Дверь распахнулась. Вошел круглый бритоголовый парень в белой рубашке. В его глазах плясал огонь. Он сел перед нами, он положил руки на стол. И по его рукам я прочитал, сколько драконов он победил и сколько препятствий сломал на своем пути: его кулаки были разбиты, виднелись следы переломов на пальцах, кисти и предплечья украшали шрамы.
Парень пожал мне руку и представился:
– Степан!
Но это имя совсем не шло к его виду, и я стал называть Степана в мыслях «драконоборец».
Арсений и Степан начали беседу. В том числе они упомянули Клопа: Степа сказал, что тот недавно освободился и «взялся за ум».
После краткого разговора мы сели в машину драконоборца – это была потрепанная «Ока», и Степан с нечеловеческой ловкостью погнал на рынок, где я купил монеты. Я знал город хорошо, но драконоборец нашел совершенно другой путь и домчал нас до места за полчаса.
Мы условились так: я подходил к продавцам, у которых сегодня купил наши монеты, и делал вид, будто разглядываю товар на прилавке. Тогда подходили Степан и Арсений. На рынке я понял, зачем нам нужен Степа: он умел уговаривать людей. С лаской, перемешанной с жестокой угрозой, с улыбочками, хлопками по плечу, он заставлял продавцов рассказать нам все. При этом Сеня записывал их слова в блокнот, и вдвоем со Степаном они походили на детективов.
*  *  *

Так пролетела неделя.
Вечера у Димы набирали буйство. Набивалась целая квартира друзей. И после все садились в две или три машины и катили ночью в город. Сеня совершенно потерял голову из-за Лены и ни на миг от нее не отставал. Поэтому мы ездили вместе со всеми: Сеня не мог оторваться от своей богини, а я хотел понять, чем живут эти молодые избалованные негодяи, чем их жизнь отличается от моей.
Мы таскались по клубам и модным притонам, где выступали барды и где читали стихи. Поэты выставляли напоказ свои душевные ссадины, а гитары у всех бардов звучали одинаково: будто ноты пересыпали из ладони в ладонь.
В Диме я замечал все больше странностей. Когда он выходил на улицу, то пристегивал к ремню на джинсах длинный и тяжелый нож в черных кожаных ножнах и закрывал его сверху рубахой.
Или, к примеру, он мог сказать что-нибудь навроде:
– Ты мог бы кому-нибудь сломать ногу за деньги?
Или такое:
– Ты мог бы навредить человеку и ни капли не сожалеть?
Днем же мы с Арсением продолжали расследование. Мой друг повесил на стену в магазине карту города и зарисовал в виде сложной схемы показания продавцов. Тренируясь с нунчаками, Сеня всматривался в карту и схему и рассуждал о том, как скоро мы изловим бандитов.
Изредка приходил Степан-драконоборец. Они с Арсением вполголоса говорили за дверями. Меня в эти разговоры Сеня не посвящал.
– Тебе знать не надо, – ответил Арсений на мой вопросительный взгляд. – Я ограждаю тебя, мой юный друг, от подобных знакомств по ту сторону закона.
Должен сказать, что я совсем не расстроился из-за потери монет: если раньше на каком-нибудь песо я мог рассмотреть захватывающую историю – простая монета вызывала во мне целое внутреннее приключение: я видел галеоны, индейцев, моря, конкистадоров и чувствовал морской ветер и видел полный парус, – то теперь эти куски металла обесценились для меня совершенно.
И я решил, что ограбление – это подготовка. Подготовка терять. Что такое коллекции старого хлама? Просто коллекции старого хлама – вот и весь ответ. Я вспоминал человека, которому писал письма, и решил, что наша неудача в делах – тот же неизбежный фатум.
Еще я чувствовал, что круговерть этого жаркого лета туманит мой мозг, что моя тайна и простор уходят прочь и не желают явиться передо мной. И среди шума и гама ночного клуба, где было жарко и где толстые бородатые мужики с татуированными руками крепко играли тяжелый рок, я стал писать в блокноте еще одно письмо далекому другу. Письмо получилось самым правдивым из всех, что я написал, и поэтому я не могу выставить его здесь на всеобщее обозрение.
Той ночью мы вернулись из города на двух машинах: Диминой и еще одной, черной, с широкими шинами и желтыми гоночными полосками на капоте. Возбуждение достигло невиданных высот. Молодые негодяи опустошали холодильник, бацали на гитарах, курили траву и пили.
Я же написал свое лучшее письмо и был в превосходном настроении – 
словно вернулся издалека домой. Я ушел на балкон и долго смотрел на город. Я б хотел, чтоб у меня тоже была квартира высоко над городом. Чтоб читать или курить, глядя с балкона. Чтоб видеть, как меняется город: как синие тени залегают вечером между домами и на закате сверкают оранжевым огнем окна. Смотреть, как утром туман поднимается над рекой. Увидеть резкие огни города в зимнюю стужу. Видеть его голые неприкаянные крыши холодной осенью. И, возможно, лицезреть судьбоносные события: новую революцию – баррикады, перестрелку и танки, ползущие к стенам старого кремля, что свернулся, будто дракон, красным каменным кольцом на зеленых холмах.
Любитель музыки с красным платком на шее тоже вышел на балкон. Он курил, и из него рвались слова о его любимом музыканте, неотесанные и грубые, – в первый раз я слышал, чтоб он так много говорил.
Я видел с балкона, как Лена в большой комнате спорила с Кеннеди. Она умудрялась прятать в свои вопросы такие шипы и ловушки, что Кеннеди думал над каждой ее фразой все дольше, взгляд его застывал, потому что он путался и не мог сообразить: отвечать ли ему на ядовитый шип, спрятанный в ее словах, или разобраться с поверхностным смыслом, под которым этот шип скрывался, и в конце концов он не выдержал и закричал на нее, покраснев и вскочив со стула.
Дима совсем не пил. Он весь вечер курил, развалившись в кресле. Когда у кого-то кончалось пойло, Дима вставал, кланялся, как официант, и подливал.
Когда Кеннеди раскричался на Лену, Дима встал, якобы чтоб всем подлить, и вдруг схватил Лену за шею, прижал ее к стене, вытащил нож и приставил лезвие к ее лицу. 
– Ты такая умная, – громко сказал он, с той же ленивой неторопливостью, что и всегда. – Хочется тебя по лицу полоснуть.
Она сказала:
– Отвали. Я твой ножик выброшу в мусорное ведро.
Все приняли Димину выходку за шутку. Все здесь любили его.
Арсений вскочил. Его остановил биатлонист.
– Это у него юмор такой, – сказал он.
– Что за хрень! – крикнул Арсений.
Он изо всех сил толкнул биатлониста, пытаясь прорваться к Диме. Но тот свалил Арсения, и они боролись на земле.
Я рванул в комнату Арсению на помощь и получил из-за угла сильнейший удар кулаком в ухо. В глазах у меня сверкнула алая комета, и в висках заныло. Противник навалился на меня, и я упал. Я выкручивался, пыхтел, матерился, но сверху меня держали двое.
После недолгой борьбы, уговоров и ругани нас растащили, и я увидел, что Дима, обернувшись на свалку, все еще держал Лену у стены. Он вдруг отпустил ее, как будто ему все надоело, и пошел из комнаты. Кто-то неловко пошутил во внезапно наступившей тишине. Арсений кинулся вслед за Димой. Биатлонист попытался его перехватить, но Арсений увернулся и перепрыгнул через низкий столик с виниловым проигрывателем, задев головой люстру. Дима обернулся. Арсений врезал ему два раза кулаком по лицу. Дима пошатнулся, шляпа с его головы упала. И снова меня попытались схватить, чтоб я не бросился на выручку, и снова биатлонист и еще один тип полезли на Арсения.
И Дима крикнул, держась за щеку:
– Нормально все! Всем доброй ночи, демоны! – и ушел, оставив шляпу на полу.
После долгой перебранки с новыми попытками подраться все разошлись. Только парень с красным платком на шее и его толстый белобрысый друг в очках остались сидеть в креслах в разгромленной комнате среди бутылок, окурков, под люстрой, похожей на фантастический космический корабль. Люстра все еще покачивалась оттого, что Сеня задел ее в прыжке головой. Пластинка играла блюз-рок.
После этого Арсений ушел гулять с Леной.
На меня навалилась усталость. Я прямо в одежде улегся на кровать. Я представил нашу потасовку как драку в таверне. На всех надел латы и дал в руки сверкающие мечи.
В полудреме я придумывал следующее письмо:
«Дорогой Луций, – проносились слова в моем сонном мозгу, – сегодня я видел безумие и гнев...»

*  *  *

Когда на следующее утро я пришел на кухню, то увидел, что Дима извиняется перед Арсением. Арсений стоял, скрестив руки на груди, и глядел железным взглядом в окно. Дима сидел за столом, в трусах, с тем же медальоном из серебряной монеты на груди, и уговаривал нас не съезжать. Он говорил как всегда лениво, растягивая фразы, словно он погружен в себя и с трудом находит слова.
Он даже сказал:
– Кто будет гулять с этим старым гондоном? – и показал на собаку, которая сидела под столом: – Он же сдохнет без вас! А я собак ненавижу.
Во время этого разговора пришла Лена.
– Привет, Димка, серый отшельник! – сказала она весело, войдя на кухню. Ругаясь на беспорядок, она налила себе сока. Она разговаривала и вела себя так, будто вчера ничего не произошло.
Узнав, что мы решили съехать, Лена удивилась:
– Да ну! С ума сошли. Живите. Кто будет Димке вкалывать инсулин, когда он опять напьется, как свинтус?
Но Арсений ее не слушал. Он ушел в нашу комнату и принялся запихивать вещи в походный рюкзак. Тогда Лена стала его упрашивать, и говорила она о Диме так, словно он, как ребенок, нуждается в уходе. Знала она Диму давно, и все его выходки были ей нипочем. В итоге, к моему удивлению, она уговорила Арсения остаться. Мой друг успокоился и с трудом поверил, что нож у лица – всего лишь плохая шутка.
Но после мы редко встречали Диму в квартире. Он больше с нами не завтракал. Только из его комнаты по утрам доносилась гитара – одни и те же пассажи Паганини.
Пару дней спустя мы сидели в «Сундуке» и переписывали товар: бардак накопился полнейший.
На улице моросило, и небо затянуло тучами – первый раз за все лето. Тут мы поняли, что наш потолок протекает – неизвестно как, ведь обитали мы в полуподвале. По углам комнаты и у порога забегали мокрицы.
Переписав товар, Сеня улегся на пол в магазине, чтоб подремать. Он постелил под спину коврик, а под голову подложил свернутое красное знамя – раритет, который никто у нас не брал.
Но подремать под шелест дождя ему не удалось. После обеда внезапно приехал драконоборец. Со словами «Сенька, с тебя кило конфет!» он ворвался в «Сундук» и сел за стол, положив перед собой, словно оружие, свои искалеченные руки. Он рассказал, что нашел товар: на набережной сидят торговцы антиквариатом. У одного из них – целая куча наших монет.
Сеня подскочил с коврика и сказал:
– Звоню ментам!
– Ты что, Арсенька! Ты что? Нельзя. Ты так ведь не только меня подведешь. Мне у них там в мусарне показываться нельзя. Откуда узнал, спросят? Ты что им ответишь, а? – сказал Антон. – Я тут кучу людей напряг ряди него, а он – в милицию! Обижаешь, добрый друг.
Мы заварили чаю, закрылись на замок и стали разрабатывать план. Но чем больше мы рассуждали, тем лучше понимали – монеты нам, конечно, просто так не отдадут.
Перебрав все возможные пути развития событий, мы замолчали. Дождь на улице припустил. Драконоборец хитро ухмылялся, хмыкал и жал эспандер.
– Эх! Поехал бы я с вами, да ведь мне нельзя! – сказал он и рассмеялся.
– Нужно взять наше силой, – сказал Арсений.
– Эх, ты Сенька, а то как! Думал, подойдешь и он за пожалуйста тебе деньги в карман отсыплет? Хрена! – расхохотался Степан-драконоборец.
Мы заварили второй чайник и перешли к плану налета. Степан с той же ухмылкой слушал нас, и, когда мы вдавались в излишние подробности, он восклицал:
– Сучье вымя! Парни, это не математика. Сделайте так: ... – тут он объяснял, как надо поступить, и в его словах чувствовалось глубокое знание той грубой стороны жизни, с которой мы редко сталкивались.
Под конец совещания драконоборец выдал нам пластиковые кастеты.
– А это вам – подарочки! Если что, бейте в бороду! – сказал он и пробил в воздух апперкот.

*  *  *

Следующим утром, пока я умывался и чистил зубы, Сеня медитировал. Он сидел на полу в позе лотоса и сжимал в руках нунчаки. Конечно, иной раз мой друг переигрывал, но эта утренняя медитация придавала будущей боевой операции сакральную значимость.
Я посмеялся над Сеней и сказал, что нунчаки – это лишнее.
– Все обойдется малой кровью, – добавил я
Сеня не ответил, и, одеваясь, я все же сунул кастет в карман.
Вскоре Степан уже вез нас на место. Он высадил нас на крутом спуске к набережной, пообещал встретить в условленном месте и свернул в узкую арку.
Моросило. Мы пошагали по узкой улице вдоль трамвайных путей и скоро вышли к набережной. Здесь из-за угла ударил сильный ветер.
По реке бежала тревожная рябь, серый туман скрывал мост вдали и многоэтажки на том берегу. Мчались редкие машины. Мы удачно выбрали день – был выходной и набережная обезлюдела. Только вдали на остановке старуха дожидалась автобуса.
Торговец был метрах в пятидесяти от нас. На капоте своей белой машины он разложил товар. Метрах в ста от него, ближе к остановке, сидели на раскладных стульях двое его коллег.
Мы натянули маски – спортивные шапки с прорезями для глаз и рта – 
и пошли к торговцу.
– Сень, у тебя один глаз выше другого, – сказал я и рассмеялся, больше от волнения, чем от его кривого лица.
Сеня потянул маску на макушке. От этого его голова стала похожа на луковицу. Он спросил:
– А так? Выгляжу грозно?
Я в ответ поднял большой палец вверх.
Мы подошли к торговцу. Он курил, облокотившись на чугунную ограду, и смотрел на реку, поэтому нашего появления он не заметил. Мы встали у него за спиной. Мужик продолжал курить. Между затяжками он вполголоса задумчиво матерился себе под нос. Его ругательства, похожие на жалобы, подходили по настроению к серому небу и туману над рекой.
– Отдай свое добро, бедный человек! – громко сказал мой друг.
Признаюсь, эта фраза Сене удалась: в его голосе прозвучала мрачная печаль и предопределенность, будто отдать мужику предстояло не только деньги, но все вообще.
Мужик обернулся. У него был наглый и напористый взгляд – я это заметил, пока мужик еще не успел испугаться, – но взгляд его тут же сменился: глаза потухли и в них заплясал страх.
– Что? Что? Что? – просипел он и кашлянул.
– Ты специально голос изменил? – спросил я шепотом Арсения.
– Я полон угрозы, – прошептал Сеня в ответ, наклонившись ко мне.
– Нормально выходит! – сказал я.
Мужик уставился на сигарету в своей руке. Она тлела, и мужик не мог решиться: бросить ее на асфальт или докурить.
– В машину, бедный человек! – скомандовал Сеня тем же замогильным голосом.
Торговец от этих слов вздрогнул и бросил сигарету на асфальт.
Мы залезли на заднее сиденье, зажали мужика посредине и захлопнули дверцы. Из спортивной сумки дядька вытащил тяжелый альбом, отдал его Сене и, спрятав ладони между коленями, уставился в лобовое стекло.
Вчера Степан предложил простой план: пригрозить мужику расправой, забрать товар и перебежать дорогу, где во дворе нас будет ждать его быстроходная «Ока». Еще драконоборец, человек с опытом, советовал прихватить на память что-нибудь из коллекции сверх того, что у нас украли.
Но Сеня сломал весь замысел. Во-первых, он слишком долго листал альбом с монетами, – он увлекся, – так что я стал знаками ему показывать, что пора линять. Во-вторых, пролистав альбом до конца, мой друг сказал:
– Есть повороты судьбы, с коими нужно смириться.
Торговца эта фраза испугала еще сильнее. Он заморгал и отчего-то закашлялся.
– Что, что, извините? – протянул мужик робким скрипучим тоном.
– Ты купил эти монеты, – Сеня показал на наши великолепные дорогие экземпляры, которых в альбоме было больше половины, – у гадких, плохих людей. Более того, ты поленился их разобрать. Все в одной куче лежат. Ну почему у тебя Елизавета рядом с дешевыми билонами?
Я тяжело вздохнул и покрепче сжал кастет в кармане. В общем, пока Сеня говорил о честности и лжи, о судьбе и случайности, покорная трусость в глазах мужика сменилась замешательством, после удивлением, а затем – дьявольской злостью.
– Валите отсюда! – прохрипел мужик.
Он понял, что опыта в грабеже у нас нет никакого.
– Послушайте, бедный человек, – сказал Арсений с обидой в голосе, – 
не ругайтесь. Мы с вами хотим по-хорошему обойтись.
– Ах ты, сволочье! – прохрипел мужик.
Он толкнул Сеню в грудь и рванул альбом на себя. Я, в свою очередь, выдрал альбом у мужика. Торговец замахнулся на меня. Я закрылся тяжелым альбомом, и мужик попал по нему кулаком, но сразу же вцепился в альбом и снова потянул его к себе. Я не отдавал. Сеня схватил мужика за шею. Мой друг технически верно выполнял удушающий прием и шипел:
– Держи монеты, держи! Щас он вырубится!
Но мужик был крепкий. Завязалась борьба. Я тащил альбом с монетами на себя. Сеня душил мужика, чтоб он вырубился. Мужик рычал, никак не вырубался и альбом не отдавал. Машина раскачивалась. Я все же отобрал у мужика монеты и решил открыть дверь машины, но, когда я извернулся, чтоб это сделать, наш противник зарычал, сделал отчаянный рывок, так что даже Сенин захват не смог его удержать, и выдрал у меня альбом. Но Сеня тут же выхватил у него монеты, будто мы спасовали друг другу мяч.
Мы выскочили из машины. Мужик выпрыгнул за нами и заорал:
– Я вас порву, сволота!
Сеня врезал мужику кулаком под дых. Торговец сломался пополам и провалился в открытую машину, как в яму, и застрял на полу между передними и задними сиденьями.
Мой друг выхватил из кармана складной нож и принялся кромсать альбом. Мужик крутился в машине, ноги в задранных штанах торчали из открытой дверцы. Пытаясь выкарабкаться, мужик бранился. Если передать его речь вкратце и без ругани, то получится вот что: он грозил нам карами властей, он обещал, что нас будут без устали гнать в ночи с факелами и свирепыми гончими псами, и, в конце концов, он предрек, что мы погибнем в тюремной камере от страшных и крайне позорных пыток под свист и улюлюканье криминалитета самого низкого пошиба.
На помощь мужику уже спешили его коллеги: толстяк в клетчатом берете и кожаной куртке и плюгавый мужичок в камуфляже.
– Режь дальше! – сказал мне Сеня и сунул мне в руки нож.
Я в спешке вырезал из альбома листы с нашими монетами и запихивал их в рюкзак, сокрушаясь, что излишняя честность нас до добра не доведет.
Арсений выхватил нунчаки и ринулся противникам навстречу.
Он мастерски крутил японское оружие и выкрикивал:
– От винта! Руки отрублю!
Сеня привел мужиков в замешательство. Толстяк близко не подходил, он раскачивался, как боксер, опустив голову и сжав кулаки, а плюгавый мужичок бегал вокруг Сени и вопил:
– А ну брось ее, хрень эту, сраный ниндзя!
Нунчаки чертили в воздухе восьмерки, и грозно лязгала стальная цепь.
Я бросил разодранный альбом на асфальт и крикнул:
– Готово!
Толстяк не выдержал. Он заревел как бык и кинулся на Сеню. Сеня швырнул в него нунчаки. Оружие попало толстяку в лицо и разбило ему нос. Толстяк споткнулся и рухнул на колени.
Мы побежали через дорогу на красный свет. Я оглянулся: щуплый мужичок поднимал толстяка с окровавленным лицом. Обобранный нами торговец кричал нам вслед и грозил кулаками.
Во дворе мы запрыгнули в машину драконоборца и сорвали маски. Степан помчал нас прочь.
Дворы. Перекресток. Снова сонные дворы. Затем через арку. Белая кошка метнулась через дорогу – Степан выругался и резко тормознул. Затем поворот – перекресток на широком проспекте. Мелькнула стальная река до горизонта и мыс на слиянии рек. После машина подпрыгнула, повернула так, что чуть не перевернулась, и Степан затормозил. Мы стояли под мостом. Мы с Арсением выскочили из машины, добежали до остановки и прыгнули в первый же трамвай.

*  *  *

В «Сундуке» мы перебрали возвращенные богатства. Лучших экземпляров в нашей добыче не оказалось, но все же мы обрадовались и тому, что вернули.
На следующий день мы решили отметить наш удачу, но как именно мы вернули наше добро, мы никому не говорили. Пригласили Андрея, драконоборца и еще нескольких друзей. Степан совсем не пил. Он сказал, что соблюдает режим и тягает гири, и показал татуировку в виде иероглифа на запястье – она служила ему напоминанием о данном обещании.
Андрей повеселел, и печаль в его глазах сменилась теплотой. И когда все разошлись, он вдруг позвал нас к себе – продолжить веселье. Андрей жил на окраине, и мы долго ехали к нему мимо огромного завода, похожего на заброшенный город за желтой бетонной стеной.
После помню квартиру Андрея, где целую стену занимали застекленные полки с фарфоровыми статуэтками. То ли потому, что я был пьян, то ли из-за острого ощущения бытия тем грозным летом, эта коллекция поразила меня: Андрей, словно бог застывшего царства, держал под стеклом целый мир.
Нас усадили за стол. Мимо то и дело проплывала жена Андрея, женщина величественная, словно императрица в изгнании, и у меня под носом появлялись по очереди: плов, вино, а затем вишневый пирог и черный чай.
Вскоре я совершенно осоловел от выпивки и вкусной еды. Я встал из-за стола и, делая вид, что разглядываю хозяйские коллекции, стал искать признаки давней трагедии: фотографию друзей в военной форме на фоне гор, простреленный китель с медалями, варварский карамультук или саблю на стене. Но ничего не нашел.
Было уже поздно, и нас оставили ночевать. Сеня улегся на матрасе на полу, я на диване у стены. Сеня тут же засопел. Я дремал, но уснуть не мог. Поблескивали в темноте фарфоровые статуэтки за стеклом. Изредка под окнами проезжала машина и шуршал под ее шинами мокрый асфальт. Прогудел за стеной лифт. Я встал и уселся у окна.
«Он тихий человек. Где же трагедия? – думал я. – Я ничего не понимаю. Так и напишу Сенеке. Я все придумал».
И я стал писать в блокноте кривым почерком несвязное письмо. После я за него стыдился.

Письмо четвертое. Про ограбление и про Андрея
Уважаемый Луций, дело наше чуть не погибло на корню. Разбойники ограбили нас. Но сегодня мы вернули то, что принадлежит нам по праву. Думаю, так поступили бы и все Ваши друзья.
Мой друг проявил твердость, и мы пошли до конца. Пострадали люди, но – а ля гер ком а ля гер.
Я должен Вам рассказать про Андрея.
Может быть, у него там в голове сражение? А здесь, снаружи, ну вот просто как за стеной, – ни единого признака этой битвы?
Или там у него внутри – тишина. И ему остается лишь протирать пыль с этих дурацких статуэток?
Может, у него внутренние искания? Он ищет последний смысл? А?! Каково!
Нет, нет: он просто коллекционер. Он любит свои идиотские статуэтки. Какая дрянь. Пошлость, ей-богу.
А может быть, так и правильно: нужен человеку тихий теплый омут, чтоб пережить эту жизнь? Тихий омут вдали от мудаков в пиджаках, любителей сбросить бомбу на спящий город и распылить в небе над селами напалм?
И почему я требую от него жертв? Зачем посылаю под пули? Зачем толкаю в огонь? Разве немало и здесь бед и разочарований, друг мой?

Я говорил сам с собой и разбудил своим бормотанием Сеню. Он выругался и снова захрапел.
И пока я писал это письмо, то сначала разочаровался в Андрее, а после снова зауважал его. И, наконец, снова разочаровался, но уже не так глубоко, а даже с примирением.

Вы, Луций, ответили бы мне что-нибудь, будь Вы рядом, 

– закончив этой фразой свой плач, я поставил точку и завалился спать.

*  *  *

Следующим утром, сонные и вялые, мы поехали к Диме.
Сильный ветер гнал по небу рваные тучи. Изредка выглядывало солнце. Блестел мокрый асфальт.
Мы ехали на автобусе через мост, и Сеня снова рассуждал:
– Сделаем скидку сегодня. Всем. В честь удачного рейда.
– Сень, мы еще ни черта не заработали.
– Пойми, мой юный друг, ты – как завоеватель. Либо ты захватываешь земли, и, конечно, не без потерь. Либо ты снимаешь налоги с захваченных земель и туго набиваешь мешок. Сейчас мы – захватчики.
Когда мы подходили к Диминому дому, то увидели на асфальте черный след от колес. Он извивался и вел во двор. За углом дома стояла разбитая Димина машина: она врезалась боком в дерево и взрыла колесами землю. Капот у нее изогнулся пузырем, будто мотор под ним взорвался. Одну дверь разбило всмятку. Стекла в дверях потрескались.
Мы молча поднялись на лифте. Сеня хмуро глядел себе под ноги. У меня тяжело колотилось сердце, и меня даже подташнивало, и я клял себя за то, что я такой слабак.
Дверь в квартиру была открыта. Вчера здесь прошла попойка, и кругом мы увидели разгром, словно после оргии. Лужи вина и рассыпанный попкорн на полу. В коридоре валялся стул с погнутой ножкой. Пахло сигаретным дымом и травой. Издалека доносился джаз: играл грустный тромбон.
В коридор выполз Кеннеди. Он завернулся в белую простынь, как в тогу. Она волочилась по полу, напитываясь из луж красным вином. В руке он держал стакан с пивом. Пьяный и заплаканный, Кеннеди совсем не походил на себя.
– Вы видали! А? Как Димка зверски въехал в дерево! – сказал он.
Мы разыскивали Диму, заглядывая в каждую комнату, а Кеннеди плелся за нами, путаясь в простыне и причитая:
– Я так, напугался, так напугался! Пацаны, вы бы знали! Я ходил с ними в больницу.
Он с подобострастием зашептал, схватив меня за плечо:
– Батя его приехал, запретил машину убирать. Сказал – пусть ржавеет. И уехал. Вот это мужик!
И вдруг Кеннеди завыл на весь дом:
– Будет Димке урок, как машину бить!
Мы заглянули в зал, где всегда проходили попойки. Биатлонист в расстегнутой рубашке спал на диване, запрокинув голову и открыв рот. Парень с челкой и красным платком на шее и пухлый блондин в очках слушали джаз. В знак приветствия они кивнули нам, и пухлый блондин приложил палец к губам, чтоб мы не шумели.
Кеннеди вопил:
– Но летели хорошо! На спор, говорит. Хотите на спор, говорит, расшибу вас всех к хренам собачьим! И расшиб!
Мы вошли в Димину комнату. Дима курил, присев на подоконник. Его левое плечо было замотано бинтом, и на лбу у него был прилеплен белый пластырь.
Обычная тяжелая дикая скука исчезла из его взгляда. Теперь его глаза смотрели со спокойной усталостью, словно он завершил важнейшее дело.
Он обратился к Арсению, так же лениво растягивая слова:
– Чего пялишься на меня? В больнице твоя дура. Ни хрена ей не стало. А так старался.
Сморщившись – движения причиняли ему боль, – Дима поднес сигарету ко рту.
– Димка, Димка! Ты чего? – залопотал Кеннеди.
Поправляя на плечах простыню, он поплелся к Диме. Он прошептал, обращаясь к нам и заикаясь от пива:
– Это шутки у него, шутки такие.
– У меня не получилось, понимаете, вы, придурки, – растягивая слова, заговорил Дима. – Не получилось. А так разогнался. Еще этот дебил за руль хватал, совсем обоссался, тупой идиот, – он кивнул в сторону Кеннеди.
– Димка, Димка, ты ж мой лучший дружбан! Я же просто маленько испугался за тебя и за всех! – обиженным голосом произнес Кеннеди.
– Я старался, но не вышло. Орали все, как идиоты в дурке. Надо было с моста, – сказал Дима.
Он выкинул сигарету в окно и подошел к столу. Взял бутылку с вискарем и налил себе. Кеннеди подскочил к нему и с хихиканьем подставил свой стакан с пивом.
И в тот самый миг дух жаркого лета вселился в моего друга. Арсений подскочил к Диме, размахнулся и оборвал движение, как будто решил, что бить израненного нельзя, но после размахнулся снова и ударил его в лицо – кулак его описал широкую дугу, – Дима чуть не упал, он ухватился за стол. Сеня врезал ему еще несколько раз. Дима сполз на пол, держась за стол и не издавая ни звука.
Сеня принялся громить комнату. Кеннеди попытался его остановить, но запутался в тоге, грохнулся плашмя на пол и захныкал. Сеня сорвал полку с книгами на пол. Вышвырнул стул из комнаты. Разбил о стену настольную лампу.
Сеня бросился в коридор. Я пошел за ним. В прихожей мой друг остановился и ударил ногой зеркало. Тяжелые осколки посыпались на пол. Какое-то мгновение я еще видел нас двоих, сложенных из частей, и в следующий миг изображение с противным песочным хрустом треснуло и осыпалось на грязный пол.
Я с любопытством, отстранением и спокойствием наблюдал за происходящим. Мне было отчасти стыдно за этот исследовательский интерес. Но в то же время я понимал, что вмешиваться смысла нет. Все сделано. Все разрушено. Пусть все идет своим чередом. Дух этого лета вырвался на волю. Он хватался за нож. Разбил машину. Покушался на людей. Разгромил квартиру. Раскрошил зеркало. Теперь он сыт.
Мы были так молоды, что духи легко вселялись в нас.
Арсений побежал вниз, а я вдруг сообразил, что надо выведать, где больница, куда отвезли Лену. Я нашел Кеннеди. Уже без тоги, в одних трусах, он сидел на кухне и разговаривал с бутылкой вина. Я с трудом разузнал у него, где больница.
Проходя по коридору, я увидел, как Дима над ванной лил на голову воду из крана, и сморкался. Вода розовела от крови.
Биатлонист проснулся от шума. Теперь он шатался по квартире. Увидев Диму, он понял, что того обидели, и принялся меня ловить, натыкаясь на стены, опрокидывая стулья и наводя еще больший разгром. Я, впрочем, без труда от него скрылся, потому что жил тут давно и хорошо знал комнаты. Запутав биатлониста в этом дворце удовольствий, я убежал.

*  *  *

Когда мы приехали к больнице, я не пошел с Арсением в палату. В той аварии Лене сломало ногу, и я не хотел видеть ее больной, да и Сене надо было поговорить с ней наедине.
Я прогуливался по парку рядом с больницей, этим холодным и жестоким приютом перед полетом в небытие, и читал на дверях названия отделений, и названия эти звучали как приглашения пройти испытания на торжественном и грозном языке.
Я думал о том, как легко расшибить вдребезги любого. И внезапно остро почувствовал собственную хрупкость, словно человек – это стеклянный, заполненный животворной жидкостью искусно созданный, тончайший сосуд. Как все тонко и на грани работает во мне, думал я, и в любом другом. Мои мысли словно понесло прочь штормовым ветром. Я подумал, что сейчас этот шторм принесет мне новое открытие, новое постижение, но вместо этого я словно оглох: я слышал сам себя сквозь тяжелый пыльный занавес. И тут я понял, что все мои мысли – 
это просто плохие актеры. Они вечно повторяют свои роли, все они смешны и все как один притворяются.
Я прилег на скамейку в тени деревьев и вскоре задремал от жары. Мне приснились тошнотворные босхианские эксперименты над голыми людьми, живущими в клетках для крыс.
Мой сон оборвал доктор в белом халате. Я проснулся оттого, что он сильно похлопал меня по плечу. Он спросил, прикуривая сигарету:
– Вы больной?
Я сел на скамейке, потянулся и нараспев произнес:
– Доктор, «мы все тяжело больны»!
Врач нахмурился – зажигалка на миг остановилась у сигареты, – развернулся и ушел.
«Как знать, – подумал я, глядя ему вслед, на эту согнутую спину в белом халате: – может быть, это новый Сомерсет Моэм или даже, черт побери, новый Булгаков. Какие усталые, глубокие и светлые у него глаза».
Через час или даже больше Сеня вышел из больницы пустой и блеклый. Тогда он мне ничего не сказал, но после, спустя полгода, мой друг как будто невзначай проговорится: в тот день Лена сказала ему, что осенью она уезжает учиться в Европу на несколько лет.

*  *  *

Тем же вечером мы вернулись к Диме, чтоб собрать вещи. На полу в прихожей валялись осколки зеркала. В квартире никого не было: наверняка все умчались куда-то праздновать, гулять и отмечать собственное спасение.
Сеня собирался вяло, присаживался на кровать и потерянным и жалким взглядом смотрел кругом. Я ушел в зал. У проигрывателя валялись пластинки. Я нашел среди них Джона Колтрейна и завел проигрыватель. Уселся в кресло и стал жевать виноград, оставшийся на столе.
Я душевно устал, и музыка Колтрейна была как нельзя кстати. В голове у меня тихо билось новое письмо моему далекому другу. Я вслушивался в это тихое биение, но пока ничего не мог расслышать.
Когда Сеня затопал в прихожей, я выключил проигрыватель, сунул в рюкзак пару груш со стола, еще раз посмотрел на город с высоты и вышел из квартиры.
Был уже поздний вечер. Трамваи ходить перестали. Мы пошли пешком через весь город в общагу.
В тихих и пустых коридорах общаги пахло краской.
В комнате Сеня сразу улегся на кровать и крепко заснул. Я тоже лег, но никак не мог остановить механизм своего сознания. В который раз я ощутил его как отдельную от себя сущность, некий мыслительный двигатель, что работает сам по себе – только дай ему достаточно топлива.
Вскоре я почувствовал, что письмо наконец сложилось. Я уселся за стол у окна и стал писать под красным светом неоновой рекламы, что падал в окно с автостоянки напротив.

Письмо последнее
Скажу Вам сразу, дорогой Луций, наука за две тысячи лет здорово шагнула вперед и стала чем-то вроде культа. Я тоже усердно служу этой религии: каждую неделю приношу ей в жертву не менее десятка чистопородных белых крыс. Мои подопытные глуповаты для опытов философских, но достаточно умны для опытов физиологических. Мы можем подсветить у крысы что-нибудь в голове и сказать: вот эта штукенция сейчас работает. А в целом все, чему мы научились, – так это гладко отвечать на неудобные вопросы: «нужны дальнейшие исследования», а самые частые слова в нашем лексиконе – «может быть» и «вероятно». И знание, что я добываю, мучая до смерти белых крыс, совсем иного рода, нежели нужное для жизни. Но в нем есть свои преимущества: оно дисциплинирует разум и учит относиться ко всему легче. Думаю, Вы бы сочли такое занятие благородным и достойным.
Но это просто вступление, так, знаете, разговор на отвлеченную тему, чтоб проще было прыгнуть к вопросу, меня занимающему всецело.
Дорогой Луций, Ваши слова прекрасны и сильны. Они будто не слова даже, а что-то другое.
Вы знаете, есть у нас искусство для дураков, называется: «кино». Там часто показывают одно и то же: на столетней войне, где ревут танки, преодолевая рвы, и гавкают орудия, где рвутся ядра, свистит картечь и лопается над головами пехоты шрапнель, где лошади ржут и валятся на землю вместе со всадниками от взрывов, и колесницы обращают пехоту в бегство, некто умирает, прошитый пулеметной очередью навылет. Кивер его с некогда великолепным алым султаном валяется в грязи. Саблю свою он все еще сжимает в руках. Китель его пропитан кровью. И его лучший друг, какой-нибудь вольноопределяющийся с тонкой душой, но мужественным лицом, держит его на руках и уговаривает не отдавать богу душу, а подождать еще чуть-чуть. Такая вот драматическая картина.
Так же и Вы, дорогой мой друг: Вы пытаетесь обратить вспять то, что обратить нельзя.
Но сейчас я понял, что сравнение мое совсем не точно, а скорее бьет мимо. Вы можете понять меня не так. К тому же оно слишком иронично для вопроса столь важного. Попытаюсь объяснить по-другому.
Ум наш, словно водяная мельница, работает, покуда бежит река. Пока вода бежит, он будет молоть зерно. Источник его заблуждений, печалей и страстей в его механическом беге, в нем самом. Пока вертятся электроны вокруг атомных ядер, пока бегут живительные соки по нашей крови и лимфе, сознание будет бежать вместе  с ними.
Дорогой Луций, я уверен, что Вы пытаетесь заговорить ум с помощью заклинаний. Вы пытаетесь убедить механизм. Возможно ли это? Думаю, нет. Все, что вы говорите, – это щепки и палки, которые с превеликим трудом Вы вставляете в шестерни и колеса этой мельницы, чтоб задержать ее ход хотя бы на время. Но она их сломит все равно и снова побежит.
Хуже того, эта мельница крутится всегда, и со страшной скоростью изнашивается ее механизм. И снова я говорю не об организме, а о сознании, – хотя что оно такое, если не самая хрупкая и тонкая часть его, разве точно так же оно не болит, не устает, не дряхлеет?
Механизм торопится и бежит, и непреклонность этого бега не оставляет меня в покое.
Прощайте, добрый друг.
Писано в третий день до августовских календ.

*  *  *

Через пару дней нам позвонили из милиции и сказали, что наших бандитов поймали. Они попались случайно: подрались меж собой на вокзале, и в итоге их сцапал патруль.
Мы приехали в отделение. В кабинете следователя было пусто: пепельница на подоконнике, папки и бумаги на полках, стол и стул. Следователь был худ и молод. Когда мы вошли, он переписывал что-то в амбарный журнал, поглядывая в монитор компьютера.
Он поднял на нас замученные и грустные глаза и сказал, вдруг улыбнувшись:
– У вас антиквариат украли?
Он убежал из кабинета и вернулся с фотографиями и пакетом.
– Гляньте на красавцев, – сказал следователь и подвинул к нам фотографии на столе.
На нас глядели трое мужчин с грубыми лицами. Одному свернули набок нос. Другой обладал глазами леопарда и лицом дауна. Третий много и тяжело страдал – его перекосило то ли страхом, то ли болью.
Арсений молчал с того дня, когда мы приходили к Лене в больницу, но тут он сказал:
– Существование этих человеческих существ случайно и глупо. Но точно так же можно заключить, что оно предопределено.
Следователь ответил со смешком:
– Согласен. Глупо воровать антиквариат, если не знаешь толком, куда его толкнуть. И в этом случае предопределено, что тебя поймают.
Он вернул нам пакет с добром и задал такой вопрос, какой от следователя мы никак не ожидали услышать:
– Достанете мне монету герцогства Вирценгеторг? Ту самую, где лось на аверсе.
– Нет проблем, начальник, – ответил Арсений невозмутимо.
Мой друг порылся в пакете, который нам только что отдали, и отдал следователю-нумизмату одну из лучших монет, со словами:
– Не ваша тема, но все-таки рядом.
Следователь присвистнул и спросил:
– Сколько с меня?
– Нисколько, – ответил Арсений. – Приходите в «Сундук». Улица Малая Варварская, дом 8б, вход со двора, через арку направо, далее по стрелке в полуподвал.

*  *  *

Несколько дней Арсений молчал. Он лежал в кровати. С утра открывал глаза, вечером закрывал. И никто не знал, и даже я, его ближайший друг, какие бури и сражения громыхали в его голове.
Тем временем я подолгу катался на велосипеде. Закончил опыт по курсовой работе. Днем открывал «Сундук» на несколько часов. Написав последнее письмо Луцию, я стал спокойнее и строже. Я освободился от его опеки, но не потерял к нему ни капли уважения.
И вот, пока Арсений лежал, размышляя и печалясь, а я катался по городу на велосипеде, симметрия наших жизней дала сбой, потому что я наконец набрался храбрости и заговорил с той девушкой на рынке, что продавала вишню, да еще и пригласил ее на рок-концерт.
В тот день на ней снова была футболка с портретом рок-н-ролльного бога: худое строгое лицо аскета, что вот уже лет тридцать поет песни, которые он сочинил, кажется еще в прошлых жизнях – столько в них слов и звуков из других эпох.
Девушку звали Вера. У нее были темные внимательные глаза, а ее голос был такой звонкий и легкий, что услышав его впервые, я тут же заревновал: как она может с кем-то еще таким голосом разговаривать?
Тем же вечером мы пошли на концерт.
Сцену для музыкантов обустроили на дебаркадере. Зрители расположились на набережной и лестницах, ведущих к воде. Грохотала музыка. Милиция то и дело таскала буйных и пьяных. За сценой темнел речной простор, темнело небо, а вдалеке по мосту изредка пробегал цепью огней поезд. Когда играть закончили, мы пошли гулять по набережной. 
Я взял ее за руку. Мы долго шли по городу той теплой ночью, и она напевала вполголоса жестокую песню про черное солнце.
Несколько раз я встречал Веру около ее дома. Она жила в деревянной двухэтажной развалюхе. Я слышал, как хлопала дверь в доме, слышал, как Вера сбегает по деревянной скрипучей лестнице. И вслед ей летели ругательства: сначала обиженный женский визг и после мужской бас – они повторяли ругательства друг за другом слово в слово.
Вера говорила о своих родителях так, будто ухаживала за тяжелобольными, и за пару недель нашего знакомства я понял, что в ее доме царствовал тухлый, холодный, жестокий быт. Она родилась в семье палачей. Ее кумиры охраняли ее душу, но я думал о том, хватит ли у них сил и дальше оберегать ее, у этих икон на футболках?
Мы много говорили с ней, но все же по некой сумме интонаций, жестов, взглядов я понимал, что она не подпускает меня. Вера смотрела мне в глаза с пристальным холодом, всегда чувствовалась в ней скрытая сдержанность, и за этой сдержанностью, за пристальностью взгляда я чувствовал, что у нее есть ясные планы на жизнь и эти планы касались только и только ее, и никого больше.
Итак, мы стали с ней хорошими друзьями, которые все время целовались, – но нам казалось, что мы были влюбленными. Дни тянулись, полные солнечного тепла, восторгов и бесконечных разговоров. Но как-то утром я поехал с Верой в пригород, где у ее родителей был старый запущенный сад, собирать яблоки.  В мокром саду после дождя пахло смородиной и землей. Мы набрали целый мешок яблок. И тут я понял, что уж давно август наступил, раз яблоки поспели.
Мне стало совестно за то, что я гуляю по городу, пока мой друг лежит, сраженный наповал, и я решил, что нужно уехать: лето перевалило через зенит, и город больше не предвещал событий. Я помог Вере отвезти мешок яблок домой и сказал, что уезжаю и что вернусь в город в сентябре.
Я пришел в общагу. Свет заливал комнату, и пыль плавала в воздухе. С удивлением и радостью я увидел, что Сеня отжимается. Он был по пояс голый, босой и в джинсах. Иногда он отталкивался от пола, подпрыгивал и хлопал в ладоши. На подоконнике лежали новые нунчаки.
– Поехали в Каменск, – сказал я Арсению.
Сеня закончил подход и, будто только и ждал этих слов, тут же собрал рюкзак, и мы отправились в путь.
По дороге мы зашли в наш магазин и на его двери прилепили бумажку с надписью: «Сундук откроется когда-нибудь».

*  *  *

В электричке Арсений перебирал монеты, которые вернул нам следователь. А я глядел в окно и уже грезил наперед о том, что первым делом, когда вернусь в город в сентябре, пойду к Верке, войду в ее холодный, деревянный дом, что содрогается, когда по улице катит трамвай, пробегу по скрипучей лестнице на второй этаж, постучусь в дверь – 
пусть взгляд у Верки и чересчур холоден, и путь у нее другой.
В этом поезде всегда побирались музыканты. Их песни мы знали наизусть. Они ходили друг за другом по вагонам и, пошатываясь у дверей, отважно и плохо пели, перекрикивая шум электрички. Двое из них были крайне примечательны. Первый – высоченный и плечистый детина, певший тонким, почти девичьим голосом. Второй – доходяга с длинными белыми волосами и жидкой бородой. Наивный пророк, в своих песнях он восхвалял все сущее, и пел он так, будто все время улыбался и вот-вот рассмеется. А под конец выступления он предлагал всем купить диски со своими песнями.
В тот день первыми в вагон внезапно завалились другие музыканты: два развеселых парня. Один с баяном, другой с гитарой. Они так заиграли, что весь вагон проснулся и очнулся от духоты и жары. Даже Арсений, музыку не любивший, оторвался от подсчета монет и слушал. А когда музыканты проходили мимо, подставив пакет для подаяния, Арсений вдруг швырнул в него несколько монет из коллекции.
– Может, и за аренду «Сундука» этим же расплатимся? – спросил я.
– Хорошо сыграли, – ответил Арсений, пожав плечами.
Вскоре я увидел, что мы приближаемся к мосту, и со зла выхватил у Арсения из рук монету. Я высунулся в окно и, когда электричка понеслась по мосту и замелькали мимо окон ржавые стальные балки, метнул монету в реку. Монета сверкнула на солнце.
– Что творишь! – крикнул Арсений.
– На счастье, – ответил я. – Раз уж разбрасываться добром, то до конца.
Тогда в следующую реку монету бросил Арсений.
Вскоре в вагоне появился тот самый детина с тонким голосом, и как всегда в его песнях повторялись слова: «босиком по траве», «букет полевых цветов», «кони», «роса». Одно лишь слово мне понравилось в одной его песне: «светало».
Этому певцу, похожему на лесоруба, и худому пророку с гитарой, что появился вслед за ним и сказал: «Благослови всех вас!», а кто должен благословить, не уточнил, мы тоже отсыпали монет, и они ничего не заметили.
После по вагону проходили нищие и убогие старухи – мы им тоже подавали серебром.
Так мы и ехали в Каменск, предвкушая, как будем купаться в реке и лежать на белом песчаном берегу, поросшем высокими соснами. Арсений начал новый виток рассуждений. Он говорил о том, что планы на жизнь чертовски сложны. Он решил, что необходимо новое дело, но какое, он должен понять, лежа у воды. С последним я совершенно согласился.
Я стал думать о том, отчего слова сохраняют в себе смысл, хотя, казалось бы, переводы с древних языков – взять хотя бы моего друга Луция – и разрушительное время должны обобрать слова дочиста. 
И что скрыто за этим словом – «смысл»? Оно указывает на некую силу и тайну. Это слово указывает на сущность, подобную тлеющему огню, взрывчатке или спящему зверю, – именно поэтому слова вдруг разжигаются пламенем, взрываются и восстают от векового сна.
Я по привычке вытащил из рюкзака блокнот и карандаш и написал: «Письмо о словах. Добрый день, уважаемый Луций. До сентябрьских календ осталось всего несколько дней...»

Евгений БУГРОВ

Родился в Новокузнецке Кемеровской области. Окончил Горьковский педагогический институт иностранных языков им Н.А. Добролюбова, а также несколько специальных учебных заведений КГБ СССР. Работал в контрразведке,  продолжительный период  –  в разведке за границей. Участник боевых действий в горячих точках, служил в отряде «Каскад» (спецподразделение КГБ СССР в Афганистане). Работал старшим научным сотрудником в Институте ФСБ  (Нижний Новгород).
Автор книг, выходивших в издательствах «Вече», «Эксмо», публиковался в журнале «Подвиг», в «Вестнике КГБ СССР» (аналитические статьи),  в альманахе «Российский литератор». Живет в Нижнем Новгороде. 

КОБРА

Рядовой Алексей Зерчанинов сделал еще один обход вокруг позиции и сел на ящик у бронетранспортера. Он плотнее запахнулся в бушлат, поднял воротник. Ветер стал довольно прохладным, звезды на небе потускнели. На востоке алело. Светает…
– А, черт! Какой только гадости здесь нет! – из-под носа БТРа вылез командир отделения Сухонос. Он энергично дергал правый рукав куртки.
– Может, помочь чего? – участливо предложил Алексей.
– Не надо, вроде упал. Паук какой-то, – сержант улыбнулся в темноте белозубой улыбкой. – Надо остатки пищи подальше выбрасывать, а то эти твари скоро нас сожрут.
Сухонос поднял с земли бушлат, на котором он спал, отряхнул его,
– Как обстановка? – уже по-военному спросил он.
– Без происшествий, – так же деловито ответил ему Алексей.
– Ладно, у тебя покурить ничего нету? Ах, да… – Сухонос досадливо махнул рукой. – В 6.30 разбуди Санька.
Командир отделения исчез в чреве БТРа. Там что-то загремело, затем раздался незлобивый мат ребят, спавших внутри. Вероятно, Сухонос в темноте кого-то задел. Через несколько секунд вновь установилась тишина.
Санек, а точнее Александр Бирюков, – это их радист. В семь часов ему надо выходить на связь с полком.
Алексей встал, не спеша стал прохаживаться вокруг БТРа. Стало заметно светлей. Взглянул на часы: пять утра. Спать не хотелось, думать тоже. Но мысли сами лезли в голову. Всякие, но в основном о службе. Алексей тяжело вздохнул. В начале службы все было нормально. 
В учебке ему понравилось: чистота, порядок. И тяготы армейской службы показались ему не такими обременительными, как он их представлял себе на гражданке. Кроссы, марш-броски он сдавал легко. Благо до армии занимался бегом. Стрелял он не хуже других, а на перекладине был лучшим во взводе. Однако, как только он попал в Афганистан, неудачи пошли нескончаемой полосой.
Будучи первый раз дневальным в казарме, Алексей обозвал своего командира полка, вошедшего в помещение, подполковником, не разглядев сразу трех звезд на его полевых погонах. Командир части не стал ругать солдата, только раздраженно бросил их командиру роты, сопровождавшему его: «Научите своих подчиненных различать воинские звания!» Ротный, конечно, его «поучил».
На одном из переходов в горах Алексей потерял свой котелок, и до конца похода ему пришлось употреблять кашу и чай из одной посуды – 
кружки. После этого Алексей стал дежурным объектом для шуток в роте: «Лева, ты уж не оставляй все свои вещи на сувениры душманам». А в первой же стычке с душманами рядовой Зерчанинов вообще «отличился». Один из «духов», не успевший уйти из аула, окруженный со всех сторон, отчаянно отстреливался на крыше дома. Алексей и Сухонос стояли рядом, прилипнув к стене дувала.
– У тебя есть гранаты? – спросил сержант.
– Есть.
– Бросай! – приказал командир отделения.
От волнения Алексей бросил эргэдэшку, забыв выдернуть чеку. Сержант покрыл его трехэтажным матом, взял у него вторую гранату из подсумка и профессионально бросил. Пулемет замолк.
Вечером ребята во взводе вдоволь посмеялись над Алексеем. А балагур Толя Кирсанов с серьезным видом спросил:
– Лева (все вдруг стали почему-то называть его Лева Задов), а скоко тебе еще до демибеля?
– Шестнадцать месяцев, – не подозревая подвоха, ответил Алексей.
– М-м-да-а, – сокрушенно покачал Толик головой, – я бы на твоем месте повесился.
Грохнул дружный хохот.
Алексей молча терпел насмешки, решив: он скоро докажет, что он не хуже других. Возьмет, например, связного душманов или попадет в какую-нибудь крутую заварушку, после чего все убедятся, что он не валенок и тем более не трус. Вот почему, попав сюда, он решил – это его шанс для реабилитации.
Их точка называется скрытый наблюдательный пост – СНП. В задачу поста, состоящего из пяти человек, входит выявление передвижений сил противника. Как должен выглядеть этот противник, Алексей не знал. Поэтому на второй день пребывания на СНП Алексей спросил об этом сержанта Сухоноса. Командир отделения, сделав многозначительный вид, ответил: «Лева, ты же разведчик, соображай».
Шел двенадцатый	 день их пребывания на посту. За все это время не было зафиксировано ничего интересного, что явно указывало бы на противника: крестьяне, пастухи с козами, машины с продуктами. Один раз прошел караван с верблюдами, вероятно, из Пакистана. Ежедневно Санек развертывал радиостанцию и передавал в полк разведдонесения, которые составлял Сухонос. Что было в этих донесениях, Алексей не знал.
При постановке задачи командир разведроты провел короткий инструктаж, суть которого сводилась к одному: на точке себя вести так, чтобы их никто не обнаружил. «Это в ваших же интересах», – много-
значительно добавил ротный.
Разместили их тут на две недели. Так сказал командир роты. Поэтому загорать им тут осталось недолго, два дня. Алексей взглянул на часы. Пора поднимать Санька. Через несколько минут Алексей с удовольствием растянулся на его месте и сразу уснул.

«Леха, вставай, – Димка, механик-водитель их БТРа, тряс Алексея за плечо, – вставай, а то чай остынет». Алексей проснулся. Три часа прошли как одна минута. Вставать не хотелось, но и лежать дальше не имело смысла. Через час БТР раскалится, и здесь будет как в печке. Да и остывший чай будет противно пить.
– Что сегодня на завтрак? – спросил Алексей Димку, который был сегодня за повара.
– Как всегда, пища богов.
«Пища богов» состояла из галет и масла. Консервы открывать не хотелось, масло уже прогоркло, поэтому Алексей налил себе в кружку горячего чая, бросил туда два куска сахара и, не спеша прожевывая галеты, запивал их чаем.
Ребята уже поели, сидели рядом, курили. От них Алексей и узнал неприятную новость. Их командировку продлили на неделю. «По всей видимости, обстановка изменилась», – глубокомысленно изрек Сухонос.
Сержант отправил ефрейтора Багирова за водой, а остальные продолжали обсуждать актуальную тему
– А как же со жратвой, командир? – обиженно воскликнул Толик Кирсанов. – Я не йог какой-нибудь и службу без довольствия нести не могу.
– Сегодня доставят сухпайки, – успокоил его командир отделения.
– А как доставят? – продолжал интересоваться волнующим его вопросом Кирсанов.
– Вертолетом, в 14.00. Нам надо сделать на позиции опознавательные знаки, чтоб, значит, с вертолета нас быстрее увидели.
– Это что же, костры разжигать? Дык мы так все дрова сожжем, – озабоченно произнес Толик. – Не, это не пойдет, надо что-то другое придумать.
– Расстелем полотенца на земле. Крестом. Сверху это заметно будет, – 
предложил Алексей.
– А что, верно. Молодец! – похвалил сержант своего подчиненного за находчивость.
Их разговор прервало неожиданное появление Димы Багирова. Он тяжело и часто дышал, видимо, от быстрого подъема в гору. Лицо его было красным и растерянным.
– Ты чо, военный, али кросс сдавал? Так он вроде по плану физподготовки сегодня не предусмотрен, – не удержался от прикола балагур Кирсанов.
– Там эта… змея, – не скрывая испуга, объяснил Димка, – я только начал воду набирать, а она встала передо мной, вот такая здоровая, и уже жало высунула. Еле ушел.
– А где термос? – вкрадчиво спросил Сухонос.
– Там остался…
– Вот возвращайся туда и принеси термос. С водой!
– Не, я боюсь… один…
– Та-ак, – с растяжкой протянул командир отделения, – моральный дух в войсках начинает падать. – Он встал, поправил ремень.– Ефрейтор Багиров!
– Я, – сдавленно ответил Димка.
– Я вам приказываю: вернитесь обратно и принесите в термосе воды.
– Есть, – уныло ответил молодой солдат, – только автомат возьму.
Алексею стало жаль друга. Он и сам мог оказаться в такой ситуации. Они вместе были в учебке. Димка был москвич, но в отличие от многих москвичей нос не задирал. Перед армией он окончил авиационный техникум и хотел попасть в летную часть, однако по непонятным причудам военной бюрократии попал в разведроту их полка. Здесь, правда, учли его техническое образование и поставили на должность водителя БТР.
– Можно, я с ним схожу? – спросил Алексей.
– Пожалуйста, – равнодушно разрешил Сухонос.
– Как она выглядит? – спросил Алексей по пути Димку.
– Я точно не помню. Помню только, у нее голова такая, очень широкая, как с капюшоном.
– Это кобра.
– А она опасная?
– Хе, одна из самых страшных змей.
К ручью подошли тихо. Осмотрели местность. Змеи нигде не было. Опрокинутый термос лежал у ручья. «На, подстрахуй», – Димка передал Алексею свой автомат. На позицию возвратились без происшествий.

Только в четвертом часу дня, когда невыносимо было даже в тени, над позицией зависли два вертолета. С одного из них сбросили брезентовый мешок, летчик неопределенно махнул рукой, и вертолеты улетели.
В брезенте были обычные сухпайки, а также свежее масло и коробка сгущенки, чему все обрадовались, так как на каши и тушенку в консервах глаза уже не смотрели. Были еще черные таблетки активированного угля, сухой спирт, ракетница с ракетами и зачем-то целая кипа армейских газет, все – один номер. Газеты пошли «по назначению». Сгущенку Сухонос поделил поровну, каждому досталось четыре банки.
За ужином Кирсанов предложил Сухоносу.
– Командир, а что если мы завтра эту змею выследим и убьем, а потом из нее суп сварим?
– Пока ты токо место искать будешь, чтоб ее выслеживать, она тебя в зад поцелует.
– Змей убивать нельзя, – вмешался вдруг Алексей, – от них, говорят, польза.
– Скажи-ка, какой юннат, – удивленно покачал головой Толик.
Вскоре инцидент со змеей забылся, но не для Алексея.

Он встретился с ней на следующий день у ручья. Алексей увидел ее, когда развешивал постиранные носки на куст, чтобы они подсохли. Змея, извиваясь, ползла прямо на него. Алексей застыл в той позе, в какой был: сидя на корточках. Это была кобра. На расстоянии где-то метра три она остановилась, быстро скрутилась в круг и подняла голову, на уровне головы Алексея. Солдат как завороженный смотрел на нее. Змея открыла рот. Ее тонкий длинный язык быстро двигался. Алексей медленно опустил руку на рукоятку штык-ножа, висевшего на правом боку, но вдруг понял бессмысленность каких-либо попыток отбить с его помощью возможное нападение кобры.
Он не помнил, сколько они так сидели, человек и змея, наблюдая друг за другом. Алексей почувствовал, как в непривычной позе начинают отекать ноги. Надо было что-то делать. Где-то он читал, что змеи первыми не нападают, если не видят для себя опасности. И, скорее всего, чтобы успокоить себя, он заговорил с коброй: «Ты извини, если я нарушил твое владение. Я сейчас уйду, мы здесь воду берем…»
Змея застыла, словно слушая его. «Хочешь, я тебе чаю дам? – он медленно взял котелок, в котором были остатки чая, смешанного со сгущенкой, и вылил его перед собой на землю. Змея, не меняя своей величественной позы, наблюдала за ним. – Больше у меня ничего нет. Галеты ты, наверное, не ешь. Я сейчас попью и уйду…»
Алексей медленно повернулся от змеи к ручью. Он знал, что нельзя поворачиваться спиной к волкам и диким собакам, но не представлял, как вести себя в такой ситуации. Зачерпнул воды в ладони, попил и обмыл лицо. Внутренняя дрожь прошла. Если бы она хотела броситься на меня, то давно бы это сделала, подумал Алексей, и эта мысль его успокоила. Он обернулся. Кобры нигде не было. Стараясь не производить лишнего шума, Алексей надел носки, ботинки и тихо ушел.
Об этой встрече он рассказал только Димке Багирову.
– Ну и как? – спросил его тот.
– Ты знаешь, она мне даже понравилась.
– Ну ты даешь! Если честно, то я, когда ее увидел… в общем, я еще никогда не испытывал такого страха. Даже когда первый раз прыгал с парашютом или когда один раз меня шпана остановила в темном переулке.
– Ты только об этом не говори никому, – попросил Алексей.
– Почему?
– Да тот же Толик пойдет и изрешетит ее из автомата. У него на это ума хватит.

Позднее, после всего произошедшего на СНП, Алексей так и не смог вспомнить, как появились эти афганские мальчишки на их точке. Первый раз, когда они пришли, Алексей их не видел. Их тогда якобы прогнал Сухонос. На следующее утро они пришли снова. На этот раз с ними разговаривал Толик Кирсанов. Он отвел их вниз, подальше от БТРа, и о чем-то с ними договаривался. Алексей, который в это время вел наблюдение за дорогой, лежа в кустах, не видел их, но слышал только некоторые фразы Кирсанова: «Чанд аст, чанд аст… – две бутылки водки, вот и весь чан даст… не-е… патроны нельзя… вот когда принесешь, тогда и получишь…»
Алексей увидел их, когда они, спустившись вниз, шли по дороге к аулу. Их было четверо. Самому старшему было лет двенадцать, самому младшему лет семь. Все они были одеты одинаково, в шальварах. На старшем только были чалма и сандалеты. Все остальные были босы.
Вечером за ужином Толик поставил на стол две бутылки рисовой водки, грецкие орехи и виноград.
– Откуда это? – поинтересовался Сухонос.
– От благодарного афганского народа, – пояснил Толик.
– Кирсанов, я же предупреждал: никакой самодеятельности!
– Командир, я ведь не для себя старался, свои часы загнал, – обиделся Толик.
Остальные ребята поддержали Кирсанова: «Да чего ты, командир, осталось уж три дня, да и не пропадать же добру».
После выпитой водки все были в благостном настроении, беседовали.
– …Мы ехали первыми на БТРе, – рассказывал Сухонос, – проехали – 
ничего, а машина за нами с зерном взорвалась. Вот и угадай тут!
– Да, это судьба, – глубокомысленно вставил Санек.
– Командир, а ты еще останешься здесь на срок? – спросил Кирсанов.
– Не, хватит. Три раза был на волоске. Нельзя все время судьбу испытывать.
– А Папа тебя отпустит?
– А куда он денется? Я и так тут два срока. Так что через месяц, мужики, буду дома. Эх, и погудим… – Сухонос мечтательно улыбнулся, но, вдруг вспомнив что-то, нахмурился: – Кто сейчас в ночь заступает?
– Я, – отозвался Алексей.
– Смотри в оба: мы уже не скрытый пост. И вообще, мужики, чтобы в сторону дороги – ни шага! Ну, а о сегодняшнем… болтать в роте необязательно.
– Могила, командир, – авторитетно заверил Толик.

Как и в первый раз, она появилась неожиданно. Алексей сидел на камне и грел на солнце ноги, застывшие после холодной воды ручья. Кобра подползла к голым ногам Алексея, приподняла голову и, открыв жало, сделала им быстрые движения. Только сейчас Алексей как следует смог рассмотреть ее. Она была метра три в длину, серебристая кожа змеи красиво блестела на солнце. «Ну, ты опять пришла, – 
сказал ей Алексей, – Я ведь тебе ничего не принес». Кобра подползла поближе и неожиданно обвилась вокруг его ног. Алексей сидел, не шевелясь. Наконец, он решился и погладил змею. Кожа ее была приятно прохладной. А она совсем не страшная, радостно подумалось Алексею. Он несколько минут осторожно гладил ее по длинному упругому телу.
– Извини, мне пора идти, – Алексей осторожно вынул ноги из змеиных колец, надел ботинки, погладил еще раз свою новую подругу и пошел наверх.

– Бирюков, подмети у БТРа, Кирсанов, пришей пуговицу на рукаве, всем пройтись и убрать окурки на позиции, – Сухонос давал одно приказание за другим, наводя порядок, как в казарме.
– Чего это с ним? – удивленно спросил Алексей Саню Бирюкова.
– Папа приезжает сегодня, – объяснил радист служебное рвение их командира отделения.
– Может, снимаемся?
– Вряд ли. Изменился график радиосвязи. Теперь два раза в день буду выходить на связь.
«Папой» между собой называли командира полка. Видимо, кто-то из радистов полковой радиостанции в нарушение правил СУВ сообщил им в радиограмме о приезде к ним командира части.
Разведчики, лежа в кустах на своей позиции, наблюдали, как колонна из нескольких БТРов остановилась на дороге в метрах ста от их поста. Из БТРов высыпали их сослуживцы. Кирсанов уже хотел встать и поприветствовать сверху своих однополчан, как Сухонос грозно зашипел: «В осадок, Кирсан!» От колонны отделились два человека и не спеша направились в гору, в сторону скрытной позиции. Командир полка, следом за ним командир роты легким шагом поднялись на позицию, когда неполное отделение уже стояло в строю.
– Смирно! Товарищи полковник, скрытый пост в составе пяти человек выполняет боевую задачу… – тихо, но четко начал свой доклад Сухонос.
– Вольно! – седой полковник оборвал рапорт командира отделения.
Как боевой офицер он не любил лишних церемоний. Командир полка сначала внимательно осмотрел строй, после этого цепким взглядом окинул позицию. «Молодцы, хорошо БТР замаскировали», – похвалил он. Затем он, а за ним и командир разведроты поздоровались с каждым за руку.
– Кирсанов, а ты зачем усы отпустил? – строго спросил командир части.
– Оперативная необходимость, товарищ полковник, – не моргнув глазом, нашелся разведчик
– Если в полк вернешься с усами, я тебе их сам, своим НРС, соскребу, – пообещал командир полка. – Ну что, хлопцы, не надоело загорать?
– Надоело, – ответил за всех Сухонос, – хотелось бы побыстрее в дело.
– Ничего, потерпите еще дня четыре. Снимем вас отсюда и сразу на операцию. Как считаешь, Карпенко?
– Так точно, товарищ полковник, дня через три должны поступить все данные, – подтвердил командир роты.
– Будьте внимательны, – напомнил командир полка разведчикам, – от вас, то есть от вашей информации, многое зависит. Может, успех всей операции. Не расслабляйтесь.
Он кивнул солдатам, затем повернулся к Сухоносу: «Отойдем на минутку». Пока ротный забирал у своих подчиненных письма на Родину, командир полка о чем-то беседовал с Сухоносом.
Колонна уехала, и не успела еще дорожная пыль опуститься на землю, как Сухонос, еле сдерживая самодовольную улыбку, объявил сослуживцам; «Ну что, мужики, с меня причитается. Папа обещал, что, если здесь все нормально будет, дает мне ЗБЗ».
– Ну, командир, поздравляю. Можно было бы и сейчас отметить, да нечем, – сожалеющее развел Кирсанов руками.
– Не, сейчас нельзя. Вот в часть вернемся, тогда ставлю. Железно!
– Да, ЗБЗ – это кое-что! – восхищенно произнес Санек.
Алексей стал встречаться с коброй каждый день. Иногда он ходил к ней два раза в день. Он подходил к ручью и тихо свистел. Змея через некоторое время выползала к нему. Алексей брал ее на руки и любовался ее красивым длинным телом. Кобра извивалась по всему его туловищу, иногда замирала, затем упруго сжимала и разжимала тело Алексея.
Однажды Алексей сидел с ней у ручья, промокая босые ноги в холодную воду. «Ну что, Катька, скоро расстанемся», – сказал Алексей, поглаживая кобр, обвившую его вокруг талии. Неожиданно змея напряглась всем телом и выкинула голову из-за плеча Алексея, словно перископ. «Ты чего?» – удивился Алексей. Он прислушался. Стояла знойная тишина. И тут ухо Алексея еле уловило легкое шуршание камушков. Он обернулся в сторону тропинки. По ней бесшумно спускался Кирсанов. Увидев Алексея, обвитого змеей, он резко остановился и уставился на своего соратника широко раскрытыми глазами.
– Ты… чего это, Лева, с кем?
– С коброй.
– Она тебя еще не укусила?
– Нет еще. Да ты не бойся, подходи. Я ей скажу, она тебя не тронет, – 
Алексей поднялся навстречу товарищу.
– Э-э, ты... того, не надо! У меня на змей аллергия, – Толик попятился назад, – так вот зачем ты сюда ходишь.
– Да, мы с Катькой нашли общий язык, Она душевная, – Алексей взял ее за шею и приложил ее голову к своей голой груди.
Вечером за ужином Алексей был в центре внимания.
– Я ему говорю: брось погань эту, а он мне – не могу, это моя любовница, – повествовал Толик Кирсанов.
– А почему она именно на тебя вышла? – удивленно посмотрел на Алексея Сухонос.
– А потому, что Лева человек душевный, не то что ты. Все рычишь на подчиненных, – пояснил Толик Кирсанов.
– На вас не рычать, так на голову сядете.
– Нет, это потому, что Алексей некурящий, – объяснил Димка, – мы-то уже все обкурились.
– Да, Леве хорошо, – с серьезным видом произнес Кирсанов, – у него хоть какая-то замена. Командир, а вот что лучше: жена-змея или змея-жена? Ты в этом лучше разбираешься.
– Успокойся, а то в рог получишь, – тихо, но убедительно обещал Сухонос. На его скулах заиграли желваки.
– Понял, не дурак! – моментально среагировал Толик Кирсанов.
Все знали, что от Сухоноса ушла жена, сообщив ему это в письме, когда он решил остаться на второй срок в Афганистане. Он даже из-за этого не поехал в отпуск.

Алексей заметил этого старика метров за триста. Он шел вдоль дороги, осматриваясь по сторонам. Затем он свернул направо, прямо 
на их позицию. Алексей тихо позвал Сухоноса, который сидел у БТРа и чистил автомат. Теперь они вместе, лежа в кустарнике, наблю-
дали за стариком. Последний поднимался вверх, собирая по пути хворост.
– Предупреди ребят, – приказал командир отделения.
Он, по-кошачьи пригибаясь, приблизился к большому камню у тропинки и притаился. Старика теперь не было видно за скалой. Сухонос знаком позвал Алексей к себе. Алексей также бесшумно приблизился к командиру.
– Если он поднимется до нас, я его возьму, – шепотом инструктировал сержант. – Нельзя, чтобы он оказался на позиции. Когда я буду с ним разговаривать, ты в это время веди наблюдение за местностью. 
И не высовывайся.
Алексей понимающе кивнул. Вскоре они услышали тихие шаги. Для старика довольно быстро поднимается, удивился про себя Алексей. Сухонос прыгнул вперед, пружинисто и бесшумно.
– Дрэш! – тихо, но повелительно приказал он присевшему от не-
ожиданности старику. – Душман?
– Нэт душман, нэт душман, – энергично, завертел головой собиратель хвороста.
– Астлиа аст? 
– Нэт, нэт… – старик что-то жалобно залепетал, показывая на связку хвороста.
Сухонос быстро похлопал старика по телу: нет ли под одеждой оружия.
– Ты что, собака, здесь высматриваешь, на душманов работаешь?
– Нэт душман, нэт душман, – продолжал жалобно лепетать старик.
Лицо его было в глубоких морщинах, и весь вид его был довольно жалок. Сухонос вдруг схватил старика за седую бороду и резко дернул его голову к своему лицу.
– Учти, собака, – злобно прошипел ему сержант, – появишься здесь еще раз, насажу твою тыкву вот на этот нож, – он приблизил лезвие своего армейского ножа к впалой щеке испуганного старика, – по самую рукоятку. А теперь мигом отсюда!
Он резко оттолкнул от себя старика. Тот еще продолжал что-то жалобно лепетать.
– Я сказал «мигом»! – для убедительности сержант дал напоследок старику легкого пинка, которого оказалось достаточным, чтобы тот резко ускорил движение. Хворост старика рассыпался, но он не стал его подбирать.
Некоторое время Алексей и Сухонос наблюдали за местностью. Ничего подозрительного больше не обнаружили. Старик ушел в сторону аула.
– Не нравится мне это, – хмуро сказал Сухонос.
– Но он вроде не похож на душмана, – высказал предположение Алексей.
– Эх, Леха! Вот повоюешь с мое… – Сухонос тяжело вздохнул.
После ужина командир отделения всем объявил: «За пределы позиции выходить только с моего разрешения, ночью вести дежурство по два человека, автомат иметь всегда при себе. Даже если по нужде выходите», – подчеркнул Сухонос.
– Не нравится мне это, – тихо повторил он, озабоченно покачивая головой, – надо было этого старичка… того…
Два последующих дня прошли без происшествий. Командир отделения строго следил за тем, чтобы выполнялись его последние указания, чем вызывал глухое раздражение подчиненных.

Наконец, пришла долгожданная радиограмма: к 7.00 следующего дня приготовиться к маршу в составе боевой колонны. Разведчики не скрывали своей радости. Даже суровое лицо командира расплылось в широкой белозубой улыбке.
– Мужики, только не расслабляйтесь, – сержант попытался охладить ликование своих подчиненных, – еще почти сутки…
– Да чо, командир, – весело воскликнул Кирсанов, – днем все равно ничего не случится, а ночью мы все выйдем в наряд, на марше отоспимся.
Все постепенно стали укладывать в вещмешки нехитрые солдатские пожитки, готовясь к маршу в составе полковой колонны.
Солнце палит немилосердно. Ни единого дуновения ветерка. Гулкая тишина. Все живое попряталось в щели. Даже ящерицы не бегают. Алексей потряс фляжку. Пустая! Пить сейчас бесполезно. Сколько ни пей, еще больше хочется. Часа через два, когда от скалы отойдет тень, можно будет вскипятить чаю. А пока лучше потерпеть. Алексей посмотрел на часы. Сейчас его сменит Димка. Тогда можно будет немного подремать.
Алексей еще раз прошелся взглядом по дороге. Пусто. Положил голову на бинокль. Глаза слипаются. Сказываются усиленные ночные наряды. Вообще-то, наверное, командир прав. Зря ребята на него обижаются. Вот только с автоматом он, конечно, перегнул. Ночью понятно, а днем? Зачем с ним таскаться? Кто на них нападет? Слух у всех отличный. Алексей, например, за пятьдесят метров слышит, как идет пешеход по дороге, а машину в горной местности за километр слышно. А так, конечно, их командир опытный. Есть у него чему поучиться. 
В бою всегда самую удобную позицию выберет, ветку дерева из автомата навскидку метров за двадцать срезает. Да и остальные ребята неплохие. Зря я, наверное, обижаюсь на них из-за приколов. Все-таки разведчику нельзя такие ляпы делать, что были у меня.
Алексей слышит за собой осторожные шаги. Смена.
– Ну и что, как противник? – Димка ложится рядом.
– Затаился. Сейчас самые упертые душманы в чайхане сидят.
– Леха, дай мне твои часы. Мои что-то барахлят. Наверное, прочистить надо.
Алексей снимает с руки часы, передает их своему сменщику. Он подходит к навесу, предвкушая, как сейчас снимет ботинки, ляжет в тень, чтобы немного подремать.
– Лева, сходи за водичкой,– просит Толик Кирсанов подошедшего товарища.
– А что, разве вода кончилась?
– Эта уже как чай нагрелась. Холодненькой хочется.
– Могли бы и сами сходить. Я все-таки с дежурства…
– Левочка, ну сходи. Нам одеваться, обуваться надо, а тебе сподручней…
Алексею отмахать полкилометра в таком пекле по горам вовсе не хочется, но раз товарищи просят…
Он выливает из термоса остатки вода на броню БТРа, вода шипит и быстро испаряется. «Возьми автомат», – напоминает Сухонос. Алексей перекидывает автомат через плечо и идет вниз по тропинке.
Холодная вода приятно освежает. Когда Алексей уже полностью набрал в термос воды, появилась она. «Катька?! – восклицает Алексей. – 
Ты чего вылезла в такую жару? Сидела бы себе дома». Кобра подползает к Алексею. Он влажной рукой гладит ее. Он знает, ей это нравится. Алексей закрывает термос и хочет уже уходить, как вдруг змея обвивается вокруг его ног и поднимается вверх по его телу. Она обвивает в несколько колец его грудь. «Пусти меня, Кать, – Алексей осторожно пытается ее снять, однако она еще крепче обнимает его. – Ты чего?» – 
удивляется Алексей. Кобра вскидывает перед ним свою голову и раскрывает капюшон. Такое с ней впервые.
Алексей пытается еще раз, уже сильнее, снять с себя змею. Но обручи сжимаются еще туже. Уже трудно дышать. «Катя, – умоляюще обращается к кобре Алексей, – отпусти меня, я отдохнуть хочу. А завтра я к тебе приду. Попрощаться». Кобра, не мигая, смотрит на него, слегка покачивая головой.
– Ну, хорошо, давай посидим немного, – Алексей садится у ручья, зачерпывает ладошкой воду, обмывает лицо, гладит мокрой рукой змею.
В это время он слышит небольшой вскрик. Алексей напрягает слух. Да нет, показалось.
Он просидел так со змеей не менее получаса. Он и просил ее, и гладил, и ругал, и взывал к ее совести. Бесполезно. Змея крепко держала его в своих объятиях и не отпускала. Наконец, змеиные обручи ослабли и кобра сама слезла с него. Алексей вздохнул полной грудью. Кобра быстро уползла в одну только ей известную щель.
Чего это с ней? Как взбесилась, подумал Алексей. Он вылил из термоса воду, налил свежей и быстро пошел наверх. Ребята уже, наверное, костерят на чем свет стоит! От быстрого подъема Алексей запыхался и остановился перед последним крутым пригорком, поставил термос на землю.
– Эй, мужики, хоть бы помог кто-нибудь! – крикнул Алексей. В ответ тишина. Дрыхнут! Алексей отдышался, взял термос, поднялся на позицию.
Первое, что он увидел, это была голова Сухоноса на небольшом колу, воткнутом в землю. Что это еще такое, удивленно подумал Алексей. Глаза командира были закрыты, и его голова напоминала голову куклы. С нижней части головы капала кровь, и на земле у колышка была уже небольшая красная лужица. Алексей вздрогнул и быстро огляделся. Обезглавленное тело Сухоноса лежало у БТРа и напоминало макивару, с которой Алексей, когда он был в учебке, занимался в спортзале. На деревянных ногах Алексей приблизился к телу командира. Оно было исколото в нескольких местах, тельник был разорван и весь в крови.
В двух метрах от Сухоноса лежал Толик Кирсанов. В спине его под левой лопаткой торчал нож. Алексей перевернул его тело. Удивленные глаза Толика смотрели застывшим взглядом. Санек лежал в неестественной и смешной позе, словно человек, припавший к лужице, чтобы попить из нее. Только лужица эта была из его собственной крови. Горло Санька было перерезано.
Алексей почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Пошатываясь, он отошел от истерзанных тел. А где же Димка? Он же наблюдатель!
Ефрейтор Багиров лежал задушенный в кустах. Во рту его был кляп. Вместо глаз на лице страшные кровавые ямы. Выковырянные глаза Димки валялись рядом на земле. Взгляд Алексея скользнул по часам на его руке. Они были разбиты и стояли. 17.45 – зачем-то зафиксировал Алексей время на остановившихся часах.
Как же так, почему?! Гулко стучали вопросы в голове Алексея. 
В пыли рядом он заметил следы. Несколько следов, среди них были почему-то и детские.
Алексей поднялся во весь рост, передернул затвор автомата. Где они?! В горле стоял тяжелый комок. Алексей сделал глотательное движение, но комок остался. Он обвел взглядом все вокруг: те же скалы, кустарник, яркое желтое солнце и чистое голубое небо. Все то же самое. Только ребят уже нет!
«Суки, сволочи!» – визгливым голосом закричал Алексей. Он нажал курок и стал беспорядочно стрелять вокруг. По его лицу текли слезы. Он кричал что-то еще, не слыша себя. Рожок кончился неожиданно. Наступила пронзительная тишина.
Алексей вдруг почувствовал такую усталость, что ему тяжело было стоять. Он сел прямо на землю и долго сидел, тупо уставившись в кустарник перед собой. Он даже не замечал, как по его руке ползал какой-то паук, а под его коленкой пробежала ящерица.
Солнце зашло. Жара спала, стало темнеть. Надо положить ребят в БТР, подумал Алексей. Тела уже начали коченеть. Алексей уложил всех в БТР. Последним он уложил Сухоноса. Голову его он снял с кола и приложил к туловищу.
Душманы взяли с собой только оружие. Рацию они разбили, колеса БТР прокололи. Стало совсем темно. Алексей надел бушлат и сел на ящик у БТРа. Почему?! Вот же, они только недавно были, билась горестная мысль в голове Алексея.
Он не заметил, как задремал. Когда он проснулся, было уже светло. Первая же мысль полоснула по сознанию: это был сон. Сейчас выйдет Толик со своими шутками или Сухонос с его вечным «Служба, подъем!» Но бурая, уже высохшая лужица на земле вернула его в реальность. И события прошедшего дня снова глыбой навалились на Алексея.
Он поднялся и, не понимая зачем, прошел к ручью, набрал воды во фляжку. Свистнул, затем позвал: «Катька, Катька». Кобры нигде не было. Алексей зачем-то потоптался у ручья, вслух произнес: «Ты… меня прости, за вчерашнее, ну, я… пойду».
Оставаться на позиции было невыносимо. Алексей повесил автомат на плечо. Пошел по дороге, не оборачиваясь. Первые лучи солнца светили ему прямо в лицо. Вскоре он увидел облако пыли на дороге. Двигалась их колонна.

ПАРИ

Сауна натоплена слишком жарко, но воздух был сухой, потому не обжигал. На верхней полке сидел молодой мужчина атлетического сложения и явно наслаждался жаром, исходящим от липовой вагонки, которой была обшита сауна. На самой нижней полке находился мужчина лет тридцати пяти, полнотелый, с уже наметившимся животиком. Он периодически ополаскивал лицо и грудь холодной водой из тазика, стоявшего перед ним. Наконец, он не вытерпел:
– Фу, все, Олег, не могу больше, пойдем, – он встал и пошел к выходу.
– Сразу видно, что не сибиряк, – снисходительно усмехнулся атлет, пошел вслед за своим гостем.
Друзья расположились в предбаннике, где уже стоял накрытый стол.
– Ну что, Эдик, начнем с нашей, «Сибирской»? – предложил хозяин гостю.
– Дай сначала что-нибудь попить, а то в горле Сахара, – Эдуард налил себе в стакан «Боржоми».
– Значит, так и сделаем… – заканчивая деловую беседу, сказал Олег, разливая водку в рюмки, – прайс-листы, я завтра скажу моему главбуху, она тебе вышлет. А ты, из Москвы как прилетишь, вышлешь мне по факсу подписанный договор. – Он поднял свою рюмку. – За успех!
– За него, – друзья чокнулись.
– Это не Москва, Эдик, здесь все по-другому, – просвещал сибиряк столичного гостя, накладывая горкой черную икру на кусок хлеба. – 
У нас деньги не главное. Можешь озолотить всю комиссию, а тендер не выиграешь…
– Да брось, Олег, люди везде одинаковы, – небрежно бросил Эдуард, поддевая вилкой кусок кабаньего мяса, запеченного в сметане. – У каждого человека своя цена. Надо ее только знать.
– Э-э, нет, старик. Здесь я с тобой не согласен. – Олег задумчиво покачал головой. – Есть еще у нас тут… экземпляры. Понять их совершенно невозможно. Помнишь, говорил, что, может, поохотимся на диких оленей?
– Ну и?.. – москвич вскинул воодушевленный взгляд на собеседника.
– Облом, – уныло сообщил Олег, – стыдно признаться, но не смог договориться. Охотовед попался… ну, совок упертый, – молодой человек яростно проткнул кусок сочного сома вилкой. – «Я обязан беречь фауну родного края, и, пока я жив, я буду стоять на страже…» – гнусавым голосом произнес молодой человек, видимо, воспроизводя дикцию несговорчивого чиновника. – Ну придурок!
– Сколько давал? – деловито осведомился москвич.
– Пять. Нет, ты представь: за пару сраных оленей пять тысяч зелеными. Их волки зимой десятками дерут…
– Значит, мало давал.
– Да нет, Эдик. Ты просто не встречал еще таких. Им давай хоть миллион, а они от этого будут только входить в раж и упиваться своей неподкупностью. Он наверняка пионером, в детстве, таскал из гаража своего отца запчасти на металлолом.
– Миллион, говоришь… – тихо и задумчиво произнес Эдик, рассматривая этикетку на бутылке французского коньяка. Затем решительно взял ее, плеснул себе в фужер грамм тридцать. – Олег, ты что, действительно веришь в то, что в нашей стране есть еще святые?
– Выходит, есть, – растерянно улыбнулся Олег.
– Хочешь пари? – москвич придвинулся к другу, хищно впился взглядом в его лицо. – Я сломаю его на миллионе.
– Как ты его сломаешь? – удивился Олег.
– Просто. Нет, нет, никакого шантажа, компры. Будет так: на одной чаше весов миллион, на другой – нищета и честность. Я ему, глядя прямо в глаза, скажу: «Я высоко ценю твою принципиальность, поэтому даю тебе за нее миллион долларов». И все. – Эдик поболтал в своей ладони фужер с коньяком, понюхал напиток, прикрыв глаза, небольшими глотками выпил его. – Ну так как? Предлагаю пари на ящик французского коньяка. И мы еще раз убедимся в старой как мир истине. Что замолчал? Или слабо?! – москвич насмешливо посмотрел на Олега.
– А давай! – запальчиво воскликнул Олег. – Я хоть и не любитель коньяка, но после твоего проигрыша с удовольствием попью за твое здоровье.
– Ну-ну… – москвич иронично улыбнулся. – Ты мне только пробей его: родился, женился, дети, родственники, в том числе за границей и так далее. Недели хватит?
– Запросто, три дня хватит. Выверну все его нутро его наизнанку.

Большой зал самого фешенебельного ресторана города был почти пуст. Перед Эдуардом сидел невысокий мужчина лет пятидесяти. Старомодный пиджак, галстук-селедка, редкие седые волосы. В его облике было что-то среднее между гоголевскими Акакием Акакиевичем и Плюшкиным. В этом ресторане он был, по-видимому, впервые, поэтому чувствовал себя не в своей тарелке.
– Ну что, Иван Францевич, может, заодно и пообедаем, – Эдик небрежно смял стоящую перед ним пирамидой до хруста накрахмаленную салфетку, положил ее на стол.
– Нет, нет, – испуганно отказался чиновник администрации, – у меня мало времени. Если только чашечку кофе…
– Два капучино и по пятьдесят армянского коньяка, – сообщил Эдик услужливо нагнувшемуся перед ним официанту. – Тогда сразу к делу, – бизнесмен повернулся к напряженно сидевшему перед ним человечку. – 
Иван Францевич, я сейчас сделаю вам предложение, которое сможет перевернуть всю вашу жизнь.
– Я ничего не хочу переворачивать, – сухо ответил чиновник.
– Сначала послушайте, – Эдик снисходительно улыбнулся. – Один мой близкий друг работает в Инюрколлегии. Так вот, я получил от него информацию по вашему дяде. Он давно живет и работает в США. Вы что-нибудь слышали про него?
– Я его практически не знаю. Мой покойный отец когда-то говорил мне про него, но связь оборвалась…
– Я навел справки: дядя ваш довольно богат. У него сеть авторемонтных мастерских в одном штате, стабильный и доходный бизнес. Состояние его оценивается как минимум в три-четыре миллиона 
долларов. Самое интересное: ему шестьдесят девять лет, у него хорошее здоровье, он убежденный холостяк, и у него нет родственников. Вообще никого! То есть вы, Иван Францевич, являетесь его ближайшим родственником, а значит, и единственным наследником.
– Зачем вы мне это говорите?
– Видите ли, Иван Францевич, – Эдик слегка наклонился к собеседнику, заговорил почти шепотом. – То, что я вам сейчас скажу, должно остаться между нами. Независимо от того, примете вы мое предложение или нет. Дело в том, что наша жизнь полна неожиданностей. Все мы смертны….
– На что вы намекаете? – тихо и напряженно спросил Иван Францович.
– Послушайте, вам ничего не надо делать. Абсолютно ничего! Вам нужно только сейчас сказать одно слово: «да» или «нет». Все остальное мы берем на себя. Если вы согласитесь, то я даю команду моим ребятам в Штатах, и через некоторое время ваш дядя «самых честных правил»… уходит… Несчастный случай. Какой – там уже они на месте решат. 
И вы становитесь миллионером. Наш интерес здесь – тридцать процентов. Всякий труд, согласитесь, должен оплачиваться. Но у вас все равно остается не менее двух миллионов долларов…
– Хватит! Можете не продолжать. Вы ответ получите сейчас.
– И какой же?
– Не тот, на который вы рассчитываете. Нет!
– Иван Францевич, не торопитесь, – вкрадчиво произнес Эдик. – Поймите, такой шанс выпадает один раз в жизни. И далеко не каждому. Скажем, одному из тысячи. Я даю вам время подумать. Ну, скажем два дня, до завтрашней полуночи. Ровно до двадцати четырех ноль-ноль. Посоветуйтесь с женой…
– Я ни с кем не буду советоваться. Вы ошиблись во мне. У нас с вами разные понятия.
– И все-таки, Иван Францевич, вот вам моя визитка. На обратной стороне мой номер телефона в этой гостинице, – Эдик почти насильно засунул визитку в нагрудной кармашек на пиджаке Ивана Францевича.
Пожилой чиновник резко встал, сухо попрощался и вышел.

Друзья сидели в номере гостиницы и потягивали пиво. Двенадцатый час ночи. Олег, сидевший в кожаном кресле, бросил взгляд на наручные часы, с плохо скрываемым чувством превосходства произнес:
– Ты проиграл, Эдик, звонка не будет.
– Еще сорок минут, – упрямо возразил москвич. – Пойми: поменять за два дня убеждения – это покруче, чем ограбить банк.
– Нет, Эдик, бизнесмен ты хороший, но психолог из тебя никудышный.
Напряжение в комнате росло с каждой минутой. Без пяти двенадцать Олег встал с кресла, снисходительно хлопнул друга по плечу:
– Это не столица, Эдик. Немножко другой менталитет. Не расстраивайся: значит, наш народ не превратился еще в полное дерьмо. Кстати, я предпочитаю «Арманьяк».
– Будет тебе «Арманьяк», – хмуро буркнул Эдик и направился в ванную комнату чистить зубы.
Телефонный звонок прорезал ночную тишину неожиданно и резко. Эдуард с полным ртом зубной пасты кинулся к телефону, по дороге потерял один тапок.
– Я согласен, – тускло прозвучал в телефонной трубке голос Ивана Францевича.
В сибирской гостинице Эдика на два дня задержала длинноногая блондинка, которую он подцепил в баре. Высокая, в меру полная, кровь с молоком. В Москве такие девушки сейчас редкость. Вон, плещется в ванной. Сам Эдик в белом махровом халате ходит по двухкомнатному номеру с бокалом коньяка. Настроение отличное. Поездка оказалась удачной. Олег его не подвел. Хороший парень. Наивный, правда, еще.
Эдик усмехнулся, вспомнив выражение лица друга после того телефонного звонка. Вот так-то, Олежек! Раньше, может, и были такие, а сейчас все, нет. Вымерли как вид! Взглянул на часы. Еще часа два свободного времени. Можно с лялькой покувыркаться. Ящик с коньяком почти целый. Возьму в самолет с собой одну бутылку, а остальное отдам ей. На всю жизнь меня запомнит.
В дверь неожиданно постучали. Какого черта! Я же сказал, чтобы не беспокоили. Эдик подошел к двери, приоткрыл: Иван Францевич.
– Я на минутку, можно? – он, не дожидаясь ответа, воровато оглянулся, проскользнул в полуоткрытую дверь.
– Зачем вы пришли? – недовольно спросил Эдик. – Вы же понимаете, что сейчас нежелательно, чтобы нас видели вместе. Если вы передумали, то уже поздно. Дело сделано. Уже не остановить…
– Нет, я не передумал. – Иван Францевич был непривычно возбужден, в глазах блеск, он даже, казалось, стал выше ростом. – Я зашел, чтобы поблагодарить вас. Вы мне открыли глаза на жизнь. Я чувствую себя другим человеком…
– Ну, хорошо, хорошо, – Эдик снисходительно улыбнулся, – давайте по пять капель, и выйдем на лоджию… –	А то телка выйдет голая из ванной, хотел добавить Эдик, но не сказал.
– А когда придет извещение из Инюрколлегии, Эдуард Викторович? – 
поинтересовался Иван Францович.
– Я думаю, месяца через три. Там ведь тоже своя бюрократия. Ну что, за вас.
Мужчины чокнулись, выпили. Эдик повернулся спиной к Ивану Францевичу, стал смотреть на красивую панораму, открывавшуюся ему с двенадцатого этажа.
– Да, вот они, девственные леса, – Эдика охватило лирическое настроение. – Жаль, что так и не удалось съездить здесь на охоту.
– А вы приезжайте месяца через полтора. Я вам такую охоту организую!
Эдик задумчиво покачал головой, облокотился на борт лоджии, продолжая смотреть в сторону темно-зеленого лесного массива в нескольких километрах от города. Краем глаза он заметил, что Иван Францевич зачем-то присел сзади него на пол. Уронил, что ли, чего? В следующий момент Эдик почувствовал, что его сзади схватили за лодыжки ног, а головой ударили в спину. Его тело перевалилось за борт лоджии, он стал судорожно хвататься за гладкую поверхность стенки лоджии, царапая ногтями штукатурку. Громкий животный рев огласил окрестность гостиницы.
Иван Францевич посмотрел вниз вслед падающему телу московского бизнесмена: «А свои тридцать процентов ты получишь в раю или в аду. Это уж как тебе судьбой предписано». Он взял бокал, из которого только что выпил коньяк, протер его носовым платком и быстро вышел из номера.

Андрей ГАРАНИН

Родился в 1990 году в Нижнем Новгороде. Окончил медицинское училище, специальность «зубной техник», прошёл переподготовку, получив специальность медбрата. Работал массажистом. Сейчас учится на четвертом курсе в Нижегородском госуниверситете им. Лобачевского (факультет социальных наук, направление «Психология»). Работает в отделе технического обеспечения МЧС. 
Живет в Нижнем Новгороде.

ДОРОГИ

I

Он шёл той же дорогой, какой ходил каждое утро каждый день, кроме субботы, воскресенья и праздников. Путь был всегда одинаков: от автобусной остановки, через сквер, мимо магазинов, минуя подземный переход, мимо большого здания бывшего кирпичного завода. Пейзаж тоже был всегда одинаков: зелёные деревья летом, белые сугробы, едва различимые в темноте, зимой. Весной и осенью что-то среднее, тоскливо-слякотное или воодушевляюще-светлое, в зависимости от погоды. 
И стены. Серые стены круглый год. В хорошую погоду сквер наполнялся людьми – бабушками и дедушками и молодыми целующимися парами. Вывески многочисленных магазинов, булочных, парикмахерских за всё время походов по этому маршруту сменились не один раз.
Каждый день, выходя из подземного перехода, он встречал её. Встречи были неизменными и, может даже, неизбежными. Наступая на третью ступеньку лестницы, ведущей вверх, он по привычке слегка приподнимал голову и видел её фигуру, идущую навстречу. Фигура эта ему нравилась, как нравились и лицо и волосы. Как нравится яркая картинка персонажа подростковой книжки, который был рождён исключительно для того, чтобы вызывать умиление.
Она всегда была яркой. За долгие годы посторонний наблюдатель, каким он и являлся, заметил бы (а он уж точно заметил) несколько курток, пальто, жакетов, блузок, юбок, брюк, платьев, футболок, шуб, туфель и даже пуховиков самых разных цветов и фасонов. Зимой она предпочитала зелёный и фиолетовый, летом – красный и жёлтый. 
У него даже возникла теория, что по цвету одежды можно определить её настроение.
Откуда она шла? Он не знал. Возможно, именно с той стороны, куда направлялся он. Иногда он думал, что это можно проверить. Достаточно только выходить каждый раз на пять минут пораньше. Тогда можно встречать её не на выходе из перехода, а дальше. Потом ещё дальше. Потом – ещё. Если в какой-то из дней он её не встретит, значит, нужно немного сменить направление.
Конечно, бывали дни, когда они не виделись. Если кто-то болел или ушёл в отпуск. Но если он, выходя из перехода, не встречал её хотя бы две недели, то начинал переживать. Как будто привычный, правильный ход вещей, нарушался. Что-то пошло не так. А вдруг с ней что-то случилось? Заболела серьёзнее обычного, сменила работу, переехала, а то и что-нибудь пострашнее. А вдруг он её вообще больше никогда не увидит? От таких мыслей ему становилось не по себе, так что он старался их даже не допускать.
Интересно, замечала ли она его так же, как он её? Переживала ли она, когда ему приходилось в редкие периоды надолго отказываться от знакомого маршрута? Был ли он для неё кем-то хоть чуть-чуть большим, чем случайный пешеход? Она для него была. Да, она была для него чем-то большим. Он не смог бы этого объяснить. За всё это время она стала для него родным человеком. Кем-то вроде заговорщика. Он представлял, что они встречаются не просто так. Нет, на самом деле, они договорились встречаться каждое утро в одном месте. Просто это случилось так давно, что он уже забыл, как это было. Но договор оставался в силе. Третья ступенька. Поэтому каждый день она приходила на нужное место в нужную минуту, чтобы только они могли посмотреть друг на друга.
Кто она? Этого он тоже не знал. Конечно, у неё должна быть какая-то жизнь. И он придумал ей жизнь. Он придумал ей много жизней. Постоянно, проходя сквер и магазины, на выходе из подземного перехода он встречал другую. Его стараниями она обрела сотни жизней. Особа в красном пальто была учительницей. Каждое утро она приходила в школу и занималась с третьеклассниками русским языком, математикой и литературой. В более строгой одежде она могла быть секретарём важного человека. Надевая белую куртку, она становилась врачом. Она не могла быть актрисой, ведь в том направлении, куда она шла, не было ни одного театра. И разве актрисы ходят работать каждое утро? Но она точно ей являлась, независимо от места назначения. Его любимая её роль была такая: она приходила в офис, снимала куртку, шубу или пальто, под которыми была яркая блузка, или кофта, или рубашка в сочетании с юбкой, брюками или джинсами, и садилась на своё рабочее место. Она работала в библиотеке или, может, в бухгалтерии какой-нибудь компании в окружении толстых тёток, громко и невпопад смеющихся по любому поводу. И, как ни странно, все эти годы в окружении тёток не отразились на её сиянии, на её любви к красному пальто или мини-юбке. И на её приветливом, весёлом и добродушном характере. Самым поразительным для него было то, что в этой версии её жизни она не стала толстой смеющейся тёткой. Она всегда была разной, но всегда – той самой.
И, конечно, она была не замужем. Просто потому что ему так хотелось. К тому же не было кольца. Разумеется, у неё были отношения, и не раз, но на лестнице подземного перехода она неизменно становилась одинокой. Для него. Как знать, может она и вправду ходила этой дорогой, чтобы видеться с ним? Может, ей даже не нужно было никуда идти, а просто она заходила в переход, встречала его, убеждалась, что всё в порядке и отправлялась обратно.
II

Каждое утро, за исключением выходных и праздников, она выбирала наряд, одевалась и шла одним и тем же путём. Ей приходилось пройти мимо длинной серой стены какого-то большого заброшенного здания, преодолеть неустроенный подземный переход, после чего она могла насладиться яркими магазинными вывесками, запахом свежего хлеба и особенно сквером. Летом сквер был зелёным, зимой – белым, и каждое утро в нём почему-то громко пели птицы. В самом центре города! Если везло с погодой, в сквере даже ранним утром (а уж вечером точно) находилось много самых разных людей, чему она не могла не улыбнуться.
Каждое утро, когда она только начинала спускаться в подземный переход, она встречала его. Поначалу он совсем ей не приглянулся. Но в один из дней она поймала себя на мысли, что постоянно, проходя мимо пошарпанных разрисованных стен, она останавливает взгляд не на уродливых надписях, не на отваливающихся кусочках краски и не на безразличных бетонных поверхностях, а на нём.
Впрочем, он несильно выделялся на фоне безразличных стен. Встретить его в утренние часы можно было в двух видах: в сером пальто или в чёрной куртке. За долгие годы куртки менялись, но их цвет оставался прежним. Одна чёрная куртка старела и приходила в негодность, её сменяла другая, которая тоже старела и менялась следующей. Отличить их можно было только по ярким, едва заметным мелочам, вроде язычков молний, и по более свежему впечатлению. Смену пальто, если оно менялось, заметить ей так и не удалось. Однажды она пошутила про себя, что, выходи она немного пораньше, он бы полностью сливался с бетонной стеной и был бы совсем незаметным.
Зато летом (и это она, конечно, отметила), он менял одну яркую футболку на другую или предпочитал такие же яркие рубашки. Это привлекало её внимание и вселяло надежду на то, что под серым пальто скрывается что-то другое. Что-то не серое.
Она не могла припомнить, чтобы он исчезал больше чем на две недели. Она даже не могла припомнить, чтобы он исчезал неожиданно, разве что первые пару раз, но это с непривычки. Две недели, наверное, отпуска, были строго по расписанию. Если бы она подумала, то смогла бы составить его график, но она не любила графики. Он исчезал на две недели летом и на две недели осенью. Если бы к этим двум неделям добавился хотя бы один день, это было бы странно.
И всё же постепенно он становился ей ближе и интереснее. Заходя в неухоженное подземелье, она уже выискивала его взглядом. Приятно в таком неприветливом месте видеть хотя бы одно немного знакомое лицо. Ей нравилась его внешность, а невзрачная одежда нисколько не смущала. Она была уверена, что он не женат. Кольца она видеть не могла, поскольку руки он всегда держал в карманах, но её и не нужно было. Она просто чувствовала. Женатые – они другие. Впрочем, если спросить её «какие?», она затруднится ответить.
Он стал ей знакомым. Она бы не решилась подойти и заговорить, но находить его лицо среди других лиц, каждое утро идущих туда и сюда, было приятно. Это придавало уверенности: если утром встретить его, значит всё идёт хорошо и правильно. Он был для неё якорем, гарантией стабильности и существования этого непонятного мира. Иногда она даже принимала его за детектива, который за ней присматривал, или ангела-хранителя. А что? Почему бы ангелу не быть серым?
Она не знала, кем он работает, но интуиция подсказывала, что он строитель. Может, ей просто так хотелось? Он не клал кирпичи и не мешал бетон. Нет, он был другим строителем – он строил миры. Она была почти уверена (или этого ей тоже хотелось), что там, под пальто, под рубашкой или футболкой, под кожей, там глубоко есть огонь фантазии. Она таких встречала. Внешне серый, неразговорчивый, но стоит расслабиться – и краски прорываются. Наверняка в его душе кипит настоящая жизнь, которая только наружу выбраться не рискнёт. Может, он писатель? Но ведь писатели не ходят каждое утро одним путём. Или ходят? Может, он дизайнер? Или переводчик? В сущности, это было не важно. Строителем он был наверняка.
Интересно, нравится ли она ему? Замечает ли он её так же, как и она его? Или идёт просто, погружённый в себя, и рассматривает стены, читает надписи? Это ей тоже было неважно. Достаточно той игры, которая происходила каждое утро. И всё-таки каждое утро, спускаясь под землю, ей хотелось, чтобы он обратил на неё внимание.

III

Всё началось с улыбки. Очередной раз поднимаясь по ступенькам, он ей улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. Оказалось, это так просто. Они оба обрадовались такому событию. Спустя неделю он заговорил, а она ответила. Сначала просто здоровались. Так их встречи стали игрой с обозначенными правилами. Оба не хотели торопить события, чтобы не спугнуть приятные электрические ощущения при каждом новом расширении границ. Потом они стали останавливаться на пару минут, чтобы немного узнать друг о друге. День за днём они открывали что-то новое, совсем по чуть-чуть. Прощаясь, они договаривались встретиться завтра на этом же месте – лестнице подземного перехода. И оба знали, что встреча состоится. Им нравилась такая игра: это гораздо необычнее и увлекательнее простого знакомства. Иногда он стал приносить ей что-нибудь вкусное из пекарни по пути, а, чтобы не опоздать, выходил на пару минут раньше. А однажды она его поцеловала.
Спустя несколько месяцев коротких свиданий они начали встречаться дополнительно по вечерам и в выходные. Стали больше узнавать друг друга. Она действительно была актрисой, не по профессии, но по призванию. А он действительно строил именно в том смысле, который представляла она. Выяснилось, что в некотором роде они уже были знакомы. Оба это чувствовали, и оба были от этого счастливы. Они встретили друг друга случайно. Вернее, случайно они встречали друг друга каждый день. И эти ежедневные взгляды и едва уловимые жесты, внимательность и наблюдательность стали почвой, на которой вырастали теперь прекрасные отношения.
В один прекрасный день их дороги, по которым каждый шёл в своём направлении, стали одной, новой дорогой, по которой можно было идти вместе. Эта дорога не была нанесена на карту. Более того, он даже не была им знакома. Конечно, каждый из них ходил по похожим дорогам раньше, с другими попутчиками, но новая совместная дорога всегда оказывалась очень непохожа на все прежние.
Они шли. Их путь был гораздо шире того, который пролегает от автобусной остановки, через сквер, мимо магазинов, минуя подземный переход, мимо большого здания бывшего кирпичного завода и обратно. Он был больше, основательнее. По обочинам росли высокие  деревья с сочными зелёными кронами. Иногда встречались развилки и перекрёстки, 
на которых можно было обнаружить другие такие же парочки. Некоторые шли им навстречу, другим предстояло просто пересечь их путь. Когда начинался дождь, он открывал зонт для них обоих. Когда он уставал, она всегда шептала ему на ухо что-то приятное, что придавало сил. Если становилось холодно, они прижимались друг к другу. А если на пути встречалась большая яма – помогали друг другу её преодолеть.
Проходя многие километры, они удивлялись тому, как долго уже идут и сколько им ещё предстоит. Окончания пути не было видно, дорога тянулась вперёд бесконечно. Постепенно деревья на обочинах редели, а цвет их листьев терял сочность. Здесь и там обнаруживались трещины и неровности. Примыкающих дорог, развилок и перекрёстков становилось меньше. Становилось жарче. В конце концов они упёрлись в очень высокую стену и, немного подумав, решили свернуть.
Они продолжали идти. Очертания дороги теперь едва можно было различить, а стена всё тянулась и тянулась. Эта стена была похожа на ту, которая принадлежит бывшему кирпичному заводу. Серость. Бесконечная серость с одной стороны и пустота – с другой. Только изредка встречался одинокий увядающий кустарник. Здесь, на фоне серого безразличия стены он и поймал себя на мысли, что что-то не в порядке. Дело было в ней. Внезапно он понял, что она вовсе не та, за кого себя выдаёт. При всей её яркости, при всей разноцветности нарядов, она казалась слишком поверхностной. Слишком глупой и легкомысленной. И он обнаружил, что такой она стала не на фоне стены. Она была такой всегда. С ней не о чем было поговорить. Нечего обсудить. Ничего серьёзного. На фоне стены это просто стало лучше видно. Да и в последнее время она перестала шептать приятные вещи, когда он уставал. А ещё просила открывать зонт, а ведь ему так хотелось побыть под дождём. Она хотела смеяться и только смеяться, и от этого становилось печальнее и печальнее.
Именно здесь, на фоне стены, она хорошо разглядела его серость. Все его яркие футболки оказались ложной надеждой. Она могла бы поклясться, что он её обманул, что серая внешность была обещанием взрыва. Но взрыва не было. Вместо этого стало совершенно ясно, что он просто скучен по природе. Оказалось, что он не является тем, что пытался из себя строить. Он стал мрачным, задумчивым и потерянным. Стал? Нет, он был таким всё время. И вот теперь ещё он забывал открывать зонт во время дождя, и приходилось напоминать. Да и она уставала не меньше, так что на приятные слова в иные моменты не хватало сил. Он исчезал. Он исчезал с самого начала. И эта стена показывала исчезновение отчётливо и однозначно. Погружённый в свои мысли, он не умел радоваться, а ей именно этого и хотелось.
Их дороги снова разошлись. Он пошёл своим путём, она – своим. Но никто из них не проходил теперь по подземному переходу, не прогуливался по скверу, не разглядывал вывески магазинов и булочных и не преодолевал стену старого кирпичного завода. Они оба выбрали другие маршруты. Ведь там, в переходе, они снова могли встретиться. Они снова могли увидеть друг друга, пересечься взглядом и узнать знакомые черты. Но они бы уже не смогли друг другу улыбнуться. И не смогли бы проникнуться наивной фантазией о том, что она – актриса из бухгалтерии, а он – строитель и, наверное, дизайнер. Волшебство умерло. Оно было убито безжалостной серой стеной бесконечного здания, так похожего на бывший кирпичный завод.

Поэзия

Юрий НЕМЦОВ

Родился в 1950 году в Кинешме Ивановской области. Окончил Горьковский госуниверситет (филологический факультет), преподавал в средней школе литературу и русский язык, работал журналистом.
Шеф-редактор публицистического вещания ННТВ, редактор видеожурнала «Строй!». Лауреат премий им. М. Горького и Нижнего Новгорода, гран-при телефестиваля «Вся Россия» (программа «Парад “Побед”», 1995), гран-при фестиваля «Зодчество-98» («Архотека»). Автор трилогии документальных фильмов «О человеке, земле, воде и дереве»: «Сделай себе ботник», «Черная глина», «Сила Кориолиса».
Заслуженный работник культуры РФ. Живет в Нижнем Новгороде.

МОЖЕТ БЫТЬ, КТО-ТО ЛИСТАЕТ НАШ ВЕК...

Музыка 

Галине Козловой

Музыка начинается на земле,
В доме, в поезде или в каюте,
Но она не нуждается ни в тепле,
Ни в еде-питье, ни в каком уюте.

Потому что она начинается там, 
Где все то же самое, лишь иначе
Вещи расставлены по местам.
Будто кто-то без вас побывал на даче –

И все переставил, переменил.
Вам не узнать даже вашу печку.
На косяке – старый след чернил,
Но дверь выходит не в сад, а к речке.

Тополь сдвинулся и открыл
Лес на том берегу, который
Прежде ровной линией был,
А теперь поднимается в небо, в горы,

И в сиянии наготы,
Льда и снега стоят вершины,
И уже различаешь ты
Все колесики, все пружины
Механизма небесных тел –
Рули, рычаги, педали,
И в немыслимой высоте –
Следы от Его сандалий. 

И ты спокоен. Твоя душа
Готова к бою. И значит, это
Музыка место тебе нашла
В бесконечной войне темноты и света.

Книга 

					Евгению Хаеву

Вы замечаете: дней вереницы
Так и мелькают, как в книге страницы.
Может быть, кто-то листает наш век –
Нетерпеливый такой человек.

Он зачитался в начале, когда
Были минуты – как нынче года,
Дни попадались, как целые главы,
Годы – без брода и переправы.

Что же теперь? Он в конец заглянул,
Книгу захлопнул и на пол швырнул,
Молвив с досадой: 
   – Такое начало!
Видно, душа его не замечала 

В море безвременья – остров любви,
Где не имеют хожденья рубли,
Где мы все вместе до смертного крика,
Где начинается новая книга.

Пожелание 

Когда придет последний час,
Тогда лишь только станет ясно,
Кто был счастливым среди нас,
Кто был несчастным. 

Кто рухнул в кому, как в провал,
Кто сердце надвое порвал,
Свет потушил и не проснулся –
Стократ счастливее, чем тот,
Кто, разодравши криком рот,
В гробу своем перевернулся.

Кто принял муку не скорбя
Душой, зубами не скрипя,
Морошки попросил, рябины,
Кто сам себе сказал: молчок! 
И, повернувшись на бочок,
Ушел, не мучая любимых, – 
Тому дай, Господи, приют,
Уют в своем небесном доме!
Пусть ангелы ему нальют
И водкой, что ли, разотрут
Закоченевшие ладони.

Счастливой жизни? Полно врать!
Счастливой смерти пожелать
Хочу своим любимым людям.
Как говорится, все там будем,
Но кто, когда и как умрет? 

Никто не знает свой черед,
И в этом главная интрига,
Как паруса без корабля,
Как неоткрытая земля, 
Как недописанная книга.

Здравствуй! 

…И если не спал, то кричал от испуга,
И плакал, и какал, и сикал, и пукал.
Но вдруг перебили, не дали доплакать, 
И мягкими деснами – в самую мякоть.

И кто-то над ним засмеялся: «Укусит!»
И кто-то сказал: «Своего не упустит!»
Но кто-то держал на прохладной ладони
Горячий и потный затылок младенца,
И то, что привычно зовется едою,
В груди собиралось, у самого сердца
Совсем еще девочки, возле которой
Стояли родители, словно опоры
Моста между тем, что уже не вернется,
И тем, что неведомо чем обернется.

А он засыпал, и его уносила
Куда-то какая-то теплая сила,
Мгновенья веками над ним протекали,
Меж тем как пеленки под ним промокали.

Собака 

– Можно, я буду твоей собакой? – 
спросила она.
Он засмеялся в ответ: 
– Однако 
у меня уже есть одна. 
– Значит, не пустишь меня на постой? 
Ну, извини.
– Постой!
     Мне что же, купить второй поводок?
–    Я гуляю сама по себе.
Он засмеялся:
–Как мокрый шнурок?
–Как стреляный воробей. 
Кстати, умею варить борщи, 
и щи, и печь пироги. 
– А вдруг убежишь? Ищи, свищи…
– Научишь ходить у ноги. 
– Моя собака не варит обед 
и не стирает белье. 
Она поднимает меня чуть свет, 
ошейник мне подает. 
Дождь на улице или снег, 
лютый мороз, жара, 
собака ты, кошка ли, человек – 
нужно посрать с утра. 
Лапы помыв, войти, глотать 
слюни и ждать, когда
с неба – божия благодать –  
в миску сойдет еда. 
А я, на облаке, Саваоф, 
сверху смотрю, как ест 
моя собака, – вот это любовь, 
это любовь и есть! 
А если я буду сидеть на балконе, 
курить и читать газету…
– Прости, значит, любят за то, что кормят?
– Ну да. В том числе и за это.
– Осмелюсь спросить, свою дерзость кляня:  
а вдруг ты однажды покормишь меня?

Эдипов комплекс 

Не разглядеть в темноте лица,
Лезвие пряча в рукав.
Каждый хочет убить отца,
Иван Карамазов прав.

Тут подсознание ни при чем –
Это инстинкт самца:
Строчкой доноса или плечом –
Нужно свалить отца. 

Бомбу бросить под экипаж,
Приватизировать Уралмаш,
Пустить под откос вагон

Или Союз к чертям развалить,
Или водкой глаза залить…
Ах, Телемах, Телегон!

Строки про притоки 

Вечером пришла Уста: поцелуй меня в уста.
Утром забежала Рутка, говорит: я на минутку,
А сама кивает Ижме: подгребай ко мне поближе. 
Напустилась на Вахтана: ты сегодня без кафтана?!
Выжум, Юронга, Лукерья! Что вы топчетесь за дверью?
Отчего смурная Лыка? Почему не вяжет лыка? 
У хозяина – пирог. Заходи на огонек!
Чуть живая входит Вая, за сестру переживая.
Знает: старшая Уста любит страшные места.
В бок толкает Дорогуча: у тебя народу куча, 
Все притоки собрались – накрывай же, не ленись!
Стол накрыт для всей округи от Шукшума до Ветлуги.
Темта с Юронгой ворчат: чай несладкий, щи горчат.
Раскричались обе Какши: почему без масла каши?
Сок томатный пересолен! Выжум тоже недоволен:
– Почему  Кума не пьет и частушек не поет?
Но вмешался Аржаваж: покалякали – шабаш! 
Спать ложитесь. Спозаранку все пойдем искать Шарангу
В заветлужские леса: загуляла, стрекоза!

*  *  * 

По лицу моему проплывают
Корабли.
Вырастают густые пальмы
На песках.
Дует ветер, виски заливает
Прилив.
Я боюсь шевельнуть губами,
Расплескать.

Евгений СТЕПАНОВ

Родился в 1964 году в Москве. Окончил факультет иностранных языков Тамбовского педагогического института, Университет христианского образования в Женеве, аспирантуру МГУ им. М. В. Ломоносова и аспирантуру МГУ имени М. В. Ломоносова. Кандидат филологических наук. Главный редактор журнала «Дети Ра» и портала «Читальный зал».
Печатался в журналах «Нижний Новгород», «Урал», «Нева», «Звезда», «Дружба народов», «Знамя», «Наш современник», «Арион», «Интерпоэзия», «Юность», «Волга»» и других изданиях. Автор нескольких книг стихов и прозы. Лауреат премии имени А. Дельвига («Литературная газета») и премии журнала «Нева». 
Живет в Москве.

ОБ ЭТОМ И О ТОМ

Спасибо

Лучшие в мире родители
дали мне жизнь.

Требовательные тренеры
воспитывали мой характер.

Великие поэты
читали мои стихи, разбирали их, давали мне, бывшему боксеру, 
советы.

Прекрасные женщины разных континентов
дарили свою любовь.

Красавица-жена
продлила род.

Благородные друзья
помогали в трудный час и радовались моим скромным успехам.

Злобные враги
научили не обращать на них внимания и делать свое дело.

Добрые врачи
хоть и упекли в советскую психушку за сочинение палиндромов, 
но все-таки не залечили до смерти. 

Слепая пуля
пролетела мимо в горячих перестроечных точках.

Красивые страны и города
давали приют.

Милосердный теолог и мой наставник Патрик де Лобье
выкупил из женевской тюрьмы.

Лучшие журналы
предоставляли свои страницы для моих экзерсисов.

Выдающиеся педагоги
приобщили к науке.

Я говорю спасибо.

Я надеюсь, что много хорошего
у меня еще впереди.

Об этом и о том 

Я в весеннем лесу пил березовый сок…
Е. Агранович

Сколько было в жизни выкрутасов –
Неужели я настолько глуп?
Ведь не пью, как Бари Алибасов,
Жидкость для прочистки грязных труб.

Сколько в землю золотых зарыто –
Ничего не выросло потом.
Сяду у разбитого корыта –
Помолчу об этом и о том.

Страх и горечь сердце оковали.
Я устал, и закрома пусты.
Я ловил рыбешек в океане,
А поймал русалочьи хвосты.

Так судьба сложилась кочевая –
Я увидел этот мир сполна,
Каждый раз – на время – получая
Новые – как страны – имена.

Годы ускользающие… где вы?
Память приключения хранит.
Кто я был? Студентик из Женевы.
Кто я был? Парижский ушлый гид.

Не сидел я сиднем в теплой норке,
На свою планиду не серчал.
Ну а как годами жил в Нью-Йорке
Расскажу, пожалуй, не сейчас.

Все банально. Я искал удачу,
Покоряя глянцевую даль.
А теперь… Печальный, чуть не плачу –
Времени утраченного жаль.

Нет того, что было мной искомо.
Ни в какие дали не хочу.
Я вернулся. Я отныне дома.
Дома и печали по плечу.

Пьеро

Да какая карьера
У придурка Пьеро?!
И на карточке Сбера
У поэта зеро.

И в душе холодина
И вселенская мгла
Оттого, что Мальвина
Карабасу дала.

Это жизнь, елы-палы,
Не ля-ля, тополя.
И не платят журналы
За стихи ни… рубля.

Это жизнь. Хоть ты тресни,
Здесь не в моде добро.
И печальные песни
Пишет дурень Пьеро.

Молитва 

Я смешной и хилый,
Но всегда в пути. 
Господи, помилуй,
Господи, прости!

Как прежде 

Я смотрю, как прежде, на тебя влюбленно.
Открываю сердце, как мальчишка, вновь.
Ты моя молитва, ты моя икона,
Ты моя любовь.
Жизнь порой, как сказка, чересчур красива,
Жизнь порой, как встряска, чересчур груба. 
Ты моя надежда, и оплот, и сила.
Ты моя судьба.
Лю

сеть это сеть фейсбук неласков
спаси помилуй жить в сети
и ждать как милостыни лайков
так можно и с ума сойти
суть это суть до самой сути
дойти тщеславье и тщета
один живет в тепле уюте
другой сгорает как щепа
смерть это смерть и черной речки
не избежит большой поэт
смерть это смерть не даст осечки
глобальный черный пистолет
но жизнь не кончилась покуда
еще далек армагеддон
жизнь это жизнь я верю в чудо
капель звенит дин-дон дин-дон
пускай пока мертвецким снегом
покрыта плоть живых аллей
свет это свет лучится светом
душа возлюбленной моей

Деньги

А Ротшильды не входят в списки «Форбс»,
А Ротшильдам потешен пошлый форс.
Они и так владеют грешным миром,
Как подобает теневым банкирам.

А Ротшильдам отвратны крикуны,
Поскольку деньги – дети тишины
И точного (точь-в-точь удар) расчета.
Так получилось в жизни отчего-то.

А Ротшильды – в неброских пиджачках –
Имеют сногсшибательный размах
И не торчат на голубых экранах.
А Ротшильды в заботах непрестанных

О том, как приумножить капитал.
Рокфеллеры шагают по пятам.
Рокфеллеры не менее прожженны.
А списки «Форбс» украсили пижоны.

В иной и нечаянной речи

от дома родного далече
в иной и нечаянной речи
с любимыми соснами врозь
полжизни прошло пронеслось
стараньями Боба Жан-Жака
я не потерялся однако
прижился на землях чужих
иных постигая чувих
стараньями Сержа Патрика
я видел насколь многолика
прекрасная эта земля
шептавшая мне о ля ля
я видел а все же без дома
я был в состояньи надлома
а дома и редька халва
о счастье родные слова

Исток

Я знаю, ты в оценках строг,
В речугах много пофигизма.
Но то, что для тебя совок,
То для меня исток, Отчизна.

Я знаю, разговор пустой
О том, что было и что стало.
Но то, что для тебя застой,
То для меня исток, начало.

Начало всех моих начал,
Качели сумерек и света.
Я в новом времени устал.
Но песенка еще не спета.

Николай СМИРНОВ

Родился в 1943 году в деревне Старцево Ковернинского района Горьковской области. Окончил биолого-географический факультет педагогического института, работал учителем географии в Хохломской средней школе. В 1970–1990-е годы являлся руководителем Ковернинского и Ветлужского районов. С 1992 года работал в администрации Нижегородской области, сначала председателем комитета полиграфии, затем директором департамента народных художественных промыслов. В настоящее время возглавляет Фонд развития народных художественных промыслов Нижегородской области. 
Организатор более ста международных, российских и региональных выставок, в том числе в Берлине, Праге, Пекине, Киеве, Минске, Москве. Под его руководством осуществлено более 40 издательских проектов, главный из которых – серия «Народные художественные промыслы Нижегородской области» «Библиотеки им. И.П. Склярова» – отмечен дипломом Ассоциации книгоиздателей «Лучшая книга, способствующая развитию регионов России». Награжден орденом «Знак Почета». Лауреат ряда международных конкурсов, обладатель звания «Топ-менеджер Российской Федерации 2006». Лауреат премии Нижнего Новгорода, почетный гражданин Нижегородской области. Живет в Нижнем Новгороде.

Я ЖИЗНЬ СВОЮ ВЕДУ НЕ ПО УСТАВУ

Ветлуга  –  реченька-загадка!

У излучины реки,
Где играют перекаты,
Слышу сказочной грозы
Отдаленные раскаты.

Потемнел небесный свод,
Змейки молний заблистали,
Так и мы из года в год
Здесь судьбу свою встречали.

И волнуется земля,
Напевая песнь лихую…
Я люблю ее такую,
Это ж Родина моя!

*  *  *

Здесь в тайнах тихого пруда –
Густая темная вода,
Как будто в царстве Берендея. 
Нарушить тишину не смея, 
Своей чредой бегут года.
А рядом лес стоит густой 
И шепчет ласковой листвой: 
«Постой и тихо осмотрись,
О ствол березки обопрись 
И в этой чудной тишине 
С улыбкой вспомни обо мне».

*  *  *

Мир тесен, опасен, неясен 
И полон мирских утех.
Мир горек. И он прекрасен –
Один, но разный для всех. 
Кому-то – борьба, стихия, 
Кому-то – покой и сласть.
А годы летят лихие,
Имея над всеми власть.

Море грез

Свои года считать я не хочу
И мудростью кичиться не пристало.
Я жизнь свою веду не по уставу,
Я каждый день лечу, лечу, лечу.
И мой корабль стоит не у причала,
А в море грез, где есть всегда одно – НАЧАЛО… 

Любовь и мужчина

Мужчине женщину любить –
Умелым, тонким нужно быть,
Веселым, страстным, интересным,
В кругу друзей весьма известным,
Держать удар, сражаться честно…
Другим, увы, в любви не место!

Посвящается памяти И.П. Склярова 

Все в этой жизни преходяще,
Стремглав мелькают ночи, дни.
И нам встречаться нужно чаще,
Друзья, вы, милые мои.

И всех любить, кто с нами рядом,
Ценить, кого зовем своим.
И кто спасет вас, если надо,
Друзья, вы, милые мои.

И лишь когда мы увядаем
И силы нет вести бои,
Мы сознаем, кого теряем,
Друзья, вы, милые мои.

Все в этой жизни преходяще,
И безвозвратны наши дни,
И надо чаще нам встречаться,
Друзья, вы, милые мои!

Счастья вам!

Твои губы пахнут земляникой,
Сладкою, душистою, лесной,
Медом спелым, сочной голубикой,
Липою, березой и сосной!

Счастья вам! На радость всем живите,
Мир ваш будет чище и светлей! 
Будет очень больно – позвоните,
Я – один из преданных друзей!

Волосы твои – из солнца нити, 
Из искринок жаркого огня,
Из росинок, трав и паутинок,
Из пожара солнечного дня!

Счастья вам! На радость всем живите,
Мир ваш будет чище и светлей! 
Будет очень больно – позвоните,
Я – один из преданных друзей!

Твои руки – крылья птичьей стаи, 
Веточки рябины в сентябре, 
Ангелы твою судьбу писали
На священном божьем алтаре.

Счастья вам! На радость всем живите,
Мир ваш будет чище и светлей! 
Будет очень больно – позвоните,
Я – один из преданных друзей!

Родная Узола 

Посвящается Ольге Павловне Лушиной

В тиши берез, рябин и сосен,
Где куст багульника расцвел,
Мой предок в землю зерна бросил 
И крепкий, прочный дом завел.

Над плесом играет зарница,
Взлетела пугливая птица.
В расцвете лесного узора
Играет волною Узола.
И помню я ту деревеньку 
И старенький дедушкин дом,
Скрипучую в сенях ступеньку,
Как детский и радостный сон.

Над плесом играет зарница,
Взлетела пугливая птица.
В расцвете лесного узора 
Играет волною Узола.

И здесь под весенние гимны,
Под песню любви соловья 
Рождаются радости жизни.
Судьба и твоя и моя.

Над плесом играет зарница,
Взлетела пугливая птица.
В расцвете лесного узора 
Играет волною Узола.

Время

Без церемоний и прикрас,
Как на бегах, – давя на стремя,
Так непонятное для нас –
Летит время…

Ирина КОЛЕСНИКОВА

Родилась в 1983 году во Владимире. Окончила Нижегородский гос-
университет имени Н.И. Лобачевского, филологический факультет. Руководитель учебно-театральных программ учебного театра Екатеринбургского государственного театрального института.
Автор двух сборников стихов «Вслух о тебе» и «Между голосом и словом», публикаций журналах «Урал», «Новая Юность», «Дети РА», «Нижний Новгород», в «Литературной газете» и других изданиях.
Участник Всероссийского совещания молодых писателей (2019, Екатеринбург), член экспертного совета по культуре Молодежного парламента при Государственной думе Российской Федерации. Живет в Екатеринбурге.

ВОТ ТИШИНА, НЕ ЗНАЮЩАЯ СЛОВ...

*  *  *

Нездешний свет, – и ярко, и темно,
и в дверь звонок, и никого за дверью.
Так будний день, как рыжее пятно,
шмыгнёт среди других неровной тенью
в сетчатке глаза. Память коротка.
Что в нас останется... Когда б мы знали сами,
молчали бы не этими словами,
чтоб чудо сохранить наверняка.

*  *  *

1

Под окнами поют протяжно и легко,
и музыка мои обхватывает губы,
как будто бы она грудное молоко,
а мне четыре дня, и ночь идёт на убыль,
но мать ещё не спит, и в тишину мою
бежит её поток, густой и настоящий,
который я теперь всё реже узнаю,
который я теперь всё вспоминаю чаще.

2

В некошеной траве минутное сиротство
всего, что есть вокруг, что растворяет свет,
предчувствуя своё родство или уродство,
у дома твоего сходящее на нет.
Где все ещё хранит тройного детства запах,
где тянется оно достать до потолка,
где что-то мастерит и обнимает папа,
о том, что всё пройдёт, не знающий пока...

*  *  *

До лета веточка зимы
и нежность инея и дыма,
звонок пропущенный, и имя
бежит из рёберной тюрьмы
в давно замёрзшую траву.
Я плачу, будто бы живу.

До лета весточку зимы
клюет доверчивая птица,
клюет, поёт и не боится
у смерти жизни взять взаймы.
Как мы с тобой. Как мы. Как мы.
..................................................
До лета черточка зимы.

*  *  *

Взлетная полоса
белой больничной стены.
Кто-то махнул бы за.
Только куда же. Сны

страшные, все ч/б,
как пауки в лесу.
Господи, их Тебе
каждую ночь несу.

Вот, забери с собой
и отпусти назад.
Белый, дневной. Живой
бьется о стену взгляд.

*  *  *

Споткнулась ночь, и снег пошёл,
и вздрогнул ты под одеялом,
и время по привычке встало,
стал циферблатом круглый стол.

Поплыли сны и города,
и скоростные поезда, –
туда-туда, туда-туда,
туда-туда, туда-туда,
где снегом кажется вода...

*  *  * 

На целых два часа вперёд 
зачем-то жизнь твоя идёт,
и всё в ней кажется быстрее,
когда из А до точки Б
я еду в заспанном купе...

...ты снишься, и в коротком сне
бежит – бежит навстречу мне
твоё оставшееся время...
Но вечность будто впереди,
когда я на твоей груди.

*  *  *

В квадрате комнаты, в изгибах пустоты,
в бесформенности их переплетений
есть только отзвуки несбывшейся мечты,
есть только отзвуки, а может, только тени,
из-под которых тянется строка,
и музыка несказанного слова
горчит на кончике сухого языка,
не знающего ничего другого.

*  *  *

Вот тишина, не знающая слов,
и в горле ком соленый и горячий
перерастет ее на несколько голов
и вырвется, – и прозвучит иначе
все то, чему другие имена
ты от рождения даешь и отнимаешь.
Вот музыка, и эхом тишина,
которою уже заболеваешь...

Проза

Галина МАРКУС

Родилась в 1971 году в Москве. Окончила Государственный университет управления, работает по специальности. Поэт, прозаик, член Союза писателей России.
Автор нескольких романов и поэтических сборников. Публиковалась в журналах «Москва», «Невский альманах». Лауреат и призер открытых конкурсов рассказа им. В.Г. Короленко Санкт-Петербургского Союза литераторов (2015, 2018 и 2019), лауреат всероссийского конкурса современной поэзии «Логарифм» (2018). Живет в Москве.

СИНЯЯ КНОПКА

– Сергеевна! За подарками-то пойдёшь? Давай, поползли!
Вопрос сопровождался несильным толчком в бок – не на каждое слово Вера Сергеевна теперь соглашалась повернуться. Большую часть дня она проводила, лёжа лицом к стене. Было зябко, но двигаться не хотелось. Все занятия свелись к одному – ковырять обильно отшелушившуюся со стены краску. Стена была противного коричневого цвета, а под старой краской – другая, синяя, тоже растрескавшаяся. Вставала Вера Сергеевна нынче только в столовую да в туалет. Впрочем, о туалете лучше не вспоминать – она терпела столько, сколько могла, чтобы отсрочить поход «по нужде». По этой самой причине и есть старалась поменьше. А если добрая Наденька с кухни приносила еду прямо в «палату», как мысленно называла Вера Сергеевна помещение, в котором ей предстояло провести остаток жизни, то и вовсе не стоило выходить.
– Смотри, опять самое лучшее разберут, – добавила Анна Ивановна.
– Ох, Аннушка, скажете тоже… – пропела нежным, как у девушки, голоском Зинаида. – Ну как там можно разглядеть – что лучшее, что не лучшее? Я, например, рада всему – люди старались, тратили своё время, собирали для нас подарочки…
– Да положили всякую чепуху, дешёвку,  чего не жалко, – пригвоздила Анна Ивановна. – Совесть перед праздником успокаивают.
Анна Ивановна в прошлом преподавала биологию в поселковой школе и слыла тёткой прямой и жёсткой.
– Ложуть то, что разрешено, – вздохнула тётя Дуся, как называли её все, даже ровесники. – А если кому чего подороже положуть, другие расстроятся, обидятся… Вот как с моей шкатулочкой получилося…
Даже не поворачиваясь, Вера Сергеевна отлично представила, как по круглому, испещренному морщинами лицу тёти Дуси покатилась слеза. Действительно, отвратительная история случилась тогда со шкатулочкой. Вот только «другие» тут были ни при чём.  Умнее надо быть, не ставить на всеобщее обозрение такую перламутровую красоту – как будто забыла про загребущие ручки Тоньки…  Тяжёлые ручищи. Уколы у неё получаются такие, что потом вся задница отваливается. Да ещё и скажет какую гадость, типа: «И чего вас, старпёров, колоть, на тот свет пора, а всё туда же – коли́ их, лечи! Да стой ты нормально, а то так засажу – не сядешь!»
 «Она потому такая злая, что у неё личное горе», – качала головой интеллигентная Зинаида, и три оставшиеся на её лысине завитушки сочувственно тряслись. Завивалась Зинаида регулярно, без кудряшек, а также подведённых стрелочкой губ, нарисованных бровей и густо  наложенных румян «в люди» – то есть в коридор – не выходила.
Медсестре Тоньке, конечно, не позавидуешь. Мужа у неё никогда не было, дочке сразу после рождения поставили отставание. Раньше, когда Вера Сергеевна ещё покидала палату, она часто встречала Лизочку в красном уголке, как называлась комната для культурного времяпровождения. Комнату украшало старое пианино без педалей и нескольких клавиш, потасканный аккордеон, две книжные полки и бюст Ильича, разрисованный неким дедом-хулиганом так, что идеал прошлого стал выглядеть устрашающе – особенно по вечерам, при тусклом освещении. Один зуб у него залезал на губу, правый глаз был замазан чёрным, левый таращился, а незаурядный лоб венчало неприличное слово.
Восьмилетняя Лизочка в школу не ходила, должно быть, не взяли. Обычно она сидела в развалившемся кресле под полками и резала разложенные на столике книги. Вырезала страницы из одних, вклеивала в другие. Замечаний девочке никто не делал – с Тонькой никто не желал связываться. Странно, что умственно отсталому ребёнку доверили ножницы, но…
Вера Сергеевна детей всегда любила, да и они к ней тянулись. Пробовала она заговорить и с Лизочкой, но та только подняла на неё бессмысленный взгляд, посмотрела пару секунд и продолжила, высунув язык, поливать клеем одну из статей того самого «вечно живого», взирающего с постамента на это кощунство единственным глазом.  
– Ты зачем это книжечку режешь? – ласково спросила её Вера Сергеевна.
– Порченые, –  прогнусавила вечно сопливая Лизочка. – Чиню.
– Как же ты их чинишь, ты же странички из них вырезаешь, книжечке больно…
– Порченые, – повторила Лизочка.
Рядом лежала старая подшивка сатирических журналов. Лизочка соскребла со стола вырезанного (как ни странно, очень даже ровно) зелёного крокодила и принялась густо мазать клеем его изнанку. Как поняла Вера Сергеевна, именно ему предстояло украсить «Письма к съезду». Вождей Вера Сергеевна разлюбила давно, но вот не могла она, когда так с книжками… Читала она раньше с удовольствием, «Граф Монте-Кристо» там, или «Повести Белкина», и вот ещё про Ходжу Насреддина помнит… да много  проходило тогда интересного через её руки: сотрудники приносили подлечить книжки, сброшюровать журналы, в которых печатались романы с продолжением. Вера Сергеевна к печатной продукции относилась с пиететом, любовно.  Вот и неприятно ей стало разговаривать с Лизочкой. Но она тут же себя одернула: ребёнок-то не виноват. Господь ума не дал, а мать её и вовсе не воспитывает.
– Хочешь конфетку, деточка? – Вера Сергеевна, помнится, полезла тогда в карман за батончиком. Диабета у неё, слава Богу, не было, как у Дуси, а любимые батончики дочка привозила частенько.
– Хочешь конфетку, старая клюшка? – с трудом выговаривавшая слова, Лизочка однако уже обучилась от матери хамству. Снова подняла свои непонятные глаза и конфетку из протянутой руки не взяла. Посмотрела, посмотрела да опять принялась за дело. Вера Сергеевна даже ругаться не стала – а смысл, если ребёнок не понимает, что говорит.
К Тонькиной грубости все привыкли. Подопечные у неё звались исключительно старыми клюшками, кошёлками или мешками с дерьмом; прибавляла она и матёрку. Жаловаться – только себе дороже. Из трёх медсестёр в учреждении осталась она одна и работала за сущие гроши. Уйди Тонька – и некому будет бинтовать, колоть, переворачивать. Палате Веры Сергеевны ещё повезло – у них нет лежачих. Благотворительных памперсов хватало ненадолго, и наступал момент, когда… «Опять обосрался, старый хрен! Когда же вы сдохнете все!» – неслось из конца коридора, если кто из сердобольных соседей не успел подать лежачему утку.
…Так вот, завидев шкатулочку, невероятным везением оказавшуюся в прошлогоднем подарке тёти Дуси, Тонька сразу же заявила: «Неблагодарные вы, бабки! Я вам уколы… а нет чтоб на Новый год подарочек мне? Я бы хоть Лизке дала, ребёнка порадовала! А вам, кошёлки, для чего эта красотища?»
Никто не осмелился спросить Тоньку, а для чего эта красотища ничего не понимающей Лизочке. Нельзя так с Тонькой,  а то ещё сделает в следующий раз укол «от души» да пожелает скорее преставиться… «Молчание – знак согласия», – констатировала Тонька и подарок экспроприировала. А тётя Дуся, вспоминая свою шкатулочку, до сих пор заливается слезами.
– Зато у тебя детки здоровые, умненькие, – утешала её Зинаида.
– Только где они – эти умненькие-то? – тут же добавляла дёгтю Анна Ивановна.
Сын у Дуси с женою развёлся, уехал на заработки. Дочка продала общую с матерью квартиру и купила вместе с мужем дом в Болгарии. Живёт теперь в семье мужа, а отдыхать на море ездит – куда же мать забирать?
У самой Зинаиды деток не было. Зато был когда-то любимый мужчина, кумир, обожаемый Николя – известный оперный тенор, снизошедший однажды до своей самой преданной поклонницы, ставшей для него и женой, и служанкой, и обожательницей одновременно.
– Ах, какие презенты делал мне Николя… – вспоминала Зиночка всякий раз, получая свой благотворительный пакетик.
– Ага. Особенно после смерти тебе преподнёс… подарочек, – обрубила её Анна Ивановна.
– Ну, зачем вы так… – осуждающе трясла кудряшками Зинаида. – Он святой человек… ему некогда было о таких прозаических вещах думать!
– Сама бы напомнила, – качала головой тётя Дуся. – Ну где это видано, тридцать годков на него положила, а как помер – так за дверь пошла! Сказала бы ему заране: так, мол, и так, дорогой мой дружок Коленька, распишемся с тобой…  немолоды мы уже, а вдруг что случится-то… Вот и случилося!..
– Как я могла? – заполошно вскрикивала Зинаида. – У нас были такие чистые отношения! А если бы он решил, что я меркантильна, что я только ради его успеха или денег, квартиры? А я его обожала, обожала просто так, за его талант, и он – обожал меня!
Детки обожаемого Николя выгнали Зинаиду из дому на другой день после похорон. Они были наследниками. Она – никем.
– По закону ты – гражданская жена. Надо было в суд пойти, там доказала бы, что вы жили вместе столько лет. Квартира – это совместно нажитое имущество! – объясняла дурёхе Анна Ивановна. – А ты  этим кровососам всё подарила!
– Ах, они просто всегда ревновали меня к отцу, вспоминали свою  мамочку! Они ведь уже взрослые были, не смогли меня полюбить…
– Нет, ну как с ней разговаривать? Тьфу!
Зинаида только недоуменно смотрела на Анну Ивановну, и становилось ясно, что никогда они друг друга не поймут.
С Зинаидой можно было хотя бы поговорить. Раньше Веру Сергеевну интересовало всё: и про гастроли, и про артистов, а главное – про разные страны, города, моря… Вера Сергеевна частенько представляла себе именно море. Глянцевая и одновременно живая поверхность воды – 
так и хочется провести рукой, погладить, как нежную ткань. Нагретый за день песок, запах жары и свежести одновременно. Синее пространство перед глазами, только условно разделённое на небо и море, которые сливаются и вместе переливаются через горизонт к иному, загадочному и далёкому миру…
Анна Ивановна с тётей Дусей, если не затевали свары из-за пустяков, с энтузиазмом обсуждали лишь огородные дела да старые сплетни – 
приехали они из одного посёлка. Истории-то у всех здесь похожие. Дом у Анны Ивановны сгорел, муж умер ещё раньше, а к сыну она не пошла, хотя тот вроде звал. «Негде там у них. Да и не хочу, чтобы смотрели на меня – ждали», – отрезала Анна Ивановна. С невесткой они не ладили, сын выпивал частенько. Впрочем, её иногда навещали.
А вот Вере Сергеевне действительно грех жаловаться – вот её-то уж точно любили. И никто в том, что она здесь оказалась, не виноват. И жила она хорошо, не болела, и работала почти до восьмидесяти, и квартирка у них хоть небольшая, но уютная имелась, и отдыхать целых три раза ездила – один раз в Анапу (на море!), два – в санаторий от профсоюза. Там, правда, даже речки не было… Могла и ещё поездить, подружка у неё в профкоме работала, да не хотелось семью оставлять, а потом дочери помогать пришлось. На работе Веру Сергеевну ценили, кто лучше неё мог переплести огромный талмуд или красиво сложить чертежи? И муж достался хороший, не пил, не обижал, вот только рановато умер. Дочка, правда, со своим развелась, и квартиру пришлось разменять. Зять в коммуналку поехал, а они оказались в двадцати метрах втроём, с внученькой ещё. А потом и внучка подросла, вышла замуж, привела парня к себе. Кое-как ютились, ширмы двигали, на одной кровати с дочкой спали, ну а как Мишенька родился, так Вера Сергеевна сама и предложила – ну безвыходная же ситуация! Не хватало ещё, чтобы и от внучки муж ушёл… А дочь – и сама уж пенсионерка, но в детском садике её ценят, она там воспитательницей. Вот скоро перед самым праздником забежит – раздавать персоналу коробки с конфетами, чтобы маму не обижали. Денег, правда, в садике платят мало, но зато конфеты к каждому празднику родители дарят. И сколько ей объяснять – ну не обижает никто здесь Веру Сергеевну. Уколы ей Тонькины не нужны, а остальные – они нормальных-то людей сразу видят, Вера Сергеевна ко всем приветливо, ну и они… И ничего, как-нибудь она тут,  привыкнет постепенно. Только бы родным было хорошо. Нелегко им живётся, ох, нелегко… душа за них болит.
Точнее, болела. Не привыкла здесь Вера Сергеевна, как обещала дочери. Так и не смогла привыкнуть. Сначала очень муторно, плохо было у неё на сердце, крепилась она, занятия себе находила, кросс-
ворды гадала, телевизор, когда работал, в красном уголке смотрела. А потом… всё остыло в ней, всё умолкло. Желания, чувства, мысли стали казаться далёкими, лениво их стало даже думать. И здоровье-то вроде не хуже, чем у других, ну слабость старческая, ну ногам тяжело, а так-то… Похудела Вера Сергеевна за этот год – второй её пребывания здесь, осунулась, разговаривать ей расхотелось – даже с Зинаидой. Мужчина один – довольно опрятный дед, не такой уж и старый, не затхлый-вонючий, как другие, а приличный человек, бывший диспетчер, приходил к ним порою в гости. Увлекался раньше оперой, вспоминали они постановки разные с Зинаидой, а поглядывал-то на неё, на Веру Сергеевну. Даже на аккордеоне играл. Да только вдруг разом всё надоело, ни на кого смотреть неохота. Даже дочке не радовалась – слишком больно стало ждать, встречаться, дотрагиваться до неё, а потом в окошко смотреть, смотреть, пока не скроется за поворотом родная фигурка...
– Помрёт скоро наша Сергеевна, – сказала как-то тихо тётя Дуся, думая, что Вера Сергеевна спит. – Вот так будет лежать, лежать… да помрёт. Вона, и сканворды свои не гадает уже. Может, растолкать её как али лекарство какое дать?
– Потому что тут или живут много лет, как грибы, или помирают на третий годок, как поймут, что это всё – ничего больше в жизни не будет, – 
объяснила Анна Ивановна. 
– А ты как сама собираишьси? – поинтересовалась тётя Дуся.
– Я – как гриб. Всех вас переживу.
– А зачем? – разволновалась Зинаида. –  Зачем? Вот я – я не хочу долго жить. Но зато сколько живу – столько останусь женщиной с большой буквы! Вот так опускаться и лицом к стенке лежать – нет… На меня Николя с неба смотрит. И он уже ждёт меня, я знаю!
– А затем, – отрезала Анна Ивановна, – что наука о том, есть ли что на твоём небе, молчит. И может, Николя твой гниёт сейчас в яме, как и другие, а я туда не тороплюсь. Мне сверху по земельке ходить как-то покраше будет.
 
*  *  *
 
За подарком Вера Сергеевна не пошла. Но повернуться-таки повернулась. Молча наблюдала, как разбирают свои пакеты соседки. Каждый год – почти одинаковые наборы предметов: чашка, полотенце, колючие шерстяные носки, которые Вера Сергеевна терпеть не могла. Ночнушка или майка – это ещё ладно. А потом – кому что из добрых людей фантазия подскажет, кто-то мочалку положит, кто-то – расчёсочку.
– Ой, какая прелесть! – несмотря на прошлые зарубежные подарки Николя, Зинаида умела радоваться мелочам. – Какая косыночка… Вот помнится, мне как-то Николя привёз из Испании…
– Дуся, тебе полотенце не нужно? Мне золовка недавно такое же принесла, – предлагала обмен на расчёску Анна Ивановна.
Вере Сергеевне ничего этого было не надо. Дочка ей всё приносила – 
и полотенце домашнее весёленькое, и чашку, и салфеточку чистую на тумбочку, хотя и говорила ей Вера Сергеевна: не нужно. Глянешь на такую вещицу из дома, хранящую память о другой жизни, и сразу слёзы текут из глаз. Разве что просила всегда о свежей домашней наволочке.
Что касается новогодних подарков… Это вообще не по-настоящему, это – отсюда. Отсюда родом. Из скудного, тоскливого, обезличенного...  В них есть, наверное, добро, но нету настоящего тепла – ведь они от людей, которые тебя знать-то не знают. Каждый год их привозят вместе с благотворительными памперсами. Вера Сергеевна, правда, иногда даже мечтала об этих памперсах – очень уж она ненавидела общий туалет. Пожалуй, одно сильное чувство всё-таки сохранилось у Веры Сергеевны, самое неуместное для её нынешней жизни – это брезгливость.   Мыть туалет здесь, конечно, мыли, раз в два дня, но это сиденье сломанное, желтоватое от впитавшейся за долгие годы мочи, этот серый кошмарный шнурок, этот скользкий пол – вечно кто-нибудь да сходит мимо, старичьё ведь…  Дочка покупала ей специальные накладки на унитаз, но и это не спасало от мерзких ощущений. Да ещё там постоянно треснуто стекло, постоянно холодно. И главное: запрещают запираться! Нет шпингалетов на дверях.
Заметив взгляд Веры Сергеевны, сердобольная Дуся тут же отозвалась:
– Сергеевна, мы для тебя просили подарок,  но там, знаешь, строго: в одни руки один пакет. Наденька сказала, если чего останется, так тебе обязательно принесёт.
Вера Сергеевна чуть заметно кивнула.
– Встала бы ты, Сергеевна! Не болеешь ведь! – осуждающе покачала головой Анна Ивановна. – Чего разленилась-то так? Вон – погадай кроссворды свои, и то дело.
Тут и зашла к ним Наденька – их местный ангел.
– Верочка Сергеевна, вот, остался – маленький, правда, самый, никто и не взял, но знаете – ведь маленькое может быть и не хуже, а то и лучше, я подумала… Держите! С наступающим вас!
Наденька поставила на тумбочку пакетик. Вера Сергеевна постаралась изобразить благодарную улыбку – девушку нельзя было не любить.
– Ну, посмотришь, что там, Сергеевна? – подначивала тётя Дуся.
– Потом посмотрю, – разлепила губы Вера Сергеевна.
– Дай гляну, – протянула руку Анна Ивановна.
Неожиданно для самой себя шустро Вера Сергеевна схватила пакетик раньше.
– Нет, я сама, – твёрдо сказала она.
– Ну вот и славненько, – обрадовалась тётя Дуся.
Анна Ивановна только бросила недоверчивый взгляд. Зинаида занялась своей косынкой. А Вера Сергеевна переставила пакетик в уголок между подушкой и стенкой и снова легла. Почему-то подарок заинтересовал её. Она стала представлять, что там может быть такое, и одновременно пыталась развенчать свои самые смелые мечты, чтобы не разочаровываться. Наверное, там носки – по весу как раз может быть… Или тоже косынка – свернута просто. На большее её фантазии не хватало, точнее, на реалистичное большее. Фантазия-то как раз пыталась подсунуть ей не только перламутровые шкатулки, красивые заколочки для волос, блокнотик с ручкой (канцелярские товары Вера Сергеевна обожала, хотя и не знала, что бы стала делать с этим блокнотиком), 
но и какую-нибудь прелесть вроде сувенирной крохотной куколки, например, с которой можно играть. Да, вот играть ей вдруг захотелось, как маленькой. Чтобы были у неё такие игрушки, которые сейчас есть у каждой девочки. Детская мебель, посудка, всё как настоящее. А в её годы такого-то не было ничего.  Вот, размечталась… прямо как ожила, что-то в голове стало вертеться, вспоминается. А в пакетике-то наверняка просто бытовая чепуха. Пока соседки занялись разговором, Вера Сергеевна тайком ощупала подарок – в нём нащупывалось что-то квадратное, с твёрдыми углами. «Мыло», – подумала Вера Сергеевна. Ну не шкатулка же, в самом деле.
– На ужин пошли, Сергеевна! – снова позвала терпеливая Дуся.
– Сегодня Наденька дежурит, она принесёт, – ответила Вера Сергеевна.
Соседки ушли, а Наденька придёт только после того, как все по-
едят. Значит, у неё есть пятнадцать минут! С неслыханной ещё два часа назад резвостью Вера Сергеевна села, опершись о подушку, подняла коленки, загораживая просмотр от двери, да ещё и одеялом прикрылась и с замиранием сердца, ожидая страшного разочарования, извлекла из пакетика ещё один – целлофановый, в котором было что-то завернуто. Внутри оказались: действительно, носки – зато не шерстяные, а хлопчатобумажные. Действительно, мыло – но не обычное, а ручной работы, с запахом чёрной смородины, тут же наполнившим собой палату. Всё это уже радовало. А третий предмет… Сердце у Веры Сергеевны зашлось. Она держала в руках блестящую серебристую коробочку – размером с то же квадратное мыльце, но со всех сторон гладкую. Только с одной стороны коробочки была ярко-синяя кнопка. И всё.
Вера Сергеевна сама не знала, чего так разволновалась. Предмет казался странным, необъяснимым, не походил ни на что, ранее ею виданное. Его назначение было скрыто, однако кнопка сама намекала на то, что главное – в ней. Вера Сергеевна слыла женщиной неглупой, с техникой дружила, даже с современной: размножить, отксерить – всегда пожалуйста. Здесь надо подумать, но подумать не сейчас. Вера Сергеевна не будет такой дурочкой, как Дуся, и никакая Тонька до её подарка не доберётся. Эта вещь – личная, чувствовала Вера Сергеевна, это – для неё. Для неё одной, а не для Тоньки или её бедной глупой Лизочки. Значит, нужно хорошенько спрятать. Размер позволял положить вещь в карман халата, только поаккуратнее надо быть в туалете, не выронить.
К тому времени, как пришла с ужином Наденька и вернулись соседки, коробочка уже лежала глубоко в кармане у Веры Сергеевны, а карман был надёжно застёгнут на пуговку да ещё укреплён сверху английской булавкой. Вера Сергеевна продемонстрировала остальным «обычные» подарки. Носки были раскритикованы – тонки. Мыло всем очень понравилось, все по очереди его понюхали, а Зиночка даже предложила Вере Сергеевне обмен на два простых. Вера Сергеевна не согласилась.  Такое мыло нужно не для мытья, подумала она, и спрятала его в тумбочку. «Всё равно Тонька заберёт», – вздохнула тётя Дуся. «Не найдёт, – Анна Ивановна была оптимистичнее и посоветовала: – Только заложи там какой-нибудь дрянью».
А на глазах у Веры Сергеевны даже выступили слёзы благодарности. Какие же всё-таки хорошие ей попались соседки – ведь могло и не повезти, а так – все приличные, порядочные, воспитанные люди. Ей даже совестно стало, что не показала им коробочку с синей кнопкой. Может, посоветовали бы что, объяснили. Но что-то говорило Вере Сергеевне: нельзя. Почему – она и сама не могла бы ответить. Никто, конечно, из её соседок на чужое не посягнёт и Тоньке её не выдаст. Но… Нельзя, вот и всё. Это тайное… личное.
Времени на размышления было много. Разум вскоре подсказал Вере Сергеевне ответ: скорее всего, коробочка эта – сигнализация для пожилых людей. Вот стало, к примеру, человеку плохо в туалете (Вера Сергеевна содрогнулась), тут надо успеть нажать на кнопочку, раздастся громкая сирена, и все прибегут.
Это стоило проверить, но нажимать теперь, пугая соседок, после того, как она скрыла от них подарочек, уже невозможно. Значит, надо сделать это там, где никого нет.  То есть на улице.
Мысль эта сначала привела Веру Сергеевну в смятение. На улицу она не выходила уже месяца три… нет, больше. Последний раз – в сентябре, дочка заставила её подняться. А сейчас, зимой, вообще мало кто ходит – не у всех есть нормальная обувь, а у большинства нету сил. Но это надо сделать! И Вера Сергеевна начала готовиться.
На другой день после завтрака Вера Сергеевна заглянула в шкаф и нашла там свои старые брюки и тёплую кофту. Брюки оказались велики, но не страшно. Пальто предстояло получить, пальто у неё имелось. А вот что надеть под халат – какие-то колготки… где-то у неё лежали колготки… Вера Сергеевна зашарила в тумбочке. Соседки с удивлением переглядывались, задавали вопросы, а Зиночка так вообще хлопала в ладоши.
– Глядите-ка, Сергеевна помирать передумала! – добродушно констатировала тётя Дуся.
– Вот и правильно. Куда собралась-то, путешественница? – усмехалась Анна Ивановна.
– Да так… схожу, прогуляюсь, – туманно отвечала Вера Сергеевна. – 
Сколько на воздухе не была...
Вскоре все пошли на завтрак и от неё отстали. Вера Сергеевна не пошла. После завтрака сразу разрешена прогулка, надо успеть получить пальто. Да и выйти лучше сейчас, а то расспросы, взгляды, зачем это надо? Ещё увяжется кто за ней. Из соседок, правда, гулять ходила только Анна Ивановна. У тёти Дуси больные ноги, Зиночка не могла «выйти в люди в таких ужасных вещах» – её шубку и шапочку из чернобурки доедала моль. Анна Ивановна делала дежурный «променад здоровья», и общество Веры Сергеевны её не интересовало, но лучше не рисковать.
 
*  *  *
 
Всё складывалось в интересах Веры Сергеевны – даже дворник, а по совместительству вахтёр, столяр и электрик Митя отсутствовал. Бойко – кто мог бы подумать? – ковыляя по нерасчищенной бугристой дорожке (спасибо внученьке, её дутые сапожки совсем не скользят) подальше от крыльца, поближе к кустарнику, Вера Сергеевна продолжала напряжённо соображать. Если сильно станет орать приборчик – можно кинуть его в кусты, сказать, проходила мимо, услышала. Нет, не годится. Тогда предмет будет навсегда утрачен, а это её, родной, личный подарок! Лучше наврать, что сирену привезли ей две недели назад из дома, а сейчас, мол, неважно себя почувствовала, решила включить. Обругают, конечно, – куда попёрлась, кто тебя обязан искать, но зато приборчик не отберут.
Слабость в ногах, наконец, дала себя знать. Вера Сергеевна встала за самым густым высоким кустом и отдышалась. Сидящие на ветках серые пташки, сливающиеся со скукоженной неопавшей листвой, даже не глянули на неё, продолжили свои разговоры. Вера Сергеевна сделала глубокий вдох, постаралась унять сердцебиение, достала свою коробочку из кармана, полюбовалась ярко-синей кнопкой и… нажала на неё. Сначала тихонько, потом, когда ничего не произошло, сильнее.  
Мягкий синий свет, словно дымок, выползал из коробочки, хотя какие-либо щёлки или дырочки в ней отсутствовали.  Не рассеиваясь, сгущаясь, окутывая, свет превратился в насыщенный цветом столб, окруживший Веру Сергеевну в радиусе полуметра. Точнее, она сама стала центром этого столба, словно её поместили в густую, ярко-синего цвета воду – такую, как она видела тогда в Анапе с прогулочного катерка, отплывшего подальше от берега.
Вера Сергеевна почему-то совсем не испугалась. Она словно знала, что всё идет так, как надо. Дышать стало легче, во всём теле тоже появилась почти детская лёгкость. Вера Сергеевна сделала шаг – столб сдвинулся вместе с ней. Она сделала ещё несколько шагов  и с изумлением поняла, что переместилась сразу метров на тридцать. Тут она испуганно замерла. Навстречу ей шёл дворник Митя, без лопаты, что-то осторожно придерживая за пазухой – видать, приобрел пол-литра в ближайшем ларьке. Дорожка была узкая, разминуться невозможно. Вера Сергеевна сделала безумный для её возраста скачок в сторону, прямо в снег – и почему-то не провалилась. Она уже придумывала, что сказать Мите, когда тот прошёл мимо неё, даже не заметив.
Вот так штуковина! Кто-то положил в благотворительный подарок волшебство – и досталось оно Вере Сергеевне. Нет, не так. Оно ей и предназначалось, она точно это знала. А вдруг… Вдруг Вера Сергеевна стала этим… ужас какой! – призраком? Эта мысль окатила её, словно ледяным душем. Вера Сергеевна в панике нажала кнопку ещё раз. Синий свет тут же исчез, а Вера Сергеевна провалилась в снег по коленку.
Успокоившись, убедившись в обратимом действии волшебства, Вера Сергеевна снова включила прибор и снова ощутила лёгкость. Ей пришла в голову идея: если столб уходит высоко вверх – так, что и конца не видно, может, и двигаться можно не только горизонтально? Главное, не увлекаться и не покидать атмосферу, решила грамотная Вера Сергеевна и аккуратно поднялась на метр над снежным покровом. Потом ещё на метр. Потом обошла по воздуху вместе со своим синим столбом всё учреждение по периметру – на это ей понадобилось не больше десяти секунд. Именно обошла, а не облетела – двигать при этом надо было ногами, а руками можно только чуть помогать.
Куда же ещё податься? Ответ пришёл сразу же. Сколько Вера Сергеевна уже не видела внучку? Та ведь сидит с малышом, а он часто простужается, разве поедешь с таким за город на электричке? И так захотелось ей повидать мальчика, посмотреть, какой он стал…
Не успела Вера Сергеевна принять решение, как обнаружила себя вместе с синим столбом прямо в подъезде, рядом с дверью своей квартиры. Умная Вера Сергеевна тут же нажала на кнопочку, столб света пропал, и она теперь просто стояла под дверью и жала уже на кнопку звонка.
Внучка держала на руках двухлетнего Мишеньку.
– Бабулечка! – изумлённо воскликнула она.
Вера Сергеевна сообразила, что может напугать, – решат ещё, что она навсегда, что сбежала из богадельни.
– Радость моя, я на полчасика, меня тут подвезли, – поспешила объяснить она. – Вот, водитель поехал за продуктами, я и напросилась. 
А на обратном пути заберёт.
– Ой, как замечательно! – всплеснула руками внучка.
Они расцеловались.
– Хоть увижу тебя, бабуленька! Так соскучилась… Мишенька, Мишенька, смотри – это бабулечка Вера, она тебя навестить приехала.
Мишенька сразу доверчиво протянул Вере Сергеевне пухлые ручки.
Они попили чайку, Мишенька посидел у Веры Сергеевны на коленках, даже назвал её «бабой», а внучка принялась собирать ей с собой сладости, что-то из одежды поновее, из своего. Вера Сергеевна с удовольствием взяла берет из ангорки – никогда не любила  она старческих деревенских платков, а от других вещиц, как всегда, отказалась.  
Но про время не забывала – неизвестно откуда в ней появилось ощущение, что надо следить за часами, что чудо ограничено. Где-то через час она забеспокоилась, стала собираться. Глянула будто в окошко: «Вот и за мной приехали». Словно знала, что внучка проверять не пойдёт. Мишенька тут как раз запросился на горшок. Вера Сергеевна расцеловала своих ненаглядных, передала привет дочери и торопливо вышла. Спустилась на этаж ниже, нажала на кнопку – и оказалась почти перед самым крыльцом учреждения. Быстро огляделась по сторонам – как будто специально: никого. И вошла в здание.
 
*  *  *
 
С этого момента жизнь Веры Сергеевны изменилась. Такого чувства свободы у неё никогда раньше не было, у неё не просто вернулся интерес к жизни – этих интересов становилось всё больше и больше. Она ощущала себя птицей, впервые выпущенной из клетки. Волшебный прибор будто сам подсказывал правила пользования чудесами. Исчезать можно только оттуда, где никто не видит. Но возвращал прибор всегда так, что никого в этот момент поблизости не находилось. И отсутствия Веры Сергеевны никто не замечал, тем более что все привыкли, что она опять стала гулять по улице, ходить по коридору, стоять у окна, сидеть в красном уголке. Правда, там частенько оказывалась Лизочка, но она была так занята порчей книжек, что Вера Сергеевна пару раз исчезала прямо при ней, а та и внимания не обратила.
Даже туалет уже не пугал её – из него можно было быстро, не выходя на улицу, улететь на свою прогулку.
Часто посещать родных казалось опасным – ну кто бы поверил, что одну из старух регулярно подвозят до дома? Но не пользоваться своим приборчиком Вера Сергеевна уже не могла. Любопытство её сначала вело себя скромно. Вера Сергеевна слетала в Москву, посмотрела, как изменилась столица. Но в Москве было холодно, и Вере Сергеевне захотелось снова побывать на море, как когда-то в Анапе. На свете ведь ещё много красивых мест, а кроме Чёрного – столько морей! Географию Вера Сергеевна знала не очень хорошо, пришлось в очередное посещение внучки полистать старый атлас, книжки про достопримечательности да попросить у дочери  пляжные шлёпки-мыльницы, якобы для душевой.
Вера Сергеевна подошла к делу с умом. Она разработала маршрут. Летала раза два в неделю, не чаще – всё-таки опасалась постоянно 
отсутствовать. Побывала Вера Сергеевна в Испании, о которой так много рассказывала Зиночка, посмотрела Гранд-каньон в Америке, зашла в грандиозные соборы Рима. Даже в Африке побывала – интересно же, какая она, эта Африка, какие они – эти пальмы. В Индию слетала, посмотрела на буддийские храмы и темнолицых женщин в ярких сари. Каждый раз, приземляясь в новом месте, она не могла дышать от восхищения. Всё это поражало, вдохновляло, занимало воображение и, главное, казалось гораздо реальнее, чем железная кровать в богадельне и манная каша с комками. Какая же интересная эта планета, сколько можно на ней увидеть, какое всё разное, какой цветной мир, сколько необычного есть в природе, сколько загадочной,  непостижимой уму красоты создали люди! Камчатка, например, эти кратеры – это же как на Марсе! А родной Санкт-Петербург с его Исаакиевским, Спасом на Крови, с его мостиками, каналами и суровой стальной Невой – город, до которого она в своей прежней жизни так и не добралась? А собор святого Вита, а Саграда Фамилия? Где-то люди живут богато, где-то бедно, где-то им хорошо, где-то плохо, но ведь красоту-то никто не отменял… А сколько впереди ещё всего – на её век хватит, лишь бы успеть. Возвращаясь, она чувствовала себя в палате просто гостьей, которая в любой момент может ускользнуть в настоящий большой мир.
Но больше всего её притягивало море. Разные моря. Вера Сергеевна всё чаще, прилетев на место, выключала прибор и ходила, как все, по побережьям, любовалась закатами, вдыхала запахи местной кухни. Денег у неё, конечно, не было, но ей и не надо было ничего, только смотреть, впитывать – запахи, ощущения, картинки.
Однажды, кажется, на Лазурном берегу, уже ближе к весне, с ней случилась небольшая история. Вера Сергеевна загулялась и не сразу заметила, что вышла на людное место. К ней подошёл полицейский и вежливо попросил следовать за ним. Почему-то Вера Сергеевна отлично его поняла, хотя он говорил по-французски. Исчезнуть прямо на его глазах показалось неприличным, а время ещё позволяло. Полицейский отвёл Веру Сергеевну в отделение, а потом за ней приехала симпатичная приветливая дама, посадила её в машину и привезла в чудесный особнячок, вокруг которого были разбиты сады, а в садах играли фонтаны. Вокруг фонтанов стояли скамеечки, на которых сидели пожилые люди – разговаривали, улыбались друг другу. Наверное, санаторий или пансионат…
В особняке Веру Сергеевну опросили – кто она и откуда. Она только молча улыбалась, чтобы не врать. Видимо, там решили, что она потеряла память, а может, и речь.
– Ничего, не расстраивайтесь, – успокоила её милая дама. – Завтра с вами поговорит наш доктор,  он вам поможет, а пока отдыхайте.
Её отвели в отдельную комнату, небольшую, но светлую, с красивыми шторами на огромном окне, с балкончиком и с отдельным, своим санузлом! Вера Сергеевна полюбовалась комнаткой, вышла в сад через собственную дверь и присела на скамеечку рядом с очень старой чистенько одетой женщиной.
– Новенькая? – поинтересовалась женщина. – У вас, наверное, тоже родных нет. У кого есть, те в таких заведениях не живут… тех в приличные места отправляют. А мы тут бесплатные, благотворительные.
Вера Сергеевна очень удивилась. Место показалось ей не только приличным, но и просто чудесным, даже по сравнению с престижным санаторием в Анапе. Ей ужасно захотелось остаться здесь. В конце концов – разве не может она остаться, а прямо отсюда навещать Мишеньку и внучку?
Но словно что-то – или кто-то – подсказал ей: нет, не может. Приборчик действует определённое время. Сейчас – дольше обычного, чтобы она могла выбрать. Но если по его истечении она не вернётся, как Золушка с бала, то останется здесь навсегда. И значит, Мишеньку никогда не увидит. Да и Зину, и тетю Дусю, и Наденьку…
И Вера Сергеевна, уединившись в сверкающем чистотой туалете, полюбовалась блестящей раковиной, розовым унитазом, вздохнула – и нажала кнопку.
 
*  *  *
 
С этого дня Веру Сергеевну стала мучить совесть. Она столько радости узнала, дышала морским воздухом, наслаждалась прибоем, сидела под пальмами, а её «сокамерницы» ничего такого и в жизни своей не видали. Уж и так она думала, и эдак, как можно сделать… Вдвоём в луч не поместиться, это она точно знала. Может, отправить кого вместо себя разок-другой, но кого? Кому она могла бы довериться, а главное – доверить драгоценный прибор?
Разговор с соседками она завела издалека.
– Зиночка, – спрашивает, – ты бы хотела в свою любимую Испанию съездить или на море куда? Вот предложи тебе прямо сейчас – согласилась бы?
– Что ты, Верочка, – вздохнула Зинаида. – Я всегда мечтала, но меня с Коленькой не выпускали. А без Николя – что мне там делать, только слезами обливаться… Да и в люди не в чем выйти – разве же я могу в таком виде?
– Нечего тут баламутить, – посуровела Анна Ивановна. – Мало ли чего кто не видел. Я вот никогда не увижу и не надо мне. Где родился – там и пригодился. А так только завидовать ехать да вздыхать, что ничего, окромя огорода, в жизни и не было. Нет, хоть силком тащи – не поехала бы.
– А ты, Дуся? Знаешь, какой в Барселоне фонтан? Цветной, музыкальный, высокий – аж до неба достает. И все люди так радуются…
– Тебе-то откуда знать? – влезла Анна Ивановна. – Ну и фантазёрка же ты, Сергеевна!
– Да я, коль силы бы были, не прочь, – задумчиво ответила тетя Дуся. – Вот только права Ивановна. Как увидишь, чего не видала, красоту всякую, а поздно уже. Не, лучше так и не знать никогда. Да и у нас тут красоты много. Вот сейчас весна придёт, тюльпанчики вылезут, я ещё подсажу однолеток… Разве что…– тётя Дуся замешкалась, –  в Болгарию, к дочке…
Баба Дуся помолчала, потом лицо у неё скукожилось, стало похоже на мочёное яблочко.
– Нет, не хочу. Не нужна мне их Болгария. Раз я ей – не нужна, – и она отвернулась.
 
*  *  *
 
В начале июля, когда бы гулять да летать, Вера Сергеевна заболела. Случилось это неожиданно. Прилетела она с Балтики, приземлилась в туалете и вдруг потеряла сознание. Так её и нашли на холодном кафельном 
полу. Пролежала, видать, долго – подхватила воспаление лёгких, а для старого человека это уже приговор.
Болезнь её совсем обездвижила, мысли путались. Где её любимый прибор, Вера Сергеевна не знала, и только это и беспокоило её в редкие часы просветлений. В кармашке его не оказалось, наверное, выпал из рук, когда её нашли. Без прибора Вера Сергеевна вновь стала старой, беспомощной. Сил поправляться не осталось.
Как-то она ненадолго пришла в себя, в голове немного прояснилось. Лежала она всё в той же «палате», рядом сидела сердобольная тетя Дуся.
– Ну что, Сергеевна? Перегуляла ты, чё ли? Взяла да и разболеласи… – тётя Дуся погладила её по голове. – Все кашляешь, хрипишь…
– Попала в сезон дождей, продуло, ветрище такой… – жалобно отозвалась Вера Сергеевна.
– Какой, етить твою налево, сезон дождей? Плюс двадцать пять, неделю уж погода стоит.
За окном и правда ярко светило солнце.
– Бредит, – послышался голос Анны Ивановны. – Ты, знаешь, Сергеевна, или уж поправляйся давай, или помирай. А то Тонька уже матерится по-страшному, да и мы подустали. Ну а в больницу тебя никто не возьмёт – статистику смертностью портить.
– Что вы такое говорите, Аннушка! – раздался звенящий голосок Зинаиды. – Разве так можно?
– А можно, как утку вытаскивать, так ты, Зиночка, за носик хватаешься и из комнаты вон? – разозлилась Анна Ивановна.
– Коробочка… приборчик… где? – из последних сил выговорила Вера Сергеевна и снова провалилась в забытье.
– Это она про что? – удивилась тётя Дуся. – Мобуть, про ту картонку – 
фольга с пластилином, которую у неё в руках нашли? Вон, в тумбочку я прибрала.
Анна Ивановна открыла тумбочку Веры Сергеевны и достала плохо склеенную картонную коробку, отделанную пищевой фольгой. В коробку была криво вставлена синяя кнопка от дверного звонка, утопающая в пластилине.
– Странная какая-то Верочка была последнее время, – задумчиво глядя на предмет, произнесла Зинаида. – Всё сидит на одном месте или у окошка замрёт, руку в кармане держит, эту штучечку, значит, хранила? Глаза куда-то вдаль, обращаешься к ней – и не слышит. Да всё о морях говорила – мечтала, наверное…
Тут дверь с толчка распахнулась, и  в палате появилась Тонька-медсестра.
– Не сдохла ещё бабка ваша? – с порога поинтересовалась она. – Я там, это, с Лизкой еду к врачу в райцентр. Смотрите мне, чтобы больная чистая была, утку не забывайте. Приеду – ночью мыть не стану, сами будете ползать, кошёлки. А это чего у вас?
Тонька уставилась на коробочку.
– Подложила-таки, дрянь малолетняя! – выплюнула она.
– Кто подложил? – изумилась Зиночка.
– Да Лизка моя. Второй год клеит коробки свои, в подарки благотворительные подкидывает. Так она этот мусор вам засунула, получается? Давай сюда! Уж я ей сейчас вставлю!
Тонька выхватила «прибор» из рук Анны Ивановны и была такова.
 
*  *  *
 
В день, когда Веру Сергеевну хоронили на местном кладбище, погода стояла серая, но дождя не предвиделось, и  никто из ходячих от мероприятия не отказался. Старики и старухи обсуждали, хорош ли крест, да как «пошёл» гроб, да кто из родных приехал – всё какое-то разнообразие.  
Из родных были только дочка и внучка, Мишеньку оставили дома с отцом. Повариха Наденька к этому времени из приюта уволилась, ездила в город учиться, но попрощаться с Верой Сергеевной всё-таки пришла. Пришла даже Тонька, а за ней притащилась, ковыряя в носу, неопрятная Лизочка. Зинаида, не стесняясь, плакала, тётя Дуся тоже вытирала слёзы. Анна Ивановна стояла сурово и раскваситься себе не позволила.
– Когда меня будете класть, проследи, Дуся, чтобы невестка фотографию под стекло убрала, а то дождями размоет, – предупредила она. – 
Всё в тумбочке приготовлено, не забудь. Хотя что я говорю, ты ведь раньше меня помрёшь.
Наконец всё было закончено, земля приросла свежим холмиком с новеньким деревянным крестом. Народ потихоньку разбредался, кого-то подсаживали в старый «уазик», кто-то, у кого ноги покрепче, захотел пройтись пешком. Самой последней плелась Лизочка. Мать тянула её за руку, не оглядываясь, но в какой-то момент отпустила, сцепившись, как обычно, из-за чепухи с дворником Митей, которому тоже палец в рот не клади.
Лизочка остановилась и обернулась на холмик с крестом. Серое небо почти сливалось с бесцветной мрачной землёй. Даже распустившаяся зелень казалась тусклой под этим тяжёлым давящим небом. Лизочка привычно вытерла рукавом сопли, сунула руку в карман, достала картонную коробочку, оклеенную фольгой, и посмотрела на холмик своими бессмысленными глазами.
– Ну, давай, старая клюшка! Готова? – просипела она.
Лизочка нажала на кнопку.  Синий-синий свет, выросший прямо из холмика,  столбом рванул в серое небо, раздвигая тучи и уходя куда-то прямо сквозь них.  Какое-то время внутри столба двигались по спирали, уплывая вверх, яркие волны, а потом синий свет взметнулся стрелой ввысь и исчез в небесах. 
Лизочка сунула приборчик в карман, заморгала белёсыми ресницами и, бормоча себе под нос обычную околесицу, пошла догонять Тоньку. 

Андрей КОРОБОВ-ЛАТЫНЦЕВ 

Родился в 1989 году в Чите. Окончил филологический факультет ЛГПУ. Защитил кандидатскую диссертацию по теме «Этическая центрированность философского языка Ф.М. Достоевского». Работал в Воронежском государственном университете, в Российском экономическом университете им. Г.В. Плеханова, Московском православном институте св. Иоанна Богослова. Сейчас – доцент кафедры гуманитарных дисциплин Донецкого Высшего общевойскового командного училища.
Автор книг «Швы» (2013) и «Философские очерки о русском рэпе» (2016), ряда научных и публицистических статей. Живет в Донецке.

ВСПАХАННЫЙ СНЕГ
(Выбранные главки из романа)

Бытие Валеры

Валера родился в позднее время, когда жизнь уже перестала быть скучной и незаметной, но еще не стала вновь опасной и замечательной, как в старые времена. Время было в некотором замешательстве относительно себя самого, чего уж говорить о людях того времени. Валера не знал, что его жизнь пишется как роман, не знал, что этот роман не претендует ни на мораль, ни на выражение некой глубокой мысли. Эта глубокая мысль сама закралась в его жизнь. Жизнь, которая, к слову, хотя и писалась как роман, все же романом не стала, во всяком случае с точки зрения формальных признаков. Быть может, этому помешало частое вмешательство автора в его жизнь, или наоборот, частое вмешательство Валеры в авторский творческий процесс, которое хотя и было против авторской воли, но справедливости ради надо сказать, что автор часто был даже рад этому вмешательству. Быть может, помешало то, что Валера чувствовал, что в каком-то смысле он сам и есть автор или же наоборот: автор есть он сам или по крайней мере какой-то его дальний родственник, которого он не знает или которого когда-то знал, но давно забыл… В конце концов, в немалой степени помешало этому некоторое странное подозрение и Валеры, и автора, что вместе с ними был еще кто-то третий. Но об этом третьем они лишь догадывались. 

Деревня Валеры

Кладбище отдали под огороды. Плиты от могил очень пригодились колхозу при укладке фундамента для свинарника. Свиньи не знали, чьи имена они топчут,  а люди кто давно забыл, а кто и вовсе никогда не понимал смысла этих каменных паспортов. Раз в курятнике нашли старую икону и не знали, что с ней делать. Решили оставить в курятнике и положили между досок как насест. Так и устраивался колхоз. Даже по инерции уже никто не вспоминал из старых предрассудков усвоенные фразы по типу «господи боже мой!». Да и напомнить про эти фразы было некому и нечему. Человек, который ранее в черных одеждах ходил по этому храму и жег ладан, теперь лежал в земле очень далеко отсюда, его расстреляли на каком-то болоте. Всю хорошую храмовую библиотеку уложили в грядки, которые по сибирскому деревенскому обычаю делались высокими и на которые не хватало хорошей земли, а потому снизу клали что придется: старые тряпки, ветоши и т. д., одним словом, всякий хлам, которым после революции сделались в том числе и церковные книги. Теперь только черви могли почувствовать выпуклость печатной краски на страницах. Креста на куполе давно не было, а внутренние росписи были заклеены обоями, поскольку храм отдали людям на жилье и они стали там жить. Одним словом, колхоз постепенно устроил свою новую жизнь, использовав по мере сил и понимания обломки старой. К тому времени, когда не стало колхоза, а новая построенная жизнь стала вдруг посторонней и старой, появилось новое кладбище, а нового храма не появилось. В старом отвели место для алтаря, но квартиры из здания убрать было нельзя. Так люди там и остались жить. Среди людей ходил и Валера. 

Поля Валеры

Валера уходил по полям далеко от деревни. Целый день мог он ходить от речки до леса, от сопки до сопки. Поля завораживали Валеру. Особенно завораживали они его, когда он поднимался на сопку и видел поле сверху. Тогда какая-то непонятная ему грусть забиралась в его сердце и сидела в нем, пока он не спускался снова к полям. 
Огромный мир, за полями и за сопками, странно кивал ему и говорил: вот, смотри, Валера, как я неведом и могуч, я и в полях, и за полями, за лесами, за сопками и за речками, за горами и морями! 
– Ну и что? – отвечал Валера неведомому миру и поднимался с поля снова к сопке. Оттуда была видна речка Никишиха, и Валера провожал воду реки в далекий мир. По себе же он не знал, хочет он остального мира или нет. Посмотрев на Валеру, нельзя было понять, живет ли в нем свойственное детям любопытство или нет. Да и вообще нельзя было понять, что живет в Валере. Видимо, родители Валеры однажды вот так посмотрели на него и решили отдать в детский дом. Потом в детский дом пришла бабушка Валеры и, тоже посмотрев на него, забрала к себе в деревню. 
Так, начав свою маленькую детскую жизнь в детском доме,  Валера продолжил её в сибирской деревушке на краю света посреди фиолетовых сопок, желтых полей и синих речек, уходящих в далекий мир. 
Поля завораживали Валеру. Он откуда-то знал, не читая об этом и не спрашивая, что такие поля есть еще где-то далеко. Тоже в России, но как будто бы  другом мире. Что по этим полям тоже ходят люди. Что эти поля тоже дают хлеб, что их тоже вспахивают, что их тоже поливают и удобряют. Что их тоже накрывает снегом. 
Поля, покрытые снегом, казались Валере чем-то неприступным. Не потому, что по ним нельзя пройти. В тех краях, где рос Валера, зимы были хоть и сильно суровые, но не особо снежные. И по промерзшей твердой земле, покрытой тонким слоем снега, легко можно было пройти всё поле вдоль и поперек. Но Валера не решался это сделать. 

Зима Валеры

Сибирскую зиму Валера узнал еще в детстве, в детском доме. В туалет приходилось бегать на улицу, потому что здание детдома было старое и ветхое, и туалет там хотя и был предусмотрен, но уже давно вышел из строя, а чинить его было некому: вокруг были одни снега. 
Людей дети знали мало. Была старушка-смотрительница, еще был дед-сторож, и была воспитательница, добрая женщина около сорока лет, одинокая, копившая в своем одиночестве любовь и отдававшая её, несогретую, всем детям. Дети не чувствовали несогретую любовь, им было неуютно в детдоме, и, как в любом детдоме на свете, они каждодневно мечтали, что их заберут. Воспитательница чувствовала эти детские мечты, и ей становилось только еще более одиноко от этого. Взять ребенка из детдома себе она не могла, потому нечем было бы прокормить. Так она и прожила свою жизнь в одинокой жажде любви, посреди детей, не имея возможности согреть их своею любовью и не чувствуя их любви к ней, как тот мифический герой, вокруг которого было море воды, но он не мог до неё дотронуться. 
В детдоме были книжки, Валера читал их, сидя у окна. Часто он отвлекался от чтения и просто смотрел в окно в снежную даль. Там были леса, поля, совсем вдалеке были сопки и горы. Валера воображал, что́ там, за лесами и за полями, за горами. Какие-нибудь города, разные высокие дома и широкие площади, которые все дети видели по телевизору. Там, за полями и за лесами, расположены какие-то самые главные места. Детдом для Валеры конечно, никак не был главным местом, это была в представлении Валеры какая-то окраина. А Валера хотел в самый центр. И поздними вечерами, когда за окном мела метель, Валера смотрел в окно, и ему казалось, что эта метель разыгралась специально для него, что она зовет его туда, за поля и за леса, к главным местам на свете, а все, что здесь, в старом грязном детдоме, – все это ложь, и он не может оставаться всю жизнь в этой лжи.
Метель для Валеры стала зовом зимы, её голосом, а сама зима для Валеры стала ассоциироваться с каким-то волшебным ожиданием.

Первая смерть Валеры

Однажды в детдоме насмерть замерз мальчик. Дед-сторож уснул, а мальчик пошел в туалет. Наутро его нашли замерзшим. Умер он на улице, его нашли уже мертвым, и никто не знал, как он умер. Кто-то говорил, что он болел и скоро должен был умереть. Кто-то говорил другое, кто-то еще что-то выдумывал. Выдумывали, например, байки про сибирских ледяных приведений, которые по ночам утаскивают человечье тепло к себе в лохматые снежные норы и там едят это тепло всю зиму. Об этом дрожала половина детдома. Другая половина не замечала смерть другого и больше думала о своей маленькой детской жизни, и если и вспоминали о смерти мальчика, то только досадуя, что его тепло теперь сосет этот наглый ледяной призрак, а не им оно осталось и не их оно теперь греет. В детдоме сильно мерзли. Мерз среди всех и Валера. 
Но он содрогался не из-за холода и не из-за страха перед ледяным призраком, – он тогда в первый раз подумал о смерти. Но он подумал о смерти не из-за мальчика, а отдельно от него. Беспричинно подумал. 
И всю ночь не спал из-за этого. Что-то нехорошее с ним случилось, он тыкался своими маленькими мыслями в вопрос: а что будет после смерти? Он не понимал, откуда у него взялся вариант «ничего», да и не задавал себе вопроса о происхождении этой версии. Для него она была единственной и потому верной. Но понять её он не мог. Валера запомнит на всю жизнь этот момент, и больше не пройдет ни дня, чтобы смерть не помаячила в его мыслях. Она будет его занимать с разной степенью интенсивности, но все-таки будет занимать постоянно и настойчиво. Будут даже мгновения в жизни Валеры, когда он будет кланяться всяким могилам, проходя мимо погоста. В один период его жизни, в университете, на первом курсе, смерть так займет его, что он будет рисовать на оконном инее в автобусе слова memento mori, пока будет ехать в университет. В общем, отношения Валеры со смертью будут долгими и интересными. И мы непременно расскажем о них, но в свое время. Скажем также об авторском предположении, что к моменту своей смерти Валера поймет нечто очень важное, но, впрочем, не самое последнее. 

Бабушка Валеры

Бабушка забрала Валеру из детдома, а на следующий год умерла. Валере достался дом от неё, в деревне, там он и прожил долгое время, пока не поступил в университет и не уехал из деревни в город. Бабушку свою он, получается, и не знал вовсе. А бабушка всегда о нем помнила, но ей было нельзя забрать Валеру из детдома, потому что ей самой всегда было очень трудно справляться с жизнью, с которой у неё были свои собственные, неведомые Валере счеты. И тем не менее, как только она смогла, она нашла далекий Валерин детдом и забрала Валеру к себе. Валера пожил с бабушкой недолго, и, несмотря на то что для него родство было внезапным и недолгим, он на всю жизнь полюбил свою бабушку и почувствовал себя очень одиноким и несчастным после её смерти. 

Дом Валеры

Деревенский дом остался Валере от бабушки. Это был старинный и могучий дом, из крепких досок, спаянных не столько гвоздями, сколько каким-то древним могучим духом и крепкими руками тех, кто его строил. Строился дом не то декабристскими каторжниками, не то еще в более древние старообрядческие времена, не то вообще бог весть когда. Доставался он по наследству. И когда бабушка отыскала Валеру, ему казалось, что это не просто бабушка отыскала его, а в лице бабушки его отыскал какой-то древний его род.
Бабушкин дом Валера полюбил, но не смог там остаться, пока еще слишком помнил и слишком не простил смерть родного человека. 
Однажды вечером, выйдя на крыльцо дома и усевшись на завалинке, Валера почувствовал, как тоской налилось его сердце и тоска эта переливается через край в другие органы, отчего им тоже становится 
плохо. Уставившись в горизонт, Валера подумал и решил ехать из Сибири. 
И уехал. 
В своем уезде Валера чувствовал и какой-то исторический смысл. Сотни лет его предков ссылали в Сибирь из России. И вот Валера едет обратно, как будто его посылают обратно с какой-то миссией. Кто эти предки – Валера знать не знал и узнать не стремился. Он знал, откуда он едет, – из Сибири. Главная его задача теперь состояла в том, что узнать, куда. 
А дом Валеры остался ждать его на краю деревни, между сопкой и речкой, скрывшись среди сосен, как спящий древний великан. Он уверенно собирался  не хиреть со временем, но крепко ждать своего нового хозяина из его странствия, а сам пока сосредоточился в сон своего нового одиночества. 

Почерк Валеры

Валера видел, что люди пишут либо оттого, что их мучают другие люди, и тогда получаются доносы, памфлеты, поэзия и т. д. Либо оттого, что их мучает совесть, и тогда может получиться исповедь либо снова донос. Либо же людей может мучить Бог (Валера прочел Кьеркегора очень вовремя, лет в 19–20 в университете). Валера считал, что Бог, конечно, мучает его и будет продолжать мучить, но мучения Богом и мучения от Бога не были главными его мучениями. Валера узнал один из секретов мира, заключающийся в том, что мир не весь Божий и Богу, быть может, интересен мир не менее, чем интересен он гностику. Сам Валера, впрочем, гностиком не был. Он подозревал, что какая-то таинственная часть мира находится вовсе не в мире, но в небытии, и Творец так же тянется взглянуть в это небытие, как и человек. Именно от этой тяги к Небытию (которая никогда не исключала для Валеры в полной мере тяги к Бытию) Валера знал, что писать надо не оттого, что тебя мучают люди, или совесть, или Бог, Валера знал, что писать надо не людям, не Богу, писать надо не в стол, но надо писать в огонь. Ненаписанную поэму Валеры мы с тобой, читатель, нигде не прочтем поэтому. И почерка его не увидим.  

Сон Валеры

Валера не имел никаких гарантий, ни в ком и нигде, что он проснется в этот раз тем же человеком, который вчера уснул; что вспомнит себя вчерашнего самого после сна. Не имел он этих гарантий тем более в авторе, поскольку автор сам таких гарантий не имел, ибо был человеком таким же одиноким, как и Валера. Впрочем, возвращаясь каждое утро к Валере и к его бытию, автор в этом находил своего рода средство возвращаться к самому себе каждый раз, и подобно тому как Валере нужен был автор для того чтобы продолжать жить, так и автору необходим был Валера, чтобы продолжать оставаться собою самим. Автора, всю жизнь мучившегося тем, что он должен быть неким другим человеком и что он в какой-то своей потаенной части всегда был и есть совершенно другой человек, в иные моменты поглощало сомнение: а есть ли граница между его персонажем и им? Отбросив все биографические расхождения, он становился перед чем-то, что однозначно говорило о совпадении его с Валерой, но как описать это совпадение, автор не знал. 
Валера же ходил и думал о том, что он, в сущности, должен был быть другим человеком и что он, в сущности, в какой-то своей глубине и есть другой человек, но как ему достать из этой глубины (прошлого или будущего) облик того другого человека, он не знал. Каждый раз просыпаясь, мучительно отходя от ночных кошмаров и вспоминая своё имя, Валера смутно ощущал, что ему что-то помогло проснуться тем же самым человеком, которым он уснул.  

Сны Валеры

Валера считал, что сон – это обезьяна смерти. Так ему помог думать Шопенгауэр, которого в свое время Валера, как и автор, глубоко переживал. Шопенгауэр писал, что сон – это залог у смерти, ибо без этой мини-смерти человек просто не выдержал бы бытие. Валера думал не совсем так. Валера думал, что сон есть не мини-смерть, а что сон есть некое испорченное подобие смерти, как бы объективированная смерть по терминологии Бердяева. Если смерть – то же, что сон, тогда чего она стоит? Нет, смерть не может быть то же, что сон, смерть должна быть качественно чем-то иным, думал Валера и ждал смерти – «как сказочного волка», как сказочного зайца, как судью, как страх, как тайну, как рождение. Так он ждал настоящую смерть, а сон он презирал и не уделял ему внимания. Одно время он даже и вовсе решил не спать, сон в то время его пугал, именно как обестайненная обезьяна смерти, испорченное подобие, загрязненное и больное. Сны у Валеры почти всегда были именно больные и кошмарные. Он не раз просыпался ночами, когда сон вот так дергался кошмаром. А когда просыпался от них, то долгое время был угрюм, пока наконец не отходил от сновидческих кошмарных воспоминаний. 

Искания Валеры

Валера после смерти бабушки не оставил её дом и в какие-то лета приезжал туда жить. В деревне Валеру заметила девочка, которая стала за ним ходить, а потом гулять с ним по полям. Однажды они в компании других ребят сидели во дворе Валериного дома, пили самогон и закусывали с грядки. В мире и в душе Валеры потемнело от грусти. Девочка смотрела на Валеру, а потом присела к нему на колени. Валера всмотрелся в девочку, взял за руку и повел в дом. 
– Дурак, я же тебя тогда любить стану! – у двери, оглянувшись, сказала девочка Валере. У неё была странная интонация, было в ней и предупреждение, и как бы угроза, и даже как будто бы что-то похожее на просьбу. Валера не обратил на это никакого внимания и там, в доме, в зале на большом диване, он измял все тело девочки и невозвратимо попортил его. Он мял его так и эдак, будто бы искал в нем что-то такое, чего нигде никогда не находил. От поиска он даже весь вспотел. Но ничего не нашел и затосковал тут же, пока девочка медленно надевала назад на себя платье. Была в ней странная мягкость, теплость, нежность, распластавшаяся по всему телу, но того, что ожидал Валера, не было. Он, впрочем, и сам не знал, чего он ожидал и чего искал. То же самое он искал во всем и ни в чем не находил. Точно так же он последовательно разочаровывался во всем, что предлагали ему его сверстники и старшие товарищи как откровение: наркотиках, спиртном, драках и т. д. 
Безучастность ко всему этому одолевала его и заставляла иногда в судорогах пускаться в новый поиск, а иногда хандрить и молча всматриваться в свою пустоту, лежа целыми днями на диване. Так и прошло лето у Валеры. 
Девочка же исполнила свою угрозу и всем телом стала любить Валеру, как и предупреждала. А Валера стал мять другие тела и ходить себе по поселку как ни в чем не бывало. Странная мораль ворвалась к нему намного позже, когда он прочел «Воскресение» Толстого и задумался. Он даже намеревался отыскать девочку, когда окажется в своей деревне. Однако затем решил, что это бессмысленно: девочка наверняка сто раз уже перелюбилась и переженилась, а теперь растит детишек вместе с муженьком. И любит их не только телом, но и душой. Тогда Валера передумал искать девочку. Он продолжал бродить и искать свое бытие, которое постоянно от него скрывалось

Небесный чернозем Валеры

Это были черноземные поля, другие. Валера любил их зимой. Они, уставшие после сбора урожая, отдавшие все свои плоды и соки, бескровные, простирались одиноко, никому теперь не нужные. Валера ходил к ним думать после занятий. 
Точно так же ходил тосковать к полям автор, думая о Валере, его друзьях, его и своем пути. Автор писал путь Валеры медленно, но при этом нельзя сказать, что эта медленность проистекала от чрезмерного обдумывания сюжета. Совсем наоборот. Путь Валеры писался автором медленно, подобно тому как снег пропускает сквозь себя дыхание земли. Дыханием автора писался путь Валеры, а автор дышал только там, где воздух был чист. Вдыхая зимнее дыхание полей, медленно поднимающееся из-под снега, автор так же медленно наполнялся несочиненной тоской самого Валеры, тоской по неведомому, невыразимому, по тому невыразимому и неведомому, о котором Валера долгие годы говорил со своим другом. Автору же не с кем было говорить об этом, и он, превозмогая отчаивающееся одиночество, вновь садился за письменный стол, до которого доходил, перепахав километры небесного чернозема, покрывшего собою поля около города. 

Одиночество Валеры

«Это же абсолютный проигрыш в отношении с людьми. Мне никто не нужен. Я никого не люблю, никому не доверяю, не верю, ни в ком не нуждаюсь, мне вообще не по пути с людьми», – так Валера написал в своем дневнике, будучи на втором курсе университета. Интересно, что к тому времени у Валеры уже был настоящий друг, который им очень дорожил, верил ему и переживал за него. 
В университете Валера придумал себе влюбленность в одну девушку. Именно придумал влюбленность, а не был влюблен. Он не страдал по ней по-настоящему, не ждал от неё ничего, не хотел от неё ничего, но этой своею влюбленностью он оправдывал в себе отсутствие интереса к миру людей. Он спокойно попивал чай по вечерам, сидя на крыше и смотря на беззвездное летнее небо Черноземья, мечтал, думал – 
о чем угодно, но только не о женщине. От женщин и от любовных переживаний его избавила эта его придуманная влюбленность. Причем когда девушка, в которую Валера «был влюблен», вышла замуж на каком-то курсе, то Валера даже обрадовался, потому что теперь его алиби было универсальным: он влюблен в замужнюю девушку, а значит, что у него вообще «нет шансов» и можно быть спокойным. Одним словом, это придуманная влюбленность избавляла его долгое время от дурной бесконечности женщин. Жизнь, впрочем, все равно взяла свое и вскоре разрушила эту схему, благодаря которой Валера так удобно и спокойно устроился в бытии. 

Звездное небо Валеры

Взгляд вверх много значения имел в жизни Валеры. Из его комнаты можно было выбраться по пожарной лестнице прямо на крышу общежития. Он часто просиживал там целыми ночами, один. Смотрел на звездное небо. Возвращаясь домой, он также нередко забирался на крышу своего дома и смотрел на то же самое и в то же время совершенно другое небо, другие звезды… 
Долго мог он так смотреть. Ночное, усыпанное крапинками света небо нравилось ему больше, чем ясное дневное. Он заглядывал внутрь себя и вытаскивал в ночи из своей души многое такое, чего никогда не показал бы при свете дня, даже себе. Много значили для Валеры такие вот русские ночи с русским звездным небом, с русской неизмеримой тоской в душе.
Так и автор в своих мечтах постоянно возвращался к бесконечным багровым сопкам Сибири, посреди которых затерялся Валерин дом, на крыше которого происходили столь важные для автора таинства с душой Валеры. Как бы хотел тогда автор оказаться вместе с ним, впивать маленькими глотками ночную небесную влагу, вкушать лунную мякоть, солить её звездной пыльцой в полной тишине!..
Но в итоге автор находил себя на своей крыше одного. Как же ему недоставало этих Валериных вечеров, которые он тщетно пытался описать, пытался повторить! Как он хотел бы снова повторить их, провести хотя бы один такой вечер за чаем, на крыше, в славном одиночестве целой вселенной, как прежде! 
Выйти на крышу, усесться на парапете, любоваться на звездное небо над собой!..
И на бездну внутри себя…
Быть может, и вправду повторится всё, как встарь? И эти вечера на крыше, и всё остальное? И всё будет точно так же, и – не так же. Быть может, будет шанс исправить что-либо?
Автор неожиданно начинал понимать это как самое важное, то есть как нечто такое, что, возможно, понимал когда-то и сам его герой. Но, засыпая, он забывал почти все понятое и просыпался с той же тревогой. Если б он знал, что это его тревога была не только одного его… 

Владимир ГОФМАН

Родился в 1953 году в городе Городце Горьковской области. Окончил Рыбинский авиационный техникум, историко-филологический факультет Нижегородского госуниверситета им. Н.И. Лобачевского и Московскую духовную семинарию. До рукоположения в сан священника работал литейщиком на производстве, журналистом. С 1993 года – священник Русской православной церкви.
Автор ряда поэтических сборников, книг прозы и множества публицистических статей. Лауреат ряда литературных премий, за книгу рассказов «Персиковый сад» в 2012 году удостоен диплома 3-й степени Патриарха Московского и всея Руси Кирилла.
Член Союза писателей России. Живет в Нижнем Новгороде.

ЛЮБИМОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ 
ПОЭТА КРУЧИНИНА

Поэт Иван Сергеевич Кручинин выступал перед лицеистами-десятиклассниками. Это был пожилой уже человек, член Союза писателей, автор нескольких поэтических сборников. Он прочел стихи из последней книжки «Яблоко раздора», рассказал два-три эпизода из своей жизни, ответил на немногочисленные вопросы и хотел было уже завершать встречу, как из-за передней парты поднялась хрупкая светловолосая девушка и спросила:
– Иван Сергеевич, кто ваш любимый поэт и любимое стихотворение?
Кручинин задумался. С годами все меняется, в том числе и литературные пристрастия. Что читал с интересом в молодости, кажется скучным в старости. Открываешь новых авторов и вдруг неожиданно в произведениях известных с детства замечаешь  то, что не заметил раньше, становятся близкими темы, которые прежде были чуждыми. Что же ответить на простой, казалось бы, вопрос? Еще недавно ложилась на сердце «тихая лирика» Рубцова и Жигулина, потом оно стало отзываться на стихи Арсения Тарковского и Юрия Кузнецова, а теперь притягивала как магнит философская поэтика Иосифа Бродского. В детстве всегда есть любимый герой, любимая книжка, любимое кино, любимое стихотворение. А потом их становится много. И все – любимые.
 Так что тут скажешь? Какого ответа ждет белокурая девчушка, отдаленно кого-то напоминавшая Кручинину? 
Еще проще назвать два-три имени, которые на слуху. Например, классиков и современников – Лермонтова, Андрея Вознесенского или лучше бессмертного для девчонок всех времен Асадова.  Да прочитать что-нибудь, что придет на память. «Ты меня на рассвете разбудишь», а можно про муравья «с того берега». Все это так, но…
Кого же она мне напоминает, снова подумал Иван Сергеевич, глядя на все еще стоящую в ожидании ответа девушку.
– Да вы садитесь, – сказал он.
Девушка улыбнулась, поправила волосы и села. И тут Кручинин вспомнил, на кого она похожа – на Юльку! Вот на кого! Конечно же, на Юльку из девятого «б»! Его первую любовь. Как две капли воды.
Он вспомнил, как все было. И уже знал, что ответит на каверзный вопрос. Сразу стало легко на сердце.
– Есть много стихов, которые я люблю, – сказал Иван Сергеевич. – Но одно – особенно, еще с детства. 
В классе стало тихо. 
– Это стихотворение Сергея Есенина «Песнь о собаке». Знаете?
– Знаем! – недружно отозвался класс. По всей видимости, ребята ожидали чего-то другого.
– Вам нравится? – спросил Кручинин.
– Да! – голос белокурой девушки прозвучал громче остальных. Или это показалось Ивану Сергеевичу?
– С этим стихотворением связана у меня одна э-э-э… неприглядная история. Хотите, расскажу, как я однажды опозорился перед всей школой? – спросил он.
Класс одобрительно загудел. Тема заинтересовала. И Кручинин стал рассказывать.

…Девятый «А» готовился к первомайским праздникам. Ване Кручинину как любителю поэзии, чьи стихи неоднократно появлялись в школьной стенгазете «Бригантина», поручили прочесть на смотре художественной самодеятельности стихотворение Маяковского «Стихи о советском паспорте». Маяковского Ваня не любил. Любил Есенина. Но Есенина не любила учитель литературы и русского языка Вера Степановна. Она называла его декадентом и ругала «Москву кабацкую», читая при том препротивным голосом, видимо, для того, чтобы вызвать неприязнь к содержанию у юных слушателей:

Что ты смотришь синими брызгами?
Иль в морду хошь?

Девчонки краснели, а мальчишки перешептывались, слушая стихи «декадента» Есенина в исполнении Веры Степановны. И у тех и у других вопреки стараниям учительницы вместо неприязни пробуждался искренний интерес к творчеству скандального поэта.
Ваня ломал голову, как ему отмазаться от дифирамба советскому паспорту, но придумать ничего не получалось. Сказаться больным? Но в таком случае, нельзя будет пойти на смотр. А на смотр ему попасть надо обязательно – Юлька Смирнова из «Б»-класса будет исполнять под гитару песню «Люди идут по свету». Ваня был безнадежно влюблен в Юльку уже три месяца.
Придя из школы домой, Ваня достал из шкафа двухтомник Маяковского кирпичного цвета. Даже цвет переплета и тот ему не нравился. Отыскал нужное стихотворение.

Я волком бы выгрыз бюрократизм.
К мандатам почтения нету…
Стихи не хотели запоминаться, хоть тресни. Он заучивал строчку за строчкой, но, запомнив очередную, тут же забывал предыдущую. 
В конце концов он оставил бесполезное занятие и отправился во двор навестить свою собаку Раду, которая недавно ощенилась.
Кутят было пятеро. Все как на подбор черные с белыми отметинами на лапах и спине. Вчера он играл с ними и даже пообещал другу Кольке отдать одного щенка, когда тот немножко подрастет.
Рада лежала возле будки на молодой траве, но щенков с ней не было. Ваня заглянул в будку – пусто. Куда пропали? Он сел на траву рядом с Радой, погладил ее по голове. Собака преданно заглянула мальчику в глаза. И тут сердце у него вздрогнуло. Он вспомнил вчерашний разговор с матерью. Мать сетовала, что щенков некуда девать.
– Я их раздам, – заверил Ваня.
– Кому? – мать безнадежно махнула рукой. – Кому они нужны?
Вон оно что! Ваня вскочил, как ужаленный и помчался к матери.
– Мам, где щенки? – задохнувшись, крикнул он от порога.
Мать убавила огонек конфорки под чайником, присела на краешек стула.
– Ну сам подумай, сынок, что с ними делать, безродными? Подрастут – поздно будет. Уж лучше сразу… Попросила дядю Пашу, мол, так и так – утопил.  
Охотник дядя Паша был соседом Кручининых. Убивать животных для него – дело привычное. К нему вся улица обращалась, когда нужно было лишить жизни курицу, поросенка, больную собаку. Дядя Паша никому не отказывал и как человек обязательный старательно исполнял заказ за договоренную цену.
– Зачем ты… дяде Паше… – голос Вани предательски дрогнул, и он выбежал из кухни в свою комнату. Тут, где его никто не видит, можно было и поплакать. Он сидел на кровати, больно закусив губу, глотал слезы, глядя на лежащий на столе томик Маяковского. 
И пришла в его голову идея. Он не станет читать «Стихи о советском паспорте». Он прочтет «Песнь о собаке». Но заранее никому не скажет об этом, иначе Вера Степановна обязательно узнает и запретит выступление.
«Песнь о собаке» он знал наизусть. 

Утром в ржаном закуте,
Где златятся рогожи вряд,
Семерых ощенила сука,
Рыжих семерых щенят…

Сквозь слезы выговаривая знакомые слова, он вспоминал пятерых кутят Рады, как они толкали друг друга, пробираясь к розовым, набухшим молоком, сосцам матери, такие маленькие, смешные, беззащитные, с влажными кожаными носами… Потом приходил черный, как цыган, дядя Паша, в болотных, завернутых под колено сапогах, заталкивал их в мешок… 
Ваня плакал, снова и снова повторяя пронзительные в своей простоте строки.

…А когда чуть плелась обратно,
Слизывая пот с боков,
Показался ей месяц над хатой
Одним из ее щенков…
Наступил день смотра. Участники школьной самодеятельности пели, танцевали, даже фокусы показывали. Номер Юльки Смирновой прошел на ура. Ваня смотрел и завидовал десятикласснику Андрею, который аккомпанировал ей на гитаре, а при повторе последних слов куплета подпевал вторым голосом. Красивый получился дуэт. На душе у Вани скребли кошки.
Наконец Вера Степановна объявила:
– Владимир Маяковский. Стихи о советском паспорте. Читает ученик девятого «А» класса Иван Кручинин.
Красный от волнения, Ваня, в белой рубашке с узким темно-синим галстуком, вышел на сцену. Лампы светили в лицо, и он мог разглядеть в зале только первые ряды. Тут сидели взрослые –  директор школы, завуч, учителя, гости. За ними – вся школьная рать. Лица расплывались, но Ваня сумел-таки разглядеть в полутьме Юльку и тогда, набрав полную грудь воздуха, сказал в микрофон срывающимся голосом:
– Я не буду читать стихи о советском паспорте…
Наступила мертвая тишина. Стало слышно гудение трансформаторов в лампах дневного света.
– Я прочту стихотворение Сергея Есенина «Песнь о собаке». 
Он перевел дыхание и добавил:
– Это мое любимое стихотворение.
Не дожидаясь реакции зала и организаторов смотра, он громко произнес первые слова: 

Утром в ржаном закуте,
Где златятся рогожи в ряд…

Краем глаза он видел, как слева за сценой всплескивает руками Вера Степановна, как завуч, вытянув шею, что-то шепчет на ухо директору, но было уже поздно. И его никто не остановил.

…И так долго-долго дрожала
Воды незамерзшей гладь.

Он читал медленно, чеканно произнося каждое слово, и слова эти обжигали его сердце.

…А когда чуть плелась обратно,
Слизывая пот с боков,
Показался ей месяц над хатой
Одним из ее щенков.

Эта строфа всегда была для него камнем преткновения. Комок подкатился к горлу, но Ваня проглотил его и продолжал читать. 

И глухо, как от подачки,
Когда бросят ей камень в смех…

Голос зазвенел от напряжения. Только бы не сорвался, стучало в висках, только бы до конца!..
Покатились глаза собачьи
Золотыми звездами в снег.	

Тут горло перехватило, и он беззвучно заплакал.
Зал молчал. Ваня бросился за сцену к запасному выходу и уже спиной услышал аплодисменты.
На другой день в школе никто не напоминал ему, как он полагал, о позоре. Даже вечный задира Вовка по прозвищу Тарзан при встрече не съязвил, что, мол, ты как девчонка нюни распустил, а молча пожал Ване руку. А после уроков на площадке за школой его догнала Юлька.
– Ты молодец! – сказала она.
Ваня покраснел, то ли от смущения, то ли от незнакомого горячего чувства, волной захлестнувшего грудь.	
– У меня… У Рады… Это собака моя… Щенков утопили, – неожиданно для себя проговорил он. – Вот я и…
Юлька улыбнулась, подалась вперед и, чмокнув его в щеку, убежала.

– Вот такой конфуз получился, – закончил рассказ Иван Сергеевич.
И снова поднялась из-за первой парты белокурая девчушка.
– А вы прочтите нам, – попросила она.
– Что прочесть?
– Песнь о собаке.
Кручинин оторопел.
– Что ж... Слушайте.
Он стал читать. Все шло хорошо до слов:

А когда чуть плелась обратно,
Слизывая пот с боков,
Показался ей месяц над хатой
Одним из ее щенков…

Комок неожиданно встал в горле у Ивана Сергеевича. Он кашлянул в кулак, проглотил режущий связки комок и продолжал:
 
В синюю высь звонко
Смотрела она, скуля,
А месяц скользил тонкий
И скрылся за холм в полях…

И все же слеза непроизвольно выкатилась из уголка глаза и побежала в седую, недавно подстриженную, бороду. Но этого никто из юных слушателей не заметил.

Валерий МАККАВЕЙ

Родился в 1980 году в Горьком. Окончил Нижегородский госуниверситет им. Н.И. Лобачевского, квалификация юрист. Работает преподавателем юридических дисциплин. Живет в Нижнем Новгороде.

КНЯЗЬ

Князь проснулся среди ночи.
Будучи еще во власти сна, он чувствовал себя погребенным заживо. Страх могильным холодом сковал его озябшее тело. Влажная от пота постель отдавала запахом сырой земли. Тяжелое одеяло, как крышка гроба, накрыло его с головой. Старческое дыхание было шумным и резким. В груди стучало.
Князь сел. 
Прошло несколько минут, прежде чем призраки прошлого покинули княжеский чертог и подслеповатые глаза привыкли к темноте. 
Сегодня ему снился Гнедой – крупный сухощавый, под стать своему хозяину, конь. Длинные и тонкие ноги с крепкими копытами от нетерпения взрывают мягкую пахнущую опавшей листвой землю. Раскосые азиатские глаза внимательно смотрят и ждут указаний. На горбоносой морде полумесяцем раскинулось белое пятно. Князь медленно приближается и, протягивая руку, властно берет за поводья. Гнедой встает на дыбы. Горячее дыхание лошади влажным покрывалом ложится на княжеское лицо. Копыта бьют в могучую грудь князя, опрокидывая оземь. В прозрачном осеннем воздухе звучит печальная песня перелетных птиц. Последнее, что успевает почувствовать князь, – это что-то тяжелое, с хрустом сминающее его скандинавский череп...
Князь передернул плечами. 
«Когда не стало Гнедого? Четыре года минуло? Пять? – Еле заметная улыбка тронула сухие губы князя. – Ошиблись волхвы. Любимый конь, который должен меня погубить, издох, а я все живу». 
Князь затрясся в беззвучном хохоте, обнажив желтоватые зубы.
Спустив ноги на холодный пол, он босиком прошлепал к ночному гор-
шку. С трудом помочился, морщась от резей в паху, и велел кричать Ингелота.
 
*  *  *

Могильник находился в лесу в двух часах ходьбы от города.
Вышли рано. Вдвоем с Ингелотом. Плотной дымкой висел туман. Казалось, если протянуть руку, то можно уткнуться в его мягкое влажное тело. Земля, раскисшая от проливных дождей, была вязкой. Роса покрывала грубую кожу сапог. Ранние пташки вели перекличку, проверяя, все ли пережили эту ночь. Жары еще не было, и мошкара, удушливым облаком, облепила фигуры двух путников.
В надвигающейся колеснице раннего утра князь ясно увидел фигуры Аскольда и Дира. Образы, выступившие из тумана, предстали так ярко, что он пошатнулся. Ингелот хотел было поддержать его, но князь раздраженно выдернул руку.
Аскольд и Дир... 
Безбородые выскочки, возомнившие себя князьями. Даже сейчас, спустя столько лет, князь не мог без раздражения вспоминать этих дружинников Рюрика. Он помнил, как они шли к нему навстречу, лучезарно улыбаясь. Их лица были спокойны и безмятежны. От сытой жизни они забыли все предосторожности. Они видели перед собой купца, сулившего им много бисера и украшений. За спиной князя на волнах покачивалась торговая ладья, на борту которой княжич Игорь с интересом наблюдал за происходящим.
Неожиданно ярко сверкнул на солнце скандинавский меч и молнией вонзился в горло Дира. Темная, как виноградное вино, кровь горячими, пахучими потоками хлынула на князя. Он с силой выдернул меч, и безжизненное тело камнем упало на землю.
– Вы не княжеского рода, – сквозь зубы промолвил он, с ненавистью глядя в открытые от изумления глаза Аскольда. – Я – князь Олег! А это – 
сын Рюрика! Вы же прах из-под ног – прахом и останетесь!
И крепко сжав рукоять меча, он резко вогнал его в онемевшее от страха сердце Аскольда.
Шли молча. 
Последнее время пешие прогулки приносили князю одно удовольствие. Ему нравилось идти рука об руку с Ингелотом. Это напоминало военные походы. Вот и сейчас князю казалось, что в окружавшем их тумане дружно шагает его многочисленное войско.
Князь на мгновение закрыл глаза. Он почувствовал на своем лице дуновение морского бриза. Вокруг стоял невообразимый шум. Людские крики вперемежку с лошадиным ржанием заглушали удары топора. Пахло свежевыпотрошенным деревом, потом и надеждой. Через несколько дней морские суда водрузятся на колеса, и они двинутся на Константинополь.

*  *  *

Князя мучила жажда. 
Будь он византийцем, он взмолился бы человеку-богу, и тот, возможно, ниспослал желаемое утешение. Но он был предан другим очень древним богам.
С тех самых пор, как он водрузил свой щит над воротами Константинополя вместо изображения какого-то божества, князя мучила жажда.
– Инги, я знаю, что ты оставил веру отцов и принял богочеловека. 
Слова прозвучали как гром среди ясного неба.
Ингелот немного замедлил шаг. Его рука незаметно для князя потянулась к рукояти меча. В мгновение ока утренняя прогулка предстала ему в ином свете. По телу побежали мурашки.
– Не бойся! – Князь продолжал свое неспешное шествие. – Ты лучше скажи мне, встретимся ли мы с тобой в Валгалле? Будешь ли ты пировать с ушедшими предками или окажешься рядом с богочеловеком?
– Бог Един! – чуть слышно ответил Ингелот.
Князь остановился.
– И что это значит?
Ингелот подавил волнение, как делал это всегда перед схваткой, и более уверенным голосом продолжил:
– В вечности есть только настоящее. Время в нашем понимании – это не время у Бога. Для Бога один день как тысяча лет и тысяча лет как один день. Мы же думаем о времени в понимании человеческом. Нам кажется, что все, что свершилось, давно уже определено и наши предки пируют в Валгалле. Но истина в том, что все происходит сейчас. И тот, кто умер тысячу лет назад, и тот, кто умрет завтра, – все они одновременно предстанут перед Богом. И участь их будет решаться, когда наполнится мера. Нет никаких пиров, как нет больше ни руса, ни викинга, но все мы одно во Христе Иисусе. 
Князь на мгновение задумался.
– Ты единственный, кто был всегда честен со мной, Ингелот. И мне жаль, что тебя не будет в чертоге убитых.

*  *  *

Могильник встретил их запахом тления. Находясь в лесу, в окружении вековых сосен, он представлял собой выгребную яму, куда в хаотичном порядке были свалены гниющие трупы животных. Стояла мертвая тишина, такая же безжизненная, как кости тех, чей покой она охраняла. И если бы не хруст сосновых веток под ногами да временами доносившееся откуда-то снизу жужжание падальных мух, можно было почувствовать пульс мироздания, празднующего победу смерти над жизнью.
Князь направился к небольшому возвышению, находящемуся в стороне от могильника. Его движения были резки и нетерпеливы, словно он опаздывал на свидание. Ингелот шел следом за ним, задумчиво глядя по сторонам. Цель путешествия от него ускользала, но, будучи преданным князю, он молча двигался дальше.
Князь остановился.
В метре от него среди травы под грудой валежника виднелись пожелтевшие кости Гнедого. Время и природа сделали свое дело. Плоть коня разложилась, и его образ, некогда живучий и яркий в памяти князя, развеялся как дым над пустым пепелищем.
Они стояли и смотрели на его оголенные останки. Молодые побеги рябины в своем движении к солнцу проложили дорогу через грудную клетку Гнедого. Треснувший череп взирал пустыми глазницами. Князь взял его в руки. Ромбовидная голова змеи, появившаяся из ниоткуда, впилась ему в палец. От неожиданности и боли князь взмахнул руками. Череп, со всем содержимым, взмыл ввысь и, описав дугу, приземлившись, раскололся на части. Змея скользнула в траву, оставив после себя две отметины на указательном пальце княжеской руки.
Ингелот застыл в нерешительности. На лице боевого товарища он видел улыбку.
«От судьбы не уйдешь!» – мысль набатом стучала в отяжелевшей голове князя. 
Невыносимо хотелось пить. 
Князь посмотрел на свои руки. Вены набухшими червями копошились под высохшей кожей.
«Неужели конец?» – успевает подумать князь, перед тем как рухнуть на землю.

Поэзия

София МАКСИМЫЧЕВА 

Родилась в 1964 году в Ярославле. Училась в техническом вузе. Работала в государственных учреждениях, освоила бухгалтерское дело, была звукооператором на радио, вела свой бизнес.
Публиковалась в журналах «День и ночь», «Луч», «Нижний Новгород», «Эмигрантская лира», «Дальний Восток», «Казань», «Истоки», «Сибирский Парнас» и других печатных и интернет-изданиях.
Живёт в Ярославле.

ВСЁ СТАНЕТ ЯСНЫМ НА ПРОСВЕТ...

*  *  *

Заводь тихая, осока, 
отражения в воде,
серебристой и глубокой. 
Невод рыбий ход задел. 

Это солнце, расставляя   
сети с горней высоты, 
шевелит сомовьи стаи.
Запах трав за полверсты. 

Так духмяным пахнет летом 
чистый луг в протоке рек... 
Ах, запомнить всё бы это,  
продлевая беглый век!  

Сохранить густую дымку, 
повечерие, закат 
и косматый мох в обнимку 
с деревами, что стоят 

молчаливо, где сиротский
обретя печной уют, 
из котла мучные клёцки 
руцы  божии дают. 
Май месяц 

Май месяц. 
Выбеленных стен
в себе уже не обнаружишь.
Юродив, пристален, блажен
смотрящий вдаль.

Ствол старой груши кривится.
Рядом с домом скарб
под солнцем греется. Извечен
вопрос воинствующих царств.

Готов к пиликанью кузнечик – 
пищалка божия, свирель,
бубенчик, вёрткая козявка.

Над головой – облатка-гжель
небес качающихся. Лавка
кренится на бок от времён,
для всех давно ветхозаветных...

Где человек приговорён
к скворцу, поющему на ветке.

*  *  *

...всё о любви, всё о тебе,
бросаю взгляд в тяжёлый омут,
столы древесные в избе,
молитвы облику святому.
ходьба по кругу,
за предел
уже не вырваться,
зимовье.
снег от бессилия седел,
но шёл и шёл у изголовья.
где фраз таёжная нуга
и можжевеловые тропы
пыл обладания угас,
альковный край небес заштопан;
луны наперсток,
мулине,
февральских звёзд песок и галька.
мне – потеряться в глубине
твоей байкальской...

*  *  *

Пройти дворами торопливо
так, словно ты судьбой ведом.
где только изредка – крапива,
да подорожник под углом
каким-то чудом притулился
среди колодезных Помпей...
Туманный морок расступился,
сквозных достигнув плоскостей,

и сгинул напрочь, вместе с дымом,
вдали забрезжил тусклый свет.
И стало явственно и зримо
виденье прожитое лет!

И одиночество, и страхи –
боязнь ступить не с той ноги,
но ты, одернув край рубахи,
себя напутствуешь:
– Беги!

*  *  *
 
Во избавление остуд
и дней холодного прилива
валы морей ополоснут
песчаный берег молчаливый.

Вот здесь бы рядышком стоять
и наблюдать печальный выплеск
воды голодной, длится пядь
земли от леса, где охрипли

птенцы безродные, где гул,
сбив с волн высоких малахаи,
ход облаков охолонул,
вспугнув с деревьев птичьи стаи.

*  *  *

...ультрамарин, мольберт, гуашь,
густая взвесь и птичий кашель.
прошу тебя, обескуражь
колечком, россыпью ромашек.

сквозь карандашный абрис (пусть!)
увижу даль морских просторов,
у нас вдвоём – короткий путь,
но много долгих разговоров.

нам шепелявит пена вслед,
песок шуршит, и ветер вторит:
– всё станет ясным на просвет.

границы ближних акваторий
перенесённые на лист,
и подпись августа левее.

обрыв над морем каменист,
но я об этом не жалею.

мне захотелось, спрыгнув, плыть
по воле волн, и чтобы пелось,
и наконец-то полюбить,
поняв, что есть на это смелость... 

Вербное 

Вербы да ивы, и прочие пальмы,
Господи Отче, чего же ты ждёшь?
В путь собираешься – долгий и дальний,
только до сердца никак не дойдёшь.

Или за каменной кладкой не слышно:
горлица бьётся, поранив крыло!
Небо пунцовое, морок гречишный –
стало быть горькое время пришло.

Тихо вздохнешь, и по-птичьи акафист
скороговоркой прочтёшь на бегу...
Нет, я не верю, что ты нас оставил,
словно чужих на весеннем снегу.

Дмитрий ЛАРИОНОВ

Родился в городе Кулебаки Нижегородской области в 1991 году. Окончил металлургический колледж, филологический факультет Нижегородского госуниверситета.
Лауреат конкурса газеты «Литературная Россия», фестиваля «Светлояр русской словесности». Автор поэтического сборника «Словоловие». Публиковался в изданиях «Дружба народов», «Литературная газета», «Литературная Россия». Стихотворения вошли в антологию нижегородской поэзии «Настоящие» (2015). Живет в Нижнем Новгороде.

ПУСТЬ  МНЕ ОДНАЖДЫ ЖИЗНЬ ПРИСНИЛАСЬ...

Слезой иного океана  

Смотрю в советское трюмо и вижу тихого ребенка.
Я помню с детства про него, он тюбик краски комкал
на сломе ветреного дня (металл в руке своей сжимая,
стоял за сеточкой дождя) в неясных числах мая...
Назад к оптической петле: какой простор в сетчатке глаза!
а одуванчик – амулет – был ниткой солнца назван.
Найду кассету VHS, поставлю видео вторично,

где дед, курмыш, весенний лес. Но в кадре герметичном
иное видится кино: все звезды кажутся глазами,
и запах яблони земной едва ли осязаем.
Прости, пожалуйста, меня за горстку слов, неровный почерк,
за то, что жизни не обнять; а время станет почвой,
когда закончится сезон. А в общем – нитку эту – на-ка.
Дорогу вымостим слезой иного океана.

Редкий цветок

I 

«Что делать  мне?» – твердит Губанов.
«Писать стихи», – итожит Бог.
В стране гвоздик, а не тюльпанов
на русской водке вырос СМОГ.

Где сквозь сентябрь летят вороны,
там листья вскоре опадут:
ни Верхейл Кейс, ни Омри Ронен
не сдвинут время на YouTube.

<…> он за столом. Бормочет имя.
Глядит на черный телефон;
а позже – в осень – голубыми.
И дальше – осень без него.

Осталась истина простая:
уходит жизнь в цветной ломбард.
Табачный дым едва вдыхая:
«В чем был и не был виноват», –

он произносит. Сам отходит
и рысью пятится назад.
Сгорает мысль на обороте.
Лишь путеводная слеза,

вобрав в себя всю память тела,
под водолазку протекла.
Я – вижу так  – пчела гудела
над ним. И ласточка была.

II

Над Северным Хованским
плывет гурьба ворон.
Под ним в тоске кабацкой
сквозь толщу похорон,

не шевеля губами
(на исповедь костей)
лежит принявший камень,
преодолевший смерть.

Снежок новомосковский
сжигает здесь траву.
Сам Юрий Кублановский
мне отдал свой тулуп,

в котором переправы
зеркал осенних рек
на сердце гвоздик ржавый
приносят в октябре.

Воздушная невеста
спешит попасть в метро,
а для меня нет места:
лишь дождь, как серебро,

судьбу кропит. Прохожим
не важен серый свет,
едва ли – снова сможем –
его пересмотреть.
*  *  *

<…> вот загадаю, будет заново:
шашлык, библейское вино
и электричка – в Балабаново.
Иного, друг мой, не дано.
Кивнут своим цветочки разные,
в три клика плеер даст ЮЮ :

посеребрит «Метелью августа»
живую грусть, печаль твою.
Украдкой вздрогнут гладиолусы,
тебе и мне – табачный дым –
вспорхнет (от голоса до  голоса)
туда, где свет неразличим.

Но там, я знаю, делать нечего.
Лишь тьма и вакуум вокруг
слезой уходят в бесконечное.
И вакуум. Застрочный звук.
Мир позже сузится до буковок.
Пусть ледяные мотыльки

из VKO летят на «Пулково»
чужой разлуке вопреки.
Мы их увидим в небе заново,
а остальное… как сейчас:
веранда, песни, Балабаново.
Сойдет зима – и я у вас.

1998

Слезой иного океана
пришла Господняя слеза –
и одуванчиковый ангел
сырую соль с губы слизал.

Не упадет на донце глаза
свод занимательных вещей:
всю темноту вернули сразу,
такой и не было вообще.

Приехал, снова потерялся.
Среди гранита и цветов
ни дыма нет, ни ассонанса,
ни музыки. Нет ничего,

что мне едва напоминало
о многом, дальнем, дорогом...
«Из этих туч свари какао», –
просила Лену. Угольком,

когда жила в соседнем доме
(почти мерцание вблизи),
чертила: девять, девять, восемь. 
У Кочубея ржавый ЗИЛ –

стоял напротив – близ барака.
Потом словечки о любви.
Ты умирала в Кулебаках.
И одуванчики цвели.

*  *  *

Не друг, не Савл, не отчим, 
а просто – кореш мой –
за чаркой в «Мама Гочи» 
остался на Тверской.

Сидит, считает слоги, 
глаголет о судьбе
ушедших и немногих. 
Рисует голубей

по выцветшей салфетке. 
Но в черновик легко
глядит поэт Наседкин. 
А.Б. Мариенгоф

вслед музыке «Мгзавреби» 
кричит: «Скорей-скорей!
Ну, мос-ка-ли, е-вре-и, 
накинем по строке!»

Волна проходит в кадре. 
Он говорит: «Аз есмь».
И высветится адрес: 
Тверская, 37.

Притормозит извозчик, 
где Вета сквозь стекло
надышит... колокольчик. 
Затем – смахнет его.

*  *  *

Себе на жизнь друг майнил в Осло. 
Его мечтой был Амстердам. 
А я в четверг смотрел на солнце;
кипела в чайнике вода. 

Стоял апрель. Провисшим небом 
(и запах  комнаты пустой, 

где многим позже будет мебель) 
летели птицы над страной. 

Квартира этажа восьмого. 
<...> сегодня – голоса других – 
пережимают голос новый. 
Последний камешек фольги 

оплавлен был в кофейной банке. 
Ты уезжала на такси, 
забыв у зеркала свой «Данхилл» 
и зажигалку вместе с ним. 

Недолог дым; предвечна сырость. 
Но я шептал через губу: 
«Пусть  мне однажды жизнь приснилась, 
приснись еще когда-нибудь». 

Наталья СТРУЧКОВА

Родилась в 1975 году в деревне Опалиха Горьковской области. Окончила Нижегородское медицинское училище по специальности зубной врач. Проработала в стоматологии семнадцать лет, затем получила высшее культурологическое образование.
Автор двух поэтических сборников, ряда публикаций в литературных журналах. Член Союза писателей России с 2008 года. Живет в Кстове.

...И НЕПРЕМЕННО ЖДАТЬ ВЕСНЫ

В храме

Сколько радости, Боже правый!
Сколько нежности мне открылось:
Над огнём свечи горечь плавить,
На Твою уповая милость.

Не жалея о дне вчерашнем,
Я сегодняшним всем довольна.
Не покинь, когда будет страшно.
Не оставь, когда будет больно.

Нелюбовь вокруг – всё сжигает,
Мы порой и себя не любим.
Богородица прижимает,
Отдавая ребёнка людям.
 
*  *  *

В воскресенье на Троицу
Я в душе построю храм.
Ну а если храм не строится,
Я иллюзию создам.
И ничуть не удивлюсь я,
Если спросите: «Зачем?»
Только вот моя «иллюзия»
Станет крепче ваших стен.

Связь

Зимний вечер. Ты и я.
Наша связь – посредством взгляда.
Сквозь завесу снегопада –
Откровенье бытия.
Молчаливый диалог –
Ни упрёка, ни сомнений.
Перекрёсток двух дорог.
Двух путей пересеченье.

И вот так: душа с душой...
На какое-то мгновенье
Наших душ прикосновенье
Ощутили мы с тобой.

Канатоходец

Постой, я угадаю интонации стихов твоих,
Пройдя по каждой строчке.
Так можем мы идти поодиночке,
Строка твоя не выдержит двоих.

Канатоходец мой, строка твоя тонка,
Как Ариадны нить, дарённая Тесею.
А я тебя по-прежнему жалею,
И ты идёшь по ней за облака.

Неразделённое уже не разделить.
И нам с тобой уже давно не двадцать.
Но ты не рви связующую нить,
Чтоб я смогла потом по ней подняться.

Прятки

Я с осенью играю в прятки,
Не замечая птичий клин,
Берёзы золотые прядки
И гроздья алые рябин.

Я прячусь от дождя и ветра,
В рассветный кутаюсь туман,
Который осень дарит щедро,
Скрывая парки и дома.

Но если так, то всё в порядке.
Я против – осени в душе,
Когда она играет в прятки,
А нам не спрятаться уже.

Так и живём. Живём не тужим
В широтах северной страны:
Перетерпеть полгода стужи
И непременно ждать весны.

Навстречу 800-летию Нижнего Новгорода: эпохи, судьбы, факты

Вера ФОРТУНАТОВА 

Родилась в Саратове. Окончила историко-филологический факультет Горьковского госуниверситета им. Н.И. Лобачевского по специальности «филология» и факультет немецкого языка Горьковского института иностранных языков. 
Доктор филологических наук, заведовала кафедрой культурологии Нижегородского педагогического университета, в настоящее время – профессор Института экономики и предпринимательства ННГУ им. Н.И. Лобачевского. Автор ряда монографий и многочисленных статей. Заслуженный работник культуры РФ, лауреат премии Нижнего Новгорода. 
Живет в Нижнем Новгороде.

НИЖЕГОРОДСКИЙ ПУТЬ В РОССИИ 

800 – это конец или начало?

Название обязывает автора вступить на столбовую дорогу двенадцатитомной «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина, только его вклад в науку нашей Отчизны беспримерен, а мне лишь хотелось бы высказаться по поводу нижегородскости как особой формы русскости (появились сегодня такие определения качества души и особого вида мировоззрения, хотя между ними есть нюансы: в первом случае смысловой акцент на «русс», а во втором – на «кость»).
Д.С. Лихачев говорил, что там, где он стоит, там и культура, его культура. А когда он покинет это место, то какая там будет культура, еще неизвестно. Эту логику вполне можно распространить и на само понятие России, которую для нижегородцев олицетворяет не только общая Москва и Волга, но и свои Стрелка, Окские дали, Дивеевский монастырь…
«Этот царственно поставленный над всем востоком России город» (Репин) готовится к своему 800-летию как невеста на выданье, а ведь его уникальная красота от Сотворенья мира! Так и сливаются здесь вечность, история и современность. Этот местный системный продукт весьма показателен для наших дней, когда люди объединены общим временным потоком происходящих перемен. Мне хочется увидеть в них возможность возрождения нижегородского платонизма, то есть ощутить абсолютную реальность воплощенных в нашей истории идей и бессмертие души русского человека, идущего «на край» для их претворения.
Настоящее нередко несет на себе глубокий след исторического прошлого. Нижегородское 800-летие – хороший повод подумать и поговорить не только о взаимодействии прошлого с настоящим, но и о сотрудничестве урбанизма и мемуаризма, то бишь о проникновении исторических традиций в городскую жизнь. С помощью минувших столетий мы получили возможность что-то объяснить и понять в себе. Нижегородский новый опыт бытия должен создаваться в процессе обмена между жизнью и средой, а потом вновь проверяться, но уже внутри каждого человека, в серии ситуаций, где он может обнаружиться или потеряться. Нет, нас не изгоняли из Рая, нам сейчас только важно понять: он что, позади, а впереди – Пустыня? Или вседающая, но беспечная Пандора успела все-таки захлопнуть над нижегородцами свой знаменитый ящик и оставить нам Надежду?!
Ангел истории, которого Вальтер Беньямин увидел на картине Клее «Angelus Novus», не может воскресить мертвых и соединить разбитое вдребезги. Шквал ветра несет его в будущее, к которому он сам повернут спиной… вот в этом суть и нашей проблемы. Мы видим ошибки задним числом, а избежать их впереди себя часто не в состоянии. И тогда приоритетное слово за мудрейшими, стоящими на границе минувшего и вечного. Усвоить их поучение помогла бы цифровизация и помощь интеллектуальных волонтеров, которым предстоит «вершить прогресс». 
Но подобная миссия не вписана в стандарты и компетенции современного образования, и поэтому она выглядит очередной гуманитарной утопией. Ну что ж, попытаемся быть реалистическими романтиками.
Нижний Новгород воплощает в себе усилия устранить разлад между формой и материалом, то есть сложившейся городской структурой и сопровождающими ее природными возможностями. Между ними пока нет еще гармонии, поэтому Верхневолжский жизненный берег и обновленная Нижневолжская набережная, историческим символом небрежения которой стал Синий забор, закрывавший вид на Волгу, воплощают суть этих стараний. Нижегородский новый опыт бытия должен создаваться в процессе обмена между жизнью и актуальной средой, а потом вновь проверяться, но уже внутри каждого человека в серии ситуаций, где он может обнаружиться. Вот почему прогулочный «Верх» и массовидный «Низ» олицетворяют не столько социально-тектоническую разноуровневость городского рельефа, сколько влияние технологий, дизайна, решеток и фонарей на экзистенциальное ощущение горожан.
Сейчас кипит работа по «врубке» архаических ценностей в городскую «Трубу» и получается очень специфичный коллаж, а если точнее кольматаж, то есть закупорка процессов нижегородского бытия, не сводимого к одним только административным, механическим и ура-патриотическим восторгам. Камеры выхватывают просветленные и растроганные лица культуртрегеров, которые делятся своими спонтанными мыслями по поводу очередного шумного мероприятия. Но народ, по-пушкински, безмолвствует…
Фейерверк лазерно-оцифрованных реакций исчезает, оставляя в ушах шум и треск, в глазах – сполохи далеких огней будущего, а в душе – пустоту и отчужденность от этого праздника жизни, на котором тебе не нашлось и краешка. Огороженный средневековьем город означал защиту и порождал особое чувство общности, необходимость держаться «купно заедино». Это местное самоощущение трансформировалось неоднократно, а в советское время получило определение «закрытого города» с его атмосферой сопричастности каждого к этой вынужденной изолированности.
Вот почему так важно вовлечение в этот процесс нижегородских сталкеров, которые, проникнув в Зону прошлого, выносят из нее артефакты. Их можно продать или шумно разрекламировать и на этом хорошо заработать, но сами проводники духовного экскурса в территорию вечных смыслов рискуют встать на пиратскую тропу флибустьерства. Но вспомним Цицерона: Cui bono?
Потребительская фаза 800-летия репрезентируется выражениями «отпраздновали и забыли», «заработали, а на что потратили?» и наконец: «что дальше и что делать?» Пока лишь ясно, что долгий временной срок бытования нашего города в истории означает среду свободы и ограничений, инерции и поиска, озарений и надежд. И все-таки есть шанс расценивать 800 лет как проект социального оптимизма!

От Реконструкции до Ренессанса

И Волга, обновясь, свой да ускорит бег,
Призвавши благодать на тот и этот брег,
Чтоб глад, и мор, и смерть их ввек терзать не смели.

Так триста с лишним лет назад писал немецкий поэт, дипломат и путешественник Пауль Флеминг. История всегда неразлучна с географией. Притяжение-слияние Оки и Волги – это уникальный дар, ниспосланный нам свыше. Земля, вода и воздух Нижегородчины – это древняя память о гармонии трех муз, соединивших три состояния космоса. У нас есть памятный и одновременно указательный знак в виде остроугольного участка на стыке идей и при впадении рек – Стрелка. 800-летие дает хороший повод перевести метафорическую стрелку с одного пути на другой. И, кажется, Поволжская Стрелка уже готова к своей миссии в новой России. Важно только, чтобы стрелки нижегородского барометра между собою не ссорились, а следовали правилу: уникальный характер волжской географии диктует уникальность решений о ее возрождении и порождает множество поэтических слов для ее воспевания.
Сегодня Нижний – город науки. И это важно вспомнить в связи с грандиозным юбилеем для возрождения исторического знания на строгих принципах познавательной деятельности. Иными словами, не допускать отсебятины, вымороченных гипотез, разрушения объективных основ имеющихся сведений, достоверности собранных фактов. Хронология, археология, краеведение, бытословие, геральдика – каждая историческая ветвь призвана откликнуться на этот призыв веков, из которых на нас смотрят наши ушедшие в Реку времени земляки. Так что нижегородская Клио, дарующая славу, должна возглавить хоровод муз-покровительниц нашего края.
Больше двухсот лет прошло с открытия Нижегородской ярмарки (1817), создавшей городу мировую репутацию центра оптовой 
и розничной торговли. Сейчас она в мумифицированном состоянии то ли музея истории, то ли казенного дома, то ли спорадического нашествия торговцев индийскими товарами, белорусским текстилем, отходами дальневосточного рыбного промысла. А ведь те первые (1817–1917) означали такой взрыв человеческой энергии, инициативы, предпринимательского ума и столкновения интересов, что еще и сегодня из этого истока можно черпать людям самых разных идей.
Лев Толстой (повести «Крейцерова соната») передает разговор в поезде о Нижегородской ярмарке. Приказчик рассказывает про кутежи какого-то известного обоим богача-купца, развеселившегося «на ярманке», но старик-собеседник не дает ему договорить и сам начинает рассказывать про былые кутежи в Кунавине, в которых и ему доводилось участвовать. Он, видимо, гордится своей ролью в них и с видимой радостью повествует, как они, пьяные, вместе с этим знакомым сделали однажды такую «штуку», что о ней можно было рассказывать только шепотом. Но и сейчас оба собеседника, несмотря на разницу в возрасте, радостно хохочут над неприличным воспоминанием. А когда разговор переходит на тему, как же можно позволять себе такое распутство женатым людям, старик многозначительно отвечает: «Это статья особая».
Толстовский фрагмент показателен в том отношении, что раскрывает, как сложно и многообразно создавалась нравственная репутация города. Разговор об оргиях на Нижегородской «ярманке» ведут люди разных поколений, но объединенные общими впечатлениями о купеческих «подвигах» – кутежах и штуках, которые можно пересказывать только шепотом. Исповедующий домостроевскую мораль купец олицетворяет двоемыслие, в котором местные обычаи и нравы сохраняются, но с оглядкой на общественное мнение в Европе. Виной такого раздвоения стало, по мнению старика, образование.
Нижегородская «перестройка» подтвердила это суждение ретрограда, для которого рецепт семейного счастья очевиден: «Не верь лошади в поле, а жене в доме». Реклама «Виагры» в 90-е годы минувшего века – 
с асфальта до входной двери в дом – наследовала «кунавинское веселье», а история словно бы обещала общую индульгенцию греховодникам всех мастей.
Вот только исчезли те просторные дали, которые открывались с волжских берегов на фотографиях М. Дмитриева, изменились типажи «ярмарочных шансонеток», исчезли поэтичные девушки с фотографий А. Карелина, – сегодняшние предпочитают автопортреты селфи.

Нижегородский Хронос

Когда начинаешь активно всматриваться в вечность, она, словно пропасть, втягивает в себя каждого такого смельчака. Как вообще материализуется нетленность, если речь идет о городской истории длиной в 800 лет? Это нестареющий Хронос, породивший Огонь, Воздух и Воду после появления нижегородской земли?
Иван Петрович Мартос в 1792 году создал греческого бога времени в виде надгробия известного промышленника А.Ф. Турчанинова. Все исследователи отмечали в его боге черты русского крестьянина. А через десять лет в российском обществе появилась идея памятника героям освободительного ополчения. И понадобилось еще десять лет на разработку проекта. Русская история в это время как раз «сделала дубль» 1812 года, когда «дубина народной войны» вновь поднялась со всей своею грозною и величественною силой. Так что за спиной Кузьмы Минина стоят тени Тихона Щербатого и Платона Каратаева, русских мужиков, столь похожих на Хроноса в его трактовке русским скульптором.
«Два вечно сонных исполина века», по определению В. Белинского, на нижегородской площади Народного единства под стенами Кремля и рядом с церковью Рождества Иоанна Предтечи вполне могут служить аллегорией местного времени. Скульптура, правда, на пять сантиметров ниже, чем московский оригинал, но и это глубоко символично. Нижегородский путь в истории проходил всегда рядом с Москвой и ощутим в этом качестве по сей день.
У нас есть еще один знаково-символический памятник Буревестнику русской революции – пролетарскому писатель А.М. Горькому, в честь и память которого сейчас проводятся разножанровые фесты. Когда-то Виктор Шкловский писал, что знаменитый монумент Татлина, посвященный Третьему Интернационалу. «сделан из железа, стекла и революции». Перенося эту логику на шедевр Веры Мухиной, которому к 800-летию города исполнится 70 лет, он состоит из бронзы, гранита и столетней пьесы «На дне», любимейшего произведения масс в любой исторический промежуток, начиная с момента создания (1901).
Психология местного времени гибко реагировала на все исторические перипетии в стране. « В буднях великих строек, в веселом грохоте, в огнях и звонах» автомобилеконструкторы соперничали с корабелами, Автозавод и Сормово олицетворяли индустриальную мощь края, на которую с восхищением поглядывала и «советская интеллигенция». Когда затем трудовые резервы страны запели «год новый наступил, кушать стало нечего», то «два кусочека колбаски» стали гимном нового времени, но и они, кажется, канули в Лету. Сегодня востребована музыка для релакса, лучше иноземного происхождения. Стресс и психологическая карусель, породившие истерию тотального маркетинга и всеобщего менеджмента в самых разных сферах, потихоньку сменились культом тела во всех его ипостасях. Сейчас вроде бы вспомнили о духовной жизни, которая, увы, не несет материального богатства, поэтому пока общество сошлось на эстетическом маркетинге: ценно то, что можно продать.
Не знаю, как сходные события отражались на людях итальянского Ренессанса, испытавшем разные там треченто, кватроченто, чинквиченто, но вот волжское Rinascimento развивается стремительно в самых разных направлениях. «Кони вихрем, спицы в колесах смешались в один гладкий круг, только дрогнула дорога да вскрикнул в испуге остановившийся пешеход – и вот она понеслась, понеслась, понеслась!.. 
И вон уже видно вдали, как что-то пылит и сверлит воздух». Неслучайно писательское провидение Н.В. Гоголя увековечено в Нижнем Новгороде улицей с его именем. Как писал Б. Пастернак, «Предвестьем льгот приходит гений и гнетом мстит за свой уход».

«А Волга впереди пусть нам готовит путь…»

Эта строчка из трехсотлетнего раритета – стихотворения Пауля Флеминга «На слияние Волги и Камы» указывает и на современные ориентиры развития Нижегородского края. Его артериальные реки, слиянные Волга и Ока, зовут Нижний в дальние дали, призывают к созданию волжской Ганзы, обещающей политический и экономический статус торгово-культурному центру России. Пока же этот проект реализуется в торгово-развлекательном центре «ГAНZA», который находится неподалеку от Казанского шоссе, ведущего в сторону поймы Волги, но не обретает контуры мечты, объединяющей волжан, рассеянно ищущих поводы и причины для выражения своей привлекательности.
Изобилие и экономический расцвет всегда характеризовали речные цивилизации, но мы к ним не относимся, несмотря на благоприятные природные условия, а выбираем промышленный путь развития. 
Индустриализация выхолостила волжские деревни, скрестила рабочего с крестьянином, добавив к этому образованию фирменного «железа», которое отметил в наших земляках святой Алексий митрополит. Но если ему тогда никто не открыл дверь в темнейшую бурную ночь, то сегодня и в светлый день не каждый решится впустить в свой дом хотя бы очередного представителя жилищно-коммунального хозяйства, ибо можно не сносить головы…
Дух протеста – от старобрядцев, силой характера которых оказался в свое время покорен П.И. Мельников-Печерский, до горьковского рабочего Павла Власова, одним из первых шагнувшего в революцию,– до сих дает себя знать то в социальных сетях, то на площади Ленина, которую украшает 17-метровый исполин, собирающий под свою правую руку всех несогласных.
Принцип взаимности, влияющий на материальную и социальную среду, все еще не работает. О нем вспоминают только в ходе какой-либо акции, о которой затем расскажут с экрана. Но коллективизм, трансформированный в акционизм, бессилен что-то изменить, связать «внутри» и «снаружи», сократить количество непросматриваемых зон.
Объединяющим началом может стать Человек. Это код любой городской среды и любого Возрождения. Но он потерян, разрушен, а процесс его восстановления пока не входит в приоритетные задачи общества. Известно ведь, в каком состоянии находятся гуманитарные науки, которые в судорожных схватках своего спасения выродились в технологии. Наступающая цифровизация призвана закрепить и узаконить этот процесс.
Вот почему трансформация 800-летней истории в широкий поток настоящего представляется главной задачей, для решения которой историцизм становится методикой проектирования других отношений, восстанавливающих Око и Дух на месте многочисленных глазков и видеокамер. И здесь, конечно, все начинается с православных соборов и монастырей, которыми справедливо гордится возрожденный Нижний. Красота того, что уцелело и заново расцвело, только усиливает тяжесть разрушенного, невосстановленного, поруганного.
Но очень важно и то, что Церковь формирует силу местных намоленных мест, дополняет их культурные особенности и показывает связанные с этим преимущества. А главное – ей удается создать пространство этической взаимосвязанности людей, что особенно чувствуется в дни Рождества, Пасхи и других религиозных праздников. Это врачует души, порождает радость приобщения, обновляет сердца.
То, о чем я здесь пишу, осознаваемо и ощущаемо многими нижегородцами, за исключением  разве тех, что всегда довольны плодами своих усилий. Новизна здесь лишь в том, что застарелые проблемы в обновленном городе создают парадокс между тем, что вокруг, и тем, что внутри. Болезнь, а в особенности историческая, входит, как известно, пудами, а выходит золотниками. К таким оздоравливающим общественный климат факторам можно отнести тысячу «мелочей» – православно-культурный радиоканал «Образ», Белый зал Ленинской библиотеки, где собираются по самым разным поводам те, кто испытывает в этом духовную потребность, центр современного искусства «Арсенал». И еще много-много других единомышленников, влияющих на общий климат в городе, а значит, и всей страны. Но сейчас речь идет о конвергенции и параллелизме во времени и пространстве, густо населенном генотипами уникальной культуры.
Пройдя порог материализации своих желаний и получив всемирный полис на передвижение во всех направлениях, нижегородцам теперь требуется состояние укорененности во времени и пространстве своего бытия. А пока для определенной части населения город предстает как транзитная зона. Изменения в таком сценарии принадлежат узловым личностям не только истории, но и нашей эпохи, текущего дня. Их повсеместный дефицит сказывается и в Нижнем. Напротив, таких, что считают себя апельсином на почве серых людишек, довольно много. Но с ними невозможно и не хочется вступать в диалог, поэтому для остальных появляется предопределенность анонимного существования.
Ленинское бревно на субботнике – это был визуальный образ новой идеологии, пушкинскими стихами, которые Борис Немцов заставлял учить чиновников, выражалась аудиальная мечта романтиков перестройки. Когда же сегодня губернатор и мэр (Глеб Никитин и Владимир Панов) открывают очередной объект, какую-нибудь преображенную домовую площадку под аккомпанемент детского смеха, мы видим контуры их общей концепции формирования комфортной среды.
Но… в библейском сюжете друзья Иова «сошлись, чтобы идти вместе, сетовать с ним и утешать его» (Иов.1:11). Не станет ли новый тренд реальных действий, как и в первых двух случаях, очередной русской утопией? Простоят ли эти площадки до той поры, когда их нынешние посетители приведут на них своих детей? Ведь кроме уюта как совокупности бытовых удобств существует еще душевный комфорт, который определяется совсем другими параметрами – унисоном души, совести и разума. Он создается постепенно, комплексно, многими усилиями. Такой комфорт – дело общее!
Недавно на границе парковой зоны Пушкинского садика, обновленного в центре современной детской площадки, я наблюдала характерную сцену. Отец и сын запускали одинаковые дистанционно управляемые автомобили. Они не соревновались, не взаимодействовали в игре. Просто демократического вида папаша «отрывался» с азартом и гиканьем со своей игрушкой, а его пяти-шестилетний сын с устало-раздраженным лицом ходил за своим чудом техники. Когда его автомобиль с дорожки сполз в грязную осеннюю лужу, ребенок со злой гримасой стал его вытаскивать и (я как раз проходила мимо) прошептал нецензурное слово, выражающее, видимо, его отношение к происходящему. Мне, давно уже привыкшей к речевой толерантности в нашем обществе, сделалось не по себе. Подумалось: беспризорность на людях бывает разной – и в паре с отцом, забывшем о своем предназначении, и в отряде с угрюмой теткой, ведущей их на очередной просмотр экспоната, повязавшей всем одинаковые косынки за счет родителей и тем выполнившей свою воспитательную миссию.
Куда ж нам плыть? Фарватер промерен и очевиден, забыто только революционное крылатое слово «шаг вперед, два шага назад». Давайте, празднуя 800-летие, готовиться к Тысячелетию, которое должно стать Седьмым днем нижегородской культуры!

Фёдор СЕЛЕЗНЕВ

Родился в 1968 году в Горьком. Проходил срочную службу на Краснознаменном Тихоокеанском флоте. Окончил исторический факультет Нижегородского госуниверситета им. Н.И. Лобачевского. Работал на кафедре истории России досоветского периода и краеведения исторического факультета ННГУ. В настоящее время профессор кафедры зарубежного регионоведения и локальной истории Института международных отношений и мировой истории (ИМОМИ), заведующий центром краеведческих исследований ИМОМИ ННГУ. Доктор исторических наук, член экспертного совета ВАК РФ по истории.
В сферу научных интересов входят, в частности, теория элит, история старообрядчества, биография П.И. Мельникова-Печерского, экономическая история России и Нижегородского края, политическая история России начала XX века, история нижегородских народных промыслов, биография Юрия Долгорукого.
Автор более двух сотен научных публикаций, ряда монографий. Живет в Нижнем Новгороде.

АНДРЕЙ ГОРОДЕЦКИЙ  – СЫН СВОЕГО ОТЦА

«А как бы поступил в этом случае батя?» – наверное, многим приходилось ставить перед собой подобный вопрос. Сын Александра Невского, Андрей Городецкий, во всех важных случаях делал то же, что и его прославившийся в веках отец. Но похвалы историков за это не дождался. Потомкам он запомнился не как хороший сын, а как плохой брат. Впрочем, борьба братьев-князей на Руси никого не могла удивить. Слишком долог и извилист был путь к великому княжению.
После кончины Александра Невского великим князем Владимирским, в соответствии с установившимся порядком наследования, стал его брат Ярослав Ярославич, а сыновья Невского получили уделы. Уделом третьего сына Александра Невского – Андрея – стал Городец. Так возникло Городецкое княжество. В его состав вошёл и Нижний Новгород, являвшийся «младшим» (подчиненным) по отношению к Городцу городом.
Внутренний мир первого городецкого князя в свое время  прекрасно описал замечательный романист Дмитрий Балашов. У него много книг о русских князьях. Одна из лучших называется «Младший сын». Она рассказывает о Данииле, младшем сыне Александра Невского. Но много страниц в ней посвящено братьям Даниила, в том числе и Андрею.
В изложении событий писатель строго  держался летописной канвы. Увы,  летописцы очень скупо осветили историю Руси конца XIII века. Слишком мало фактов сохранилось на страницах летописей. Очень немногих участников тех событий мы знаем. В основном это князья. Через толщу веков до нас дошло и несколько имен их советников. Но о них чаще всего мы можем судить  только по одному-двум кратким упоминаниям да по косвенным данным. Исходя из них, можно сделать вывод о том, что роковую роль в судьбе Андрея Городецкого сыграл боярин Семен Тонильевич. 
Сначала он служил младшему брату Александра Невского – Василию Ярославичу Костромскому. Перо Балашова изобразило Семена Тонильевича мужчиной в расцвете сил, полным далеко идущих замыслов. По догадкам романиста Семен Тонильевич мечтал крестить Орду (тогда ещё языческую), сплотив её с Русью в единое целое. Сделать это он мог только руками князя, которого бы направлял в качестве советника. Но Василий Костромской, прозванный за тучность и флегматичность Квашней, не годился для воплощения этого дерзкого плана.
Согласно старинному порядку Василий  стал следующим после своего брата Ярослава Ярославича  великим князем Владимирским, однако не успел совершить великих дел. Побыв четыре года главным среди русских князей, он скончался в 1276 году. Далее Владимирский стол  перешёл в линию сыновей Александра Невского и был законно занят  старшим из них – Дмитрием Переславльским. Семену Тонильевичу пришлось искать новое место службы. Принял его к себе Андрей Городецкий, и Семен Тонильевич начал прельщать его своими замыслами.
Сразу возник удобный случай, чтобы приступить к их исполнению. В 1277 году хан Менгу-Темир вызвал русских князей  со своими полками в Золотую Орду, чтобы вести их в поход на Кавказ. Явились все, в том числе Андрей Городецкий. И лишь Дмитрий, занятый новгородскими делами, не поехал, хотя рать свою отправил. На Кавказе  русские воины отличились в боях. За это, как сообщает летописец, Менгу-Темир сильно хвалил русских князей и, щедро наградив их, отпустил в 1278 году каждого в свою отчину.
Отсутствия в походе Дмитрия Переславльского хан, разумеется, не забыл. И Семен Тонильевич уговорил Андрея воспользоваться тем, что Менгу-Темир недоволен его братом. В 1281 году Андрей Городецкий вместе с Семеном Тонильевичем приехал в Орду и  попросил хана передать ему великое княжение Владимирское. 
Менгу-Темир удовлетворил  просьбу Андрея Городецкого. Более того, хан отправил вместе с Андреем и Семеном Тонильевичем татарское войско. Так началась длительная междоусобная борьба между братьями, тянувшаяся тринадцать лет. В её ходе и Андрей, и Дмитрий не раз обращались за поддержкой к ханам Золотой Орды и приводили на Русь татарские рати.   Заваривший эту кашу Семен Тонильевич сам пал одной из жертв кровопролитной свары двух братьев. Его убили люди князя Дмитрия в его доме  в Костроме. 
В 1294 году Дмитрий скончался. Теперь у Андрея остался только один брат – Даниил Московский. Даниил был младше, и, казалось бы, должен был признать власть Андрея. Но Андрей сам нарушил вековой порядок, подняв руку на старшего брата Дмитрия. И теперь Даниил не хотел  подчиняться Андрею. Князья-соперники уже собрали свои рати и хотели идти друг на друга войной. Избежать кровопролития помогли вмешательство церкви и приезд  посла из Орды Олексы Неврюя. Мудрость пришла и к Андрею Городецкому. Он нашёл в себе силы кое в чём уступить брату и договориться с ним. Так, уже на склоне жизни, Андрей Городецкий наконец-то стал полновластным великим князем Владимирским и Новгородским.
За пять лет своего княжения он совершил два деяния, достойные подвигов и прозорливости его отца, Александра Невского. В 1299 году живший в Киеве митрополит всея Руси Максим покинул этот запустевший город и переехал во Владимир. Дошедшие до нас летописи не сообщают, кто позвал туда главу Русской церкви. Однако ясно, что появление митрополита во Владимире  не могло произойти без согласия владимирского князя. А им был Андрей Городецкий. Приглашение митрополита всея Руси во Владимир было мудрым шагом Андрея Городецкого, оказавшим важное влияние на дальнейшую историю России.
Большие последствия имел и полководческий подвиг Андрея Городецкого, совершенный им в 1301 году. Тогда Андрей Городецкий показал себя выдающимся воителем, достойным славы своего отца, Александра Невского. Подобно ему, князь Андрей дал отпор новому натиску шведов на новгородские земли. 
К этому времени шведы захватили Финляндию и закрепились на Карельском перешейке. Дальше их целью стало устье Невы. Морской поход сюда возглавил фактический правитель Швеции Торгельс Кнутсон. В 1300 году его войско высадилось на берегах Невы. Прибывшие  с ним искусные мастера (их прислал папа римский), возвели мощную крепость там, где в Неву впадает Охта. (Сейчас это место находится в городской черте Петербурга.)
Берега названных рек служили естественной защитой крепости. 
С третьей стороны её оборонял ров, прокопанный шведами от Охты до Невы. Надо рвом был насыпан высокий вал. По валу враги  установили 
8 деревянных башен с бойницами. Это внушительное сооружение захватчики самоуверенно назвали Ландскрона – «Венец земли». Вражеская цитадель вонзилась в новгородские земли, отрезав их от устья Невы.
Из Ландскроны шведы огнем и мечом прошлись по землям карелов, ижоры и води (карело-финских племен, союзных Новгороду), где жгли и рубили всех, кто им сопротивлялся. Новгородцы кинулись им на помощь и попытались взять шведскую крепость, но потерпели поражение. Тогда они отправили гонцов к Андрею Городецкому.
Права на ошибку у князя не было. Поэтому он тщательно подготовился к походу и весной следующего, 1301 года привел свои полки из Низовской земли в Новгород. Там к ним присоединилась новгородская рать. 18 мая 1301 года Андрей Городецкий с войском подошел к Ландскроне. Его воины штурмовали вражескую крепость день и ночь. Наконец русские превозмогли и ворвались в город. Оставшиеся в живых шведы во главе с начальником гарнизона Стеном сложили оружие. Вражеский форпост был сожжен. Вал, на котором стояла крепость, по приказу Андрея Городецкого сравняли  с землей. Эта блестящая победа остановила натиск Швеции на русские земли. Она позволила Новгороду через двадцать лет заключить со шведами выгодный Ореховский мир (1323), на триста лет (до Смуты) сохранивший за русскими устье Невы и выход к Балтийскому морю.
27 июля 1304 года Андрей Городецкий ушёл из жизни. Как и его отец, Александр Невский, он окончил свой жизненный путь в Городце и тоже перед уходом в мир иной принял монашество.

Вадим АНДРЮХИН

Родился в 1968 году в Горьком. Окончил исторический факультет Нижегородского госуниверситета им. Н.И. Лобачевского. Регулярно выступает в печати со статьями патриотической направленности. Главный редактор газеты «Новое дело». 
Живет в Нижнем Новгороде.

ПО ЗАКОНАМ ВОЕННОГО ВРЕМЕНИ…

До войны советская контрразведка являлась составной частью единой спецслужбы Советского Союза – Наркомата внутренних дел (НКВД). В начале 1941 года из ведомства были выделены все разведывательные, контрразведывательные и оперативно-технические службы, занимавшиеся вопросами государственной безопасности. Они образовали самостоятельный Наркомат государственной безопасности СССР – 
НКГБ. Однако с началом войны снова остро встал вопрос о жёсткой координации усилий всех силовых структур, которым нередко ставились общие задачи. И 20 июля 1941 года было принято решение о повторном объединении аппаратов НКВД и НКГБ в единый Народный комиссариат внутренних дел во главе с Лаврентием Берией. Органы государственной безопасности в этой единой структуре действовали на правах отдельного управления – УНГБ.

Задача номер один

Несомненно, что задачей номер один для органов УНГБ была борьба с вражескими шпионами и диверсантами. Уже сам ход войны показал, что мы столкнулись с умным, жестоким и грамотным врагом, который, не останавливаясь на достигнутом, постоянно совершенствовал и расширял свою подрывную работу. Поэтому значение контрразведки и её функций с каждым военным годом всё возрастало. И весной 1943 года руководство государства решило выделить эту структуру в самостоятельное ведомство с самыми широкими полномочиями. Так появилось Главное управление военной контрразведки – легендарный Смерш («смерть шпионам»). Управление возглавил генерал Виктор Абакумов. Как отмечают специалисты, само наименование Смерш подчёркивало, что во главу всех задач военной контрразведки ставится бескомпромиссная и беспощадная борьба с подрывной деятельностью немецких спецслужб.
Война с германской разведкой началась ещё задолго до войны. 
В 1920-е – начале 1930-х годов за такими важными объектами, как город Горький, шпионское наблюдение главным образом вели германские фирмы и концерны, которые в период НЭПа активно работали с советской стороной по различным экономическим договорам. Судя по сводкам ОГПУ–НКВД начала 1930-х годов, почти каждого немецкого инженера и специалиста, прибывавшего в нашу страну, можно было в той или иной мере подозревать в разведывательной деятельности. И такого рода подозрения были отнюдь не беспочвенны. Россия имела уже печальный опыт разведывательной деятельности германских фирм – 
во время Первой мировой войны, когда Берлин через своих промышленников и банкиров получал из Российской империи массу ценной информации. Эта «традиция» продолжилась и в советские годы.
Уже во время Великой Отечественной войны в Горьком был арестован инженер Рихард Фокс. Как оказалось, в 1931 году он был завербован разведкой Германии, а на следующий год Фокс выехал в Советский Союз как иностранный специалист. Буквально сразу он начал снабжать своих шпионских начальников информацией о предприятиях, в которых ему пришлось работать. Когда к власти в Германии пришёл Гитлер, Фокс попросил политического убежища и получил советское гражданство. Но «политическое убежище» было только прикрытием для продолжения разведывательной деятельности.
Надо сказать, что Фокс не только шпионил, но и вербовал наших инженеров. Так, в 1935 году ему удалось завербовать инженера-конструктора Наркомата тяжёлой промышленности СССР Самойловича, который вскоре выехал на работу на Челябинский тракторный завод. 
И оттуда в германское посольство потекла важная информация оборонного значения.
Сам Фокс перед войной устроился работать инженером-механиком Горьковского треста «Мельстрой». Там его осенью 1941 года и арестовали горьковские чекисты, собравшие к тому времени исчерпывающие данные об истинном облике немецкого «антифашиста»...
С началом войны гитлеровцам явно не хватало оперативной информации из советского тыла. То есть информации о текущих событиях – о том, что творится на заводах и фабриках, о выпускаемой продукции, о формируемых воинских подразделениях, о настроениях советских людей. Такую информацию могла дать только заброшенная агентура. Вот почему на Горький нацелились сразу несколько подразделений военной разведки нацистской Германии, абвера, чьи школы готовили разведчиков и диверсантов, которых также набирали из числа сломившихся военнопленных.
Надо сказать, что к этому делу враг подошёл с истинно немецкой тщательностью и педантичностью. Для заброски агентов через линию фронта использовалась специальная авиационная эскадрилья «Гартенфельд». Шпионов забрасывали на парашютах и снабжали топографическими картами с нанесёнными маршрутами передвижения из района приземления. Некоторые агенты пробирались в наш тыл, просачиваясь через боевые порядки советских войск на линии фронта.
Как правило, агенты забрасывались по нескольку человек, включая радиста с коротковолновым приёмопередающей радиостанцией, шифрами и дешифровальным блокнотом. Рации чаще всего помещались в маленькие чемоданы, чтобы с ним можно было легко передвигаться, меняя по мере необходимости место выхода в эфир. Запеленговать такие рации было очень трудно, особенно если сеансы связи были очень короткими и велись из леса или из жилого массива в крупном городе. Передовые пункты радиосвязи абвера, расположенные вблизи фронта, устойчиво принимали агентурные сообщения в твёрдо обусловленные часы.
Вот что говорится о подготовке радистов в книге советского исследователя Ф. Сергеева «Тайные операции нацистской разведки»:
«Для переброски агента-радиста через линию фронта его манеру, индивидуальные особенности работы на ключе записывались на плёнку. “Радиопочерк” потом можно было распознать так же, как соответствующие специалисты определяли почерк по рукописи или обнаруживали пишущую машинку, на которой написан исследуемый документ. Такой контроль был предусмотрен для того, чтобы разведцентр во время радиосеанса связи с агентом был абсолютно уверен, что передачу ведёт он, а не подставное лицо».
Особо следует остановиться на поддельных документах, коими немцы снабжали свою агентуру. В каждой разведывательной школе имелось особо засекреченное структурное подразделение, занимавшееся изготовлением разного рода бумаг в полном соответствии с легендой, под которой будущему лазутчику предстояло выступить за линией фронта. Речь идёт о солдатских книжках, офицерских удостоверениях, командировочных предписаниях, вещевых и продовольственных аттестатах, справках из госпиталей и т. д.
Обычно эти документы были выполнены безукоризненно, порой даже лучше оригиналов. Такие бумаги были способны ввести в заблуждение даже опытных людей. Поэтому сотрудникам военных комендатур и органов государственной безопасности требовался особый профессиональный навык и даже особое чутьё, чтобы обнаружить фальшь в проверяемых документах.
Вот краткая хроника заброски вражеских агентов на территорию Горьковской области.
Апрель 1942 года. На территории Краснобаковского района сразу после приземления с самолёта задержаны некие А.Е. Лукашёв и Я.А. Жуйков. Уже после ареста Лукашёв рассказал контрразведчикам о том, как попал в плен в первые месяцы войны, о том, как он, уроженец Горьковской области, дал немцам подробные показания обо всех известных ему в Горьком военных заводах и местах дислокации воинских частей, как его завербовала германская разведка. Вместе с другим военнопленным, Жуйковым, он учился в разведшколе возле города Смоленска, где их обучали проведению диверсионно-террористических актов.
Немцы им дали задание осесть в районе железной дороги Горький – 
Киров и приступить к диверсиям по разрушению железнодорожной магистрали. Диверсанты были снабжены фальшивыми документами, оружием, взрывчаткой и крупной сумой денег. К счастью, выполнить задания они не успели.
В ночь с 24 на 25 августа 1943 года в районе Сергача с немецкого самолёта высадилась сразу шестеро шпионов: четверо из них явились в органы НКВД с повинной, один попал в руки контрразведчиков с переломанной ногой, ещё одному удалось скрыться. Сброшенными агентами оказались Б.М. Папушенко (кличка Григорьев), С.М. Чечетин (кличка Запалов), И.И. Акиншин (кличка Пугачёв), В.Т. Попов (кличка Герасимов), В.Л. Ершов (кличка Максимов). Эти люди были выпускниками Варшавской школы разведки. Им было дано задание заниматься 
разведывательной деятельностью главным образом на оборонных предприятиях, а также собирать любые сведения о воинских перевозках на железной дороге.
Ершов и его напарники Акиншин и Заболотный (это тот, кому удалось скрыться) должны были ехать на Урал, чтобы осесть в Свердловске. Они получили задание узнать, в каком количестве и какие танки выпускают местные заводы. Также они должны были собрать данные о свердловском институте оптических и звуковых приборов, о предприятиях, которые были эвакуированы на Урал из Москвы и Ленинграда. Кроме того, необходимо было регулярно сообщать в разведцентр информацию о воинских частях, местонахождении аэродромов, о работе транспорта, о морально-политическом настроении населения.
Попов и Чечетин получили задание собрать сведения о предприятиях Сарапула. А вот на Папушенко была возложена обязанность осесть в Горьком, чтобы максимально всё разузнать о танковом производстве на автомобильном заводе имени Молотова и на «Красном Сормово» – 
марка и количество танков, есть ли на предприятиях иностранные специалисты из стран-союзников, сколько рабочих задействовано на обоих предприятиях.
Все пойманные шпионы предстали перед судом военного трибунала...
13 июля 1943 года в Богородском районе был задержан разведчик-парашютист Александр Крыжановский. Он окончил Варшавскую школу абвера и 12 июля вылетел в Горьковскую область со Смоленского аэродрома с документами на имя Ткаченко. Как оказалось, это был уже второй рейд шпиона в наш тыл. Первый раз это случилось в районе Краснодара в 1941 году – тогда Крыжановский явился с повинной в органы НКГБ, и советская контрразведка попыталась использовать его для дезинформации немцев.
По заданию чекистов Краснодарского края Крыжановский был послан обратно к врагу, однако никакой полезной работы для нашей стороны он так и не провёл. И даже чем-то отличился у немцев. А в 1943 году его отправили на учёбу в Варшавскую разведшколу, которую он окончил с отличием. И осенью этого двойного агента снова забросили через линию фронта, только на сей раз в Горьковскую область. Шпиона поймали сразу после приземления. По приговору трибунала его расстреляли.
В ночь с 9 на 10 октября 1943 года в районе города Семёнова была задержана ещё одна сброшенная с парашютов шпионская группа, состоящая из трёх человек. Задание у них было стандартное – собрать данные о транспортных перевозках на дороге Горький – Москва, о выпуске продукции оборонных предприятий, об оборонительных укреплениях на территории нашего региона.
Один из трёх вражеских разведчиков должен был пробраться в Киров и осесть там. Но чекисты сорвали все эти планы.
А 6 ноября всё того же 1943 года в руки советской контрразведки попал весьма опасный вражеский агент В.В. Сидоренко (кличка Дерибасов).
Из приговора военного трибунала Московского военного округа :
«Подсудимый Сидоренко, будучи рядовым красноармейцем бронетанкового батальона, 3 июля 1941 года под Минском попал в плен к немцам и направлен в Берлинский лагерь военнопленных. Находясь в лагере военнопленных, Сидоренко 6 мая 1942 года добровольно перешёл на службу к немецкой разведке, изменив Родине. Будучи завербованным 
для проведения шпионской работы в тылу Красной армии, Сидоренко был направлен в Берлинскую, а затем в Варшавскую и Кёнигсбергскую школы немецких разведчиков, где проходил специальную подготовку на разведчика-радиста по промышленным объектам».
В первых числах октября 1943 года Сидоренко завершил учёбу и получил от немцев целый перечень шпионских заданий на территории Горького, а именно: какую продукцию производит завод № 21 (авиационный), налажен ли выпуск на этом предприятии самолётов американской конструкции. Особое задание касалось работы завода, размещённого в корпусах горьковских мельниц (здесь изготавливались технические приборы для подводного флота). Кроме этого шпион Сидоренко, внедрившись в советскую оборонную промышленность, должен был установить, какие ещё заводы Советского Союза кроме горьковских выпускали танки Т-34.
Для выполнения полученного задания Сидоренко был снабжён радиостанцией, фиктивными документами и деньгами в сумме 45 000 рублей. Его перебросили в наш тыл в ночь с 19 на 20 октября 1943 года (самолёт стартовал с Псковского аэродрома). Высадился шпион на территории Гороховецкого района Ивановской области.
Но задержали его только 6 ноября… Как видно, этого шпиона немцы долго и тщательно готовили. Ему даже не стали давать напарника – видимо, чтобы избежать провала на случай предательства второго человека. Переброска прошла незаметно, и шпиону благополучно удалось пробраться в наш город. Провалился же он благодаря советским разведчикам, внедрённым в абвер. Именно эти люди передали в Центр информацию о ценном немецком агенте, направленном для выполнения особого задания в Горький, а заодно и сообщили о его приметах.
Для поимки сразу же был задействован весь аппарат областного НКВД. И через две недели тщательных поисков шпиона опознали и задержали. Приговор вражескому агенту был вынесен суровый, по всем законам военного времени...
Вообще, 1942–1943 годы оказались наиболее напряжёнными с точки зрения активизации германской разведки. Немцы изо всех сил пытались собрать максимум информации о советском тыле во время судьбоносных для войны сражений в Сталинграде и под Курском. Поэтому вражеские разведгруппы накатывались на нашу область буквально волнами – бывало так, что в один месяц на Горьковскую область сбрасывалось сразу по нескольку вражеских десантов.
Не прекратились эти попытки и с началом немецкого отступления. Так, в 1944 году в Краснобаковском районе был задержан опытный немецкий шпион Константин Гречкин, переброшенный в нашу область разведслужбами немецкой группы армий «Север». Как установило следствие:
«Гречкин, проживая в Мало-Вишерском районе Ленинградской области, в период временной оккупации в октябре 1941 года был завербован для предательско-шпионской работы. После вербовки Гречкин по заданию немцев выявлял скрывавшихся в М. Вишерском районе партизан, подпольщиков и антифашистски настроенных граждан... По заданию немцев неоднократно переходил линию фронта с целью сбора шпионских сведений о частях Красной Армии. Таким путём им были собраны и переданы немцам сведения о количественном составе и наличии танкового и артиллерийского вооружения частей Красной Армии, расположенных в районе деревень Кузьминка и Дары М. Вишерского 
района Ленинградской области... Помимо разведывательной работы Гречкин принимал активное участие в чинимых немцами зверствах над мирным населением и военнопленными красноармейцами. За это и за разведывательную работу Гречкин получал от немцев награды».
Но шпиону не повезло – заброска в глубокий советский тыл закончилась для него плачевно. По приговору военного трибунала его приговорили к расстрелу.
Всего во время войны органами государственной безопасности на территории Горьковской области было выявлено и арестовано 120 агентов немецкой разведки, в том числе 26 парашютистов. Конечно, нельзя исключать того, что это были далеко не все шпионы, засланные врагом. И кто-то из них, возможно, сумел избежать разоблачения и даже по заданию абвера сумел внедриться куда надо. Однако на территории области не было зафиксировано ни единого случая диверсии – ни на производственных площадях, ни на стратегических объектах, ни на путях сообщения. Это говорит о том, что диверсионная составляющая немецких разведывательных планов полностью провалилась. И это полностью заслуга нашей контрразведки, которая не только внимательно следила за вражескими вылазками, но и предпринимала активные действия по их предупреждению и нейтрализации. Частью такой работы стали так называемые радиоигры с вражескими разведцентрами. К примеру, на территории Горького в годы войны были проведены две успешные радиоигры по дезинформации противника «Семён» и «Друзья», которые напрямую курировались Главным управлением СМЕРШ и имели важное стратегическое значение.

Борьба с «пятой колонной»

Как известно, советское общество перед войной не отличалось единством. Революция 1917 года, Гражданская война, коллективизация, репрессии 1930-х годов наложили свой отпечаток на жизнь страны. Немало было тех, кто желал гибели советской власти и возврата к старым дореволюционным порядкам и кто возлагал определённые надежды на немецкое нашествие. Борьба с такого рода «пятой колонной» также входила в задачи органов НКГБ.
В ночь с 4 на 5 ноября 1941 года над Перевозским районом пролетели вражеские самолёты, сбросившие множество листовок. Там говорилось о том, что целью Германии является не война с мирным населением, а борьба с евреями и коммунистами. Местный райком партии организовал срочный сбор этих прокламаций. Однако удалось собрать не все листовки, часть из них бесследно разошлась среди тамошних жителей. Агитационные полёты немцев потом случались ещё не раз. Эти воздушные вылазки являлись важной составляющей психологической войны против советского тыла, которую активно проводили германские спецслужбы. Целью такой войны была деморализация населения и подрыв боевого духа воинских частей, направляющихся к фронту.
Не часто, но всё же у отдельных граждан эти призывы находили отклик. Из архивных данных УФСБ:
«В 1942 году в Горьком была раскрыта антисоветская организация под названием Партия освобождения народа России от ига ВКП(б). Участники организации поклялись в верности этой партии и на ближайшее время поставили задачу подготовки кадров к вооружённому восстанию и свержению Советской власти к моменту подхода немецких войск. Для осуществления этого участники высказывались за необходимость проведения среди рабочих усиленной антисоветской агитации и распространения контрреволюционных листовок с призывом к организационной борьбе с Советской властью... Был разработан план приобретения огнестрельного оружия путём обезоруживания командиров Красной Армии и милиционеров. При аресте участников организации были изъяты штампы, печати и значительное число антисоветских листовок с призывом населения к свержению Советской власти, часть из которых они успели расклеить в гор. Горьком.
Дело организации рассмотрено Военным трибуналом МВО, которым один человек осуждён к ВМН, остальные – на различные сроки тюремного заключения».
Примерно тогда же была раскрыта антисоветская организация на Горьковском металлургическом заводе, пытавшаяся устроить диверсии. Немаловажную роль в создании этой подпольной структуры, по признанию арестованных участников, сыграли именно немецкие листовки...
Одновременно с пропагандистскими самолётами в наши тылы проникали агенты-агитаторы, сеявшие всевозможные панические слухи и домыслы. Они шли к нам то под видом беженцев, то под маской бойцов Красной армии, якобы освобождённых от воинской службы. Одного такого деятеля органы НКВД поймали в 1942 году на Бору.
Из архивной справки УФСБ по Нижегородской области:
«Уроженец Горьковской области А.Г. Евстафьев 15 октября 1941 года, находясь в рядах РККА, с оружием в руках перешёл на сторону немцев, передал им сведения о расположении и вооружении своей части, рассказал о продукции, выпускаемой заводами Горьковской области. Евстафьев активно использовался немцами по выявлению антифашистски настроенных военнопленных бойцов РККА. Он передал немцам около 30 наших бойцов, решивших бежать из вражеского плена. При отступлении немецких войск Евстафьев был освобождён немцами из лагеря, получив липовую справку о непригодности к воинской службе, что дало ему возможность вернуться в Горьковскую область. Проживая в Борском районе, Евстафьев проводил среди населения профашистскую агитацию о якобы гуманном отношении немцев к населению и военнопленным. В феврале 1942 года изменник Родины был арестован чекистами, предстал перед трибуналом и был расстрелян».
Другие немецкие агитаторы, как свидетельствуют архивные документы, оказались более удачливыми. Вот что пишет историк П.А. Розанов в документальной книге «Забвению не подлежит»:
«Отдельные лица призывали не оказывать сопротивления немцам, не бояться их прихода, так как они якобы не воюют с гражданским населением и Гитлер якобы предъявит Сталину требование о мире с условием роспуска колхозов и ликвидации партии большевиков… 
В Ляховском районе обнаружили листовки с призывом: “Войну кончай, бойцы домой, комиссаров долой!” У здания Воротынского райкома партии были разбросаны листовки с лозунгами: “Долой колхозы, долой коммунистов!” Некоторые лица распространяли угрозы и призывали расправляться с коммунистами и евреями.
Поражения Красной Армии и распространение панических слухов вызвали страх у части населения, стремление скрыть свою партийную принадлежность у ряда коммунистов. Так, Р., член ВКП(б), работавший на Балахнинском бумкомбинате, отказывался выполнять партийные поручения, заявляя, “если я буду заниматься общественной работой, то буду расстрелян немцами”. Школьники 5–7-х классов одной из школ Вознесенского района отказывались вступать в пионеры, мотивируя это тем, что придут фашисты и их повесят».
Итогом такого рода агитации становились народные настроения, принимавшие порой просто удивительные формы. Так, в 1943 году в Гагинском районе были зафиксированы разговоры о том, что-де Советскому Союзу войну объявили... англо-американские союзники вкупе с Турцией! А ещё якобы Гагино скоро займут немцы... Конечно, сегодня такие разговоры могут показаться смешными, но в то время они явно играли на руку врагу. Поэтому далеко не случайно в самом начале войны вышел Указ Президиума Верховного Совета Союза ССР об уголовной ответственности за распространение в военное время ложных слухов, возбуждающих тревогу среди населения. Согласно этому Указу виновные карались на срок от 2 до 5 лет лишения свободы, если эти действия по своему характеру не влекли за собой по закону более тяжкого наказания. Только с июля по октябрь 1941 года по этому Указу военным трибуналом войск НКВД в Горьковской области было осуждено более 40 человек.
Особенно много распространителей вражеских слухов оказалось среди сектантов так называемой Истинно-православной церкви. Эта секта откололась от Русской православной церкви ещё в 1920-е годы – 
сектантам не понравилось признание советской власти со стороны РПЦ. Секта ушла в глубокое подполье и стала дожидаться удобного для себя часа. Этот час пробил с наступлением войны. Сектанты, как отмечает в своей книге «Потому что была война» нижегородский историк Владимир Сомов, широко развернули самую настоящую антигосударственную пропаганду. К примеру, распространяли следующие высказывания: «Гитлер идёт с Богом и несёт нам счастье, а потому не сражаться с ним надо, а желать скорого прихода», «Как только будет уничтожена Советская власть, жить будет легче, церкви восстановят».
В селе Воскресенское была арестована бывшая церковная староста гражданка Хлебникова, которая по ночам устраивала массовые молитвы за «христолюбивое германское воинство». Сектанты не просто молились за Гитлера, но ещё и призывали людей не платить налогов, не отправлять детей в школы и уклоняться от призыва в Красную армию.
Из спецсообщения Управления НКВД по Горьковской области от 
28 января 1943 года:
«Арестованный в сентябре 1942 года в Семёновском районе Горьковской области Хлюнёв, продавая крестики, изготовленные им же из серебряной и медной монеты советской чеканки, среди колхозников и военнослужащих, призываемых в действующую Красную Армию, проводил пораженческую агитацию в пользу фашистской Германии и призывал население к совершению террористических актов над партийно-советским активом.
Хлюнёв заявлял: “Скоро придёт Гитлер, и тот, кто окажется без крестиков, будет расстрелян, а кто будет с крестом, тому Гитлер даст хорошую жизнь...”
Имеются случаи, когда враждебные элементы в воинских гарнизонах распространяли крестики, при этом агитируя красноармейцев добровольно сдаваться в плен немецким войскам».
Понятно, что в военное время такого рода агитацию в пользу врага не потерпело бы ни одно нормальное и уважающее себя государство.
Из спецсообщения Управления МГБ Горьковской области за 1946 год:
«В начале 1946 года Управлением МГБ было ликвидировано антисоветское формирование церковников, сторонников т. н. Истинно-православной церкви. Формирование существовало на территории Дивеевского и Первомайского районов Горьковской области... Во время Великой Отечественной войны участники формирования проводили организованную антисоветскую работу, направленную на свержение советского строя и установление в СССР монархических порядков. 
В этих целях участники организованной группы на проводимых нелегальных сборищах, при использовании религиозных убеждений местных колхозников, среди последних выступали со всевозможными клеветническими измышлениями на советскую действительность, призывали к выходу из колхозов, уклонению от службы в РККА и т. п.»
Сейчас сложно установить, действовали ли «истинно православные» непосредственно в контакте с гитлеровской разведкой или трудились во благо Третьего рейха, так сказать, по собственному почину. Но вот что любопытно: нынешние приверженцы Истинно-православной церкви на страницах своих интернет-ресурсов с гордостью пишут о том, что во время войны в оккупированных немцами областях России сектанты – ради борьбы с большевиками – весьма охотно шли служить в полицию, в старосты, в бургомистры. Они отличались особым рвением перед оккупантами, активно участвуя в карательных и прочих акциях, направленных на иноземное порабощение нашей страны. Вот почему мне кажется, что, дорвись германские войска до нашей области, мы бы наверняка увидели доморощенных сектантов вовсе не на церковных папертях, а среди тех, кто без пощады вешал бы, сжигал и грабил во имя «христолюбивого Гитлера». Ровно так же, как орудовали соратники «истинно православных» где-нибудь в Смоленске или в Брянске...
Органы госбезопасности, жёстко преследуя агитаторов-сектантов, уничтожали не только почву для распространения паники и антисоветских слухов, но и основу для зарождения потенциальной «пятой колонны». И с этим сегодня вряд ли кто может поспорить...
Кстати, в годы войны германскими спецслужбами была разработана специальная операция под названием «Цеппелин» – как раз с целью создания в нашем тылу антисоветского повстанческого движения. Правда, в Горьковской области деятельность «Цеппелина» не проявилась, но в конце войны одна такая попытка идеологический диверсии всё же была предпринята. Эта «повстанческая идея» на сей раз была связана с так называемой «Русской освободительной армией» генерала Власова.
Данный проект созрел у немцев давно. Ещё в 1942 году на фронте и на оккупированной территории стали появляться русские подразделения, обмундированные в немецкую форму с нарукавной нашивкой, выполненной в виде щитка с синим Андреевским крестом. Было громко заявлено, что это отряды новой «Русской освободительной армии» под командованием бывшего советского генерал-лейтенанта Андрея Андреевича Власова, перешедшего на сторону немцев якобы для борьбы со сталинским режимом.
Однако в реальности никакой РОА как самостоятельной боевой единицы не существовало. Нося форму РОА, власовцы на деле служили в совершенно разных немецких подразделениях и структурах – кто работал 
в абвере, кто во вспомогательной полиции, кто просто вёл антисоветскую агитацию, а кто-то «боролся со Сталиным» в карательных отрядах СС или вермахта. Таким образом, РОА была коварным пропагандистским проектом, призванным задурить головы мирному русскому населению, живущему под пятой оккупантов, да ещё смутить советских солдат, сражающихся на передовой.
Ситуация изменилась осенью 1944 года. Тогда, перед лицом угрозы полного военного разгрома, вожди Третьего рейха стали хвататься за самые разные идеи и прожекты, призванные обеспечить спасение гитлеровского режима. Одним из таких прожектов и стало полноценное создание РОА. Предателю генералу Власову на переговорах с главой СС Генрихом Гиммлером и министром пропаганды доктором рейха Йозефом Геббельсом удалось убедить немцев в том, что РОА способна повернуть войну вспять. Мол, как только появится власовская армия, как в неё тут же ринутся сотни тысяч перебежчиков из Красной армии, ненавидящих Сталина, а в самой России немедленно вспыхнет мощное антисоветское восстание.
И вот 14 ноября 1944 года в оккупированной Праге был принят специальный манифест, провозгласивший создание Комитета освобождения народов России. Этот Комитет приступил к формированию дивизий РОА под эгидой командования вооружённых сил Германии. Вместе с боевыми подразделениями власовцы начали готовить и разведывательно-диверсионные отряды для партизанской войны в нашем тылу...
В ночь на 12 января 1945 года советскими постами противовоздушной обороны над северными районами Горьковской области был зафиксирован пролёт неопознанного самолёта. Утром того же дня в окрестностях деревни Шурговаш Воскресенского района на опушке леса был обнаружен грузовой парашют с двумя ящиками. В район по тревоге срочно направили оперативные группы сотрудников госбезопасности и милиции, которые оцепили окружающую местность и начали прочёсывание лесного массива. Вскоре было найдено место со спрятанными парашютами. А на следующий день в деревне Погатиха задержали и самих диверсантов.
Из обвинительного заключения по делу изменников Родины:
«Управлением НКГБ по Горьковской области на территории Воскресенского района были задержаны и 13 января арестованы агенты-парашютисты немецкой разведки: Литивиненко (“Оксамытный”) Михаил Михайлович, Валько (“Войтов”) Степан Андреевич и Пюрко (“Пюрков”) Дмитрий Фролович.
Произведённым по делу расследованием установлено, что Литвиненко, Валько и Пюрко, будучи красноармейцами различных частей и участвуя в боях с немецкими захватчиками, разновременно в 1942–1943 гг. 
были взяты немцами в плен.
Находясь: Литвиненко в Рижском, Валько в Псковском и Пюрко в Ревельском лагерях военнопленных – и будучи враждебно настроенными к существующему в СССР политическому строю, в начале 1944 года изъявили немецкому командованию желание с оружием в руках бороться против Советской власти и Красной Армии и с этой целью вступили в так называемую РОА. Являясь участниками РОА, Литвиненко, Валько и Пюрко в ноябре 1944 года были завербованы немецкой разведкой для шпионско-диверсионной деятельности в пользу Германии и направлены для специальной подготовки в Кальбергскую школу разведчиков-диверсантов.
После окончания специального курса по разведывательно-диверсионной деятельности по заданию немецкой разведки самолётом переброшены в тыл Красной Армии и парашютами выброшены на территории Воскресенского района».
А теперь обратим внимание на снаряжение пойманных диверсантов. Помимо стандартного шпионского груза – денег, бланков с чистыми документами, фальшивых печатей, оружия и т. д. – они имели при себе массу агитационной литературы: 500 штук всевозможных антисоветских листовок, 12 000 обращений с призывом к народу подняться «на борьбу с большевизмом», 500 экземпляров Пражского манифеста КОНР. А ещё порядка трёх тысяч брошюр под названием «Ленинские заветы» – книжки троцкистского содержания, в духе «вперёд, за дело Ленина против Сталина».
По всей видимости, таким вот идейным суррогатом из творений Троцкого и обращений Власова эти люди, собственно, должны были «поднимать народ»! Верили ли сами диверсанты и те, кто их посылал, в действенность этих агитационных материалов и в то, что такие прокламации могут воодушевить людей на восстание? Что касается диверсантов, то они точно не собирались заниматься никакой агитацией. На допросах они показали, что намеревались сдаться советским властям, а сразу с повинной не явились только потому, что оказались в глухом, почти таёжном уголке Горьковской области, откуда выбираться пришлось с большим трудом.
Впрочем, в серьёзность и востребованность власовских агиток в глубине своей души вряд ли верили и сами их составители. Война была уже безнадёжно проиграна. Но, как говорится, надежда умирает последней – 
утопающие вожди рейха, словно за спасительную соломинку, хватались за любую иллюзию, за любую надежду, лишь бы отсрочить свой неминуемый конец: надеялись на «гениальное» провидение Гитлера, на некое «чудо-оружие», на «неприступную крепость» в Альпийских горах, на «союзников» типа Власова...
Увы, эти иллюзии лопались одна за другой, пока в мае 1945 года не была поставлена окончательная и закономерная точка в истории германского фашизма.

Об этом мало говорилось...

На органы УНГБ в военное время были возложены и другие функции, о которых до недавнего времени говорилось очень мало. Это – поддержка действующей армии и работы тыла, причём по самым разным направлениям.
Во-первых, это обеспечение оборонительных мероприятий. 10 октября 1941 года, согласно приказу НКВД за № 0014559, в области началось формирование добровольческих истребительных батальонов. На эти батальоны возлагались следующие функции:
– борьба с парашютными десантами противника, уничтожение диверсантов, задержание шпионов и шептунов (распространителей вражеских слухов);
– оказание помощи местным органам НКВД и милиции по поддержанию общественного порядка;
– при необходимости – участие в боях с регулярными частями противника совместно с частями Красной армии и организация партизанских отрядов…
В октябре – ноябре 1941 года в области было сформировано 74 истребительных батальона общей численностью 13 700 человек и несколько лыжных подразделений. Возглавляли батальоны оперативные работники НКВД, руководство их деятельностью осуществляли штабы при областном и районных органах НКВД – до 30% их состава были переведены на казарменное положение. Когда опасность захвата Горького в 1941 году миновала, из личного состава истребительных батальонов стали формироваться диверсионно-разведывательные отряды и группы, которые направлялись для действий в тылу врага. Так, 54 человека, добровольцы-горьковчане, в феврале 1942 года были направлены в распоряжение 43-й армии Западного фронта. В Смоленской области им предстояло провести тщательную разведку на заданной территории, выяснить дислокацию противника, наиболее укреплённые участки и слабые места в его обороне. Кроме разведки им предстояло уничтожение мелких групп противника и совершение диверсий.
Непростым оказался переход линии фронта, да и весь назначенный маршрут партизанского рейда – отряд вёл непрерывные бои с карателями и полицаями. Тем не менее рейд по вражеским тылам в целом оказался успешным: уничтожены десятки гитлеровцев, взорваны железнодорожные пути, захвачены ценные разведывательные данные. 
В начале марта 1942 года отряд вернулся в Горький.
Всего месяц находились наши земляки в спецкомандировке, однако даже за короткий срок бойцы так проявили себя, что сразу же после их возвращения в адрес Управления НКВД пришло благодарственное письмо от 3 марта 1942 года за подписью начальника разведотдела штаба 43-й армии подполковника Шиошвили и военкома разведотдела штаба 43-й армии батальонного комиссара Жуйкова.
В письме говорилось:
«Дорогие товарищи! К нам в 43 Армию для действий в тылу врага партийно-комсомольские организации города Горького прислали группу добровольцев-истребителей…
…Исполненные глубокой благодарности за тёплое отношение, за стремление оказать помощь действующим Армиям в окончательном разгроме фашистских бандитов, мы, начальствующий состав разведотдела штаба 43-й Армии, сердечно благодарим Вас…
Ваши юные патриоты, действуя в течение февраля по тылам врага, успешно выполнили все боевые задачи, которые были перед ними поставлены. Действуя в тылу врага, они не только дали богатый разведывательный материал, но деморализовали противника, уничтожив ряд его огневых точек, телефонные линии и более 50 фашистов.
Боевая работа группы позволила правильно определить систему обороны противника и нанести ему ряд решающих ударов. Бойцы-истребители, проходя район врага, неоднократно вели бои с превосходящими силами противника, выходили из окружения и в ночь на 1 марта вышли в распоряжение наших частей, вынеся с собой 7 раненых бойцов.
Этот рейд можно вполне назвать “рейдом смельчаков”, рабочих, готовых за свою Родину отдать всё, в т. ч. самое дорогое – жизнь. Смертью храбрых в боевых операциях погибли товарищи Выборнов, Комин, самоотверженно сражались с врагом товарищи Любимцев, Кутырёв, Варенцов, Хоревко, славная боевая девушка Нюхалова и другие.
Их боевой работой, боевой работой группы в целом мы гордимся и просим передать рабочим, колхозникам и интеллигенции Горьковской области наше боевое спасибо. Фронт с тылом – едины!»
Наиболее отличившиеся бойцы отряда были награждены боевыми орденами и медалями. В дальнейшем из этих ребят был сформирован ещё один партизанский отряд, который в том же 1942 году ушёл воевать в Ленинградскую область. И хотя партизаны-горьковчане и понесли в том рейде тяжёлые потери, боевую задачу, поставленную им, они полностью выполнили…
Впрочем, помощь Красной армии оказывалась не только на передовой. Так, в сентябре 1941 года на органы НКВД были возложены задачи по организации работ по строительству оборонительных сооружений вокруг Москвы и в прилегающих областях. Это затронуло и Горьковскую область. В октябре 1941 года Горьковский городской комитет обороны принял решение о начале строительства оборонительного рубежа на дальних подступах к городу, на юго-западе области – именно сюда могли прорваться германские танки, которые шли в обход столицы (танковая группа генерала Гудериана). Это было сделано очень вовремя. Дело в том, что 13 ноября 1941 года в белорусской Орше состоялось совещание командующих армиями группы «Центр», на котором был объявлен приказ фюрера о продолжении наступления на Москву (второй этап операции «Тайфун»). Согласно этому приказу, 2-й танковой армии Гудериана ставилась задача после захвата Тулы овладеть городом Горьким. Для этого следовало прорваться через Рязань к Мурому и затем, переправившись через Оку, занять Арзамас и нанести решающий удар в направлении Горького. И хотя прорваться в нашу область врагу так и не удалось (Гудериан увяз в боях под Тулой и Рязанью), оборонительный рубеж протяжённостью 1134 километра силами тысяч горьковчан и жителей области в тяжелейших осенне-зимних условиях был построен в самые краткие сроки. На оборонительных рубежах было возведено 1116 дотов и дзотов, построено 2332 огневые точки и 4788 землянок, 114 командных пунктов. Непосредственно строительством руководил заместитель начальника областного Управления НКВД 26-летний капитан государственной безопасности Евгений Питовранов, назначенный на эту должность 30 октября 1941 года. За успешно проделанную работу по строительству рубежа обороны Питовранов позже был награждён орденом Трудового Красного Знамени.
Во-вторых, на органы госбезопасности были возложены функции жёсткого контроля над военно-промышленным производством. И не только с точки зрения пресечения шпионской или диверсионной деятельности, но и с точки зрения выполнения плана и обеспечения должного качества продукции. По инициативе Экономического отдела УНКВД на всех горьковских предприятиях были специально прикреплённые оперативные работники, за отдельными и важными видами производства назначались ответственные лица, а также создавались оперативные группы, которых задействовали в чрезвычайных ситуациях. Как пишут историки:
«Оперативные работники смело вмешивались в производство, по нескольку суток находились в цехах, где изготавливались танки, самолёты и миномёты, занимались продвижением вагонов и эшелонов. Недостаточно энергичная работа в сфере экономики вызывала острую критику со стороны руководителей Управления НКВД и становилась предметом строгой взыскательности. В случае производственных срывов на каком-нибудь предприятии деятельность оперработников или подразделения, осуществлявших оперативное обеспечение, оценивалась также отрицательно».
Так, в 1941 году строго были наказаны работники Сормовского горотдела НКВД за временную остановку производства танков – из-за того, что закончились радиаторы, а запасов не оказалось. По мнению руководства Управления, горотдел должен был своевременно дать прогноз по радиаторам не за пять дней до их полного расхода из запасов, как это имело место, а гораздо раньше, чтобы и партийным, и советским органам власти можно было принять своевременные меры. Примерно аналогичная ситуация однажды возникла с танковым производством на Автозаводе – 
также не оказалось нужных деталей на складах, а новые запчасти ещё не подвезли. Но ситуацию удалось быстро решить: по указанию руководства УНКВД навстречу транспортным грузовикам срочно направили колонну легковых машин и на них детали привезли прямо в цеха – таким образом ежедневный график производства сорван не был.
А одна история закончилась настоящим уголовным делом. В 1942 году органы госбезопасности начали тщательную проверку отделов технического контроля (ОТК) разных горьковских предприятий. Дело в том, что из действующей армии стала массово поступать жалобы на качество поставляемой военной продукции. В ходе одной из таких проверок расследовался случай неудачного испытания на полигоне завода номер 92 (артиллерийский – нынешний «Алмаз-Антей») пушки УСВ, в связи с чем задерживалось её принятие на вооружение и ухудшились производственные показатели предприятия. По данным историков:
«Заводская комиссия пыталась вину за происшествие возложить на работников полигона, которые, по её мнению, совершили диверсионный акт. Однако проверка, проведённая сотрудниками УНКВД, показала, что большинство изготовленных на заводе пушек имели умышленно пропущенные аппаратом ОТК дефекты, которые подлежали обязательному устранению до отправки продукции на фронт. В ходе следствия также использовались рекламации, поступившие из действующей армии или с танкостроительных заводов на артиллерийские системы… Были арестованы начальник ОТК Пономарёв и ряд других работников того же отдела».
Впрочем, внимание органов госбезопасности распространялось не только на военное производство. Важное значение придавалось и объектам жизнеобеспечения. Например, в 1943 году начальник Управления НКВД комиссар госбезопасности Рясной направил на имя первого секретаря Горьковского обкома Михаила Родионова довольно резкое письмо, где высказал серьёзную озабоченность состоянием водоочистных сооружений Горького: очистные станции не обеспечены самыми необходимыми химикатами, оборудование требует самого серьёзного ремонта, у рабочих нет специальной одежды и снаряжения, кое-где на станциях нет электричества и т. д. По мнению Рясного, если ситуация с развалом водоочистки выйдет из-под контроля, это может привести к массовым заболеванием и даже эпидемиям, со всеми вытекающими отсюда последствиями для нормальной работы, в том числе и оборонных заводов — и это даже хуже, чем диверсия врага. Сигнал был услышан и порядок на водоочистке был быстро наведён…
В-третьих, органы госбезопасности помогали милиции в борьбе с уголовной преступностью и дезертирством. 30 мая 1942 года Управление НКВД довело до партийных органов следующую секретную информацию:
«В военный период и особенно с наступлением лета возросло дезертирство военнослужащих из Красной армии, а также проявлений 
уклонения от воинского учёта и призыва в Красную армию. В отдельных районах отмечены проявления бандитизма со стороны дезертиров. В гор. Муроме бандитами-дезертирами при ограблении квартир в одном доме убито 6 человек, в том числе семья эвакуированного из Ленинграда профессора Буйновского. В Кулебакском районе пьяными дезертирами совершён террористический акт. Явившись в деревню Ломовку, пьяные дезертиры открыли стрельбу по окнам домов местных активистов (председателя сельсовета, секретаря и комсомольцев-колхозников). Ими убита колхозница, жена красноармейца Фомичёва...»
Главным образом борьбой с этой преступностью занималась милиция, госбезопасность подключалась только в самых опасных случаях. Например, если возникало подозрение в том, что те же дезертиры не просто прячутся, но ещё и ведут антисоветскую агитацию и вообще своими делами работают на врага. Или когда преступления совершались военнослужащими – здесь работа шла совместно с особыми отделами частей и подразделений РККА. Вот только несколько примеров.
Именно сотрудники госбезопасности в начале 1943 года выследили и ликвидировали опасного бандита Алексея Станченкова, скрывавшегося в отдалённом Наруксовском районе области. Это бывший кулак, который в 1937 году был приговорён к пяти годам лишения свободы за воровство и спекуляцию. Срок отбыл незадолго до начала войны. Сразу после призыва в армию бежал в свой родной Наруксовский район, прихватив с собой боевую винтовку со штыком. В 1942 году вместе с другим дезертиром, Иваном Павликовым, начали терроризировать местное население – угрожали тем, кто их мог выдать властям, крали колхозное и личное имущество граждан, ворованное продавали на чёрном рынке. А ещё Станченков просто люто ненавидел советскую власть, грозился в случае прихода немцев устроить коммунистам жестокий террор. Этим бандитам удалось вовлечь в свою преступную деятельность немало людей, включая даже председателя сельсовета одной из деревень Анну Рамзаеву, которая сожительствовала с Павликовым. Поэтому бандиты долго оставались неуловимыми – их всегда предупреждали об опасности ареста. Но они не только угрожали. Осенью 1942 года Станченков выстрелом из обреза лично убил коммуниста Анащенкова, который принимал активное участие в розыске бандитов. Также им был сожжён дом одного из колхозников, который не побоялся бандитских угроз. Станченков однажды обнаглел настолько, что обещал своим подельникам убить начальника райотдела НКВД.
Сначала органы госбезопасности выследили и арестовали Павликова в доме его любовницы – тот оказался банальным трусом и сразу дал признательные показания, сообщив о возможном местонахождении Станченкова. Его обнаружили в феврале 1943 года на кордоне Ковчей, бандит был окружён в доме лесника. Сдаваться он не захотел, начал отстреливаться, и его убили на месте…
Именно сотрудники Смерша в 1943 году были привлечены к наведению порядка в городском военно-пересыльном пункте. Дело в том, что тогда уголовники получили возможность искупить свою вину на фронте – только в одном 1943-м году в распоряжение Горьковского военкомата было передано 1548 преступников. Часть из них действительно потом честно и даже геройски воевала. Но другие просто воспользовались свободой, чтобы дезертировать и снова начать грабить и убивать. И бежали они в основном именно из пересыльного пункта Горького, куда их направляли прямо из тюрьмы и лагерей. Судя по материалам расследования Смерша, было две причины сложившейся ситуации. Во-первых, работники пересылки слабо контролировали территорию своего ведомства: не было практически никакой охраны, уголовники обитали вперемешку вместе с другими солдатами. А во-вторых, преступное прекраснодушие проявляли сотрудники военной прокуратуры. Оказалось, что пойманных неоднократно бандитов-дезертиров вместо того, чтобы отправить обратно в места заключения, прокуроры снова и снова направляли в пересыльный пункт (якобы после раскаяния), откуда те в очередной раз сбегали. Так, уголовник Борисов, имевший пять судимостей и 13 приводов в милицию, три раза сбегал с пересылки. За время своего неоднократного дезертирства он в составе организованной банды совершил 15 квартирных краж. Эта информация была доведена до Главной военной прокуратуры страны, которая, уже после своего внутреннего расследования, привлекла своих нерадивых горьковских сотрудников к должной ответственности.
В том же году военная контрразведка расследовала в городе Муроме зверское убийство гражданки Комаровой и её шестилетнего сына. Подозрение пало на двух бойцов 362-го стрелкового полка, дислоцировавшегося в этом городе. Поначалу преступники отпирались, но после вмешательства контрразведчиков, собравших неопровержимые улики, во всём сознались: как один из них специально познакомился с Комаровой с целью ограбления, ходил к ней домой и даже «подружился» с её маленьким сыном, а потом вместе с подельником явились ночью и убили обоих… Материалы расследования были переданы в трибунал, который вынес убийцам суровый приговор.
…Такова вкратце история деятельности горьковских чекистов в годы войны. Как видим, служба их была трудной, ответственной, порой опасной и очень важной для достижения Победы. И сотрудник госбезопасности с честью её выполнили.

Протоиерей Владимир ГОФМАН

КУПОЛА, СМОТРЯЩИЕ В НЕБО
Храмы Нижнего: между прошлым и будущим

Продолжение. Начало в № 5–6, 2019

НА БЫВШЕЙ ОКРАИНЕ
Храм в честь Святителей Московских 
Нижегородского подворья Свято-Троицкого 
Серафимо-Дивеевского женского монастыря

Церковь Московских святителей – одна из немногих, сохранившихся в нашем городе с середины XIX века. Еще два десятка лет назад она представляла собой унылую картину. И все же памятник не забыли. Пророчески сказал поэт: «Так храм оставленный – все храм». В 1987 году силами добровольных помощников реставраторов (шефская секция Горьковского областного отделения ВООПИК) начались работы по освобождению здания от мусора. В 1989 году архитекторами И.С. Агафоновой и 
В.А. Широковым по заказу городского управления культуры был разработан эскизный проект реставрации церкви.
Но до самой реставрации было еще далеко. И неизвестно, как и когда бы она осуществилась, если бы в 1997 году в районе улиц Славянской и Короленко не открылось подворье Свято-Троицкого Серафимо-Дивеевского монастыря. И полуразрушенный храм Московских святителей передали в ведение монастырского подворья. Вот тогда и начались работы по восстановлению этого храма, одного из красивейших в Нижнем Новгороде.
Заглянем в историю. В середине XIX века район Нижнего Новгорода, расположенный южнее улицы Полевой (ныне улица Горького) между Петропавловским кладбищем (ныне парк им. И.П. Кулибина) и Крестовоздвиженским монастырем (вблизи современной площади Лядова), оставался окраиной, «завражным выселком», хотя уже начал активно застраиваться и заселяться. Газета «Нижегородские губернские ведомости» писала в 1859 году: «В особенности Нижний раздвинул свои пределы к юго-востоку. В краткое время там явилось более 200 домов. Тишина, растворенный воздух, ровная обширная местность, не лишенная и воды – всё благоприятствует новому населению».
Где люди, там церковь. Православным новоселам приходилось довольно далеко ходить в храмы, поэтому они обратились к церковным властям с просьбой о строительстве здесь нового храма. Правящий Нижегородский епископ Иеремия передал их просьбу военному губернатору Ф. Анненкову, после чего дело было рассмотрено Нижегородской строительной и дорожной комиссией. Определили место, и в 1856 году епископ благословил строительство здесь церкви и дома причта. Посвятить главный престол будущего храм решили памяти московских митрополитов святых Петра, Алексия и Ионы. Почему историческое название церкви и было – Трех Святителей. В новое время, когда к лику святых были причислены и другие московские святители (Филипп и Гермоген), храм стал носить имя Святителей Московских.
В каком архитектурном стиле возводить храм, сомнений не было, да и выбор был невелик, потому что еще в 1841 году Высочайшим указом были рекомендованы как «образцовые» для построения православных храмов проекты, разработанные академиком архитектуры К.А. Тоном. После преодоления некоторых препон в проектировании проект церкви Трех Святителей был наконец в 1858 году «высочайше» утвержден императором Александром III. Через год, в мае, когда были собраны необходимые средства, состоялась торжественная закладка церкви при участии нижегородского епископа, им в те годы был преосвященный Антоний. Надзор за ходом работ осуществлял архитектор 
Н.И. Ужумедский-Грицевич.
Даже по нынешним меркам храм построили очень быстро. К концу 1860 года он был готов к освящению. Пол внутри здания был выстлан белым камнем, в трех приделах поставлены резные иконостасы, своды расписаны фресками, а стены затянуты холстами с написанными на них ликами святых. На колокольню подняли семь колоколов. В Синод сообщили, что новая церковь в Нижнем Новгороде возведена «во всех частях прочно, стройно и чисто».
В декабре 1860 года епископ Нижегородский Нектарий освятил главный престол храма в честь святых Петра, Алексия и Ионы, Московских чудотворцев, правый придел – в честь апостола от 70-ти Иасона Тарсийского и святителя Николая, архиепископа Мир Ликийских, Чудо-
творца, и левый придел – в честь апостола-евангелиста Луки. Общие затраты на строительство и убранство нового храма составили 30 750 рублей серебром. Позже церковь оштукатурили и побелили.
Воистину церковь Трех святителей была красивой как изнутри, так и снаружи. В 1893 году городские власти дали разрешение на устройство вокруг храма железной на каменном фундаменте овальной ограды, что и было сделано на следующий год. Заботой прихожанина А.К. Силина с северной ее стороны был разбит сад. К началу ХХ столетия приход храма насчитывал пять тысяч человек.
Новая богоборческая власть не пощадила и эту церковь. В советское время, в феврале 1930 года, она была закрыта как культовое учреждение. Ее приспособили под жилье. Судьба икон и церковной утвари неизвестна. Скорее всего, все это было уничтожено вместе с иконостасами, а колокола пошли на переплавку. Внутри здания при перепланировке под квартиры было устроено междуэтажное перекрытие, появились новые световые проемы в верхней части стен храма.
Такова история этого храма. Слава Богу, сейчас он восстановлен, украшен, в нем три придела: центральный – святителей Московских, правый – святителя Николая Чудотворца и апостола от 70-ти Иасона и левый – апостола Луки и преподобномученика Андрея Критского. Здесь регулярно совершается богослужение – храм снова стал Домом Божиим, каковым, без сомнения, и оставался всегда, ведь не зря сказано, что «храм оставленный – все храм». Через полвека он снова был обретен людьми, и теперь уже, хочется верить, навсегда.

Из будущих книг

Павел КРЕНЁВ

Родился в 1950 году в деревне Лопшеньга Архангельской области. Окончил Ленинградское суворовское военное училище, факультет журналистики Ленинградского госуниверситета, Высшие курсы КГБ СССР, аспирантуру Академии безопасности России. Кандидат юридических наук.
Работал в СМИ, служил в органах государственной безопасности, преподавал в Академии безопасности, занимался научной работой, руководил группой научных сотрудников и консультантов Министерства безопасности РФ по вопросам разведки и контрразведки. Работал в администрации Президента РФ в Главном правовом управлении, занимал ряд других должностей на государственной службе.
Автор 13 книг, лауреат всероссийских и международных литературных премий фестивалей «Русские мифы», «Золотой витязь», имени Николая Лескова, Александра Невского, Союза писателей России. Заместитель председателя Союза писателей России. Живет в Москве.

БЕЛОУШКО
Повесть

Волк – не соперник и не враг человеку. Он – наш собрат, с которым 
мы  призваны делить землю.
Л. Дэвид Мич

Волков считают свирепыми созданиями, но редко кто задумывался 
о том, что волк всего лишь защищает то, что ему дорого.
Неизвестный автор

Это логово было для Волчицы запасным. Длинная яма, вырытая под висящим над землей толстым стволом ели, больше года пустовала. Она потеряла уже все волчьи запахи, и лесные обитатели перестали опасаться этой черной дыры. Ночевали в ней, пережидали непогоду или просто прятались и ежи, и змеи, и зайцы. Беременная Волчица пришла сюда, к этому своему бывшему жилищу, и обнаружила там спящего косого. Она учуяла его издали и подошла тихонько встречь ветра. Тот сладко спал, ничего не подозревая, под накрапывающую весеннюю капель. Для опытной матерой зверюги не стоило большого труда подкрасться и сцапать сонного зверька. Только и успел он издать судорожный короткий плач. Заяц был виноват сам: слишком глубоко залез 
в нору и не предусмотрел варианты отхода. В момент смертельной опасности у него оказался только один путь – в пасть Волчицы. И этот короткий, последний в своей жизни путь он совершил…
Зайчишка попался кстати: волчья самка вот-вот должна была разродиться новым пометом, она остро нуждалась в накоплении свежих сил, так необходимых для родов и для многотрудных забот по поднятию на крепкие лапы нового волчьего выводка.
Волчица не собиралась растить своих детенышей именно на этом месте. У нее было другое логово, которое она считала более надежным и безопасным. Волчья самка пришла сюда, чтобы проверить, можно ли в случае опасности спрятать и здесь родившихся у нее щенков.
Она лежала на небольшом пологом пригорке, грызла пойманного зайца и разглядывала окружающий лес. Вокруг бушевала распахнувшаяся, разметавшая повсюду молодую зелень весна. Все деревья, вся природа источали острые запахи проснувшегося леса. Сквозь молодую листву пробивались брызги солнечного света и падали на ее глаза. Волчица щурилась и медленно, сосредоточенно, скалясь в звериной улыбке, наслаждаясь ароматом свежего мяса, грызла своего зайца.
В недальней дали пел звонкие песни лесной ручей. Пошумливал в елочной хвое и в ветках склонившейся над ней берёзы бодрый ветерок.Разгуливал по лесу недавно начавшийся месяц май.

*  *  *

Через неделю, как раз в середине мая, народились детёныши – маленькие мохнатые комочки, еле ползающие, однотонные, почти черные волчата – пять штук. Они лежали разрозненно и попискивали. Мать  Волчица тщательно вылизала их, каждого по отдельности, потом сгреб-
ла в одну кучу – так её детям будет теплее – и улеглась на эту живую горку животом. Но не придавила их, а так, как бы прилегла сверху и согрела своим теплом, создала для питомцев необходимые условия. Слепые волчата только и делали, что спали, а потом копошились под нею, расталкивали друг друга и жадно высасывали из неё молоко, звучно хоркая и чмокая, сильно дергая и больно покусывая соски. Волчица терпела эту сладкую боль: так терпят её все лесные матери.
Самец все время был рядом с ней. Он внимательно, с бесконечной нежностью, разглядывал своих детей. Когда щенки выползали из-под Волчицы, неумело, но старательно принимался вылизывать их спинки и животики. И Самец, и Волчица следили за тем, чтобы в логове сохранялась чистота, и с тщательностью убирали своими шершавыми языками все лужицы и кучки, оставленные их питомцами на территории логова, а также и то, что появлялось под их хвостиками. Это тоже обыкновенная повседневная забота родителей всего лесного звериного населения.
Потом Самец уходил на охоту и приносил Волчице свою добычу. Когда его долго не было, его самка голодала, но всегда терпеливо ждала его возвращения. Она любила главу своего семейства, ведь и у волков, и у их близких родственников – собак тоже есть сильная привязанность друг к другу, которую люди называют любовью. Ясными и промозглыми весенними ночами она не спала, а с тоской слушала, как посвистывает ветер в верхушках деревьев, как далеко-далеко в человеческих жилищах, в деревнях, тявкают собаки – извечные враги волчьего племени.
Как и всегда, она испытывала тревогу.
Мало чего может бояться в лесу волчья самка. В этом родном для неё мире, мире Природы, у неё мало врагов – разве только Медведь. Но он никогда не нападает первым. Как истинный, полновластный хозяин Леса он добродушен и ленив. Зачем ему бегать за волками? Все равно ведь не поймает. А если и произойдет встреча лоб в лоб, любой волк, быстрый и хитрый, вцепится ему в морду и своими стальными челюстями и клыками прокусит её насквозь. Медведь знает это и никогда не ерепенится, не воюет с волками. Только если волки вдруг нападут на медвежат…
По-настоящему Волчица боялась только Охотника. Ей часто казалось, что это страшное, безжалостное существо вот-вот прокрадется сюда, к ней и к её детям, и начнет выбрасывать смертоносный, громоподобный огонь из своей толстой железной палки – все волки знают про неё. И её детки превратятся в мертвые, неподвижные комочки…
Волчица ждала и ждала Самца, она прислушивалась к тревожному Лесу и все вглядывалась в дневную и ночную даль.
Наконец, под большой елью, той, под которую всегда нырял её муж, уходя на очередную охоту, шевельнулись лапинья. Он вернулся!
Пришел к ней и приволок добрую часть загрызенной им овцы. Впервые за долгий период она наелась теплого мяса! Самец ласкался к ней, радостно лизал её морду, терся боком и шеей, тихонько поскуливал от нежности.
Через день он снова ушел и больше уже не вернулся. Волчица со своим выводком осталась одна.

*  *  *

Из глубины густого можжевелового кустарника Самец долго наблюдал за деревенским овечьим стадом, которое изо дня в день паслось на травостоях, раскинувшихся по пологому склону угора, лежащего вдоль озера.
Напасть на какую-нибудь отошедшую от стада овцу он не решался, потому что невдалеке, на пригорке, постоянно посиживал пастух в грязной и помятой, приплюснутой кепке и всё посматривал вокруг, всё посматривал…
Когда пастух в первый раз отлучился от овечьего стада, волк не решился напасть. Было неясно, когда он вернётся. Вдруг это случится неожиданно и пастух выставит вперед свою железную палку, и из неё выплеснется смертельный огонь, погубивший уже множество сородичей. Его долго не было, и овцы паслись одни. Но, когда человек ушел и на другой день, Самец смело прыгнул в стадо и быстро перегрыз горло крупному барану. Тот не смог убежать, потому что был среди овец, своей толчеей они помешали ему.
Самец отволок барана подальше от стада и отгрыз у него заднюю ногу вместе с частью холки. Тушу спрятал в кустах, а мясо унес в логово к своей Самке.
Через день Самец вернулся. Прислушиваясь и принюхиваясь, прокрался к кустам, уловил плывущий к нему дух бараньего мяса и шагнул в темную сень нависших над землей веток.
В этот момент одновременно с громом выстрела в его тело впился заряд крупной картечи. И убил его.

*  *  *

Деревенский мужик, опытный охотник Иван Печурин сидел на пригорке, курил сигарету. Ружье лежало на коленях. Напротив, в трех шагах, лежал на земле убитый им волк.
«Здоровенный какой! – размышлял промысловик. – Хорошо, ветер не подвел: задувал куда надо, не подошел бы, зверюга, так близко».
Позавчера его нашел председатель сельсовета Шмыгин и сообщил новость: объявился волк, который напал на деревенский скот.
– Надо бы, Иванушко, кокнуть ево, – попросил, – а то ведь повадится гад, овечек всех и перережет. Укорот надоть дать ему…
Надо так надо. Печурин взял своего старого охотничьего пса, верного помощника Иртыша, и пошел к месту выпаса стада.
Он быстро определил место схрона волка, откуда тот напал на овец. Среди можжевеловых зарослей была примята травка, а в ней кусочки линялой волчьей шерсти, – явная лёжка! Здесь серый хищник отлеживался, отсюда наблюдал, отсюда и прыгнул…
А вот след и от бараньей туши, которую волк тащил в кусты, вот кровавые дорожки. Собака сразу обнаружила и саму тушу, спрятанную в можжевеловой гуще. Без задней ноги.
Долго размышлять не пришлось. Понятно, что волчара вернется за своей добычей – ему ведь надо мясо в логово доставить к волчице своей и к выводку, у такого матерого волка сейчас должно вырастать потомство. Конец мая – самое время! Щенки еще слепые должны быть. Мать с ними. Вот он ради них и старается. Ради них и погиб.
Печурин докурил сигарету, вмял каблуком в подрастающую траву окурок, вгляделся в убитого волка, подумал: «Вот ты лежишь тут мертвяком, а детки 
твои резвятся сейчас с мамкой, тебя ждут. А ты и не придешь к им больше… А они тебе и спасибо не скажут за ето, твои детки. Забудут, да и все»…
Он всегда был маленько сентиментальным, хороший охотник Иван Печурин, и у него самого была дочь, уехавшая в город и вспоминающая родителей только лишь когда ей требовались денежки на новые наряды. 
А так обычно ни слуху от неё ни духу. И от всех мыслей, связанных с этим, ему было грустно.
Но был Иван и простым деревенским мужиком, а значит, был сугубым реалистом. Деньги – где их взять? И вот Печурин как глава семейства и добротный охотник приноровился добывать их охотничьим промыслом. Осенью – капканы на ондатру. Неплохой от них приработок. Зимой – капканы на куницу – тоже дело прибыльное. Иногда волка брал, сейчас вот тоже удалось… Волк – это дорогой трофей, очень неплохо оплачиваемый…
Он сидел и размышлял, что теперь надо будет срочно искать логово, где прячутся волчата. А те в одной цене со взрослыми волками идут. Иван стал было прикидывать, сколько же денег можно сорвать за выводок? Да если штук шесть-семь щенят? Считал-считал, сбился со счета, но однозначно получалась хорошенькая сумма. Можно будет много чего приобрести и для дочки, и для хозяйства… Ему давно, например, надо поменять лодочный мотор «Вихрь»-«двадцатипятку» на чего-нибудь более свежее, современное. Например, на японскую «Тошибу» или же «Ямаху» – все их нахваливают. Эти марки не соврут, марки так марки! Мужики, у кого такие моторы имеются, сказывают: износу им нету! Завод – с пол-оборота! И тяга сильнее, и скорость. Ладные движухи!
Иван выкурил еще сигарету и понял окончательно: надо искать логово, надо!
– Ну чего, Иртыш, пойдем с тобой копейку добывать? – спросил он у кобеля, снующего вокруг убитого волка, скалящегося на него и злобно взлаивающего.
А тот будто бы все понял, даже башкой своей кобелиной кивнул, и пошли они в деревню за лошадкой да еще за телегой.
В мае почва только-только оттаяла, ручейками ушла в озеро ровга – ледяная корка, всю зиму сковывавшая землю. И земля размякла, превратилась в сплошную жижу. Ни пройти по ней, ни проехать. Только лошадка с телегой и может прокандыбать. Убитый матерый волк был тяжел, одному человеку с ним не справиться. Лошадь будет в самый раз.
Под вечер этого же дня Иван привез волка в деревню и бросил в амбар. Уже с позднего вечера амбарчик этот окружили собаки и всю ночь остервенело лаяли. Изо всех пазов, из дверных щелей на собак веяло смертельным их врагом, и они заходились в лютой ненависти в вое и лае, погрызли у амбара деревянные углы. Не давали спать, и Печурин дважды за ночь выскакивал на улицу с палкой, разгонял собачонок, только так и не разогнал.
Его всю ночь волновали мысли о новом моторе и о том, что надо снаряжаться и идти в лес, искать логово…

*  *  *

Вокруг Волчицы ползали её дети – полуторанедельные волчата. Они были еще слепыми, но уже совали свои мордочки во все дырочки, уже начинали заигрывать друг с другом и все искали её соски, вместе с молоком высасывали из неё силы.
Прошло четверо суток, но Самец не возвращался. Еда, которую он принес несколько дней назад, закончилась. Волчица была голодна. Самец, такой близкий для неё, никогда не отлучался на столь долгое время. Где он, что с ним? Без его поддержки трудно будет вырастить потомство, которое все время хочет есть и пить, которое надо будет воспитывать в строгости и выучке. Из волчат надо будет вырастить умелых волков, умеющих охотиться и добывать себе пищу.
Повсюду тревожно шумел весенний лес. По ночам Волчице не спалось. Ей все время казалось, что из кустов, из-за деревьев выйдет кровавый и страшный Охотник с оскаленным ртом и с огнедышащей палкой и убьет её беспомощных деточек.
Она внимательно и тщательно принюхивалась ко всем запахам, наполняющим Лес, прислушивалась ко всем окружающим её звукам – не крадется ли к логову Охотник, – чтобы успеть спрятать волчат в укромном месте. Но днями все задувал и задувал резвый ветер, раскачивал деревья и кусты. От этого весь Лес был в движении. Разве можно было что-то различить и почуять, когда все шумело и шевелилось и когда ветер разбрасывал по сторонам и уносил все запахи.
А в вечернюю и утреннюю зарю на всех окрестных болотах оглашенно орали влюбленные тетерева и урчали, и чуфыкали, и шумно дрались, стуча друг о друга крыльями. Сквозь этот лесной гомон не пробивались никакие другие звуки.
Волчица, голодная, встревоженная отсутствием верного и надёжного друга, сильно утомилась за эти дни. Она устала в своем ожидании и вынужденной недвижимости, в постоянном беспокойстве за слепых еще волчат. Кроме того, голод сократил выработку материнского молока. Детенышам стало его не хватать, и они начали громко поскуливать, требуя у матери еды.
Через несколько дней она осознала, что силы совсем оставляют её. Очередным утром она вылизала волчат, мордой своей сбила их в одну кучу и отправилась на охоту.
Она всегда умела выслеживать длинноухих зверьков – зайцев, обладающих любимым для неё мясом, душистым и нежным. Вот и сегодня, 
этим ранним утром, она скоро отыскала заячий след, уходящий на дневную лежку.
Найти его, спящего, не составило особенного труда для опытной Волчицы. Она быстро разобралась в петляниях зверька. Вот он прошел по травянистой низинке, вот вернулся по своим же следам… А вот и смётка – резкий прыжок в сторону. Может, другой волк и потерял бы здесь зайца – след-то оборвался. Но Волчица быстро отыскала то место, куда приземлился прыгнувший заяц. Теперь она знала: скоро будет сама лёжка. Только обнаружить её надо заранее…
След шел прямо к густому вересковому кусту. Волчица догадалась: он там!
Осторожно и бесшумно ступая с подветренной стороны, она подкралась к кусту, подняла голову и замерла. Сейчас нужно подождать и просто разглядеть в толщине куста любое шевеление, любой намек на присутствие там зайца. Нужно определить точку, в которой он находится…
Через несколько секунд она сделала последний прыжок. Заяц не успел даже шевельнуться…
Волчица вернулась к логову полная новых сил, облизываясь, отфыркивая пух заячьей шкурки, прилипший к пасти.
Время шло, пришли новые дни. Её дети-волчата скоро уже начали открывать глаза, стали узнавать её воочию даже на расстоянии и ковыляли на слабеньких своих ножках, поскуливая от радости, прямо к ней, к своей матери. Это радовало Волчицу – любая мать рада, когда дети её развиваются и растут здоровыми. Скоро, совсем скоро будут отказываться от молока и станут требовать мяса, ведь они растут волками.
Но сытость не утолила тоску по Самцу, который так пока и не вернулся.
Ночью, когда её дети дружно спали, посапывая, прижавшись мордочками к материнскому теплому животу, она смотрела на блеклые желтые звездочки, висящие на темно-сиреневом небе, подсвеченном упавшим за горизонт солнцем. Она не спала, а только тихо-тихо поскуливала, изнывая от изнуряющей все тело непереносимой тоски. Над ней в ночном воздухе летали и позванивали легкими крылышками белые мотыльки. Такие же мотыль-
ки кружились над ней и её самцом, когда он уходил на последнюю охоту.
Посреди ночи Волчица не выдержала. Она уселась на землю и, задрав голову к ночному небу, завыла, словно желая, чтобы окружающий логово Лес разделил её печаль по Самцу, чтобы вернул его к ней. И еще хотела она, чтобы услышал её плач в дальних далях, в тех потаенных, скрытых от всех глаз чащобах её потерявшийся Самец, отец их общих детей-волчат, самых красивых пушистых комочков, уже увидевших мир. Услышал бы и откликнулся. Вернулся бы к ней, чтобы им вместе обустраивать логово и вместе поднимать детей.
Она долго так плакала, но Лес ничего не ответил ей.

*  *  *

Через пять дней Иван был готов к поиску волчьего логова. Он изготовил свежие патроны, оснащенные картечью и круглыми свинцовыми пулями – таким пулям он доверял больше, чем всяким там «жаканам» и прочей дребедени: круглая пуля летит, куда прицелишься, а цилиндрические формы вихляются в воздухе и постоянно мажут. Проверено! Снарядил полный патронташ: волчье логово – не шутка! Все эти боеприпасы – 
для волчицы, потому как ясно, что по волчатам стрелять не придется, с ними разберется собака…
Работа по логову – дело кропотливое и, как правило, долгое. Поэтому положил он в рюкзак запас еды, чайник, смену белья и запасные портянки – все это если придется ему промокнуть до нитки. Сейчас, по весне, шагать придется по разводьям, где воды по пояс, да и лес тоже мокрый, наверняка сапоги будут полные весенней воды, а вся одежда сырая.
Иртыш уже заждался у крылечка. Иван только нос высунул из входной двери, а кобель – поглядите на него – уже волчком извивается перед ступенями, изнывает, вертит хвостом, словно колесом… Откуда они, собаки, загодя понимают, что хозяин в лес собрался? Вечная загадка! Не показывал сборы, даже и слова не сказал про лес, про охоту, и вот тебе, пожалуйста, кобелина давно ждет. Бросился к Ивану с объятьями да поцелуями.
– Ну, ты эт, погодь, погодь, – урезонивал его охотник, да все без толку: собачьей радости не было предела.
У Печурина был какой-никакой опыт поиска волчьих жилищ. Основных примет в таком деле было несколько: логовища всегда располагаются около проточной воды – ручья или речки. В проточной воде меньше, чем в застойном озере, всякой заразы. Волки сильно пекутся о том, чтобы животики их потомства были здоровенькими. Второе: волки устраивают свои обиталища на небольших возвышенностях в скрытых от постороннего глаза, сухих, как правило, песчаных местах среди лесных завалов, в холмистой или овражистой местности. Все это от заботы о потомстве: волчата должны вырастать в чистоте и безопасности.
Иван Печурин знал все эти тонкости и долго глядел на карту и со-
ображал, где же спрятано волчье логово? Перебрал в памяти километров двадцать квадратных, пока не выбрал наиболее подходящую территорию. Самое главное, что она располагалась не очень далеко от того места, где он подстрелил волка. Тот не стал бы отходить от своей волчицы и волчат на большое расстояние.
Он изучал свою замызганную, затертую в рюкзаках походную карту, сидел по вечерам за столом, мычал, водил по карте пальцем, пока все не сошлось. Вот тут, рядом с Оксеньиным ручьем, видал он песчаные пригорки. Места глухие, мало кто туда заглядывает, просто незачем. Ни пожен там нету сенокосных, ни рыбы в ручье, ни грибов тоже толком не водится, ни ягод. Вот люди туда и не ходят. В эти места он и отправился сейчас с собакой со своей, с Иртышом. 
Пошли они вдоль ручья, вверх по течению. Начали путь прямо от озера, в которое ручей впадает. По левую сторону потихоньку тянулись бугристые места, поросшие толстым сосняком и ельником. Где-то в их глубине, в самом их чреве, волки, скорее всего, и построили свое логово. Справа ширились березовые да ольховые урочища, по земле стелился корёжистый, кустарниковый можжевеловый стланик вперемежку с ивняковыми подрадьями.
Иван с собакой шли по левой стороне. Задача у них была только одна: обнаружить подходы волков к ручью. Ясно ведь, что любая живность пьет воду. И волкам в логове как без воды? Раза два-три в сутки должны они наведываться к водопою. Особенно волчица, у которой щенки ежедневно высасывают много молока. Молоко-то, оно и есть вода.
Волка-самца нет, его Иван оприходовал недавно. Ну, значит, одна волчица логово стережет. Она одна и ходить на водопой должна. И должен быть ее след к водопою и обратно… А уж когда найдется он, дальше все будет просто. Следочки эти сами приведут к волчьему дому. Для этого взят на охоту Иртыш…
Около трех километров двигались они вверх по течению, углублялись в лес. Кобель был взят на длинный ремешок и вышагивал впереди, принюхиваясь к множеству запахов, бьющих в его ноздри, шныряя по сторонам. Иван пристегнул его на ремень, чтобы Иртыш не бросился за каким-нибудь случайным зайцем или вылетевшей птицей и не удрал в лес, не испортил бы охоту. Или, не приведи боже, почует собака волчицу, рванет к ней… А та в бирюльки играть не будет – живо загривок перекусит. Ни одна собака волка одолеть не сможет. Секунд пять, и всё! Нет собачки…
Наконец Иртыш резко уткнул морду в траву, шумно задышал, дернулся сначала к воде, закрутился на одном месте, а потом потянул Ивана в сторону от ручья – в лес. Охотник разглядел: собака вышагивает по волчьей тропе. Тут волчица ходит на водопой.

*  *  *

Волчица издалека почуяла человека. Рядом с ним была извечный враг волков – собака, древняя предательница их рода, давным-давно перешедшая на верную службу лютому врагу всей лесной живности – двуногому существу, убивающему волков при помощи железной палки. Теперь ветер принес к волчице запахи этих двух извечных смертельных ненавистников волчьего рода – собаки и человека. К ним примешивался и запах страшного их оружия. Этой самой огнедышащей палки.
Судя по приближающимся запахам, враги приближались к ней! И к её детям! Волчица осознала: ей надо очень быстро спасать своих детей! Охотник застал её врасплох.
Она схватила первого попавшегося, самого близкого к ней детёныша, у которого с рождения одно ухо было белым, за загривок и побежала с ним в сторону запасного логова. Добежав до ручья, Волчица решила: надо оставить его здесь, иначе она не успеет унести из опасного места всех своих детей. Волчица спрятала белоухого волчонка внутрь смородинового куста и вернулась к логову.
Она опоздала. Глядя из-за укрытия, увидела страшную картину.
То, что увидела Волчица, лежало потом тяжелым камнем на сердце всю её оставшуюся короткую жизнь.
Собака находила в траве и под дЕревьями спрятавшихся ее детей и по очереди, одному за другим, прокусывала им спинки. Хватала пастью поперек тельца и сжимала челюсти. Косточки у волчат, рожденных и вскормленных ею, хрустели. Детки её коротко жалобно взвизгивали и умолкали.
Она умертвила всех. Волчата лежали на траве безжизненные, неподвижные.
Собака разгуливала перед нею. Смертельно ненавидимое существо. Бесконечный враг! Её следовало разорвать, распороть когтями и зубами её брюхо. Изгрызть её морду…
Но совсем рядом стоял, а потом подошел к собаке Охотник, держа в руке наизготовку железную палку. Он снял с плеча мешок и, переходя от одного лежащего в траве волчонка к другому, поднимал и складывал в него её детенышей. Волчица не могла напасть на человека – он бы убил её из своей страшной палки. Тогда погиб бы последний оставшийся в живых детёныш.
Из глаз Волчицы вытекали слезы: она только что потеряла своих детей. Неслышно, ползком, она повернула на обратный путь. Пригибаясь, добралась до места за деревьями, где можно было подняться на все лапы, и стремглав добежала до ручья, до того места, где был спрятан её последний сыночек, единственный, оставшийся в живых.
Волчица снова мягко прикусила шерстку на его загривке и понесла через ручей.
Волчьи повадки сродни человеческим, когда волк уходит от погони. Она довольно долго брела по дну ручья вверх по течению. Она знала: если просто пересечь ручей, то собака быстро отыщет её след на другой стороне ручья. Поэтому она вышла на противоположный берег не сразу, а за двумя излучинами. Вышла и направилась к запасному логову.
Там лежала она в норе под толстым комлем старой, давно упавшей ели и, вылизывая шерсточку оставшегося в живых детеныша, чуткими ушами слышала, как на другой стороне текущего в дальней низине ручья шуршала в траве и фыркала бесполезно ищущая её собака и как омерзительными, булькающими звуками, приглушенно что-то ей приказывал смертельный враг всех волков – Охотник.

*  *  *

Проклёвывались над горизонтом очередные рассветы и затем полыхали кроваво-красными и розовыми пожарами над утренней землёй. Медленно выползал из-за черты горизонта большой пылающий шар, разносил вокруг тепло, согревал остывшую за ночь землю и деревню, пробуждал спящих в ней людей. Дни сменялись днями.
А белоухий детёныш волчицы подрастал и скоро уже крепко стоял на ножках. Мать-волчица начала кормить его свежим мясом. Для него она выследила и убила почти всех зайцев в округе, разорила многие утиные гнезда на соседнем озере, что просвечивало своей тускловатой водой сквозь лапинья елок и сосен, растущих вокруг логова. Приносила в пасти целые яйца, осторожно держа их на мягком языке, аккуратно клала их на землю перед мордочкой сыночка. Тот бережно захватывал маленькой пастью яйцо, запрокидывал голову и, щурясь от удовольствия, прижимал яйцо языком к нёбу. Скорлупа трескалась, и нежная, пахучая мякоть заполняла рот…
Сытый волчонок носился по утрамбованному матерью песку, азартно взлаивал, догонял свой хвост, воевал с хвостом матери – дергал его и кусал. Мать терпела.
Волчонок подрастал. А Волчица страдала от того, что с ним не играют погибшие её дети…
Однажды мать ласково вылизала его шерстку, подняла зубами за загривок и уложила в нору под комель дерева. Своей мордой как бы слегка утрамбовала его там и сказала ему:
– Будь послушным, сынок, лежи здесь тихо и жди меня.
И белоухий волчонок лежал в этом укрытии, лежал долго…

*  *  *

Волчица пошла в сторону деревни. Она не могла туда не пойти – там жила эта мерзкая человеческая служанка – собака, погубившая её детенышей. Волчица была обязана загрызть её тоже. Таков старый закон волков: враг должен быть убит, иначе он придет снова и убьет тебя самого.
Перед деревней она, прячась в кустарнике опушек, в лесных выступах, обошла деревню стороной, вышла на околицу так, чтобы ветер задувал от домов к ней. Она легла на пригорок прямо перед жилищами людей в прилесном кустарнике, в невысокой траве. Положив голову на лежащий поперек толстый сук, прижавшись всем телом к земле, как всегда в момент охоты, слилась с Лесом. Волчица всматривалась в деревенские дома, ловила плывущие к ней запахи, была невидимой и неслышимой для всех, кто обитал в них, кто проходил по улицам и проулкам.
Она вышла на охоту.
Не на Человека она охотилась сегодня. Волчица знала: ей никогда и ни за что не победить его. Этот противник умнее, хитрее и опаснее всех волчьих врагов. Кроме того, ей нельзя быть побежденной потому, что в Лесу её ждет детеныш, который просто погибнет без неё. Она была оскорблена вероломством и наглостью этой людской рабыни – собаки, предательницы волчьего племени, живущей здесь, в этих человеческих жилищах, убившей её деточек. Её и надо было отыскать сегодня и растерзать.
Лежала Волчица долго. И выследила, в каких домах скрываются собаки. У всех собак разные голоса, разный лай. Волчица хорошо в этом разбиралась, потому что волки сами умеют не только выть, но и лаять и у каждого тоже различаются голоса. В Лесу, на огромных его просторах обитали многие волчьи стаи, но для неё не было секретом, где какой волк живет, самец или самка, друг или враг. Достаточно было посидеть в тишине у логова и послушать Лес. Вот и сейчас без большого труда она определила, в каких домах живут собаки, кобели они или суки, и где собака молодая, а где старая.
Но все они не нужны были сейчас Волчице. Ей требовался лишь один тот старый кобель, который приходил в её логово вместе со своим хозяином. В том, что это был кобель, у неё не было сомнения: собачьи кобели и суки, как и волчьи, пахнут по-особенному, их нельзя спутать. Тот кобель оставил свой острый паховой запах около её жилища. Он запомнился ей, хорошо запомнился!
Пока встречные порывы легкого ветра, гонимые из деревни, не приносили нужного запаха. Волчица лежала и волновалась, ей необходимо было, смертельно было необходимо перегрызть горло ненавистному врагу.
Солнце уже спряталось за деревьями, густой стеной опоясавшими дома с закатной стороны. Там, куда оно ушло, во всю небесную ширь растеклась опять по небесам красно-желтая и сиреневая краска, схожая с полыханием лесного пожара. Волчица всегда побаивалась такого неба. Ей казалось, что огненный шар, уткнувшийся в лес, зажег деревья, и огонь придет к ней, к её логову, погубит её саму и детей.
Но в этот момент она не думала об огне. Ей нужен был только тот старый кобель. Мысли о нем подавляли всё остальное. Волчица ждала его, ждала.
Лаяли в деревне собаки. Вполне умиротворенно переговаривались люди. Посвистывал в проулках вечерний ветерок. Над деревней висел легкий гул неспешной жизни. Все потихоньку умолкало. Волчица знала: так всегда бывает, когда люди уходят спать.
Наконец деревня окончательно уснула, и она потеряла надежду. Может быть, и нет того кобеля в этой деревне? Он ведь может жить совсем в другом месте…
И тут справа от Волчицы в крайних деревенских домах хлопнула какая-то дверь и послышался дробный топот по настилу крыльца, по ступенькам выбегающей на улицу собаки. И сразу же звонкий лай. Выскочившая из дома на улицу собака всегда громко лает. Она дает всем знать: это я появилась! Собственной персоной! Всех попрошу поджать хвосты и помалкивать! Таковы нравы у этих собачьих коротышек.
Было понятно, что собака долго, целый вечер сидела в доме взаперти и тут вырвалась на свободу в неурочный ночной час.
Волчица сразу узнала голос того кобеля, причинившего ей столько горя. И запах! Ветерок принес и тот самый кобелиный дух, который она запомнила как самый омерзительный запах собаки, встречавшийся ей в жизни. Она не смогла бы перепутать его ни с каким другим.
Это был запах убийцы её детей.
Она поднялась и пошла. Крадучись, протянулась вдоль деревни, по опушкам, по маленьким балкам, через неширокие ручьевины, укрываясь среди кустарников и тонких осин. Поднялась на ноги напротив крайних домов, из которых только что доносился лай того кобеля. Стоял вполне просвеченный вечер середины лета, но собак около домов не было видно. Обзору мешал забор, изготовленный из жердей, воткнутых в землю и расположенный над землей наискосок. Его надо было преодолеть. Волчица нашла проем между жердями и не без труда проползла на другую сторону забора. Опять приникла к земле, опять слилась с травой и серым бурьяном, замерла, потихоньку двигая головой, огляделась.
Как раз в это время из среднего дома, что стояли напротив, донесся грубый шорох. Ей стало понятно, откуда он идет – из черной горловины лаза, идущего под дом. Оттуда показалась голова крупной собаки. Волчица узнала её сразу! Вероятно, он улегся уже на ночлег, но ему, поспавшему несколько дневных часов в теплом хозяйском доме, не спалось сейчас, и он решил размяться в вечерней привольной прохладе.
Это был тот самый кобель, который расправился с её щенятками. Она знала, что делать!
Волчица, распластанная на земле среди дворовой травы, была невидима сейчас. Глядя прямо на кобеля, она лежала и ждала удобной секунды, чтобы напасть. А тот, ничего не подозревая, начал подпрыгивать, потягиваться, разминая кости и мышцы после долгой отлёжки рядом с диваном хозяина. Он огляделся вокруг, чтобы кого-нибудь увидеть и полаять на него, чтобы в очередной раз хозяин убедился, что пёс верен ему и готов всегда служить верой и правдой.
Кобель глядел вокруг, но никого не было рядом…
И вот глаза его встретились с глазами Волчицы.
Волчица внимательно смотрела на него холодным взглядом убийцы, разглядывающего свою жертву перед тем, как её казнить.
Залаять Иртыш не успел. Волчица сделала только два прыжка, на которые затратила лишь две секунды. Волки быстро настигают тех, кого решили убить. Единственно, что успел кобель сделать, – нырнуть под дом в обычный свой лаз, но Волчица схватила его за заднюю лапу и выдернула в мгновение ока из-под стены, выбросила наружу. Тут же немедленно схватила кобеля поперек морды, развернула его тело лапами кверху и вцепилась в горло. Ей хватило нескольких мгновений, чтобы вырвать гортань своего смертельного врага…
Потом Волчица схватила уже мертвую собаку за ухо и подтащила к крыльцу. Оставляя на ступеньках густые кровавые полосы, проволокла наверх, положила собачий труп на верхнюю площадку, перед самой дверью. Это для того, чтобы хозяин увидел, что стало с его собакой, которая убила её волчат.
Когда она уже ночью вернулась к логову, её белоухий волчонок встретил мать с радостным визгом, бросился к ней ласкаться. Затем припал к соскам…
В эту ночь Волчица в первый раз за много дней крепко уснула.
Она сделала дело, которое обязана была совершить волчья матерь.
*  *  *

Иван Печурин просыпался рано. Привычка эта с самого детства. Батька его, покойный Федот Михалыч так учил сына: «Раньше глаза протрёшь – больше сделашь!
Так оно и есть! Вот сегодня надо сетки браконьерские потрясти, а это означает, что на дорке надо на три километра вдоль берега скатать. Там, в укромном местечке, между двух каменистых бакланов, сетки заныканы. Три промёта. Сети натодельны – «тридцатки», «сороковки» да «шестидесятки» – все проверенные, как говорится, в боях, 
все уловистые, крепкие, «морские». И выставлены как надо: на глубинках, в лудистых  проливинах. Уловистое место! Два дня уж как 
заметаны сетки. Надо ехать прямо с утра, а то, не дай-то бог, капшаки – эти маленькие бандиты-креветки налетят тучей и попортят всю рыбу. Если сеть с семгой пойманной сутки пробудет в воде непроверенная – считай, не увидишь эту семужку, один скелет и поймаешь в сеть.
Да ещё рюжа стоит на навагу напротив дома, потрясти надо, рыбку вынуть. Водорослей наверняка набило немало, вытрясти их из кута следует. После шторма нанесло…
Доски опять же на повети лежат, для замены крыши на амбаре приготовлены. Обстругать тоже надо, боковинки снять, чтобы народ на смех хозяина не поднял…
Многодельно все, а рук не хватает. Так и идет день за днем…
Он поднялся на кровати, сел на краешек, глянул в окошки. Там, на море, шерстил, разбрасывал синюю рябь упругий ветер-побережник, как всегда шустрый, но дельный, рыбный ветерок.
Жена его, Антонида, тоже запросыпалась, заворочалась, сбросила с груди одеяло. Спросила:
– Чего, Ваня, вставать будешь, али как?
– Угу.
– А чево ты в таку рань? Спал бы ишшо да спал.
– Нельзя мне, делов много…
Сходил в уборную, сполоснул физиономию, положил ломтиками в рот и вяло сжевал парочку вчерашних недоеденных за ужином жареных сижков, хлебнул холодного, тоже вчерашнего, чайку, накинул на плечи брезентовую, до крайности замызганную, но все же любимую и удобную куртку. И наконец вышел на крыльцо.
Увиденное поразило его.
Потрясенный, растерянный, он не смог стоять на ногах. Ноги его подкосились, ладони поползли вдоль стены, и Иван тяжело плюхнулся на крылечную ступеньку. Его Иртыш, донельзя изувеченный, а теперь вот просто дохлый пёс с вывалившимся наружу языком, с растрепанной, всклокоченной шерстью, лежал перед ним. Иван, ошеломлённый, плохо чего соображая, глядел в пустоту. Постепенно к нему стала возвращаться невероятно тяжелая реальность.
«Кто это сделал? Зачем?»
В голову не приходило ничего путного. Тупо глядя перед собой, он стал звать жену. От потрясения громкость в голосе появилась не сразу, и жена какое-то время его не слышала.
– Тоня-яя! Тонюшка-а-а!
– Чево ты там, чево? – наконец отозвалась она, видно, уже на повети.
– Подь-ко сюды, подь-ко.
И вот всю деревню просквозил резкий истошный женский крик. Антонида стояла у распахнутой входной двери и кричала что есть моченьки.
Иван с трудом поднялся на скрюченных ногах и кое-как завел жену в дом.
– Давай-ко, не удивляй людей, – сказал он ей.
Они сидели рядышком на кухонной деревянной лавке, уже немного остепенённые, отдышавшиеся, и размышляли:
– Кака-така сволота собаку нашу затряхнула? Вроде не вредил он народу особо… – ломал голову Печурин, – не кусал народ за ноги.
И еще его брало сомненье:
– Не собаки ли его так покусали, што помер он? Можа, поперек где стал? Кобелино дело тако… Вишь, горло вырвано…
А Аполинарья, жена его, думала-думала и придумала:
– Ну-ко, Ванья, давай-ко с другой стороны на дело ето поглядим.
– С какой такой?
Она нахмурила лоб, отчего во всю ширину его обозначились толстые складки, поглядела на мужа задумчиво:
– Ты волчонков-то сдавал недавно, где ты их взял?
– Как ето где? В лесу, на логови.
– Дак мамашка-та у их была аль нет? Как думашь? Ты ведь с Иртышом и ходил на логово на то.
Иван понял, к чему клонит жена, но ему страсть как не хотелось развивать разговор в этом направлении. Все же спросил:
– Думашь, она?
Антонида ответила решительно, как о само собой разумеющемся:
– А кто ише? Она и есь – волчица!
Глаза ее стали жесткими и злыми:
– Я бы и сама, ежели кто моих деточек обидел бы… Она приходила, мамашка, Иртыша и наказала… Отомстила…
Это был совершенно новый поворот дела. Новый и очевидно, что верный, суровый и беспощадный. Который, скорее всего, будет иметь продолжение. Осознавать это ни Ивану, ни Антониде не хотелось…
– Во как! – оглушенно и тихо проговорил Печурин.
А жена его сидела на краешке лавки, и было заметно, что коленки ее, обнятые цветастым сарафаном, мелко вздрагивали.
– Хорошо в дом не забралась окаянная. Нас бы с тобой тоже затряхнула. У ей станичче.
– Эт мы бы ишшо глянули, у мня вон дробовка в коридорчике висит, – 
огрызнулся Иван, впрочем для порядка – хозяин все же, – стретил бы, как положено.
– Стре-етил бы! Пока за пукалкой своей бежал, она бы у тебя все места пооткусывала. И меня бы хватанула за загривок, заразина.
Иван бросил бесполезное дело – ругань с женой, – разве переспоришь бабу, взял лопату и пошел на морской берег копать яму. Надо похоронить верного кобеля.
Потом, когда закапывал Иртыша, все думал:
«Надо бы прикончить мамашу, а то ведь не отвяжется она, в лес теперь не зайдешь…»

*  *  *

Лето шло к закату. Стало больше холодных утренников, когда лесная сырость с самой рани лежала между деревьями нетронутая и лишь к полудню растворялась в прозрачности воздуха.
В лесу рдел август. Месяц лесных урожаев. Днями лес звенел от криков грибников и ягодников, перекликающихся друг с другом, от трубных звуков журавлей и гусей, жирующих перед перелётом в теплые места на просторах болот и полей, от выстрелов охотников, справляющих свою страсть среди глухариных, тетеревиных и рябчиковых выводков.
Волчье логово было в стороне от этого шума, но все же громкие звуки изрядно тревожили волчицу. Она не любила, когда в лесу похаживает много людей. Это были враждебные звуки для неё и для сына-волчонка, как и для всех других волков.
Её сыночек с белым ухом подрастал, и его надо было готовить для взрослой, самостоятельной жизни. А сейчас, четырехмесячный, он уже без прежнего волнения переносил иногда долгое отсутствие матери, ушедшей в лес за добычей. Маленький волчонок вскоре и сам испытал новые интересные ощущения, которые говорили о его взрослении. Ему самому стала нравиться охота.
Однажды поймал мышь, случайно пробегавшую мимо. Он стиснул её зубами, прикусил тело, и вдруг осознал, что у него в пасти оказалось мясо. Он разжевал это мясо, похрустел мышиными косточками и проглотил. Мясо оказалось вкусным, и ему это понравилось. Оказалось, что вовсе не обязательно дожидаться матери, чтобы поесть то, что она приносит ему с охоты. Можно и самому добывать себе еду.
Он начал самостоятельно ловить мышей, которые обитали вокруг логова. Сначала просто гонялся за теми, которые изредка бегали в непосредственной от него близости. Почти никогда не догонял, мышки быстренько убегали и прятались в маленьких норках, в которые не влезала даже мордочка крохотного волчонка. Он злился, по-детски рычал и начинал лапками раскапывать, расширять крохотные дырочки, в которых спряталась мышь. Но не поймал ни одной.
Чуть позднее волчонок сообразил, что мышей лучше всего искать в корнях кустарников – там они живут, там и прячутся. Он принялся подкапывать кусты ольхи и малины, растущие вокруг логова. Копал под кустом, докапывался до корней и высматривал, откуда начнут выскакивать маленькие, вкусные зверьки.
Когда они выпрыгивали из боковых норок и убегали, белоухий волчонок научился догонять их и мгновенно съедать. Мать приходила и приносила еду, но сынок её был теперь не особенно-то и голоден. Теперь он сам добывал себе пищу.
Мать-волчица осознала, что её детёныш почти уже готов для натаски на серьезную дичь, и стала брать его на охоту, если та была недалеко от логова и вполне легкая.
Было у неё два местечка, где она приметила спрятавшихся зайчат. Не съела их сразу, а приметила для натаски своего сына на такую дичь. То, что они не уйдут далеко от своих укрытий, она хорошо знала: зайчата прячутся всегда в тех местах, где их оставила мать, и кормят их своим молоком, как правило, не только матери, но и пробегающие рядом случайные зайчихи. Поэтому зайчата сидят в траве крепко и всего боятся, пока не вырастут и не станут самостоятельными.
А эти заячьи дети, которых обнаружила Волчица, пока всего лишь дети, им еще рано покидать свои укрытия. Она придет к ним со своим сыном, когда это ей будет нужно…
Она привела белоухого сыночка к одному из зайчат, спрятавшемуся в густых зарослях метляка у подножия небольшого пригорка. То, 
что зайчонок до сих пор сидит там, Волчица определила сразу, разглядев его торчащие ушки среди невысокой травы.
Сейчас она показала  сыну, что впереди находится дичь. Для этого стала подходить к зайчишке осторожно, показав, что подкрадывается к кому-то, сделала потяжку. Потом пошла крадучись, на полусогнутых лапах. Шла и поглядывала на сына, побуждая его делать то же самое. Волчонок её понял и тоже начал неумело, но старательно красться, шагая следом за ней. Шагов за десять до зайчонка Волчица легла на траву. Сын её тоже залег и, видно, что волнуясь, повторял движения матери. Потом Волчица осторожно подошла к сыночку и своей мордой слегка прижала его к земле, как бы побуждая лежать на месте и не двигаться. Сын её понял.
Опять же крадучись, мать обошла зайчонка стороной и, когда между ним  и её сыном образовалась прямая линия, поднялась на четыре лапы и открыто пошла на маленького зайца.
Тот какое-то время боялся убегать со своей привычной лежки, хотя уже воочию видел приближающуюся страшную опасность. Зайчат очень трудно выгнать из укрытия: любое заметное движение может быть смертельным для них. Но волк был совсем близко, и зайчонок не выдержал и бросился от него наутёк, запрыгал на тоненьких своих, слабеньких  ножках. 	И побежал прямо на волчонка с белым ухом, побежал от огромной и страшной Волчицы.
Та, конечно, в два прыжка догнала бы маленького зайчишку, если бы неправильно среагировал её сын, или промахнулся бы, или же не сообразил, что следует делать в таких случаях.
Но волчий сынок все правильно сделал. В своём совсем ещё малом возрасте он был уже настоящим представителем волчьей породы. Мать-Природа подсказала ему, как надо действовать.
Он преградил дорогу Зайчонку и всей мощью маленького тельца прыгнул на него и сбил с ног. У зайчонка тоже были зубы, причем острые. 
К тому же и белоухий волчонок был едва ли намного крупнее этого маленького зайца, но он был волчьей, хищной породы, и он победил.
Волчий сынок схватил соперника за шею и всей силой маленьких челюстей сдавил её. Он прокусил заячью шею и, кашляя попадающей в пасть кровью, сжимал челюсти все крепче и крепче. Зайчонок затих.
Белоухий сын Самца и Волчицы стоял над ним, оскалив зубки, в яростном азарте схватки, порывисто и шумно дышал.
Мать подошла и, продолжая волчью натаску, сделала движение к убитому зайчонке, как бы намереваясь отнять у сына добычу. Тот в азарте злобно зарычал на мать и прыгнул в её сторону с оскаленными зубками. Волчица отступила и покорно опустила голову. Она показала сыну, что он прав и что ему надо будет всегда уметь защищаться и никому не отдавать пойманную добычу.
Мать была довольна своим сегодняшним уроком. Она убедилась, что из волчонка с белым ухом вырастает исправный волк. 

*  *  *

Дни бежали за днями, а Иван Печурин, опытный рыбак и охотник, не мог никак придумать, как же ему справиться с проклятой волчицей. Как добыть её?
Время от времени то из одной, то из другой деревни приходили слухи: там волками загрызена овца, там – теленок. Была ли это та самая его знакомка или же нет – определить было трудно. А значит, устраивать 
в тех местах охоту с привадой или же облавную охоту было и трудоёмко, и бесполезно. Ему нужна была только она – его волчица. Очень уж хотелось Ивану отомстить за загрызенного ею верного и надёжного кобеля Иртыша. Это был вопрос его охотничьей чести.
Печурин давно уже, с самого, считай, детства, изучил и использовал на практике различные приёмы добычи волков
Издревле люди придумали несколько способов. Самый простой – выследить зверя на тропе, по которой тот выходит на охоту. Эти пути всегда одни и те же. Охотник просто устраивает засаду около тропы и ждет.
Второй способ – «с подхода». Охотник подкрадывается к волку, которого увидел в лесу или на поле.
Третий способ – охота на приваде. В местах, где водятся волки, кладется мясо (часть туши подохшей коровы или лошади). Промысловики прячутся поодаль и ждут подхода волков.
Способ четвертый – охота с флажками. Место волчьей лёжки обносится шнуром с закрепленными на нём красными флажками, через которые серые хищники боятся перепрыгнуть…
Пятый способ – облава. Загонщики идут и гонят спрятавшихся в лесу волков на «номера» – выставленных в ряд стрелков.
Шестой способ – отравленное мясо, седьмой – охота с самолетов и вертолетов.
Иван перебрал все эти варианты и понял: ни один способ не подходит. Ни самолетов, ни вертолетов у него не имеется, все остальные не гарантируют встречу именно с той волчицей. Другие волки ему были не нужны.
Однако была еще охота с капканами, очень тщательная, умная, и не каждому она под силу, но если все правильно сделать, то и результативная. К его досаде, не было у него подходящего для волков шестого капканьего номера. Те, что оставались в хозяйстве, все мелкие – на куницу да на ондатру, скобы у них слабые. Они не удержат мощного, сильного зверя. И ни у кого в деревне такого, скорее всего, нет. Надо ехать в Архангельск, прошерстить там охотничьи магазины и охотхозяйства. Но у него пока что не было на это времени.
Иван одно время предпочитал отраву. Разбрасывал за деревней на волчьих подходах отравленные куски мяса. Затем с собакой искал забившихся в лесные дебри дохлых волков. Но получил страшную ругань односельчан. От отравленного мяса сдохли почти все деревенские собаки. Они ведь тоже любили свежее мясцо… А хороший промысловик Пашка Маревьянин, у которого от этого погибла самолучшая лайка Норка, чуть не убил его. Пришел к нему домой и стал махать громадными кулачищами. Крепко повредил Ивану физиономию.
С тех пор Печурин забросил всякие там яды и зауважал охоту на приваде. Волк всегда к ней приходит. Надо только поймать этот момент. Он убил уже четверых…
Теперь таким же образом он пытался добыть и ту волчицу. В местах, где она обитает – а Иван знал эти места, – он устраивал засидки. Вел себя там всегда крайне осторожно. Но хитрая Волчица не появлялась
Он слышал её, когда сидел и ждал. Сквозь лесные шумы различал её подходы, плавные, осторожные. Доносились до него еле слышимые посвисты втягиваемого носом воздуха – Волчица изучала обстановку. Тихий звук её мягких лап, едва различимо шуршащий в траве, долетал к нему с разных сторон. Но она никогда не подходила к приваде, всегда уходила и вновь растворялась в лесу. Что-то не нравилось ей.
*  *  *

В лесной глуши, в логове, укрытом под стволом упавшей старой толстой ели, вместе с единственным своим волчонком прячется от людей матерая Волчица. Здесь нет её погибшего от людей Самца и нет с нею загрызенных собакой детей. Без них Волчице грустно.
По ночам, когда, прижавшись к ней, посапывает её единственный детёныш, она долго не может уснуть. Перед закрытыми глазами ее многократно и многоцветно появляется умильная морда нежно любящего самца её – Волка. Он нежно вылизывает ей лапы, щёки её, лоб… Мелькают перед ней её деточки, шустрые и ловкие, которые должны были стать волками, но не стали…
Всё возвращаются ей в память страшные картины, когда собака перегрызает спинки её детей. В эти минуты из глаз Волчицы текут слёзы. Она не понимает причины этой немилосердной, древней вражды человека к волкам. Волчица прекрасно знает, что ненавистное отношение волков к людям основано только на их непонятном, постоянном стремлении уничтожить её соплеменников. Встреча любого волка с человеком, у которого в руках имеется палка, означает смерть для волка. Эта давняя война привела к почти поголовной гибели всех волков, которых она знала.
Очень беспокоит её то, что тот охотник, который пришел тогда к её семье с собакой, погубившей волчат, опять подбирается к ней и к её де-
тёнышу. То и дело она обнаруживает в округе его следы. Этот запах она теперь хорошо знает… Отвратительный, пахнущий смертью…
В лесу, недалеко от логова, ей встретился аромат лошадиного мяса. Она не пошла к нему  сразу, потому что понимала: это может быть очередной человеческой уловкой. Уже много раз в своей жизни встречала она опасные человеческие хитрости. Волчица сделала длинный круг вокруг источника запаха и в самом деле обнаружила входной человеческий след в этот круг. Запах был тот самый! Если бы она подошла к приманке, Охотник бы убил её.
Ей захотелось убежать от этого опасного места, но любопытство взяло верх над осторожностью. Ей сильно захотелось посмотреть, как он выглядит, её враг. Насколько он силен и опасен вблизи? Как он пахнет, когда совсем рядом?..
И Волчица пошла по следам к нему, к человеку, вооруженному смертоносной железной палкой.
Она нашла его по приближающемуся душному запаху, тошнотворной, омерзительной вони, исходящей от потной человеческой плоти. Как же ненавистен для неё был этот дух, много раз ловимый в лесу её чутким носом. Именно такой запах оставил человек, пришедший к её логову с собакой. Это был он!
Человек сидел на бугорке, спрятавшись со стороны мясной приманки, но совершенно открытый для Волчицы, подкравшейся сзади. Он сидел очень тихо, незаметно для постороннего глаза. Железная палка лежала у него на коленях.
Он ждал её! Волчица это знала. Человек пришел отомстить за свою собаку, которую она убила.
Он пришел за ней!
Волчица лежала в траве и глядела на человеческий загривок. Он был голый сейчас, ничем от неё не защищенный, покрытый лишь редкими черными волосами, которых колыхал лёгкий ветерок. Волчице 
понадобилось бы лишь три прыжка, чтобы вцепиться зубами в эту шею, плоть, наполненную кровью. Ей бы ничего не стоило мгновенно изорвать её клыками и убить человеческое существо, принесшее ей столь много горя!
Волчица с трудом сдержалась, чтобы не прыгнуть. Её остановил лишь страх за своего белоухого волчонка. Человек может неожиданно оглянуться назад и убить её из железной палки. И тогда сынок её тоже погибнет без матери.
И Волчица ушла.

*  *  *

В город за капканами шестого номера Ивану Печурину все некогда было съездить. То сёмужья путина, то горбуша шла, то сенца надо было заготовить на зиму домашней козе Берёзке. Лето – всегда многодельный сезон.
Сейчас стоит сентябрь. Лето с его хлопотами запроходило, но обрушились на Ивана заботы заготовительные. Как ни крути, а грибки-ягодки в кадушках-палагушках должны быть припасены. На все на это уходило время, и поездка в город все оттягивалась. Жена Антонида понимала это и временно ворчанья свои прекратила.
Но тут на семью свалилась новая напасть, которая сломала все графики, и жизнь поневоле побежала по новому, неожиданному направлению.
Козу Берёзку задрал волк.
Бедная, чрезвычайно мирная, сугубо домашняя эта животинка, исправно снабжавшая маленькое семейство свежим молочком, тихонько паслась на длинной привязи недалеко от дома, в полях. Там место людное, на виду у всех, и ни у Ивана, ни у Антониды не было даже мысли, что на козочку может свалиться такая беда. Всего четыре дня назад ей поменяли место выпаса, и Берёзка радостно и вольготно осваивала новую территорию, где был хороший травостой. Коза днями выхаживала привязанная за веревку к колышку и бодро блеяла. У Берёзки было хорошее настроение.
И вдруг посреди белого дня из леса выскочил волк, перегрыз козочке горло и потащил в лес. Проходившие невдалеке две женщины замахали руками, истошно испуганно загалдели и разбежались по сторонам. Крупного волка не остановила даже привязанная к колу веревка. Он без труда вырвал кол из земли и утащил Берёзку в лес вместе с колом и верёвкой.
Правда, волочащийся по земле кол запутался в кустах ивняка и крепко застрял в них. Волку пришлось бросить козью тушку прямо у этих кустов. Там её и нашёл Иван.
Посидел он над своей козой и понял: она это! Опять она – Волчица! Почуяла, наверно, около козы его запах и снова начала мстить. Вот и пришла.
Надо решать её скорее, наделает еще беды, – так решил он.
И дома – тоже концерт. Антонида ревела белугой и топала ногами. Кричала Ивану, что он во всем виноват, что если бы «не жевал соплей, то давно бы угрохал эту суку!» Она почему-то сразу же решила, что именно «та маманька – Волчица» режет их с Иваном скотину в отместку за своих зверёнышей:
– Мамка она, дак мамка и есь! Вот и грызёт в ответку.
А по ночам начала прямо-таки приплакивать:
– Убей ты, Ванька, гадюку ету! Сожрёт ведь нас с тобой! Знамо дело…
Иван и сам понимал: в лес теперь не сунешься, прикокнет! Ни грибины, ни ягодины не собрать… Засобирался в город, в Архангельскую заготконтору. Вызнал, что капканы там имеются, какие надо.

*  *  *

Сентябрь для волка – время сытное. Под каждым кустом можно найти пищу. После весенне-летней благодати развелось в лесу всяческой живности. Молодые утки-несмышленыши, птичья молодь глухарей, тетеревов, рябчиков, подрастающие кулички… Везде можно без труда подкормиться. Волчье племя разгуливает по лесам и полям дремотное, с набитой сытью, с лоснящейся шкурой. В эту пору вчерашние птенцы, только-только встав на крыло, почуяв свободу, легкость и азарт первых полетов, начинают с восторгом осознавать, что они теперь самостоятельны, и бесшабашно носятся между кустов и деревьев. Они надеются, что в момент опасности их окрепшие крылья легко унесут их от любой беды или угрозы.
Наша Волчица и не ищет их. Она просто трусцой пробегает по лесу и ловит носом запахи. Она распознаёт их множество на гигантских расстояниях. Вот останавливается и поднимает вверх морду. Что-то почуяла. Втягивает в ноздри воздух, замирает… Она словно отчетливо видит, что в полукилометре от неё бродит по земле и шаркает по ветвям, по траве пахучими молодыми крыльями тетеревиный выводок, народившийся этой весной и уже подросший. И оставляет за собой запах, чрезвычайно нежный аромат свежего молодого мяса… И запах этот летит к ней…
Дальше все очень просто. Волчица также трусцой бежит на этот зовущий молодой аромат. Когда становится понятно, что молодые тетерева уже совсем близко, она ложится на землю и начинает подкрадываться. Осторожно поднимает из травы свою морду и выбирает того, который поближе. Она подкрадывается из-за куста, или другого укрытия, из-за того, что ближе и надежнее… Секунду готовится к прыжку…
У молодого тетерева совсем нет шансов на спасение.
Белоухий сын Волчицы все взрослел и очень стремился пойти с матерью на очередную охоту. Но Волчица не брала его с собой. У сына были пока что слабые ножки, чтобы бегать по лесным чащобам и преодолевать огромные расстояния, которые пробегала за охотничий день она, его мать.
И волчонок иногда сутками сидел в логове один-одинёшенек, охотился на птичек и мышей, разглядывал небо и лес.
Он набирался сил.
Это были его последние дни спокойной и размеренной жизни вдвоем с матерью – Волчицей.

*  *  *

Иван выбирал капкан на складе заготконторы. Заведующая складом, давняя приятельница Печурина Нинель Шорникова, грубая и властная тётка, привыкшая иметь дело с далеко не интеллигентной публикой – охотниками, разговаривала с ним в своей манере:
– Ты, Ванька, будто лифчик жёнке своей подбираешь. Все тебе не то да не это. Надёжны капканы, тебе говорю. А не веришь, дак сунь пальчик-то 
свой, сунь, проверь, как оно работает. Или чего другое запихай. Сможь аль нет выташшить-то?
Нинель щурилась и широко улыбалась, довольная своей шуткой. Демонстрировала крупные, неровные, тронутые желтизной зубы. Иван понимал: это у неё от курева. И рад был поддержать старую знакомку в разухабистой трепотне:
– Чего друго Тоне моей ешшо понадобицца. А можа, и нам с тобой когда-никогда, Нинушка, всяко ведь быват…
Иван хохотнул и маленько ущипнул Нинель за жирный бочок.
Он брал один за другим с полок капканы, трогал пружины, поглаживал скобы, интересовался:
– Нина, а с зубчиками имеются у тебя? А то вдруг не удержит?
Нинель хихикнула и глянула на Ивана не как на известного на всю область промысловика, а будто на малохольного начинающего придурка.
– С зубчатой поверхностью скоб, или, как ты говоришь, с зубчиками, имеются. Только на медведя они. Ты, Ваня чего, на его пойдешь? Токо у тебя кишка тонка ишшо. Он тебя капканом этим, с зубчиками, по мордам-то и настучит.
И опять хохотнула, шутит она так, складская душа.
– Вот бери седьмой номер, в самый раз для волка. Вон, Лаврентий Васильевич прошлый раз брал, Поймал две штуки. Грит, хорошо сработал капкан. Аж медаль получил «За трудовую доблесть». За их и заработал, за волков.
– Лаврентий бывалый мужик, а я первый раз капканами…
Иван взял пять штук. И Нинель, старая знакомка, его приободрила:
– Да не робей ты, Ванька! А поймашь, дак пол-литры неси! Посидим да посудачим…
И она улыбнулась Ивану Печурину добродушно и заманчиво, будто звала его в свои тайные складские тенета, теплые, сокровенные уголки, скрытые от любопытных глаз. Хорошо улыбнулась…
Весь конец сентября и начало октября Иван искал место, куда бы поставить капканы. Он примерно знал уже, где обитает Волчица – в темном лесном углу Северьяновой Паленины, рядышком с Оксеньиным ручьем, где нет тропинок, куда почти не заходят люди.
Но это было все, что Иван мог предполагать о местожительстве Волчицы. Где выставлять капканы в таких условиях? Требовалось понимание, где лежат её тропы, где она ходит? Необходим был снег, первая пороша, когда все следы новые, когда можно читать карту следов свободно и точно.

*  *  *

Вовсю шагал по земле октябрь, но снега все не было. И только к десятым числам начались первые утренние морозцы, схватившие ледяной корочкой лесные лужицы. Но не трогали они пока поверхность речек и ручьев. Впрочем, и первый ледок всегда к полудню растворялся во всеобщей осенней размытости леса.
Первый снег выпал как раз на Покров, четырнадцатого октября. Облепил ватными хлопьями деревья, ровными белоснежными покрывалами укрыл всю землю во всю её ширь.
Для Ивана Печурина это был праздник! С раннего утра он был готов к выходу в лес. Рюкзак с легкой провизией – едой на день – был заготовлен загодя. Знал он, что вот-вот Природа подарит снег!
Рюкзак в охапку, ружье – с гвоздя, патронташ – на пояс. Патроны в нем подобраны тоже загодя. Мелкая дробь на птицу, картечь на волка и, ежели мишка на дороге встанет, и для него – пожалуйста, пара круглых пуль припасена.
Кое-как рассветало, и лес окрашивался в розовый цвет восходящего на востоке солнца и разбрасывавшего розовую краску на высокие верхушки ёлок. На всей белоснежной скатерти только что выпавшего снега постепенно вырисовывались следы птиц и зверья, гулявшего в лесу в ночное и утреннее время.
Первая пороша в лесной чащобе – это удивительная, увлекательнейшая книга для любого охотника. Иван всегда читал её упоенно, с великим наслаждением. Тут прыгала и лузгала сосновые шишки белка, здесь заяц петляет перед уходом на дневную спячку, там прошел степенным шагом крупный лось…
Волчьих следов нигде не было. Но тут, вблизи от деревни, он и не ожидал их увидеть. Иван шагал в сторону Северьяновой Паленины – там место её обитания.
Печурин зашел к Паленине со стороны дующего в лицо ветра и дальше пошел в этом направлении, внимательно разглядывая снежную скатерть, раскинувшуюся вокруг.
След Волчицы появился в самом центре Паленины. Она гигантскими махами гналась за лисицей. Иван не стал проверять, догнала ли Волчица её. Он просто развернулся и ушел домой. Дальше нельзя было шагать и оставлять свои запахи. Волчица не должна знать, что он был здесь.
То, что это был след именно той самой Волчицы, Печурин не сомневался: первоначальное логово, где Иртыш загрыз волчат, находилось отсюда не так уж далеко. У волков всегда запасное укрытие находится довольно близко от первого. Это для того, чтобы можно было быстрее перепрятать волчат в случае опасности. Следы других волков здесь тоже исключены: Волчица безжалостно прогоняет всех, кто может повредить её детёнышам.
Он вернулся домой чрезвычайно довольным собой и результатами сегодняшнего дня. Он теперь знает, в какие места устанавливать свои капканы. Иван подошел к шкафчику, достал из него початую бутылку водки и налил половину граненого стакана. Выпил и крякнул. Закусывать не стал – не хотел заглушать радость. Занюхал хлебной корочкой.
А жена его Антонида, видя такое смелое поведение супруга, перечить ему не стала. Она поняла, что Иван крепко сегодня продвинулся в деле изжития со света этой проклятой вражины, окаянной Волчицы.

*  *  *

К постановке капкана Иван Печурин отнесся с необычайной для него, человека, не лишенного некоторого разгильдяйства, тщательностью. Он принес с лесной окраинки наломанных можжевеловых, рябиновых и березовых веток, положил их в большой котел, налил воды и в костре на морском берегу все это прокипятил. Получился густой, пахнущий лесом отвар. Потом в отвар этот уложил капканы, маскировочный свой халат, носки, перчатки и даже кепку. Долго опять кипятил всю эту амуницию. Так на одежде и на вещах уничтожается человеческий запах перед охотой на хитрое лесное зверьё.
На следующее утро дополнительно вытер тряпкой, вымоченной в том же растворе, свое ружьё и сапоги.
– Всё, – сказал он жене, – теперь, кажись, всё.
Татьяна напоила его чаем и перекрестила.
Он положил в рюкзак завёрнутую в целлофан тушку ягнёнка, сдохшего по какой-то причине у соседей и выклянченного Иваном за невеликую плату – литровую бутылку браги. Зато сладкую и ядрёную – Антонида слыла великой мастерицей по подпольному производству этого напитка.
И направился в Северьянову Паленину.
Он подходил к месту осторожно и тихо, плавно переступая по лёгкой снежной замяти. Опять ему встретился волчий след, и Иван решил дальше не ходить: есть угроза, что сами видимые на снегу человеческие следы, сам их рисунок, могут Волчицу спугнуть, и она перестанет ходить по этим местам.
Иван выбрал место между двух небольших пригорков. Следы показывали, что в образовавшуюся узкость проходит много обитателей леса. Был там и старый след крупного волка. Тут охотник и выставил свои капканы.
Посреди холмиков он слегка прикопал в снег трупик ягненка. Затем положил на землю и коленками – одного за другим – придавил капканьи пружины, установил капканы на боевой взвод. Деревянной лопаткой он на равном расстоянии от привады по кругу выкопал для каждого капкана ямки в снегу так, чтобы показалась трава: она будет перебивать все остальные запахи. Потом забил в землю вокруг привады три длинных штыря с ушками на концах, тоже побывавших в лесном отваре. Забил по самый дёрн и для крепости, и для маскировки. Прикрепил к ушкам стальные карабины с закреплёнными к ним концами тросиков, пристегнутых к капканьим скобам. Иван знал, что это надежная снасть! Еще раз осмотрел поставленные капканы. Как будто все нормально.
Капканы стоят!
Он достал принесённый с собой берёзовый веник и тщательно замел свои наброды, аккуратно выровнял снег над капканами. Наклонился и посмотрел сбоку – нет ли бугорков? Знал он, что волки опасаются невесть откуда появившихся в их угодьях ямок и холмиков.
Уходя, оглянулся на свою работу и подумал:
«Вот, пускай она теперича не попадет в мои капканчики! Попадё-ёт, куды денечче!»

*  *  *

Волчица рыскала по лесу в поисках пропитания. Её волчонок давно уже грыз мясо и кости, но и не забывал высасывать из неё молоко. Это отнимало у неё силы. Для их восстановления требовалась всё новая пища.
Этот запах молодой овцы она почуяла издалека. Откуда он взялся в глухом лесу, в её охотничьих угодьях? Ей было все равно, волки не спрашивают, откуда в лесу появляются те или иные звери и птицы. Им важно только одно: чтобы они появлялись и чтобы их было как можно больше. Волки нападают на всех появившихся, загрызают и поедают. 
В этом залог выживания любого лесного хищника.
Она продвигалась против ветра, который доносил до неё этот чудесный запах ребёнка овцы, и скоро вышла к небольшому мху, давно ей хорошо знакомому. Через недолгое время обнаружила она и источник запаха: аромат исходил из-под снега. И был он совсем рядом. До него оставалось несколько шагов. Что-то отталкивало её от этого места, волчье чутье предупреждало её и подсказывало, что ей не следует подходить 
близко. Но голод был силён, а там, внутри, лежало что-то нежно-пахучее, что раздражало её обоняние.
Она осторожно подкралась сбоку, внимательно и долго высматривала окрестности, нет ли где-то чего-нибудь настораживающего и опасного?
Все было как всегда.
Тогда волчица обошла заинтересовавшее её место по широкому кругу, обозрела окрестность в поисках враждебных следов и запахов и опять не нашла ничего, что бы могло представлять для неё угрозу.
Она решилась! Волчица настороженно подошла к источнику запаха, еще раз огляделась вокруг, постояла, послушала доносящиеся отовсюду лесные звуки.
И шагнула вперёд.
Что-то оглушительно щелкнуло у неё под правой передней лапой. Волчицу пронзила сильнейшая, острая боль. Она со всей силы рванулась назад и услышала, как в лапе хрустнула кость.
Нога её оказалась в каких-то тисках, из которых она никак не могла её освободить. Волчица извивалась в надежде выдернуть её из этих тисков, и каждое её движение, каждый рывок сопровождались страшной, нестерпимой болью. В своих страданиях она судорожно извивалась, лаяла и выла, кричала и плакала. Она грызла сталь капкана, зубы её крошились, но сталь не поддавалась.
Волчица долго сражалась за свою жизнь. Наконец она обессилела и упала в снег. Она лежала на окровавленной, измятой снежной пороше, измочаленная в неравной борьбе с человеческим орудием волчьей смерти – капканом. Из её глаз текли слёзы и растопляли мягкий снег возле головы. Наконец она с трудом поднялась на ноги. Ей тяжело было подняться, потому что искромсанная, израненная нога не держала её тела, всё подгибалась она, всё подгибалась. От этой боли Волчица теряла сознание, заваливалась на бок и падала.
Ей тяжело далось это решение, но волки сражаются за свою жизнь до конца. Она впилась зубами в свою ногу и, воя от боли, перегрызла её. Окровавленный конец лапы с острыми когтями и мягкими подушечками остался лежать в снегу, а Волчица, немилосердно страдая, взлаивая от боли, поковыляла на трех лапах к своему логову.
Белоухий волчонок, её сыночек, как всегда приветствовал её радостным повизгиванием, звал её поиграть с ним, но мать не ответила ему лаской, а только с тяжелым стоном упала возле норы. Потом его мать так и не поднялась. Она долго вылизывала обрубок своей ноги, но та только больше и больше воспалялась и всё сильнее мучила Волчицу.
Сынок её как мог старался поддержать свою мать. Он охотился на грызунов – мышей и кротов. Однажды поймал белку, неосторожно заскочившую на его территорию. Все эти трофеи приносил Волчице. Но она едва-едва притрагивалась к еде.
У неё началось и стало обостряться заражение крови. Развилась гангрена. Наконец Волчица поняла, что ей осталось жить совсем недолго.
Все животные – и лесные, и домашние – знают срок своей смерти. Перед самым смертным часом они уходят от своих хозяев или диких сородичей в лесные тайные места или прячутся в укромных углах, скрытых от человеческих глаз. Волчица тоже поняла, что её час пришел. Это случилось тёмной октябрьской ночью. Она с превеликим трудом поднялась на ноги, шатаясь из стороны в сторону, подошла к своему сыночку, лизнула на прощание его мордочку и ушла от него навсегда.
Волчица ушла недалеко, потому что далеко ей было уже не уйти. Ковыляя на трёх лапах, пошатываясь от боли, сковавшей её совсем ещё недавно сильное тело, неровно ступая, она перешла через Оксеньин ручей, прошла вглубь леса и наконец забилась в чащобу кустов, выстроившихся вдоль старой, заросшей травой пожни, сейчас занесённой снегом.
Там и нашла себе последний приют совсем ещё не старая, хитрая и умная, матёрая Волчица. И Лес, старый добрый друг и защитник, который она любила, в котором жила, снова, как и в детстве, дал ей прибежище и покой.
На этот раз последний.

*  *  *

А Иван Печурин не находил себе места. Он ведь реально и конкретно добыл матёрого волка – судя по размерам отгрызенной лапы, так оно и было. И вот пожалуйста! Где он, этот матёрый? Надо ж так, лапу себе отгрыз и где-то спрятался. Как найти? Три дня валил снег, лапу и ту еле нашел. Взялся искать её лишь потому, что сработал капкан, а такой капкан зря не щелкает – что-то должно было остаться. Но что тут разыщешь в такой снежной замяти?
Жена Антонида выступала в своем духе – пилила и бурчала: 
– Ничего-то, Ванька, доверить тебе нельзя, все-то у тебя из рук упрыгиват. Волчицу и ту упустил, хошь и без ноги была. Ускакала от тебя без ноги, безрукого. Она собачку съела нашу, а ты упустил… Хошь бы деньги каки на ей заработал, дак нет!
Иван вяло сопротивлялся, возражал как мог, хотя против его жены это было бесполезно. Ты ей слово, а она пятнадцать, да все в мишень, в десятку.
– А почему ты, Тоня, считашь, што волчица была ето? Можа, волк какой проходной?
– Ну-ко, вспомни-ко, где Иртыш наш волчат-то сгрёб? Не в тех ли местах?
– Ну да, там…
– У их што, двадцать мамаш было разве, одна и была. Она и ходила там, окаянна, рыскала. Тебе и попала…

*  *  *

Белоухий волчонок проснулся и не нашел в логове мать. Поискал, обошел все вокруг, нет её нигде!
В последнее время Волчица, сильно страдающая от боли, все же была рядом с ним. Сын, как мог, ухаживал за ней, приносил ей пищу, которую мог добыть сам, вылизывал обрубок ноги. Волчица с трудом поднимала голову и в благодарность тоже лизала ему мордочку горячим, сухим языком. Но сегодня она почему-то покинула его и пропала. Волчонку было страшно оставаться одному в холодном, сыром и темном лесу. Как и положено волкам, разыскивающим друг друга, он сделал вокруг логова большой круг и отыскал след своей матери, уходящий вдаль. Спотыкаясь, постоянно заваливаясь в рыхлый снег то на один бок, то на другой, он побрел по этому следу на поиски матери. Маленькие его ножки не доставали до твердого грунта, и шагать волчонку было трудно.	
Материнский след привел его к широкой водной преграде. Здесь он бывал иногда раньше: мать приводила его в эти места, когда они гуляли с ней по лесу. В те дни он был в безопасности. Теперь он остался один-
одинёшенек, и никто не подскажет ему и не покажет, что же делать дальше?
След матери ушел в воду и вел на другой берег. Значит, и ему надо сделать то же самое.
И маленький волк ступил в воду.
Лапки его сразу же перестали доставать до дна. Плавать он не умел и начал бесполезно молотить воду маленькими ножками. Течение понесло его вниз. На повороте ручья волчонку все же удалось прибарахтаться к другому берегу. Его занесло в висящие над водой и плавающие ветви облепившего ручей ивняка.
В этих ветках он запутался и начал громко повизгивать, стал звать мать на помощь. Так он барахтался, пока какая-то грубая сила не взяла его за шиворот и не бросила в темное, тесное пространство, пахнущее страшными запахами врага всех волков – Человека.

*  *  *

Иван решил, что, в самом деле, надо бы поискать безногую волчицу. Далеко уйти она не сможет – все же без ноги осталась! Скорее всего, отлёживается в своём логове, зализывает рану, если не сдохла, конечно. Звери часто умирают в таких случаях от заражения крови.
И он пошел на поиски.
Идти было легко, потому как во второй половине октября снегов выпало пока что мало. Тем более началась оттепель, выпавший на прошлой неделе снег малость уже подтаял, был рыхл и неглубок. Он скоро дошел до места, где стоял капкан, постоял рядышком, поразмышлял, куда могла убрести искалеченная волчица. И решил искать её где-нибудь возле ручья, где, по его предположению, находилось её укрытие: волки всегда живут недалеко от ручьёв. Пресная вода им тоже нужна, как и всем обитателям земли. Иван взял направление на ручей и примерно через полчаса вышел к нему. Оксеньин ручей, обычно шумный, поросший цветами и кустами, выглядел сейчас умиротворённо. Он потихоньку бежал между поникших ветвей ивняка, с которых свисали комки мокрого снега. Вода в нем, окаймлённая темными осенними деревьями, отсвечивала сталью и свинцом.
След волчицы, появившийся со стороны леса, оказался перед ним настолько неожиданно, что Иван присел и, удивлённо вытаращив глаза, уставился на него. Даже пощупал вмятины лап на снегу. Правда ли это она?
Да, она. Ковыляет на трёх ногах, шажки частые, даже очень. Значит, брела еле-еле, усталая и измученная.
Удивляться было чему – никогда к Ивану удача не приходила столь быстро. Он всегда долго разыскивал её, ходил за ней, выслеживал, нащупывал, а она – ветреная девка – кочевряжилась вечно да отворачивала от него свою физиономию. А тут вот она! Сама явилась!
Хорошие деньги он получит. А заодно и закрепит за собой славу знатного охотника. Добыть волчицу – мечта любого промысловика.
«Так тебе и надо! – размышлял Иван. – Это тебе за Иртыша». Он перезарядил двухстволку на картечь с четырьмя нулями. «В самый раз», – 
подумал. Взял ружье наизготовку и двинулся по следу.
Когда волчица переходила ручей, течение отнесло её метра на три в сторону.
«Совсем слабая», – определил Печурин.
Он разогнул голенища болотников и перебрался на другой берег. Уже поднялся из воды, как услышал чьи-то всхлипывания.
«Ребенок! – первое, что пришло в голову.– Какой ребенок, откуда здесь?»
И увидел: под самым берегом в кустах кто-то барахтался и громко повизгивал.
Держась одной рукой за основание куста, Иван спустился как мог низко к воде. Другой рукой пошарил в густых ветвях и наткнулся на что-то мягкое и шерстяное. В следующую секунду это существо больно цапнуло его за палец. Печурин вскрикнул от неожиданности, однако же выволок из зарослей вполне уже немаленькое, абсолютно мокрое серо-черное существо, грозно по-щенячьи рычащее, видно, что агрессивное.
Иван выбрался на берег, поднялся на ноги и выставил перед собой зверька, которого держал в руках. Перед ним во всей красе предстал волчонок, который скалил на своего спасителя острые зубки, норовил укусить и другой палец. Левое ухо у него было совершенно белое.
Но Иван не был на него сердит. Вместе с находкой этого лютого малыша приплыла к нему ни с того ни с сего немалая денежка. В заготконторе волчонок идет как взрослый волк. Поэтому Печурин подмигнул зверьку и растянул синие от прохлады губы в кривоватой улыбке, пробормотал почти ласково:
– Да, ла-а! Давай, не крысься на меня, не крысься. А то вон кокну башку твою о приклад. Узнашь тогда…
Он развязал рюкзак левой свободной рукой, распахнул его верх и бросил в него волчонка. Тот сразу же затих. С ружьем в руках, с рюкзаком на плечах Иван двинулся дальше по слегка заметному следу волчицы. Размышлял он так: если у зверины этой сохранились какие-то силы, она сможет напасть в любой момент из любого куста или дерева. Волки не любят, когда их преследуют. И держал дробовик крепко, обеими руками перед собой, стволом вперёд. След вышел к большой лесной поляне, к густому кустарнику, протянувшемуся вдоль неё, свернул прямо в этот кустарник.
Всё это было опасно. Волчица вполне может прятаться в этой чащобе и выскочить неожиданно. Залегла или прошла ходом через кусты? Надо бы проверить.
Он свернул вправо от кустов, пошёл обходить их стороной. Пройдя метров сто пятьдесят, решил проверить, ушла ли отсюда. Или все же легла, прячется… Иван пересёк линию кустарника, прошелся вдоль него в обратную сторону. Выходного следа не было. Значит, лежит!
Но понимал он: теперь волчица загнана в угол, будет до конца биться за свою жизнь. Сейчас она особенно страшна.
Держа приклад у плеча, взведя курки, он был готов стрелять в любую секунду. В таком положении потихоньку он двигался вдоль кустарника, внимательно высматривал все подозрительные места, бросал взгляд на каждое качание веток.
Внутри широкого, разлапистого можжевелового куста темнело что-то большое и серое. Может, это она затаилась? Полушажками, трусцой, держа мушку ружья на сером утолщении, начал приближаться к нему. Подойдя метров на пятнадцать, разглядел: лежит большой серый зверь. Мех его был всклокочен и растрёпан, колыхался на ветру.
Так-то вот лежащий зверь не может быть живым!
«Сдохла, зараза!» – возбуждённо прикинул Иван и стал приближаться увереннее. Когда оказался в трёх шагах, понял: волчица действительно 
мертва. Вид её был страшен и теперь – полуоскаленная пасть, вывалившийся из-за острых, длинных, жёлтых клыков сине-красный язык… Она лежала, вытянувшись на взбитом, смешанным с землёй снегу. Видно, билась в судорогах перед смертью.
Печурин стоял над ней и размышлял: что теперь делать? Как доставить домой такую тушу? Такую громадину ему одному домой не унести – килограмм шестьдесят весу. Лошади с санями сюда не пройдет – лесная глушь, завалы, ручьи-овраги… Снять шкуру, что ли? Хотя волчица уже закоченела, застыла и скрючилась на ночном морозе. Свежевать будет трудно.
Ну, трудно не трудно, шкуру снимать надо! Отнести домой только её – это совсем другой вес. А в заготконторе шкура всегда идет как доказательство добычи самого зверя.
Тяжело далось Ивану Печурину это свежевание. Прилипшая к туше шкура отделялась с трудом, руки коченели. Неправильно резанул – и вот тебе прорез, а это – минус денежки. Прокопался часа полтора. Свернул, как мог, аккуратно и компактно, засунул в рюкзак. Положил прямо на волчонка. А что ему сделается? В лесу он и не такое терпел.

*  *  *

Антонида встретила радостно:
– Ну, Ваня, все! Наконец за ум мужик мой взялся. Таперича Люське обновки купим. Зиму девке в городи зимовать, надо, чтоб красава была! Парня, может, сышшет путного под ето дело. Надо же: два волка сразу!
Они пошли в сарай, половину которого занимал сеновал, на другой – местами всяческий скарб, что в хозяйстве сгодиться может. На этой, наполовину пустой, территории они стали доставать содержимое рюкзака.
Волчонок оказался почему-то на самом верху, прямо под завязкой. Каким-то образом вылез из-под шкуры. И, как только Иван развязал мешок и сунул вовнутрь руку, тот его опять цапанул. Только теперь за указательный палец. Иван взвыл: особенно неприятно, когда просовываешь куда-нибудь, в незнакомое место, руку, а там внутри, в потаённых углах, тебя за палец хватают. Он выдернул руку и запрыгал перед Антонидой с вытаращенными глазами. Следом серо-чёрной тенью выпорхнул зверёк, как-то быстро сориентировался и шмыгнул под огородную тележку, что на двух колесах стояла в углу. Иван заорал:
– Счас зашибу змеёныша!
И рванул за ним. Отшвырнул телегу в сторону. Волчонок тем временем забежал за борону, притулённую к стене, Печурин откинул и её. Но маленькая животинка кинулась ему под ноги, промелькнула между ними и спряталась за Антонидой, стоявшей у входа в сарай. Иван со свирепой физиономией бросился к жене, но та, вдруг захохотавшая и ни с того ни с сего разудалая, вдруг загородила волчонка и решительно заявила:
– Остынь, Ванька, ну-ко остынь! Озверел-то чё?
– Не вишь, палец он мне отгрыз!
– Да вон он, твой палец. Кровит только. Подумашь, кровит!
И она опрометчиво вознамерилась поднять щеночка на руки, но еле успела их отдернуть. Зубки зверёныша клацкнули прямо перед пальцами, а сам он рванул к противоположной стене и спрятался за листом фанеры, прислонённым к ней. Тут Иванова жена, вместо того чтобы рассердиться, принялась вдруг опять хохотать.
– Вот шельма какая, надо же, шельма! – умилялась она.
Кто поймёт этих женщин? Сейчас так, а через секунду уже совсем по-другому. И деньги ей уже не нужны, и девка ихняя пускай без обновки ходит…
– Вот умора-та, Ванька! – высказывала она свой восторг. – Больно шустрой он, етот парень.
И категорически запретила мужу убивать волчонка.
– Ты, Тоня, в своём уме? – пытался образумить её Иван. – Хошь волка в дому держать, дак он тогда задаст тебе килограм пряников. Нас с тобой и сожрёт первыми, гад. Хряпнет, да и все!
– Давай уж подрастим маленько, а там и поглядим, чего из него завылезат. Интересно ведь… Кокнуть-то всегда можно…
– Интересно ей! Чего из его вылезти может? Волчара и вылезет… Схамкат всех…
Потом, уже за чаем, супруги рассуждали:
– Как звать-то будем зверька етого? Будет жить с нами, дак и называть его надо будет кем-то.
– А давай назовем Белоушком. Видишь, Ваня, ухо белое у него одно.
На том и порешили.

*  *  *

Белоушко был совсем еще маленьким, чтобы чего-нибудь понимать. Нежно любимая им мать Волчица  исчезла, и окружающий мир, до сей поры понятный и осмысленный, вдруг стал чужим и опасным. Предпринятые им попытки вернуть тот прежний мир, не увенчались успехом. Исчезли все, с кем он начинал свою жизнь, – его отец, братья и сёстры. Теперь вот и его мама, с которой было всегда тепло, сытно и безопасно.
Поиски матери привели его в западню, в ситуацию, в которой стало совсем страшно. Сначала он едва не утонул, потом оказался в тесном и вонючем пространстве, из которого не было выхода. Самым омерзительным было для волчонка то, что он попал в руки смертельного врага всех волков – Человека, которого так боялись его родители, от которого исходил тот самый ужасный из запахов – запах человечины. Все волки знают: близость его очень часто означает гибель!
Его хитрости, умения и опыта в отсутствие матери не хватило для того,  чтобы не попасть Человеку в руки. Тот оказался умнее и проворнее и взял Белоушка в плен.
В самом начале, когда он оказался в мешке, Белоушко сильно обрадовался тому, что рядом был родной до помутнения запах – запах матери, а значит, безопасности. Он прятался в шерсти, которая навалилась на него сверху и сильно придавила. Он был рад этой громоздкой тяжести – словно мать вернулась к нему и оказалась рядом. Но вскоре к родному материнскому запаху примешался не прочувствованный сразу кровяной дух, удушливый, смертельный… Запах матери и запах смерти смешались… Это напугало его, волчонку захотелось поскорее выбраться отсюда, убежать от страшного места, где находилась материнская смерть, уйти в родную стихию, в лес. Он стал изо всех сил барахтаться, пробираться наверх…
Белоушко был чрезвычайно напуган и тогда, когда люди освободили его из тесного и душного пространства. Он сразу понял, что они захотели убить его, и поэтому гонялись за ним в незнакомом человеческом жилище, где совсем не было лесных запахов, а стоял только омерзительный чужой дух сухого дерева, залапанного человеческими руками, грязной сухой травы и замызганной кожи. Люди почему-то не убили его, а заставили прятаться среди вонючих предметов, где потом быстро его находили и опять бегали за ним.
В конце концов люди ушли и оставили Белоушка сидеть в укромном уголке перепуганного, трясущегося от страха и одиночества.
Волчонок понимал, что его скоро убьют, потому что – и это знает все волчье племя – основной задачей людей является убийство волков. Он сидел под старинными сломанными шалагами, пахнущими древностью и кисловатым тряпьем, скулил всю ночь. И плакал оттого, что рядом нет мамы, с которой не было бы так страшно и одиноко.

*  *  *

Ветер октября сдул с деревьев последние, самые живые листья, до конца цеплявшиеся за усыхающие ветви, а остатки улетающих на юг лесных птиц с жадностью, наперегонки друг с другом, выклевали с рябин уже совсем редкие пучки скукоженных от морозов ягод. Только никуда не торопящиеся лесные сороки – сойки  бродили по кучкам опавших листьев, без устали ворошили их когтистыми лапками и выковыривали пригревшихся червяков и не уснувших пока что жучков.
Лес опустел. И затих. Лишь неунывающие барабанщики – пёстрые дятлы, словно соревнуясь друг с другом, выдалбливали на высохших деревьях ритмические мелодии вступившей в свои права осени.
А затем пошли завывать по холодному поднебесью зимние ветра, протяжные и гулкие. Они трубили в высокие небесные трубы и кричали на весь белый свет, что принесли природе и людям синее небо и голубые длинные морозы. В лесу пошёл трескоток застывающих деревьев. Это взрывалась оставшаяся в стволах замерзающая вода.
Наконец с пришедшими холодами все земное пространство покрылось зимними белыми одеждами. Прибрел откуда-то и расселся посреди лесов и полей старичок в теплой шубке – Дедушка Мороз. И все подчинил себе.

*  *  *

Белоушко жил у Ивана и Антониды в хозяйском большом сарае. Первоначальные страхи от людей, от людского жилища у него мало-помалу ушли, и потихоньку он привык к новой жизни. Спал он на старом ватном одеяле, сверху которого всегда лежала охапка сена, заботливо брошенная Антонидой. Спальное место было устроено в углу напротив входной двери. Это чтобы волчонка не продули сквозняки, вольготно проникающие сквозь дверные щели.
Хозяева его добротно кормили. Еда приносилась со скотного двора:  там всегда имелось мясо на выброс – падеж скота случается в любом большом хозяйстве. Белоушко поэтому быстро вырастал и к восьми месяцам вытянулся во вполне оформившегося молодого волка. К себе никого не подпускал, кроме Антониды. Та приходила в сарай, ставила ему миску с едой и потихоньку отходила в сторонку, садилась на стульчик и сидела-посиживала, разглядывала, как он ест.
Белоушко ел, потом садился рядом с миской и тоже глядел на свою хозяйку. В эти моменты Антонида начинала с ним разговор. Рассказывала 
о себе, о муже Иване, о своих родных, о жизни. О том, какой у неё хороший супруг Иван Федотович Печурин.
– Не пьюшшой он, Ванька мой, свезло мне, нечего сказать. А ты, Белоушко, зря с им не ладишь. Ты, ето, ты полюби его, как я, дак и будет промежду вами добро-то отношеньё. Это ведь хорошо, когда по-доброму всё… А он, Иван-то, худого тебе не сде-елат!
Белоушко маленько переваливался с боку на бок, внимательно слушал и прядал длинными ушами. По всему было видно, что он уважал Антониду и признавал в ней хозяйку. Только ей он позволял приблизиться к нему, да и то неблизко, а так, метра на три-четыре. Если она перешагивала невидимую черту, он рычал и отскакивал в сторону. Но не кусался. Антонида его не боялась.
Ивана он не то чтобы невзлюбил, просто держал на расстоянии, и все. А Иван и не пытался с ним любезничать, понимал, что Белоушко может и цапнуть. Волк – он волк и есть! Цацкаться не будет.
Однажды – уже в ноябре это было – волчонок совершил попытку побега.
Он сделал подкоп под стеной и выбрался на волю. Еле жив остался: на него тут же налетели деревенские собаки, которые без устали, поочерёдно, дежурили у сарая, из которого доносился волчий запах. Не дали убежать в лес, прижали к стенке, остервенело лаяли и хватали за бока, за лапы, буквально грызли молодого волка. А тому – куда там отбиться от озверевшей собачьей стаи – выжить бы в смертельной схватке! Собаки со всей деревни налетали еще и еще. Весь истрёпанный, покусанный, крепко побитый, он еле-еле успел нырнуть обратно в подкоп. Одна резвая собачонка в азарте бросилась за ним, сунулась под стенку… Но, как только морда ее оказалась внутри сарая, Белоушко буквально изгрыз эту морду и пытался затащить собаку в сарай, чтобы там и убить её. Но та напрягла все собачьи силы, уперлась всеми лапами в стенку и в землю и все же уползла обратно. Из-за стены Белоушко долго слышал её жалобный вой.
На этот несусветный собачий лай и стоны прибежала из деревни Антонида. Палками разогнала собак и заскочила в сарай.
Белоушко лежал на полу весь в крови. Обессилевший, он позволил ей смазать и перевязать ему раны, смыть кровь… Лежал, стонал и не поднимал головы. После этого случая Антонида стала донимать мужа:
– Надо бы, Ваня, отпустить нашего волчика на волю.
– А чего, сдавать-то его не будем? – наивно поинтересовался муж.
– Куда ет сдавать?
– В заготконтору, куда. Сама ведь требовала: деньги нужны для дочки.
Антонида зачем-то пошла в угол и взяла в руку веник.
– Ты, Тоня, зачем ето, зачем тебе?
– А я чичас по башке как настучу тебе этой метёлкой! Ты чего, Белоушка нашего убить хошь, дак я сама тебя прибью тогда! Ишь чего вздумал!
С Антонидой ругаться – беда одна! Убить не убьет, но рожу покалечит сильно. Это уж точно!
– Ну, не надо, дак и чего? Не надо, значит, и ладно, как лучше я ведь хочу…
– Он как дитятко родно стал мне, понимашь ты аль нет! Сиротиночка…
Потом, недели через две, раны у волчонка затянулись, и он совсем окреп, стал опять резв и силён. Иван с Антонидой последний раз накормили его и ранним-ранним утром, с первым проклюнувшимся 
на востоке светом, когда в деревне все еще спали и не лаяли собаки, они открыли дверь в сарай.
Они стояли за дверьми рядышком, чуть дыша, а их волк Белоушко потихоньку, нерешительно, настороженно оглядываясь по сторонам, вышел из двери и замер. Наверное, он не верил людям, что его вот так, запросто, отпускают на свободу. Наверное, ждал какого-нибудь подвоха. Но все было буднично и обычно. Рядом стояла Антонида, которой он доверял.
А впереди висело и лежало, ждало его Пространство Свободы, одетое в снежные цвета.
И он сделал шаг в это пространство. Оглянулся на мгновение на людей, потом отвернулся в сторону леса, где его ждал Его Мир, и помчался к нему. В мир своих предков.
Иван и Антонида сквозь сумрачную утреннюю хмарь разглядели, как на опушке, перед самым лесом Белоушко вдруг остановился и оглянулся. На них, на деревню, на свой сарай.
Он не увидел, конечно, и не услышал из-за большого расстояния, что Антонида во весь голос плачет, а Иван вытирает рукавом глаза.

*  *  *

Поначалу стая приняла нового молодого волка настороженно. Он появился неизвестно откуда, и от него пахло человеческим жилищем. И самим человеком. Поэтому первое время волки запрещали ему общаться с членами стаи. Какое-то время Белоушко был изгоем. Волки изучали, как он себя поведёт.
Но пришелец настолько наскучался по сородичам за месяцы своего сиротства, с таким откровенным желанием пришел к ним и так был искренне дружелюбен со всеми, что Вожак сам подошел к нему однажды, постоял над ним, распластавшимся в покорной позе, и лизнул его в голову.
Это означало для всех: это свой! Он будет жить с нами!
И Белоушко старался как мог. Вместе со стаей загонял зайцев, лис и лосей, был на подмоге, когда волки нападали на деревенский домашний скот и на собак.
В стае ему нравилось, здесь царил порядок. Все волки беспрекословно подчинялись Вожаку и его самке. Они наказывали провинившихся, но Белоушко никогда не был среди наказанных, потому что всегда исполнял то, что от него требовалось, неукоснительно соблюдал стайную дисциплину, поддерживал сложившуюся среди волков иерархию.
Почему-то его невзлюбил один молодой, но сильный волк по имени Ловкий, который был годом постарше Белоушка. Удачливый, гордый и статный, он и в периоды волчьего гона, несмотря на свою молодость, не знал себе равных и успешно сражался за самок с матерыми членами семьи. Может быть, потому, что подруга Белоушка – длинноногая молодая волчица Гордячка – с самого начала слишком уж ласково стала относиться к нему и открыто демонстрировала привязанность к новичку. При всяком удобном случае она оказывала ему знаки внимания, нежно трепала загривок и ласково лизала морду. Серо-зелёные глаза её в такие минуты излучали любовь. Белоушко относился к таким ласкам добродушно, но ответных чувств не выражал, потому что откровенно боялся Ловкого. Тот неусыпно и ревниво наблюдал за всеми движениями Белоушка и злобно рычал, когда он начинал приближаться к Гордячке.
В те времена Белоушко был совсем еще слаб и молод, чтобы вступать в схватку с двухгодовалым сильным и уже опытным драчуном.
А Ловкий однажды неожиданно напал на Белоушка, хотя тот ни в чем перед ним не провинился. Просто напал, и все. Наверное, он хотел предупредить совсем еще молодого волка, что у того совсем нет никаких шансов по отношению к красавице Гордячке. И сильно покусал Белоушка. Тот потом долго страдал от боли и несправедливости. Передвигаясь по лесным просторам вместе со стаей, он с трудом сдерживал стоны. Особенно болели кости ног, которые Ловкий сильно искусал своими острыми клыками. Ему оставалось лишь терпеть унижения от Ловкого: Белоушко в прямой схватке с ним несомненно проиграл бы сейчас, а может быть, и погиб.
Подходила к концу зима, с деревьев потекла вода и застучали первые капели. Волчья стая пережила зиму с трудом. Не обошлось без потерь: двух молодых самцов убили охотники на привадах, еще один погиб в деревне, когда люди выстрелили в волка, задравшего домашнего пса.
Но в целом стая из девятерых волков пережила суровую зиму довольно сносно. Белоушко тоже выдержал все испытания и остался жив.

*  *  *

Лето и осень – благостные сезоны для волков. Кругом обилие всяческой еды. Сначала – кладки яиц боровой дичи, уток, гусей и лебедей. Волки быстро находят хорошо спрятанные в лесных зарослях, в чащобных канабрах гнёзда глухарей, тетеревов, рябчиков. Хорошо умеют разыскивать и подкрадываться к сидящим на яйцах самках и, как правило, съедают их вместе с яйцами. Лесные птицы не в силах оказать крупным хищникам хотя бы малейшее сопротивление, поэтому обречены на гибель.
Так устроен лесной мир.
Единственно, кто среди птиц может сразиться с молодым волком – это лебеди. Они бьются насмерть, защищая своё гнездо и птенцов. Эти сильные, решительные птицы обладают сокрушительным ударом мощного клюва и крыльев. Прямой удар в нос, и любой волк теряет сознание.
Самая легкая добыча для волков в первую половину лета – лесной молодняк. Поэтому в летнюю благодатную пору волки сыты и в редких случаях нападают на пасущийся домашний скот – овец, коз, телят, и те, будто зная это, уходят далеко от пастбищ, забредают в дальние лесные углы, разгуливают по тенистым кулигам, где растет самая сочная и густая и душистая трава.
Благодаря урокам, преподанным матерью и отцом, Белоушко с первых месяцев своей жизни приобрёл надёжные навыки борьбы за существование. Давно уже умел он охотиться на зайчат и на самих зайцев, молодых и взрослых лесных птиц, подкарауливать и внезапно нападать на кабанят. Те обычно разбредаются по кустам вокруг своей матери-свиньи и бестолково шумят, хрюкают, дерутся. Белоушко научился устраивать засады на пути их движения. Он залегал на дальнем расстоянии от выводка, в предполагаемой точке подхода свиньи со своими детёнышами…
Когда стая приближается, какой-нибудь любопытный поросенок в поисках свежего сладкого корешка обязательно просовывает свое рыльце с пятачковым носиком в его куст. И вот тут нельзя оплошать. Мать-кабаниха не должна услышать, как взвизгнул её поросенок в последнюю секунду его жизни, поэтому смертоносная хватка волка должна быть мгновенной. Если свинья что-либо услышит, у молодого волка будет мало шансов остаться в живых, быть не растерзанным страшными кабаньими клыками-ножницами. Кабанья мать чрезвычайно свирепа и защищает своих детей до конца, невзирая на любую опасность. Еще хуже, если поблизости от стаи окажется глава семейства – секач. Этот убивает всех, кто стоит на его дороге, или тех, кто напал на его стаю.
И вот минула она, и эта новая золотая теплая пора. Опять холодными сквозняками поползли между деревьев промозглые ночные ветра – 
предвестники угрюмой осени. Украдкой, словно тёмные тати, крались они по нагретой за летнюю пору земле и исподтишка холодили её, остужали… А вот и совсем обнаглевшие, начали кидать в лесные углы первые горсти снежинок. Те, на первых порах робкие, поначалу превращались в водицу, едва коснувшись не остывшей еще земли, затем, будто отпрянув от ненужного занятия, осмелели вдруг и раз за разом, снегопад за снегопадом, пошли приступом на холодную лесную поверхность. И засыпали ее, и покрыли мягкой, ослепительно белой снежной перинкой, теперь уже не тающей.
Так всегда, из года в год, из века в век приходит в леса и долы Матушка Зима.
Молодого волка Белоушка до сей поры миновали тяжелые беды и напасти. В стае он не голодал, был удачлив в охоте, в поисках пищи, не был безвозвратно ранен, не получил увечий в суровой волчьей жизни. Его миновали пули и картечь охотников.
Но для него, как и для всей стаи, наступающие холода вновь не несли ничего радостного: волки всегда тяжело, на напряжении всех сил переносят зиму. Стая готовилась к холодам: искала и обживала новые таежные крепи, рыла лазы и норы в глухомани, где можно было бы укрыться в моменты смертельной опасности.
Белоушко укрепил свои позиции в стае. Члены её ровно и уважительно к нему относились, потому что он всегда и всем демонстрировал дружелюбие и готовность прийти на помощь.
Но прежний враг у него остался. Это был Ловкий, взматеревший и сильный молодой волк. Он неизменно ревновал Белоушка к юной волчице Гордячке, которая проявляла к тому откровенную нежность. И Ловкий в отместку постоянно старался унизить его перед стаей, неожиданно напугать, рыкнуть, укусить.
Белоушко терпел: он был более молод, а в стае молодняку так надлежит себя вести.
С наступившими холодами, метелями и морозами пришли опять холодные и голодные времена. Это заставило волчью стаю много передвигаться в поисках пропитания.

*  *  *

Лосиная семья уходила от волков. Самец вел лосиху и сына-лосёнка по краю длинного мха в самый дальний его конец. Туда, где путь пересекает река. Вода – извечное спасение лосей от волков. Те, коротконогие, не в силах противостоять длинноногим лосям. Там, где лось крепко стоит на дне, волк барахтается на глубине. В этих условиях лосям легче притапливать копытами волков и держать их на глубине, пока те не перестанут дышать и не превратятся в обыкновенные куски мяса, обтянутые шкурой, которых, обездвиженных, затем уносит прочь течение.
В это время начала зимы все реки уже стояли покрытые прочной коркой льда. Но отец лосиного семейства знал, что там, за краем болота, река ускоряет свое течение, там речной перекат. Лед схватывает его лишь в самые лютые времена серёдки зимы. А сейчас через неё можно перескочить и уйти от волков.
Оставалось совсем немного до спасительной воды, когда самый быстрый волк с белым ухом вклинился между лосихой и лосёнком. Детеныш от испуга отпрянул в сторону. Лосиха ринулась было ему на помощь, но тут на неё с оскаленными пастями накинулись сразу несколько волков. Они оттеснили её в сторону, и скачущий по снегу лосенок остался один. Его догнал тот, белоухий волк, сделал мощный прыжок и прямо на бегу вцепился в горло, повис на шее. Лосиный детёныш под грузом немаленького волка замедлил бег, и на него смертельной лавиной ринулись остальные…
И вся стая сгрудилась около своей добычи. Снег около туши лосенка окрасился в красный цвет…
Не вся лосиная семья добежала до спасительной реки.
Всем лосям, живущим в лесах Онежского полуострова, было особенно неспокойно в эту зиму. Много развелось волков, которые, объединившись в дружные команды, лютовали повсеместно и во многих глухих урочищах оставили следы своих пиршеств.

*  *  *

Январская ночь была самой обычной. С северо-востока задувал несильный, но ледяной ветерок. На чистом чёрном небе невинно помаргивали ясными светлыми глазками мелкие звёздочки.
Деревня умиротворённо спала.
Изредка, то ли спросонок, то ли потревоженная каким-либо случайным звуком, взбалмошно взлаивала какая-нибудь глупая собачонка. 
И опять дома и улицы покрывались мягкой дремотной тишиной.
Вдруг в эту сонную, размытую над деревней тихую зимнюю благодать ворвалась, вклинилась страшная суматоха.
Со всех концов в деревню, словно банда отчаянных разбойников, ворвались волки. Целью их нападения были, конечно же, не люди – серые хищники остерегаются на них нападать. Они пришли сюда за собаками, вечными их ненавистными врагами. Те, которые при их появлении подняли  оглашенный лай, те первыми и попали под волчьи зубы.
Волки загрызали их на улицах, между домов, в собачьих будках, вытаскивали из-под домов. Хватали на бегу, наседали и перегрызали загривки и позвоночники. Ни одна собака не смогла оказать даже малого сопротивления: разве может деревенская пустолайка противостоять более сильному, ловкому и умелому лесному бойцу, способному заваливать и кабана, и лося, и молодого быка.
Один хозяин породистой лайки, услыхав её до смерти перепуганный плач, выскочил в исподнем на крылечко, но не успел спасти свою красавицу. Прямо на крыльце, у него на глазах, её задушил огромный волчара и уволок от дома в лесные ухороны.
И лесная, и деревенская живность сильно пострадали в тот год от волчьей напасти.

*  *  *

Главный охотовед района Терещенко был краток:
– Чего вы тут посиживаете, умники! Волки уж весь лес обчистили, скоро ни зверя, ни птичины не оставят! А это же все объекты нашей с вами охоты! Чё спите-то, мужики? Али желаете, чтобы серый гад скотину из ваших же дворов повыдергал?
Он, задерганный партхозактивами и исполкомовскими проработками на тему его охотоведческого «недостаточно активного участия в сокращении поголовья волчьего стада», приехал в деревню со всем своим штабом, собрал охотничий актив близлежащих населённых пунктов и стоял сейчас в клубе за трибуной. Перед ним заманчиво поблескивали тусклыми гранями полунаполненный графин и пустой стакан.
– В деревнях беспрепятственно лютуют обнаглевшие хищники, самолучших собак пожрали засранцы, а охотнички, мать вас всех за ногу, спят преспокойно в постельках своих!
Терещенко все же не удержался, быстро налил в стакан желанную влагу и большими глотками выпил.
– А чё делать с имя, Никанорыч? – мрачно поинтересовался вечно хмурый лучший волчатник и медвежатник Некрасов. – Оне тебе не зайчатки небось, их хрен возьмешь чичас, в ету пору!
– А я к вам зачем приехал сюда, скажите мне на милость? – с удвоенной крепостью в голосе прогремел с трибуны Терещенко. – Потому и приехал, чтобы, значит, и организовать истребление волчьей породы на вверенной вам территории.
Мужики стали интересоваться, как да чего.
– Флажки я привез, – авторитетно заявил охотничий руководитель, – по-научному будем, так сказать, работать.
В воскресный день десяток добрых охотников, среди которых, конечно же, оказался и Иван как опытный добытчик, с самого спозаранку выдвинулся в район возможного нахождения волчьей стаи. О районе этом, называемом издревле Шоровыми Угорьями, ходила нехорошая молва. Был он лесист и чёрен и возвышался над окружающей местностью угрюмыми, горбатыми холмами, густо обросшими толстым корявым ельником. Ни одной лесины не ушло отсюда на полезное дело – 
на деревенскую стройку. Из кривых ёлок дома не строят. Да и просто по какой-нибудь другой хозяйской надобности сельский народ совсем редко забредает в эти места. Нелюдимо тут и боязно. А тем более с осени грибники и рыбаки слыхали в тех местах волчий вой.
– Там должны быть лёжки ихние! – решил Некрасов. И все с ним согласились.
Туда и пошли. Километра за полтора до Угорьев основная группа расселась под ёлками и затихла. Ни разговоров, ни курева. Терещенко, считай, перед каждым носом повертел немалым кулачищем. Ходил от охотника к охотнику, тихо-тихо похрустывая своими валенками по мягкому снежку, и приговаривал: «Расквашу самолично, ежли чего…»
Только зря он это. Никто и не собирался бедокурить в такой обстановке.
А два молодых и лёгких на ногу лыжника сделали круг, обежали Шоровы Угорья, где кой-какой народец встречал уже ненароком волчьи лёжки. И нашли они входные звериные следы внутрь этого круга. Как и положено – туда вела тропа, натоптанная многими волчьими лапами, – 
волчья тропа! Выходных следов по всей окружности лыжни разведчики не обнаружили. Значит, зверь там, внутри! Лежит-полёживает…
Охотники обошли вокруг Угорьев и развесили по кустам капроновую нить, на которой через каждые два с половиной метра покачивались ярко-красные флажки.
Терещенко собрал у оклада всех, и они с Некрасовым пошли с двух сторон вдоль флажков расставлять номера. Иван как надежный, 
проверенный стрелок был поставлен на входном следе. Тут волки зашли в оклад. Все знали, что любой зверь в моменты опасности уходит от неё по своим же следам, поэтому с большой вероятностью здесь волки и будут стремиться прорваться через флажки. Именно здесь!
Иван стоял и ёжился от мороза. Ветерок, вроде бы несильный, гулял по ельнику, покачивал хвою. Гулял он и по Ивану и скоро начал пронимать нехитрую Иванову одёжку: свитерок, да фуфайку, да две пары тонких штанов, напяленных друг на друга. Иван потихоньку околевал, стоял он за заснеженной ёлкой и отчаянно ругал самого себя за такую вот полоротость. С какой-то стати он заспешил-заторопился, чтобы не подвести приезжее начальство, да вот и выскочил в лес, считай, что голым. Как салажонок какой…
В дальнем конце оклада запостукивали, наконец, палками о стволы деревьев. Пошел загон… И голоса самих загонщиков, сначала трудноразличимые из-за ветерка, посвистывающего в верхушках деревьев и разбрасывающего по сторонам лесные звуки, становились все отчетливее, приближались.
«Серые, верно что, на ногах уже, встрепенулись, шельмы, мечутся чичас… Прибегут скоро», – размышлял Иван. Он тоже встревожился и напрягся в предвкушении наплыва охотничьего азарта, который всегда посещал его в острые моменты охоты. Выпрямился, держа ружьё наизготовку, застрелял тревожно глазами по стоящим впереди деревьям, по снежным прогалам между ними, стелящимся вдаль. Вглядывался он в окружающий лес, вслушивался, не прошуршат ли где лапинья ёлок, не упадет ли с веток снег от толчка пробегающего волка?
Все было тихо.
Иван стоял, как и подобает, неподвижно, но бегала по телу его, как и подобает, мелкая-мелкая дрожь – и от холода, и от охотничьего перевозбуждения, да, что там говорить – и от страха. Страх тоже был: не шутка ведь – волки на тебя сейчас пойдут… А ружье в такой холод может и не сработать.
Там, впереди, прокричала протяжно сойка – лесная сорока, вечная предательница зверья. Она-то всегда и подает верный сигнал охотнику, что пробирается по лесу какой-то хищник и пора быть наизготовку. Сидит над ним, крадущимся по лесу, и обязательно уж прокричит что-то предательское, выдающее его с потрохами.
Иван насторожился, выпрямился во весь рост и, приложив приклад к плечу, повернулся прямо туда, где кричала птица.
И почти сразу из-за ёлки, что стояла в тридцати шагах, вышел волк. Некрупный, средних размеров, он сразу увидел флажки, растянутые перед Иваном, остановился, задрав голову, вытянулся. Резко выделялся на снежной белизне черно-серым пятном.
Иван выстрелил в него. Волк подпрыгнул, потом завалился на бок и затих: выстрел был метким.
«Есть один!» – обрадовался Печурин. Но не пошел к убитому волку. Старый, суровый, но правильный закон загонной охоты говорит, что ходить по загону не надо – напарники знают, где ты стоишь, и никогда в твою сторону не выстрелят, но, если с места сойдешь и начнешь разгуливать, с тобой может произойти все что угодно. Всякое бывало на загонных охотах…
Да и запах свой разносить по лесу не надо…
А загон пройдет через тебя – тогда и гуляй как хочешь.
Справа, где-то вдоль флажков, стукнул дуплет.
«Наверное, еще взяли», – размышлял Иван, перезаряжая свою двустволку.
Он постоял, разглядывая издали убитого волка, так и сяк разворачивая в уме цифру премии, за него полагающуюся.
«Может, и хватит на обновку для дочуры, на сапоги ети, едри их… Давно клянчит… Хватит, должно быть…»
И тут справа из-за деревьев показались сразу два волка. Впереди идущий был покрупнее заднего. Поджав хвосты, настороженно вглядываясь в окружающее пространство, они шли вдоль флажков, разглядывали их… Видно, что хотели вырваться из западни, в которой оказались. Волки рыскали по кустам, по лесу, передвигались перебежками и трусцой. Путь на волю перекрывали эти непонятные, невесть откуда взявшиеся, болтающиеся на ветру предметы, опасные своей неизвестностью – в лесу таких нет!
Они искали выход и не решались пересечь линию флажков.
Впереди идущий волк вдруг остановился и поглядел на Ивана, уже поднявшего ружье. И вдруг сам шагнул в его сторону, но тут же остановился. Печурин, едва не успевший нажать на спусковой крючок, в последний момент разглядел какое-то белое пятно на волчьей голове.
Белое ухо! Это же был Белоушко! Их с Антонидой волк!
– Белоушко, брат ты мой! Надо же! – гортанным шепотом прохрипел Иван. Он сообразил, чего надо делать.
Он кинулся к флажкам, посрывал с веток капроновый шнур, уронил его на снег вместе с красными четырехугольниками. Сорвал шнур и со второго куста, и с третьего… Он метался и быстро затаптывал флажки в снег. А волки стояли и смотрели на него. Только тот, который был позади, немножко отпрянул и настороженно-опасливо разглядывал Ивана, следил за его действиями. Этот волк, по всей видимости, очень боялся человека. А первый не боялся: он долго прожил в человеческом жилище. Он знал Ивана в лицо.
Печурин сделал для волков проход в линии флажков. Сам отошел в сторонку.
Белоушко постоял, слегка покачиваясь вперед-назад, как бы решаясь на то, чтобы сделать шаг. Потом решился. Он сделал его, а затем стремительно прыгнул вперед в построенный Иваном коридор. В коридор Свободы! Его напарник, шедший позади, прыгнул за ним.
Иван Печурин стоял и глядел вослед убегающим вдаль волкам.
А в загоне вовсю гремели выстрелы. Там шла охота.
Он долго, пока не вышли загонщики, зачищал следы своего «преступления». Повесил опять на ветки флажки, замел можжевеловой веткой следы, чтобы не было видно, как он сбрасывал с кустов шнур с флажками.
Когда снимались номера, никто этого не заметил. Спросили только, как это он, такой опытный охотник, упустил из оклада двух волков? Следы-то их не спрячешь.
– Да не поспел я, – сокрушенно сказывал Иван на ходу придуманную леденящую душу историю. – Они, черти, как выскочили из ивняка да прямо на меня и лупанули. Упал со страху… Через меня скаканули, сволота! А опосля и через флажки, одним махом. Чего им, как кони оне, здоровенны… Хорошо не загрызли… А чего им с такими-то мордами! Морды-то у их во-о! Могли бы и загрызть, раз плюнуть…
И Иван распахивал ладони намного шире своей физиономии. Получалось, что волки с такими страшными мордами, были в самом деле кровожадны и опасны. И добрый охотник Иван, подвергшийся нападению хищников, заслуживал всяческого уважения.
Конторский работник – колхозный бухгалтер Прибыткин, стоявший на соседнем номере, потом, уже в деревне, сильно возбуждался, когда рассказывал об этих двух волках:
– Первый-то, молодой, видно, уж больно наглый: из-за сосенки выскочил, да прямо на меня, как людоед какой, человека не боится, засранец! Чуть с ног не сбил, я и оплошал, потому и стрелял кое-как с перепугу, промазал.
– Не откусил он тебе ничего, когда мимо скакал, близёхонько ты его подпустил? – зубоскалили женочки.
Односельчане не могли знать, что промелькнувший рядом с Притыкиным волк действительно мало боялся человека, ведь он рос рядом с ним.
Это и спасло Белоушке жизнь. Бежал бы он в отдалении, бухгалтер легко бы убил его.

*  *  *

Антонида была рада. Ой как рада!
– Ушко-то бело у его? Дак значит, он это, он! Белоушко наш!
И интересовалась у Ивана, как выглядит волчок, выращенный ими? Не исхудал ли?
– Живой он, живой! Слава те, осподи! – ходила она вокруг мужа и всё выспрашивала, всё интересовалась…
Женщина, она и есть женщина. Хлопотуньи они, все как есть.
– А другой-то волк, которой ростиком поменьше, тот, наверно, самка будет, сука то есть, волчица она, – взволнованно рассуждал Иван, – значит, дружат оне. Пара то есть… Ндак, и хорошо ето ведь. Вдвоём-то легче в лесу…
Антонида тему эту горячо поддерживала и в своих мыслях шла дальше:
– Дак, они так и шшеняток нарождают, волчаточков, хорошо ведь…
Время от времени она прерывала беседу и куксилась, доставала из кармашка сарафана платочек и промокала глаза – слезы у неё и в радости, и в печали были всегда готовы выкатиться из её зелёных глаз. Сейчас это были счастливые слёзки:
– Хоть бы уж пришел к нам да показался, каков он есть? Не чужой всяко. Мы же скучам…
А Иван ей сказал:
– Ладно тебе! Чё, он маленькой какой? Всяко вырос уж, сам теперь знат, как да чего. Не пропадет без нас. И не один он нонеча, вишь, полюбовница у его появилась. В рост пошел зверёк наш…

*  *  *

Из всей стаи после той охоты остались в живых только три волка: Ловкий, Белоушко и молодая волчица Гордячка.
Ловкий, прижатый загонщиками к флажкам, в последний момент в отчаянии перемахнул через страшную для волков линию, через человеческие следы, идущие вдоль них, и ушел в лес. Вскоре он отыскал Белоушка и Гордячку и присоединился к ним.
С этого момента для Белоушка настали чёрные времена. Ловкий на правах старшего не подпускал его к Гордячке, хотя та сама стремилась к нему и, когда они хотя бы ненадолго оставались одни, нежно прижималась к нему и ласкалась. Гордячка искренне любила его. Но появлялся 
Ловкий, и все начиналось сначала. Он был на год старше Белоушка, поэтому бесцеремонно оттеснял его от самки и при первой же, даже нечаянной попытке того приблизиться к ней, страшно скалил зубы и демонстрировал готовность вцепиться в него своими крепкими клыками.
Приближался месяц март – время гона – волчьей любви. Молодая волчица долго не подавала признаков желания спариться. С любовными притязаниями к ней приставал Ловкий, но гордячка отвергала его и скалила зубы при его приближении. В такие моменты она подбегала к Белоушке, но на него тут же кидался Ловкий, и Белоушко отступал, прижимая хвост.
Но однажды произошло то, что и должно было произойти. Ловкий решил овладеть Гордячкой силой и прыгнул на неё, подмял под себя. Волчица жалобно закричала и сделала судорожную попытку вырваться. Ловкий схватил её зубами за загривок и прижал к земле, причинив немалую боль. Гордячка закричала ещё сильнее и по-звериному заплакала, всхлипывая и завывая.
Белоушко не в силах оказался вынести страдания подруги. Он сделал два больших прыжка и вцепился зубами в шею ненавистного противника. Тот не ожидал, что более молодой, а значит, беспрекословно подчиненный ему волк вдруг окажет столь яростное сопротивление. Он не учел, что Белоушко, несмотря на молодость, сильно окреп в постоянной борьбе за существование. Мышцы его затвердели, челюсти налились силой, а клыки и зубы приобрели стальную мощь. Белоушко уже сильно вырос, вытянулся в высокого и мощного зверя.
Кроме того, он очень любил свою Гордячку, а в Природе всегда так: любовь самца к самке удваивает его силы. Тем более что этой схватке он был прав, потому что сражался за свою любовь и за свою правду.
Ловкий извернулся и попытался вцепиться в горло Белоушка, но тот успел перенести удар своих челюстей на основание уха Ловкого и вцепился в него мертвой хваткой, стиснул клыки и держал так их и держал, несмотря на то что Ловкий мощно выворачивал своё тело, при этом страшно и громко выл. Он тряс головой, извивался и царапал когтями бока Белоушка, визжал от страшной боли, но поделать ничего не мог. Он лишь слышал треск своих рвущихся хрящей сквозь овладевшие телом смертельные судороги, ощущал, как выворачивается набок изломанное ухо. Тело его изнемогло в борьбе с преобладающей ловкостью молодого безжалостного бойца… Наконец силы почти совсем оставили его.
В этот момент Белоушко завалил соперника на бок и перебросил хватку челюстей на горло Ловкого, перевернул его на спину, начал душить.
Ловкий захрипел, из пасти его начала вырываться кровавая пена..
Вскоре он затих.
Белоушко не сразу разжал челюсти. Он дождался, когда у поверженного врага перестанет течь по жилам кровь. Волки умеют чувствовать это, убивая своих жертв.
Потом он отпрянул и долго стоял рядом, покачиваясь от усталости, пристально вглядываясь во врага: не шевелится ли он, не осталось ли признаков жизни?
Наконец, он медленно подошел к своей волчице. И ноги его подкосились, он упал рядом с ней. Лежал на боку, тяжело и часто дышал.
А жена его, Гордячка, вылизывала его израненный в бою бок.
Теперь им никто и никогда не станет мешать любить друг друга.
*  *  *

Иван с утра снарядился идти в лес. Зашел сперва на поветь, забрал прислонённые к стене лыжи, снял с гвоздя рюкзак, в котором, как всегда, находились приготовленные загодя для лесных походов вещи: теплое бельё на случай, ежели доведётся промокнуть, запасные портянки, теплые рукавицы, пара коробков спичек, аккуратно свёрнутый полиэтиленовый мешок под добычу… Положил туда же матерчатый мешочек с едой на день охоты – два бутерброда со сливочным маслом, банку тушёнки, бутылку молока.
И вышел на крыльцо.
То, что он увидел, поразило его до глубины души. Прямо перед ним, за порогом, лежал крупный заяц-беляк. Был он будто бы живой, только на шее красными жирными точками алели капельки застывшей крови.
Иван постоял, ничего не понимая. Откуда взялся на его крыльце этот здоровенный косой? Кто его сюда положил? Сам же он не прискакал сюда такой мёртвенький!
– Тоня! – позвал он громко. – Антонида!
– Чево там, чево? – откликнулась жена из глубины кухни.
– Подь-ко сюды, не пойму я тут ничево!
Антонида пришла, завсплескивала руками, заойкала. Они стояли и удивлялись невесть откуда взявшемуся трофею. Может, кто-то подложил или пошутил, может быть, дохлятина? Иван поднял зайца и всего обнюхал.
– Свежак! – заключил он авторитетно. – Сегодня затряхнул кто-то.
Он повернул к жене недоумённое лицо:
– Нам-то принесли зачем? Хотя спасибо, конечно… Тушенку сделам…
– Ну-ко, Ваня, посидим с тобой да покумекам, – предложила жена. – 
Чевой-то тут не то.
Они уселись на ступеньки, поразмышляли. Антонида сомневалась, чтобы кто-нибудь из односельчан взял бы да и подарил им зайчика ни с того ни с сего.
– Все только урвать хочут, а подарков таких ни от кого не дождесся, – 
говорила она задумчиво.
Поразмышляла она, покачала головой, потом вдруг махнула рукой и сказала решительно:
– А я знаю, кто этот добрый человек, знаю.
Иван, муж, уставился на неё так, будто встретил вдруг незнакомого и загадочного человека:
– Ну, и хто, по-твоему?
Антонида не сказала вслух, она произнесла шепотом, будто выдала важнейшую государственную тайну. Вполголоса, округлив до невозможности глаза:
– Белоушко это нам приташшил, вот хто!
– Как ето, как ето Белоушко? – активно и в то же время радостно засомневался её муж Иван. – Не может же такого быть-то! Чё он, сдурел, зайцев нам притаскивать!
Впрочем, ему самому очень хотелось бы, чтобы это случилось именно так. Тем более что Печурин давно зарекся перечить жене, признавая её железную способность безошибочно, влёт разглядывать истину в любых запутанных делах.
Но тут дело из ряда вон… При чем тут волк? Сам бы сожрал зайца, да и всё тут, зачем людям-то тащить?
– Ничего ты не понимаешь, Ваня, – объяснила ему жена. – Белоушко захотел спасибо нам сказать. Вот и приташшил белячка.
– За што благодарить-то? Живем, да и всё, давно уж отпустили его на волюшку.
– А ты забыл, что спас его недавно, из флажков выпустил?
Иван малость призадумался:
– А и в самом деле. Неужто волчик нас мяском порадовал свеженьким за эку малость?
– А ты и не знал! Все животинки спасибо людям сказывают, ежели оне добро дело для их делают. Вон у Серафимовны котик девять мышей на крилечко приташшил. Прикусил их, да и склал к ей. Она пришла, а оне в рядок и лежат мышки-то. Благодарность выказал, значит.
– А за что спасибо-то сказал?
– А она лечила его от заразы какой-то да и вылечила.
– Надо же! Как люди оне…
Посидели они на крылечке, порассуждали. Антонида опять всплакнула:
– Как он там, в леси-то? Холодно ведь ему тамо где, хо-олодно!
Вечером она сварила жаркое из зайца. Ели и нахваливали. Выпили, конечно, по рюмочке, да и не по одной… Антонида, строго следившая за алкогольной диетой мужа после давних молодецких того разгулов, тут раздобрела, расщедрилась:
– Давай-ко, Иванушко, кань еще в рюмочку, за нашего родненького пригубим, чтоб тепло да хорошо ему жилось там, в леси, чтоб не обидел его никто…
Она промокала краешком подола мокрые глаза и приговаривала:
– Пришел бы к нам-то, голубеюшко, хоть я бы покормила его да полюбовалась бы на касатика.

*  *  *

Прошли три недели. В лесу, на полях и в самой деревне вовсю бушевал уже апрель месяц. С утренними морозцами, с настом, каждым днем лежащим на снегах плотной коркой, и с тёплыми ветрами, задувающими с летней стороны. Проклюнулись первые проталины, и лошади в конюшне, и коровы на скотном дворе, почуяв наплыв весны, начали голосить в своих обрыдлых стойлах. Стали требовать отпустить их на свободу, на волю-вольную, к свежей травке зеленой, чтобы размять уставшие от долгого стояния ноги. Антонидина да Иванова корова Побрякушка тоже время от времени трубно мычала и громко переступала, нарочито сильно стучала по настилу копытами.
Сена по весне всегда не хватало, сколько ни заготовляй: Антонида не жалела его для нежно любимой Побрякушки. Они с ней ходили в подружках, только что не обнимались – а так дружба полная. Снег подтаял и обнажил основание сенного зарода, что стоял на краю огорода. Иван подошел к нему проверить, не вытаял ли пук-другой сена – все для коровёнки сгодится. Точно, вытаял! Сено в зароде закончилось, когда снега было еще много, остатки убирали прямо из сугроба и, как оказалось, под снегом сохранилось благошко сена – на целых две охапки. Иван нагрёб грабельками сенную захватку, обнял её и шагнул к хлеву.
И замер.
Услыхал он злобный лай двух деревенских собачонок. Увидел одну, выбежавшую на поле, которое одним боком касалось деревни, а другой стороной уходило к лесу. Собака аж подпрыгивала в злобе, глядя куда-то в вдаль. Но бежать туда не торопилась.
Посреди поля стояли два волка и глядели на деревню.
– Тоня! – закричал Иван. – Антонида!
В окошке избы белым пятном обозначилось лицо жены.
– Поглядь-ко, поглядь! – Иван лицом своим показывал ей направление, куда надо смотреть – руки-то были заняты.
Та быстренько отлипла от стекла и в накинутой на плечи фуфайке, в пимах на босу ногу, выскочила на улицу. Оба – муж и жена – стали вглядываться в серые фигуры зверей, стоящих на поле и отчего-то не убегающих, хотя лаяли собаки и расхаживали по деревне люди.
Антонида долго вглядываться не стала:
– Наш, это же наш Белоушко! – закричала она и бросилась в своих пимах туда, в поле, к волкам. Она будто не замечала, что пимы её – тапочки – черпают вовсю снег, что босые ноги просто облеплены мокрым весенним снегом. И что фуфайка давно свалилась с плеч, и она бежит в одном сарафане с развевающимся на ветру фартуком. Она осознавала только, что бежит к своему волку, которого полюбила искренне и который тоже её крепко любит.
Что было делать Ивану Печурину в этот момент, её мужу? Он тоже побежал.
Волки стояли, высоко подняв головы, будто поджидая людей, к которым они пришли. У одного из них ухо было белое.
Когда Иван и Антонида приблизились довольно близко – метров на шестьдесят, волки отпрянули назад, отбежали немного и опять остановились. Они как будто предупреждали, что ближе к ним приближаться нельзя. И опять стали внимательно смотреть на людей, высоко и гордо подняв головы.
Супруги тоже остановились, стояли и тяжело дышали. Глядели друг на друга.
– Белоушко, родненький ты мой! Не убегай ты от меня ради Христа. Тяжело мне за тобой бегать. Постой, дай глянуть на тебя! Люблю ведь я тебя, сам это знашь. А я полюбоваться на тебя хочу, давно не видала, дак и соскучилась я.
Постояли, помолчали. Волки не уходили.
– Чего-то они хотят, – сказал Иван, – не просто же так пришли.
– Чую я, прошшаются оне с нами. Уходят, наверно, насовсем уходят. Пришли досвиданье попросить.
Сказала так и заплакала. Стояла и вытирала глаза рукавом сарафана.
А волки с минуту ещё постояли, развернулись к лесу и побежали туда трусцой. Впереди Белоушко, за ним – его волчица Гордячка.
На обратную дорогу Иван снял со своих ног шерстяные носки и натянул их на закоченевшие, красные ноги жены, на плечи накинул свою куртку. Весь путь домой Антонида проплакала.
А иногда, как это бывает у женщин, смахивала с лица слёзы и вдруг говорила вполне радостно:
– А эта-та, подружка-та евонная, она с им, с нашим голубеюшком! Не уходит! Страшно ей перед людями стоять, а не уходит! Значит, любовь промежду имя!
Она всплескивала руками и сказывала с большим убеждением:
– Ну, а наш-то ей шшеночков-то и настрога-ат!
И улыбаясь, и вновь пуская слезу, она звонко щебетала всю обратную дорогу.
А Иван брёл унылый и потерянный. Он почему-то осознал, что больше никогда уже не увидит волка, который стал для него таким близким.
Дороже любой собаки.

*  *  *

Прошло два года. В урочищах огромного таежного Мяндозера, спрятавшегося от людей в самой центровине Онежского полуострова, что на Белом море, давно уже обосновалась и живёт волчья стая. Входящие в стаю волки безраздельно господствуют на всем Летнем берегу. Они очень хитры и осторожны, эти волки. Совершив очередной набег, захватив добычу, они тут же уходят в свои тайные, скрытые от человеческих глаз лежбища. Никто не может выследить их, разыскать места обитания. Волки будто растворены в никому не ведомых пределах тёмных лесов, окраинах болот, между овражистых склонов чащобных логов.
Эта стая – неотделимая часть сокровенных, древних лесов. Она никому не видна ни со стороны, ни с воздуха. Как будто её и нет.
Но она есть. Стая живет и с каждым годом становится все сильнее и опытнее. Все волки приморских регионов наслышаны о ней. И все хотят в неё попасть. Но мало кому это удаётся, потому что в неё принимаются самые сильные и самые хитрые.
Стая неуязвима, ведь её вожаком является прошедший все возможные испытания, победивший всех своих врагов матёрый волк с белым ухом. Он знает повадки людей и всех зверей. Он любит Лес, и Лес любит его.
Этот вожак непобедим.
Посреди холодных и прозрачных зимних ночей он сидит на своем холме, окружённом старыми деревьями, глядит в звездное небо и поёт небу и Лесу свои длинные песни.
Эти песни про то, как он любит и помнит потерянных в далёкой юности своего отца, тоже Вожака, и свою мать – Волчицу, родивших его и научивших преодолевать трудности. В этих песнях поется о том, как он предан своему Лесу, о нерасторжимой любви к братьям своим и сестрам – волкам.
И над Белоушком, как во все века над волками, бродит по звездному небу Большая Медведица и похрустывает звёздной крошкой.

Вехи памяти

Алла НОВИКОВА-СТРОГАНОВА

Родилась в городе Бугульме (Татарстан). Окончила Орловский государственный педагогический институт. Работала учителем, преподавателем кафедры русской литературы Орловского госуниверситета. Доктор филологических наук, профессор, историк литературы.
Автор трех монографий и свыше 500 литературоведческих и художественно-публицистических работ о творчестве Н. В. Гоголя, И. С. Тургенева, Н. С. Лескова, Ф. М. Достоевского, А. П. Чехова, И. А. Бунина, Ч. Диккенса и других классиков мировой литературы.
Удостоена золотого диплома VI Международного славянского литературного форума «Золотой Витязь» за книгу «Христианский мир 
И. С. Тургенева» (издательство «Зёрна-Слово», 2015), а также награды «Бронзовый Витязь» на VII Международном славянском литературном форуме «Золотой Витязь» за статьи-исследования творчества Ф. М. Достоевского. Лауреат премий журнала «Зарубежные записки» (2014, номинация «Эссе. Литературная критика», журнала «Наш современник» (2018, номинация «Литературная критика. Литературоведение»).
Член Союза писателей России. Живет в Орле.

ПРОЩАЛЬНАЯ ПОВЕСТЬ НИКОЛАЯ ЛЕСКОВА
К 125-й годовщине смерти писателя

Повесть  Николая Семёновича Лескова (1831–1895) «Заячий ремиз» (1894) – одно из наиболее загадочных, зашифрованных произведений русской классической литературы. «В повести есть “деликатная материя”,  – писал Лесков, – но всё, что щекотливо, очень тщательно маскировано и умышленно запутано. Колорит малороссийский и сумасшедший».
Это последнее лесковское творение осталось при жизни писателя не изданным. В феврале 1895 г. (за несколько дней до кончины  Лескова) М.М. Стасюлевич – редактор журнала «Вестник Европы», – убоявшись цензуры, отказался печатать повесть, извиняясь перед автором его же остроумной шуткой, позаимствованной из «Заячьего ремиза»: «можно очень самому обремизиться <…> подвергнуться участи “разгневанного налима” <…> и непременно попадёте в архиерейскую уху».
Лебединая песнь писателя вылилась под его пером в вековечную мечту русского национального сознания о чудесной жар-птице. 
В фольклоре эта сказочная птица олицетворяет волшебное заступничество. В повести Лескова мифопоэтический образ жар-птицы представлен в новом – христианском – контексте понимания и является выражением авторской ценностно-мировоззренческой позиции.
Повесть по-прежнему притягивает внимание, завораживает религиозно-нравственной и философской глубиной. Лесковский текст,  основанный на Евангелии, открывает перед читателями всё новые и новые возможности для интерпретации и сотворчества. О новозаветной неисчерпаемости глубоко писал архиепископ Иоанн Сан-Францисский (Шаховской), называвший Лескова в ряду первых классиков, чей «чистый разум» повенчан  «с глубиною сердца <…> единством воли и откровений»: «Евангелие не есть только идеальная истина для всякого мира, но и личное, всякий раз неповторимое слово, письмо Бога Живого всякому человеку в мире, – письмо, прочитываемое человеком лишь в меру его духовного сознания».
«Заячий ремиз» впервые был издан в 1917 году – «в эти абсолютно нелитературные времена». Д. Философов сравнил выход повести в предисловии к ней с «белоснежным пшеничным хлебом русской литературы», который получили голодные физически и духовно читатели;  «загробный голос Лескова прозвучал со страниц “Нивы” как призывный колокол».
Важен также первый отклик А. Измайлова: «“Заячий ремиз”– одно из самых больных мест старика Лескова. Написал он его любовно, с огромным захватом, с великолепною своею сочностью <…>  Идилличность тона и – рядом – сколько выстраданной злобы Лескова на ложное знание, которое никому не нужно, на старый подлейший режим, когда готовы были упечь учительницу в каталажку за цитаты из Евангелия; на добровольных присяжных сыщиков, готовых продать мир за орденок, падающий на перси».
Смысл заглавия повести, которое самому автору казалось «то резким, то как будто малопонятным», Лесков в письме к редактору «Вестника Европы» объяснил следующим образом: «“Заячий ремиз”, то есть юродство, в которое садятся “зайцы, им же бе камень прибежище”». 
К разгадке таинственного названия, возможно, приближают строки письма Лескова к его приёмному сыну Б.М. Бубнову <середина сентября 1891 г.>: «<…> “мнимый покой”.  Зайца обманчивый сон!..” Именно всё это “заячий сон”, с одним закрытым глазом и хлопающими ушами от страха утратить всё, чем владеешь».
Писатель обращается здесь к фольклорно-мифологической образности: к распространённому представлению о том, что заяц имеет настолько чуткий сон, что спит с открытыми глазами. «Заячий сон» становится воплощением страха и трусости. Кроме того, заячья боязливость объясняется поверьем о том, что у зайца маленькое сердце: «Бог вылепил ему слишком длинные уши, а на сердце глины не хватило».
Далее в том же письме Лесков развивает мифологический образ «заячьего сердца» в ключе христианской антропологии: созданный «по образу и подобию», человек призван преодолеть в себе животное начало, укрепиться духовно, не роняя в себе «образ Божий», который есть не только дар, но и задание человеку: «Кажи нам, что есть крепкого, – 
за что можно удержаться, не делаясь жертвой случайностей и чужих прихотей, часто как раз рассчитанных на то, чтобы понизить в тебе “Сына человеческого”, которого ты обязан “вознести”, и других к тому же склонить, и убедить, и “укрепить слабеющие руки”». Думается, что письмо это, написанное по иному поводу, глубоко иллюстрирует концепцию «Заячьего ремиза».
Сатирическая сторона произведения: когда герою только и остаётся, что «скрыться» в своём частном сумасшествии от всеобщей невменяемости и безумия общественного устройства, – а также всё, что ведёт к расчеловечиванию, «оболваниванию» Оноприя Перегуда, достаточно глубоко изучены. Важнее сосредоточить основное внимание на противоположно направленном изменении «натуры» героя: на пути его возвращения  от «оболванивания»  к  «истинному человеку», то есть божественному началу, внутреннему свету, скрытому тенью «телесного болвана», «пониженному», «жесточайше уменьчтоженному». Однако в герое живо сознание необходимости отыскать и «вознести» «невидимую и присносущную силу и Божество того человека, коего все наши болваны суть аки бы зерцаловидные тени».
Не только эпиграф, взятый из «Диалога, или Разглагола о древнем мире» Григория Сковороды (1722–1794), но и другие христианские идеи этого философа художественно воплотил Лесков в своей повести. Основная из них: «надо идти и тащить вперед своего “телесного болвана”», – то есть не позволять телесному, материальному, животному началу взять верх над «истинным» – духовным – человеком.
Получив чин в социальной иерархии чинов, будучи направлен в родное украинское село Перегуды в качестве станового пристава, Оноприй Перегуд поначалу пытался в своей полицейской практике  вы-
явить истину «по облегчённому способу» – при помощи тетрадки «Чин во явление истины», рекомендованной для допросов подозреваемых и составленной таким образом, чтобы даже невинный при таком допросе внутренне устрашался и был «готов сказать: “Виноват”» (IX, 536).
Перегуд фактически занимает ту должность, которая требует вершить «суд правый», однако, будучи сам безмерно далёк от уразумения истины, он пользуется неправыми полицейскими уловками, юридической казуистикой: «Вот эта – пожалуйте – вам юристика!» Такая «юристика» ещё более усугубляет всеобщую несправедливость и отдаляет от познания истины. «Болван» Перегуд принимает непосредственное участие в процессе «оболванивания» социально-нравственных основ жизни. При этом совесть его не мучит, он считает себя образцовым блюстителем порядка и являет образчик внутреннего и внешнего самодовольства. Статный, дородный становой самолюбиво восклицает: «Процвете моя плоть, а нечестивый погибнет!»
Лишь к финалу повествования герой осознал, что истина является не по официальному прописному «чину» и не в тот момент, когда кто-то немедленно захотел её открыть. Истина без всяких «чинов» приходит всегда в своё время, и  Перегуду она приоткрывается как раз тогда, когда он все свои чины потерял, очутившись в сумасшедшем доме.
Однако если в начале своей государственной службы Перегуд ещё имел человеческий облик хотя бы внешне: «был в процветении румяный и полный» – то, поддавшись искушению службистского честолюбия, окончательно этот облик утратил, превратившись внешне и внутренне в чудовище почти инфернального плана.
Заразившись хронической «инфекцией» государственной политики –  
«ловитвой потрясователей основ», что «троны шатают», – Оноприй Перегуд перерождается: внутренняя метаморфоза отражается и на внешнем уровне (не раз проходит мотив зеркального отражения – «зерцаловидной тени», – заявленный в философском эпиграфе): «у меня вид в лице моём переменился <…> и стали у меня, як у тых, очи як свещи потухлы, а зубы обнаженны… Тпфу, какое препоганьство!»
Перегуд, ужаснувшийся своему отражению,  видит в зеркале именно то, о чём предупреждал когда-то его родителей, решающих судьбу сына, умница-архиерей. Это образ колоритный, привлекательный, симпатичный и близкий самому Лескову: «Быв по натуре своей одновременно богослов и реалист, архиерей созерцаний не обожал <…>, а всегда охотно зворочал с философского спора на существенные надобности».  Священник наставляет: «Ещё что за удовольствие определять сына в ловитчики! <…> “Се стражи адовные, стоящие яко аспиды: очеса их яко свещи потухлы и зубы обнаженны”». Жуткий образ «адова стража» из библейской Книги Еноха настойчиво повторяется на протяжении всей истории маниакальной одержимости героя подозрительностью, шпионством, доносами, погонями за мнимыми «сицилистами» и «потрясователями основ».
Важно отметить, что портретная деталь «зубы обнаженны» не только атрибут библейского чудовища-аспида – «адова стража», но и зоологическая черта животного облика зайца. В поверьях распространены представления о зайце как существе опасном и связанном с нечистой силой. Перебежавший дорогу заяц сулит несчастье. Известны также былички о зайце-оборотне, наделённом демоническими свойствами, который «бросается под ноги, заманивает в чащу, преследует человека или исчезает в вихре, с шумом, хохотом или зловонием». Именно таков Перегуд в его погоне за «потрясователями».
Так подтекст повести не только снова отсылает к её названию, но и выполняет функцию трансформации фольклорных и христианских мотивов в идейно-художественной структуре повествования.
С христианской темой непосредственно связан эстетический аспект. В контексте выраженных в «Заячьем ремизе»  представлений о прекрасном и безобразном важно подчеркнуть мысль В.И. Ильина, высказанную в его статье о Лескове: «Бог – источник прекрасных форм; быть безбожным – это не только значит быть безобразным, это значит умножать вокруг себя безобразие».
Перегуд в прямом смысле лишается своей человеческой сущности, окончательно сходит с ума, когда выясняется, что «дерзновеннейший потрясователь» – его собственный кучер-орловец Теренька. «О, Боже мiй милiй! А кто же был я? Вот только это и есть неизвестно», – горестно сетует потерявший свою личность герой повести.
Свет истины потух для него. Неслучайно настойчиво повторяется портретная деталь – реалистическая и метафорическая одновременно: очи, «яко свещи потухлы». «Светильник для тела есть око, – наставляет Христос в Нагорной проповеди. – Итак, если око твоё будет чисто, то всё тело твоё будет светло; Если же око твоё будет худо, то всё тело твоё будет темно» (Мф. 6: 22–3).
Перегуд-становой, погрузившийся во тьму духовную, безмерно далёк от того мальчика – церковного певчего, посвящённого в стихари, – каким он был, когда «перед всеми посередь дни свечою стоял и светил». 
Теперь он утрачивает божественный свет «истинного человека», окончательно превращаясь в телесного «болвана», тёмную «зерцаловидную» тень.
В эпизоде с молодой учительницей – «подозрительной» Юлией Семёновной («коса ей урезана, и в очках, а научена на все познания в Петербургской педагогии») – Перегуд, дабы разузнать, что скрывают тёмные очки, просит позволения посмотреть в её «окуляры» и ведёт себя почти как в крыловской басне «Мартышка и очки». В подтексте произведения возникает новое зоологическое уподобление – с гримасничающей обезьяной.
Перегуд начисто лишается своего прежнего духовного опыта, забывает Священное Писание, которому был учён у архиерея, и попадает в преглупейшее положение, когда пытается «вывести на чистую воду» стриженую, в «окулярах» Юлию Семёновну, заставляя девушку написать о том, что она думает о богатстве и бедности. Её записи, не узнав в них текстов Нового Завета: «забота века сего и обольщение богатства заглушают Слово, и оно бывает бесплодно» (Мф. 13: 22), «Не богатые ли притесняют вас, и не они ли влекут вас в суды?» (Иак. 2: 6) – становой отсылает начальству как донос.
«Вот наинесчастнейший человек, который охотился за чужими “волосами”, а явился сам острижен. Какое смешное и жалкое состояние, и сколь подло то, что их до этого доводят», – таково резюме автора.
Уже будучи в сумасшедшем доме, Перегуд верно трактует своё прежнее безумие, объясняя его причины «гордыней», «ненасытной жаждой славы» и «безмернейшим честолюбием». Другими словами – «он впал в искушение», забыв слова молитвы Христовой: «И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого».
Показатель духовного выздоровления – освобождения героя из сетей «бесовского наущения» (ловя «потрясователя», он сам был пойман и запутан в «сети», подобно приснопамятному «огорчённому налиму») – 
следующая самооценка Перегуда: «когда я <…> вспоминаю об этих безумных мечтах моих, то не поверите, а мне делается ужасно!». Импульс к освобождению из ужасающих бесовских сетей способствует торжеству истинного человека.
«Цыпленок зачинается в яйце тогда, когда оно портится» – этим замечанием философа Григория Сковороды проясняется процесс, происходящий в герое: пусть он уже не годится для прежней «социабельной» жизни, зато в духе его «поднимается лучшее». В доме для умалишенных на грани безумия и мудрости  Перегуд, наконец, начинает путь приближения к истине. Теперь он избавился от цивилизации, от общественной жизни, в которой всё было скрыто мраком, перемешано (точнее – помешано). Герой постигает добро и зло в чистом виде. 
У него «вырастают крылья», и по ночам он «улетает отсюда “в болото” и там высиживает среди кочек цаплины яйца, из которых непременно должны выйти жар-птицы».
Эпизод на «болоте» не поддаётся однозначным и прямолинейным истолкованиям. Неслучайно Лесков, предлагая «Заячий ремиз» для публикации в журнале «Русская мысль»,  предупреждал о том, что в повести всё «тщательно маскировано».
Следует иметь в виду, что писатель и его герой великолепно знают фольклор, окружены им как элементом  духовной и бытовой атмосферы. «В устных преданиях, – отмечал Лесков, – <…> всегда сильно и ярко обозначается настроение умов, вкусов и фантазии людей данного времени и данной местности», «в младенческой наивности» есть «оригинальность и проницательность народного ума и чуткость чувства».
На первый взгляд было бы  достаточно простого указания на праоснову фольклорного образа и связанных с ним мотивов. Однако в повести Лескова имеет место процесс творческого усвоения и созидательной переработки фольклорного материала в свете религиозно-нравственных представлений писателя.
Мифопоэтическая парадигма образа жар-птицы включает в себя целый комплекс семантических и художественных мотивировок. Устойчивая роль жар-птицы в славянском фольклоре – служить чудесной помощницей, доброй волшебной силой, побеждающей потусторонние силы противников рода человеческого, разрушающей враждебное человеку пространство. В эстетике чудесного золотой окрас оперения жар-птицы – величина постоянная – и это не только синоним огненности. Этот непременный атрибут связан с тем, что «птица прилетает из другого, («тридесятого царства»), откуда происходит всё, что окрашено в золотой цвет». Это «золотое», «иное царство» в народном сознании, помимо чудесного,  имеет также социально-бытовое наполнение: символизирует безбедную жизнь, материальный достаток. Именно из золотых чертогов происходят «свинка – золотая щетинка, утка – золотые пёрышки, золоторогий олень и золотогривый конь». В сказках «золото фигурирует так часто, так ярко, в таких разнообразных формах, что можно с полным правом назвать это тридесятое царство золотым царством», – указывал В.Я. Пропп.
В мифологическом ракурсе золотой цвет соотносится с солнечным светом, постулируется связь «иного царства, небывалого государства» с небесной сферой. Жар-птица – небожительница. Ослепительное сияние, исходящее от каждого её пера, наполняет жизнь человека ярким светом, прогоняет тьму, всегда сопряженную в народном представлении с нечистой силой. Золотое светоносное оперение небесной обитательницы «золотого царства» в христианском контексте может быть соотнесено с евангельским откровением о «золотом граде» Небесном Иерусалиме, уготованном для праведных, в котором «отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет» (Откровение. 21: 4). Символично, что «ночи там не будет»; «спасенные народы будут ходить во свете Его»  (Откровение. 21: 24, 25).
Так фольклорный образ представлен в более многообразном переплетении с нефольклорным материалом, допускает возможности лирико-смыслового «сцепления» с христианским контекстом. Жар-птица символизирует божественный свет, вознесение к небу. «Жар» не только золотое сияние и свечение, но и жар неостывшего сердца – этого центра в православной антропологии, куда сведены все помыслы и чувства человека,  устремлённого к чуду, к Богу. Неслучайно поэтому в «Заячьем ремизе» настойчиво проявляется мечта о жар-птице как о чём-то недостижимо прекрасном.  И если в сказке этот образ – плод народной фантазии и вымысла, то в повести Лескова он связан с глубокой верой героя. Сама возможность чуда сомнению не подвергается. Фольклорные образы переосмыслены и христиански актуализированы писателем.
Существуют инварианты русской сказки о поисках жар-птицы. 
В лесковской повести представлен новый оригинальный вариант. Герой стремится обрести жар-птицу, пытаясь высидеть на болоте цаплины яйца. Каким бы безумным ни показалось на первый взгляд это действие, всё же оно имеет под собой реальную почву – фольклорно-этнографическую основу. В.И. Даль упоминал о народном обычае раздавать «самосидные яйца»: «Самосидные яйца раздаются по паре во все крестьянские дворы, и бабы обязаны высидеть и представить за них цыплят».
Лесков представляет собственную модификацию этнографического источника. В числе первых, кто высиживает цаплины яйца, учительница Юлия Семёновна: это и женское её призвание – дать жизнь новому существу, и убежденность в необходимости зарождения совершенных форм жизни. Прекрасная жар-птица должна явиться как духовное и эстетическое откровение «золотого Небесного града», стать посредницей между землей и небом, совместить разные пространственно-временные пласты реального и идеального миров.
Юлия Семёновна и Оноприй Перегуд не одиноки: «там нас много знакомых, – сообщает герой, – и все стараются вывести жар-птицы, только пока ещё не выходят».  «Не выходят» потому, что герои в своём «мудром безумии» упускают из виду важнейшее, недальновидно полагая, что из смрадного тёмного болота – то есть мира грешного, населённого людьми животного плана, духовно неразвитыми телесными «болванами» –  сможет родиться иная реальность – жар-птица – знак райского сада, золотой чудо-страны, светоносного Небесного града. Этого произойти не может ввиду того, что желающие обрести жар-птицу не Творцы и даже не праведники. Они одержимы гордыней – «матерью всех грехов» в православной аскетике. Слово 23 «Лествицы» преподобного Иоанна Лествичника направлено против «безумной гордости»: «Гордость есть отвержение от Бога, бесовское изобретение, презрение человеков, матерь осуждения, исчадие похвал, знак бесплодия души,  отгнание помощи Божией, предтеча умоисступления, виновница падений, причина беснования, источник гнева, дверь лицемерия, твердыня бесов, грехов хранилище, причина немилосердия, неведение сострадания, жестокий истязатель, бесчеловечный судья, противница Богу, корень хулы».
От той же гордыни – стремление высидеть жар-птицу из яиц цапли. Тем более  – что эта птица в специальном зоологическом труде «Жизнь животных по А.Э. Брему» характеризуется как «злобная и жадная», памятливая на обиду; яйца её только и можно отыскать на болоте.
Истина открывается Перегуду: жар-птицы не появляются «потому, что в нас много гордости». Духовное прозрение ведёт героя далее – к евангельской правде о том, что из несовершенного, греховного не может зародиться нечто совершенное. Люди пока бесконечно далеки от обожения, от заповеди Христовой: «Будьте совершенны, как Отец ваш Небесный совершен есть» (Мф. 5: 48). Но по гордыне своей многие мнят себя будущими творцами чудесных «жар-птиц». Однако «высидеть», духовно переродить «цаплины яйца» в «жар-птиц» одному человеку без Божьей помощи не под силу.
В повести несколько раз цитируется древнеримский поэт Овидий, запрещавший людям «“пожирать своих кормильцев”, а люди не слышат и не видят». В обществе все «пожирают» друг друга, также и «цаплиным яйцом», в котором уже материализовано начало жизни, человек хочет просто воспользоваться для пропитания своего «телесного болвана», а не «высиживать» нечто духовно высшее: «Жар-птица не зачинается, когда все сами хотят цаплины яйца съесть».
Перегуд видит «цивилизацию» в сатанинском коловращении «игры с болванами», социальными ролями, масками: «Для чего все очами бочут, а устами гогочут, и меняются, як луна, и беспокоятся, як сатана?» Всеобщее лицемерие, бесовское лицедейство, замкнутый порочный круг обмана отразился в Перегудовой «грамматике», которая только внешне кажется бредом сумасшедшего: «я хожу по ковру, и я хожу, пока вру, и ты ходишь, пока врёшь, и он ходит, пока врёт, и мы ходим, пока врём, и они ходят, пока врут… Пожалей всех, Господи, пожалей!»
Здесь звучит прямое обращение к Богу – молитва за всех, характерная для многих  художественных творений Лескова («Запечатленный Ангел», «Очарованный странник», «На краю света» и др.). Писатель-христианин считает, что все достойны Божьей милости и жалости: одни страдают от сознания своей греховности; другие тоже по-своему страдают, потому что не ведают о собственном несовершенстве.
Приобщившись к этой истине, Перегуд «победил смерть» духовно. «Посему мы не унываем, – говорит апостол Павел, – но если внешний наш человек и тлеет, то внутренний со дня на день обновляется» (2-е Коринф. 4: 16). Этот евангельский текст проливает свет на «загадку» прощальной повести Лескова.
Картина Апокалипсиса: «И взял Ангел кадильницу, и наполнил её огнём с жертвенника, и поверг на землю: и произошли голоса и громы, и молнии и землетрясение» (Откровение. 8: 5) – развёрнута в эпилоге «Заячьего ремиза» в сцене грозовой «воробьиной ночи».
Согласно народным поверьям, «воробьиная ночь» с сильной грозой и зарницами – время разгула нечистой силы. Это природное явление осмыслялось в мифологическом сознании также и как время, когда удары грома и блеск молнии уничтожают нечистую силу. Под пером Лескова эта картина выливается в христианско-философское обобщение, обретает поистине универсальный, космический масштаб «небесной битвы» между добром и злом.
Громаднейшие литеры «Глаголь» и «Добро», вырезанные Перегудом, осветились «страшным великолепием» грозы и отразились повсюду – «овамо и семо». Две эти отдельно начертанные буквы сливаются в повелительный призыв: «Глаголь добро», то есть «Возвещай добро». Тем самым одновременно выражено требование неустанной борьбы со злом.
Так в последнем произведении «мастера» метафорически исполняется мечта самого Лескова – писателя-проповедника добра и истины, преследуемого цензурой: настоящее изобретение не печатный станок Гуттенберга, ибо он «не может бороться с запрещениями», а то, «которому ничто не может помешать светить на весь мир <…> Он всё напечатает прямо по небу», на котором мечутся птицы в «воробьиную ночь».
Образы птиц связаны не только с представлением о небесной сфере и далёком пространстве. Одновременно в народном сознании они символизируют души умерших. Атрибутика смерти постепенно нарастает к финалу повествования. Но без смерти не бывает и воскресения.
Оноприй Перегуд, «в мудром безумии которого есть и поучение, и завещание, и пророчество о временах грядущих», постигнув  истину, уже не может оставаться на грешной земле, он покидает земную юдоль – 
тут же совершает переход «в шатры Симовы», в «иное царство» – «Небесный град», царство Истины. Он переходит в иное качество, иное – духовное – измерение.
В прощальной своей повести Лесков на новом духовном и эстетическом уровне подвёл итоги темам и проблемам, которые он разрабатывал на протяжении всего писательского пути. Духовное прозрение героя «Заячьего ремиза» знаменует и обостренную духовную зоркость самого автора в финале его творчества. Так, Лесков переосмысливает некоторые свои религиозно-нравственные представления: в частности, убеждение в том, что  дело «честного писателя – служить тому, чтобы Царство Божие настало на земле как можно скорее и всесовершеннее». Царство Божие невозможно на земле, ибо, как сказано в Евангелии: «Царство Мое не от мира сего» (Ин. 18: 36).
Важная цель позднего творчества Лескова – подготовка человека к выходу в другую жизнь. «Всё чувствую, как будто ухожу…» – говорил писатель в одном из поздних писем. Происходит «раскрытие сердца, просветление духа, отверзание разумения». Со смертью героя не заканчивается жизнь, он «растворён уже в других и в мире, а смерть-успение совершает свой вечный виток как смерть перед воскресением, уход перед возвращением, отчётливо смыкая конец с назревающим началом» – так поясняется семантика мотива «ухода». Поистине: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом. Время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное» (Екклесиаст. 3: 1, 2).
Так завершается «томленье духа» и происходит его освобождение. Свершается паломничество человека к своему священному предназначению: «Им же образом желает елень на источники водные, сице желает душа моя ко Богу крепкому, Богу, благодеявшему мне», – Псалтырь по усопшему в лесковском «рассказе кстати» «Интересные мужчины» (1885) мог бы увенчать последнее земное творение писателя – итог его религиозно-нравственных раздумий протяжённостью в жизнь.
Незадолго перед тем, как самому оставить надетую на него на земле, как говорил Лесков, «кожаную ризу», писатель размышлял о «высокой правде» Божьего суда: «совершится над всяким усопшим суд нелицеприятный и праведный, по такой высокой правде, о которой мы при здешнем разуме понятия не имеем». Ностальгия по «миру духовному» внушала Лескову веру в бессмертие души. Он приводил евангельский эпизод воскрешения Христом дочери Иаира: когда шли к дому, встречный проговорил, что она уже умерла, но «Иисус, услышав это, сказал ему: “Не бойся, только веруй, и спасена будет”» (Лк. 8: 50).

Олег ДЕМИДОВ

Родился в 1989 году Москве. Окончил филологический факультет Московского государственного педагогического института. Поэт, публицист, литературовед, исследователь жизни и творчества имажинистов.
Составитель книги «Циники: роман и стихи» (М.: Книжный клуб «Книговек», 2016), а также двух собраний сочинений – Анатолия Мариенгофа (М.: Книжный клуб «Книговек», 2013) и Ивана Грузинова (М.: Водолей, 2016), автор биографии «Анатолий Мариенгоф: первый денди Страны Советов» (М.: Редакция Елены Шубиной, 2019), двух стихотворных сборников. Литературоведческие статьи публиковались в журналах «Нижний овгород», «Сура», «Сибирские огни», «Октябрь», Homo Legens, публицистика – на порталах «Свободная пресса», «Кашин», «Перемены», Textura и «Rara Avis: открытая критика». 
Живёт в Химках.

НЕИЗДАННЫЕ КНИГИ ИМАЖИНИСТОВ

Издательская деятельность имажинистов была столь бурной, что сумела затмить маленькие подвиги футуристов. Изощрённость выбивания ордеров и искусственный рост тиражей с лихвой перебивают бесконечные литографические брошюрки Алексея Кручёных и газеты-однодневки Василия Каменского.
Однако интересны и не изданные, но анонсируемые имажинистами книги. Мы не рассматриваем возможные статьи и художественные публикации, которые анонсировались в «Гостинице для путешествующих в прекрасном» и других периодических изданиях. Строго – книги. Такой подход позволяет говорить как о нереализованных планах поэтов, так и о модифицируемых.

Доимажинистский период

В книге «Футуризм без маски» (1913) Шершеневич анонсирует «Словарь рифм к Тютчеву». В сборнике критических статей «Зелёная улица» (1916) Шершеневич анонсировал «Теорию рифм» и «Третью» (книгу стихов).
Поэта тянет к энциклопедической работе. Ни первой, ни второй книги не вышло. О рифмах Шершеневич писал много, но отдельной работы так и не появилось. В мемуарах же мы можем найти эпизод, где возникает иная энциклопедическая работа – над словарём художников.
Что касается «Третьей» книги стихов, то это выглядит странно, ведь у поэта уже есть «Весенние проталинки», «Carmina», «Романтическая пудра» и «Экстравагантые флаконы». Возможно, имеется в виду третий по счёту сборник футуристических текстов. И тогда мы можем говорить, что идея модифицировалось до «Автомобильей поступи».
В сборнике Рюрика Ивнева – «Самосожжение. Лист 3» (1916) –  говорится о книге «Конь рыжий», представляющую собой «стихи о войне». Она должна была появиться в издательстве «Очарованный странник», но, как выяснилось, «по независящим от издательства обстоятельствам книга не может быть выпущена в свет». Трудно говорить о таком сборнике: в 1915 году выходила отдельной  брошюркой статья «Как победить Германию», стихи же появлялись в периодике, но не в таком количестве, чтобы состоялся поэтический сборник.
Николай Эрдман ещё в 1917 году готовился к выпуску сборник стихотворений – «Радуга в фонтане», с посвящением брату Борису. Там, естественно, ещё не имажинистские стихи, а скорее с уклоном в символизм и певучесть Бальмонта и Северянина.

Мы вышли из залы послушать фонтаны,
Сегодня так пьяно плясали они!
Над старой верандой, безудержно рдяны
Неверной гирляндой горели огни.

И сердце так радо, в чаду маскарада
Послушной подруге промолвит: «Пойдём!»
А в кружеве сада, огнём водопада,
Плескался и плакал и пел водоём.

На небе грустили неясные знаки,
Камнями неярко влюблённых камей,
Как красные факелы, вспыхнули маки
В бессменных извивах зелёных аллей.

Никто не услышал, в саду исступлённом,
Как кто-то чуть слышно заплакал вдали…
Чёрную шапочку с белым помпоном
Только наутро в бассейне нашли…

Период имажинизма

В Пензе вышел альманах «Исход» (1918). На первом выпуске решено было не останавливаться, и уже готовился к печати второй номер, а также книги стихов «Сердце в мошкаре» Мариенгофа и «Игрун» Старцева. Второй номер так и не появился. Книга Мариенгофа – эфемерна, напечатана в количестве 15 экземпляров (поэт говорил, что 1000, но пришлось большую часть уничтожить – в это верится с трудом) – и появилась уже под названием «Витрина сердца». Книга же Старцева так и не вышла. Что за стихотворения могли бы в неё входить, мы можем судить по подборке в «Исходе».
В конце ноября – в начале декабря 1919 году вышел в свет еженедельник «Вестник театра» (№ 44). В нём сообщалось о подготовке «Книги шести», в которую должны войти стихи Есенина, Рексина, Решетова, Грузинова, Шехтель и Чекрыгина. Писали, что «книга будет издана художественно с массой иллюстраций, возможно, в шёлковой обложке – литографским способом». Но проект не был реализован.
Также планировался выход сборника имажинистов – «Золотой выводок» (М.: Имажинисты, 1919). Среди участников значились Есенин, Мариенгоф, Грузинов, Шершеневич, Эрдман. Но издание не состоялись.
В сборнике «Автографы» указывается, что печатаются книги «Выкидыш отчаяния» Мариенгофа и сборник «Имажинисты», куда должны входить «декларации, стихи, проза, рисунки». Ни первая, ни вторая книга так и не вышли.
В это же время выходит книга «Рабиада» (1919) пролетарского поэта Александра Мареева. Подготовил её к изданию Александр Кусиков в своём издательстве «Чихи-Пихи». В самом конце среди перечня книг, которые должны появиться будущем году, значится… «Камень» О.Э. Мандельштама. Однако это издание осталось только в планах Кусикова.
В коллективном сборнике «Мы» анонсировались следующие книги издательства «Чихи-Пихи» – «Песня песней» Шершеневича и «Дар земле» Бальмонта. Ни одно, ни другое так и не появились.
В «Жемчужном коврике» поэтический сборник «Коробейники счастья» планировался в следующем составе: Кусиков, Шершеневич и Третьяков (в книге – Тредьяков). В итоге он вышел без Третьякова.
В «Коевангелиеране» (1920) говорится о готовящейся книге четверостиший Кусикова – «Рубайят». Такое издание не выходило, но в том же году появилась рукописная книга под схематичным названием «Стихи № 1» (в количестве ста экземпляров). В качестве издательства значится – «К-во Сандро». Работа обложки и письма Зои Круковской. 
В известном нам экземпляре (№ 30) стоит автограф: «Дружески Ниночке Манухиной эту редкую книгу – надеюсь, в другой Вашей книге я прочту себе посвящение». И стоит дата: 18 апреля.
Тут же стихотворение:

В небе осень треугольником –
Журавлиный клин тоски.
Сердце куст – без листьев голенький.
Молоточками виски.

Возможно, «Рубайят» превратился в «Стихи № 1».
В 1920 году среди перечня готовящихся к выпуску книг появляется «Плаха символизма» Мариенгофа. Судя по названию, это должна была быть небольшая брошюрка наподобие «Буян-острова», полемически заострённая на борьбу с символизмом.
В то же время планировались совместный поэтический сборник Мариенгофа и Есенина «Лапта звезды», а также их совместные монографии о Георгии Якулове и Сергее Конёнкове. Тогда же вышла книга Александра Кусикова «В никуда». В ней уже обозначается, что монографию о Якулове напишет Борис Глубоковский, а «Лапта звезды» выйдет в следующем составе: С. Есенин, А. Мариенгоф, В. Шершеневич, Н. Эрдман, И. Грузинов, С. Третьяков.
В этом же составе планировался выход книг «Золотой кипяток» (в итоге эта книга вышла с подборками Есенина, Мариенгофа 
и Шершеневича) и сборник «Имажинисты», в который помимо вышеобозначенных поэтов должны были входить И. Старцев и С. Малахов.
Николай Эрдман планировал издать сборник стихов. Был вариант названия – «Стиховник». Григорий Колобов хотел выпустить прозаический сборник под названием «Хлебово». Фёдор Жиц готовил книгу критических статей «Об имажинистах». Но ничего из всего этого не получилось.
Арсений Авраамов хотел издать книгу «Верлибр имажинистов», а также две книги «...о Мариенгофе» и «... об Есенине». Год спустя он выпустил книгу «Воплощение: Есенин – Мариенгоф», но и в ней анонсировались всё те же книги.
Рюрик Ивнев готовил поэтический сборник «Пламя язв», а также две филологические брошюрки: «С. Есенин и Слово о полку Игореве» и «Мариенгоф и Державин».
Примерно в это же время Есенин и Мариенгоф думают над совместным сборником, который можно назвать просто и ярко – «Хорошая книга стихов» – или же ещё лучше и ещё ярче – «Эпоха Есенина и Мариенгофа».
В книге «Имажинизма основное» (1921) анонсировался выход сборник стихов «Волчья сыть» Ивана Грузинова и поэмы «Алиф-Лям-Мим» Александра Кусикова.
В книге «Плавильня слов» объявлялся выход совместного сборника Есенина и Мариенгофа «Зга враздробь». Мариенгофа готовил к выпуску поэтический сборник «Копытами в небо» и книгу под названием «Том первый» – видимо, это должен был быть первый том собрания стихов. Есенина намеревался выпустить сборники «Небесный хлев» и второе издания «Преображения», а также первый том собрания стихов под названием «Телец».
Шершеневич хотел издать «Великолепные похождения электрического арлекина», но дальше фантазий и черновиков дело не пошло.
«Харчевня зорь» позиционировалась как сборник Есенина и Мариенгофа. Впоследствии, как мы знаем, книга вышла с тем же составом, но при участии Велимира Хлебникова.
В 1921 году в книге Ивнева «Солнце во гробе», которую составляли Есенин и Мариенгоф, анонсируется книга «Трикирий» (Есенин – Ивнев – Мариенгоф) – «опыт параллельной биографии».
Изначально планировалось, что будет книга не «МЧК» («Мы чем каемся») в составе Шершеневича и Ройзмана, а «ВЧК» («Вы чем каетесь»). И состав её был другим: Матвей Ройзман и Сергей Есенин.
В книге «В кибитке вдохновения» намечается печать книг – «Поэма без имени» Афанасьева-Соловьёва, «Скифий скит» Николая Григорова, «Холодная страна» Мариенгофа, «Осенины» Полоцкого, «Терновый крест» (распр.) и «25 камней» Ричиотти, «Нисти Трац» и «Меня тебе» Шмерельсона; а также коллективные сборники – «Задумчивый баркас» Ричиотти и Шмерельсона и «Цокают строками» Полоцкого и Шмерельсона. Ни один сборник так и не вышел.
В 1925 году Иван Грузинов планировал написать книгу «Пушкин и современность», а также «Повести и рассказы».
Петроградские имажинисты пытались организовать антологию поэтов и художников-имажинистов, в которую входили бы И. Грузинов, 
Р. Ивнев, А. Кусиков, С. Есенин, А. Мариенгоф, С. Полоцкий, В. Ричиотти, М. Ройзман, В. Шершеневич, Г. Шмерельсон, Н. Эрдман, Б. Эрдман, Г. Якулов, В. Эрлих.
В книге «Элегии» (1925) Афанасьева-Соловьёва анонсируются к выпуску следующие книги: «Мёрзлое пламя» и «Тихий океан» Семёна Полоцкого, «О России бывшей» Ричиотти, «Мещантика» Шершеневича, «Дерево в огне» Шмерельсона, «Ноябрь» Эрлиха, малая антология «Российские имажинисты» (Мариенгоф, Ивнев, Ройзман, Шершеневич, Афанасьев-Соловьёв, Полоцкий, Рогинский, Ричиотти, Шмерельсон, Чернов, Эрлих).

Постимажинистский период

Планировалась антология поэтов издательства «Современная Россия», куда входили бы Александровский, Грузинов, Есенин, Казин, Приблудный, Рождественский, Савкин, Тихонов, Эрдман, Якулов. Но издание не состоялось.
2 июня 1928 года уже из ссыльного Киренска Грузинов предлагал кооперативному издательству писателей «Никитинские субботники» проект своей новой книги «Есенин и московская богема»: «В книге не меньше десяти печатных листов. В художественной форме, в виде хроники, даны наиболее характерные фигуры литературной Москвы с 1918 по 1926 г., а также та среда, в которой живут и действуют поэт и другие люди искусства. Причем каждая мельчайшая деталь – правда. Если издательство “Никитские субботники” изъявит желание выпустить в свет вышеназванную книгу, то я пришлю рукопись».
Из всего вышенаписанного следует, что рукопись уже существует и Грузинов готов выслать ее издательству. Удивляет объём и хронологические рамки. Можно было бы предположить, что позже этот текст был переделан в мемуары «Маяковский и литературная Москва», но объём и хронологические рамки разнятся.
На письме, обнаруженном в РГАЛИ, есть небольшая приписка: «Отвечено 7/VIII. Левин». Ответное письмо пока не найдено. Ни в архиве Грузинова, ни в архиве издательства рукописи нет. Видимо, уже и не обнаружится.
Может быть, её вообще не было? А Иван Васильевич писал в Москву в надежде заработать. Так или иначе, мы теперь об этом не узнаем.
В 1936 году Мариенгоф написал из Москвы Эйхенбауму: «Я, по вашим следам, Боря, обираю малых ребят – написал по договору комедийку “Фики-Брики и его храбрый слуга”». Что это за комедия, написана она или нет, непонятно. Ни в одном архиве её нет. В иных письмах к Эйхенбауму или кому-либо ещё о ней не упоминается.
14 марта 1939 года Грузинов отправил письмо в издательство «Советский писатель», в котором предлагал свой сборник к печати: «Ру-
копись содержит стихотворения, которые нигде до сих пор не были напечатаны. Таких – подавляющее большинство. Исключение составляют несколько стихотворений. Эти несколько стихотворений приводятся здесь потому, что редакция почти всех их существенно отличается от текста, опубликованного раньше. Всего в рукописи 89 стихотворений».
Но поэту отказали.
Был второй сборник, где большинство стихотворений отличалось от этого. И его не удалось никуда пристроить.
Перед тем как отправить рукопись мемуаров о Маяковском, Грузинов отправил в издательство «Советский писатель» статью. В ответ пришло письмо: «Статья не имеет предмета. Она озаглавлена “Неопубликованные стихи Маяковского”», а стихов-то и не оказалось. Нельзя 
печатать статью, когда она ничего не заключает. Предположения о некоторых эпиграммах малоинтересны. Тем более, что эпиграмм-то и нет. Отклонить. 21/V 41г.».
Когда же Грузинов принёс рукопись в журнал «Знамя», отвергли её и там. Сохранился отзыв Тарасенкова от 17 марта 1941: «По своей крайне малой общественной значимости вряд ли заслуживает внимания» .
Публикации не состоялось ни в толстом журнале, ни в издательстве.

Как мы видим, история неизданных книг имажинистов столь же любопытна, как и история их издательской деятельности. Чего стоят одни названия!
Здесь приведены все известные нам случаи, но нельзя исключать, что со временем появится новая информация, и тогда мы пополним уже имеющийся список.

НЕИЗВЕСТНАЯ СТАТЬЯ
О ПОЭТАХ ВОИНСТВУЮЩЕГО ОРДЕНА 
ИМАЖИНИСТОВ

Предисловие

Перед нами беловая неатрибутированная рукопись (ИМЛИ, ф. 299, оп. 1, ед. хр. 9) – явление редкое в имажинистоведении, особенно в таком объёме: восемь листов формата чуть большего, чем лист А4. Нет ни ошибок (зачёркнутых и перечёркнутых слов), ни помарок. Разве что – чуть размытые от времени чернила.
Предваряет статью «справка» Г.Б. Шмерельсона на бланке «Воинствующего ордена имажинистов»:

В.О.И. в Ленинграде организовался в окт. 1922 г.
Орден работал 1922 г. по 1925 г. (нояб.)
Члены Ордена: Афанасьев-Соловьёв, С. Полоцкий, Вл. Ричиотти, Гр. Шмерельсон, В. Эрлих.

Необходимо сразу задаться вопросом: кто автор статьи?
Рукопись имеет название, данное учёными ИМЛИ, которые впервые обрабатывали этот текст, – «Литературно-критические заметки о поэтах Воинствующего ордена имажинистов в Ленинграде (1925)». Хранится она в фонде 
А.Б. Мариенгофа. Соответственно у нас есть два предполагаемых автора – либо московский поэт-имажинист, либо один из петроградских поэтов.
Почерк аккуратный, выверенный. Это напоминает беловые рукописи Мариенгофа. У него уже был критический очерк о двух книгах петроградских имажинистов: разбирались «Коромысло глаз» Ричиотти и «Заповедь зорь» Полоцкого.
Однако в настоящей статье говорится, что параграф о В.В. Ричиотти написан В.И. Эрлихом. Такое положение вызывает вопрос: могли ли Мариенгоф и Эрлих совместно писать статью? Вряд ли. Во-первых, они практически не пересекались; во-вторых, в 1925 году жили в разных городах; в-третьих, Эрлих испытывал неприязнь к Мариенгофу. Это хорошо видно по стихотворению «Завещание»:

Ну что скажу? С чего начну?
Ведь мысли далеко!
С людьми, которых не любил,
Разделаться легко:
Мариенгофу мой поклон,
За то что подл и глуп;
Издателям, чтобы никто
На деньги не был скуп…

Следовательно, эта версия авторства отпадает. Значит, статью написал кто-то из участников Петроградского воинствующего ордена. Раз параграф о Ричиотти написан Эрлихом, значит, логично предположить, что вся остальная статья написана самим Ричиотти. Чтобы лишний раз убедиться, мы сверили почерк – в этом тексте и в нескольких рукописях Ричиотти, доступных в ИМЛИ и на сайтах аукционных домов. Автор, действительно, он.
Статья оборвана: не хватает, по всей видимости, ещё одного-двух листов в самом начале рукописи. Учёные ИМЛИ прописали, что недостаёт и окончания. Нам же кажется, что статья логично завершается и продолжения быть не должно. Где искать самое начало и что бы в нём могло быть (может, отдельный очерк об Афанасьеве-Соловьёве?) – вопрос.
Судя по характеру и объёму статьи, можно выдвинуть первую гипотезу: текст должен была быть опубликован в пятом номере «Гостиницы для путешествующих в прекрасном» (номер так и не вышел). В её пользу говорит местонахождение: фонд Мариенгофа, редактора имажинистского журнала. Можно выдвинуть другую гипотезу: статья предназначалась для антологии имажинистов, которую намеревались делать петроградские имажинисты. Но тогда бы, во-первых, она оставалась в архиве одного из участников Воинствующего ордена, а во-вторых, сохранились бы какие-либо ещё материалы. За неимением оных остаётся придерживаться первой гипотезы.
В пятом номере «Гостиницы» (заявлялся на 15 августа 1924 года, но планы выпуска всё время отодвигались) помимо статьи Владимира Ричиотти должны были публиковаться отрывки из пьесы Мариенгофа «Вавилонский адвокат» (анонсировались в третьем номере) и продолжение поэмы «Мещантика» Вадима Шершеневича (начало было в четвёртом номере). Возможно, были бы отрывки из «Великолепных похождений Арлекина» того же Шершеневича, «Страны негодяев» Сергея Есенина и «Трактата художника» Георгия Якулова. Все три текста анонсировались ещё в третьем номере.
Можно предположить, что также в пятый номер вошли бы новые стихи Ивана Грузинова, Рюрика Ивнева и Матвея Ройзмана, а также новые рассказы Сигизмунда Кржижановского (все авторы регулярно печатались в журнале).
Но на этом попытка собрать пятый номер «Гостиницы» не закончилось. Известно, что в 1967 году молодые поэты из окружения Рюрика Ивнева пытались воссоздать журнал. Предполагалось предисловие в духе имажинизма:

Ну что ж! Начнём, пожалуй! А почему, собственно, начнём? Продолжим! Начали сорок пять лет назад ОНИ, а МЫ – мы только собираемся в меру своих сил и возможностей продолжить их дело. <…> Приносим наши извинения читателям нашего издания за то, что задержали выпуск пятого номера на сорок три года: видит Бог – не наша вина…

Всё было готово к выпуску журнала. Состав участников: Рюрик Ивнев, Леонид Губанов, Валерий Коновалов, Борис Лимф, Мальвина Марьянова, 
Юрий Паркаев,  Борис Тайгин, Михаил Шаповалов, Владимир Шлёнский. Но ничего из этой затеи не получилось. Сохранились только рабочие материалы.
Однако тем любопытнее посмотреть, что на самом деле предполагалось для публикации в пятом номере «Гостиницы» образца 1924–1925 годов. Перед вами – 
статья Владимира Ричиотти и Вольфа Эрлиха о своих коллегах по Петроградскому воинствующему ордену имажинистов и об их поэтике.

Олег ДЕМИДОВ, поэт, публицист, литературовед, исследователь жизни и творчества имажинистов

…прописных аристархов. Оттого ли, что верность ума, чувства, точность выражения, вкус, ясность и стройность менее действуют на толпу, критики изъявили в отношении к нему или недобросовестное равнодушие, или даже неприязненное расположение. Поэт создал совершенно новый язык. Он у нас оригинален, ибо мыслит. Он был бы оригинален и везде, ибо мыслит по-своему, правильно и независимо, между тем как чувствует сильно и глубоко. Гармония его стихов, свежесть слога, живость и точность выражения должны поразить всякого хотя несколько одарённого вкусом, чувством. Баратынский никогда не пренебрегал трудами неблагодарными, редко замечаемыми, трудами отделки и отчётливости. Время ему занять ступень ему принадлежащую. Так говорил А.С. Пушкин.

Наше текущее сегодня

Мы не смущаемся, а наоборот – гордимся, когда признаёмся в своей древней генеалогии, ибо и сейчас в гробницах египетских фараонов находят древние сосуды с пшеницей. Эту пшеницу, обращая в посев, англичане и французы в ХХ веке выводят в колосья, выросшие из зёрен, собранных руками египетских рабов за 3000 лет до Р.Х. А мы только освобождённые потомки поэтических рабов Египта.
Из пальца нового не высосешь. Ещё, кажется, Теренций говорил, что нет ничего в мире – чего когда-нибудь не было высказано. «Всё разумное давно передумано; надо только постараться, чтобы подумать ещё раз» ([Гёте]).
Мы сейчас проделываем большую работу по ознакомлению со своим багажом, средствами и техникой. Всякая настоящая работа мучительна, ибо требует массы сил, напряжения и нервности. В больших муках рождается поэтическое слово – оно буквально проходит по трупам всех прежде рождённых слов, которых множество безжалостно выбрасывается за борт творчества. «Достойным сожаления, нищим кажется мне тот, кто 
не может спокойно потерять ни единого слова» (Квинтилиан). К духовному богатству нужно стремиться, а не бороться с ним, ибо одним из духовных капиталистов нашей эпохи является Лев Троцкий. И каждый поэт должен быть капиталистом слова. Текущий счёт его творческого словаря должен всё более и более увеличиваться. От накопления многое зависит.

СЕМЁН ПОЛОЦКИЙ, от певучей и стройной нежности стихов которого читатель приходит в волнение. По своему органическому складу у Полоцкого уверенный и спокойный приём песенного характера с широкими и чёткими разводами. В своих стихотворениях автор – колорист большой руки. Но положительная сторона его творчества заключается в том, что он уверенными переходами умеет направлять свою стихию не в ширь, а вглубь, вот потому-то все его светотени сведены к единому эмотивному центру. Из цикла его ранних декоративных акварелей, теперь вполне законченных, видно, что поэт свои кисти привык отмывать от прежних красок. В этом видна новая черта порядка и немного плоской аккуратности.
Тема его ранних стихотворений мала, она не выходит за пределы личного чувства и немного удал[ых] озорства и молодечества. Своеобразный заколдованный круг. Своеобразная лаборатория, кто из нас более чем Полоцкий любит отсветы, полутона и цветные пятна? Никто. Но кто эти отсветы (рефлексы) и полутона лучше нас знает? Полоцкий. Он по преимуществу лирик. Его стихи переполнены чувствительным лиризмом. Эмоция у него проявляется как самоцель. Его стихотворение создаётся не из фабулы, не из определения конкретной задачи, а несколько своеобразным способом. Вот как. Эмоция, возникающая в процессе восприятия какого-либо внешнего предмета природы или мира, у поэта приходит в столкновение с его внутренней эмоцией отражения (каким бы он хотел этот мир видеть), назовём это сложное действие рефлексом. Этот рефлекс отражения, будучи соединённым с творческой эмоцией, даёт то, что мы образно называем р о з о в о й   
п о э з и е й.
«Осенины» его проникнуты превосходным оптимизмом по этой книге легко себе представить литературного головореза Полоцкого. У него нет страны, нет народа, нет событий. Есть статичная Русь в своём сатанинском блеске, деревня, луга, словом есть одна российская природа, которую он остро чувствует и понимает. Прекрасное стратегическое положение у поэта за спиной. Ему следует только обернуться, чтобы увидеть всё то, чего он до сих пор не видел: народа, событий, эпохи. Длинная большая дорога ведёт к революции. Если поэт не завернёт в кабак при большой дороге, чтобы опрокинуть ревнительной влаги и повидаться с друзьями, то он прямо подойдёт к цели. А завернёт – наслышится сплетен, небылиц, восторженного и горького о революции. Он как пьесу записывает это со слов очарованных и разочарованных бойцов.
Полоцкий не имеет своего поэтического мнения о событиях, но зато он молодое племя революции, которое первыми воспоёт романтизм 
героизма и борьбы. Таким Полоцкого я знал до сих пор, но нынче встретил я его на новом перевале. Его новый путь ведёт от эмоциональной лирики, из круга субъективных песен по дороге в большую жизнь.
Творчество нашего поэта протекает трудно, он сам называет свои стихи трудными, ибо проносит их через тысячи умерщвлённых слов.

Этих трудных стихов застоялую грусть
по дорогам расплещет заря.

Или в другом месте:

Прохожие слова большой дорогой дум
опять падут под строк моих ножами.

Он безжалостно выбрасывает слова, если они не подходят к его мысли. Жест богатый и правильный, ибо «достойным сожаления; нищим кажется мне тот, кто не может спокойно потерять ни единого слова».

ВОЛЬФ ЭРЛИХ – фигура на арене поэзии совершенно новая, незнакомая, никто и никогда о нём не слышал. Поэт, про которого один из писателей сказал: «Хоть маленький, но крупный человек».
Необыкновенное спокойствие. Необыкновенный дар уверенности. 
В его стихах запрятан мир, вся природа, вся жизнь. Ковырнём его фразу, а из-под неё высыпается сама жизнь. Я не знаю в среде имажинистов поэта с более выраженным мировоззрением, нежели Эрлих (разве Шершеневич). Выдержанный эгоцентризм лучшей марки, непосредственно доставшейся от Лермонтова. «Всё во мне, и я во всём». Макрокосм обращает в микрокосм. С необыкновенной чёткостью в творчестве этого поэта сливается жизненное мещанство с высоким благородством героизма.

Тот утешается любовным зельем.
Тот сгоряча подругу плетью бьёт.

Нет не вина,
Ни пламени
В дощатой келье.
Лишь под вечер поэзия придёт
И, хриплую шарманку нажимая,
Нам пьяной лапой плечи обовьёт.

Кого-то дома ждёт горячий ужин
Нас – жёсткая кровать
И новый день…
И т. д.
Я рискую выписать строка за строкою всё это прелестное стихотворение. В каждом обороте речи, в каждой строке можно заметить созерцательность огромного напряжения. Стихи Эрлиха не по плечу посредственному читателю, который их не поймёт.

«Мы, может быть, даже настолько снисходительны, что попозже, когда ты, ещё очумевший и бездарный читатель, подрастёшь и поумнеешь, мы позволим тебе даже спорить с нами» (манифест имажинистов, 1919 год).

Стихи Эрлиха рассчитаны на талантливого читателя, обладающего богатой и независимой эмоцией. В произведениях поэта масса недоговорённостей, которые многими почитаются за туманности символизма, но, по-моему, налицо та  т а и н с т в е н н о с т ь, за которую горячо ратует талантливый беллетрист Алексей Чапыгин. Она-то, может быть, и делает стихотворения Эрлиха прелестными. В них удивляет и удовлетворяет та огромная, почти девичья нежность, с которой поэт относится к слову. 
«Новый день; грядущего песок золотоносный, дни становятся синей и реже». Поэт теряет время, вслед за временем пространство и остаётся в огромных пространствах созерцания. Он кидает пророческие фразы, словно сомнамбула: «Помяните меня друзья, во царствии своём». Не такого он уклада мысли, и не таких он преклонных лет, чтобы уйти в небытие, в смерть. Но он и сам говорит: «Друзья, не смерть, плохое новоселье: ударит в крышу мёрзлая земля…» Какой же голод мучает поэта? Но что он мучает его, мы это знаем, ибо «бродягам голод не откажет в хлебе да мёрзлая земля».
Вся поэзия Эрлиха юна, стыдлива, нежна:

Открыто мы кладём заплаты 
на наш убогий первозданный рай.
Стыдлив декабрь и май
И золото сквозное листопада.
Стыдливее любовь.
Ещё стыдливей:
Грусть…

От чуткого читателя не скрыть различия эмоции первых двух строф в отличие от последующих. Два мира. Два голоса, сверху и снизу. 
В двух различных вещах так талантливо примеренных.
Эрлих – поэт большого лирического взлёта, поэт с глубоким проникновением в корень вещей. Прутков остался б довольным! Мастер стихотворного инструментализма. Я не могу себе представить нашего поэта в песенном жанре. Он песен никогда не запоёт, удел которых волновать примитивные ядреные души. Он останется навсегда нежным стихотворцем с утончённым вкусом и манерами.

ГРИГОРИЙ ШМЕРЕЛЬСОН. Для случайного критика творчество этого оригинального поэта анализу совершенно не поддаётся. Стихи его воспринимаются тотчас же, но создать должную оценку могут только некоторые и только не критики, т. к. для критиков Шмерельсон слишком сложен.
Какова тема у Шмерельсона? Личная лирика и общественные мотивы. К природе он подходит очень редко. У него описательных стихотворений почти совершенно нет, а вот от человека он никогда не отрывается. Я подсчитал: одно сердце у него в первой книге на 30 страницах упоминается 31 раз! В самых разнообразных видах и положениях. Вслед за сердцем он любит ещё три слова: слёзы, любовь и мысль. Шмерельсон мне представляется органическим анархистом.
Поэт не признаёт никакой классификации слова. Отсутствует лабораторный метод. Не видно организации стиха. Всякое проведение материала сквозь призму творческого сознания Шмерельсоном яро отрицается. Он за  е с т е с т в е н н о с т ь  (как Руссо), в которой нет и следа мастерства. Трудно представить себе в таком виде язык даже обывательский, т. к. и обывательский язык подчас бывает по-своему изящным, красивым и культурным, но здесь культурности нет.
Под   к у л ь т у р н о с т ь ю   я понимаю улучшение вообще. В данном определении сливаются два понятия: эволюция и культура. Формула культурности такова: от элементарного к сложному, от однородного к разнородному.
Я уже говорил, что Шмерельсон органический враг лабораторности – 
его творчество абсолютно эпизодическое, в [нём] есть какая-то пружинка, вызывающая данное произведение в жизнь.
Восприятие мира или мироощущение поэта? Эмоциональная суть? Принятие и отрицание сущего? Ничего этого здесь нет, ибо оно идёт от рассудка. У Шмерельсона очень упрощённое переживание и слишком вычурное выявление. Вот оно и подтверждает моё положение об анархизме и внутренней революционности.
Есть слова в творчестве Шмерельсона, которые враждебны поэзии, слова, которые веками были ограждены чертой оседлости. Никто из современных, да и из когда-либо существовавших поэтов, не отваживался бы употреблять их в поэзии в таком филологическом смысле, в каком они берутся у Шмерельсона. Но поэта это нимало не беспокоит – 
рассуждение: раз эти слова (мясистый, чёрно-марающий, конструкция, функция, фиксатор) живут в социально среде, значит, они нужны, а потому употребляются.
Эти слова сами по себе неуклюжие, грубые, к тому же проведены через примитивную эмоцию, которая не различила нежных нюансов от грубых. Эта эмоция насыщена такой сутью, существование которой я предполагаю у животных высших пород. Здесь обнаруживается любопытная зоологическая связь между психикой этих животных и опытами поэта. Они выражаются в противлении технике, в прозаизмах, в полном отрицании чувства изящного, эстетического. Здесь преобладает ставка на  и н с т и н к т ы   животного, первобытного примитива. 
К словам поэт не требователен. Для него всякое слово – м а т е р и а л, который он берёт для стройки подряд, ничего не отсматривая, ничего не бракуя. Отсюда впечатление о ложной шаткости и временности его стихотворных построек.
Перечитывая «Города хмурь», многие удивляются частым анархическим неправильностям грамматики. Совершенно не правы те, которым представляется, что автор принадлежит к тому типу людей, которые не умеют дисциплинировать свои мысли, у которых за быстротой мысли не поспевает речевое изложение. Получается, действительно, подобие телеграфного сообщения с массой недосказанностей и недомолвок. Эту разрывность один из моих друзей-поэтов ошибочно принял за заумье, но это очевидная ошибка.
Вот доказательные примеры:

…зло (и добро)… накрашен рот…
…палач (меня ждёт)… (ветер) сбивающий с ног…
…около (меня человек)… (отослал его) за порог…
…(нет) ума… мозоль постепенно (заживает)… уже (ветер)… вянет (цвет)…
…окроплённые (росой)… цветы венцом (надену)…
…(суровое) сердце… (огонь и) плакат… (с) тобою… (ответ) написан резко…
…дымных (полей)… облак(о синее)… нуль (+1)…
…пала (роса)… ржава(я петля)… трупом (лежит) лошадь…

И это многими забракованное, как самое худшее в поэзии Шмерельсона, – есть любопытные образцы разорванного мышления – выпуская скобки читаем бред пророческий или пьяный – всё равно. Заумье же, как известно, «искусство» вне логической категории, отрицающее общепринятое искусство и логическое мышление – чего о поэзии Григория Шмерельсона сказать нельзя. Несмотря на только что приведённые «странности», автор иногда даёт такие оригинальные образцы строфики, которые в рядах имажинистов ставят его в особое положение.

Верьте, братья, буду нежен 
перед вами, сердца вылью поток,
потому что верю в мятеж
и в девичий яркий платок.
По непосредственному лиризму:

Леса! тягучие леса!
Льют серебро Ветлужские брега.

По героическому пафосу:

Нет, не идти в столетье давнее
С бегущими животными из Брэма.
Россия, как тебя изранила
Смердящая трёхпольная система!

Далее:

Знай. Знай. Любви нет.
Есть один рассудок –
Целящийся пистолет
По арканам юбок.

Космический размах в лирическом стихотворении нарушает традиционную академическую форму, распухшие от необычайной стихо-
творной нагрузки ямбы, хорей, пеоны всех видов – ломаются и в общем потоке вливаются в непринуждённый верлибр.

ВЛАДИМИР РИЧИОТТИ (характеристика работы В. Эрлиха)
Если за стихотворчество возьмётся человек, единственным богатством которого является его участие во взятии Зимнего дворца (первые дни нашего семилетия), – можно заранее сказать, что во дни поэтического октября мы его на посту (без кавычек) не увидим. Но если, кроме сего, в нём хватит поэтического дарования и умения перенести в поэтическую работу не воспоминания о «прекрасных днях Аранжуэца», но то упорство, духовную напряжённость и дерзость, на которых зиждется баррикада, мы вправе ожидать, что ночь, в которую этот человек осознает себя творцом, будет странной. А может быть – и страшной ночью.

В такую ночь рука не млеет.
Ножи крепки. Кожи грызут.

И перо тоже будет грызть – будьте уверены. Баррикада за баррикадой, суровая и упорная поножовщина с материалом. И это не «тени умерщвлённых слов» – Полоцкого, не витье «оград узора чугунного» – Эрлихом, но уверенно до жестокости сколачивание строфы. Здесь оживает любовь к сложным строкам и насильственным рифмам.
Если отношение Эрлиха к слову созерцательного порядка (вес и мера), если от словообращения Полоцкого иногда попахивает бандитизмом (впрочем, в достаточной степени бескровным), то Ричиотти в этом плане в двух случаях из трёх всегда несомненно насильник. 
Но это не в укор, и да не упрекнёт нас никто в поэтическом меньшевизме. Что из того, что от изумительно нарядной строфы Ричиотти порой потянет на нас кровью. Мечты о бескровной революции – идея бабушек и литераторов из «На посту» (на этот раз в кавычках).
Я говорил о изумительной нарядности стиха Вл. Ричиотти. Два примера:

Тает не смех кельи монашьей.
Зовут яблони на постели напрасно.
Простая меня мать вынашивая
Вельзевул ласкали именем прекрасным.

Или:

Игривый конь – хромой пегас,
Как в серебре в воздушной пене.
Люблю синиц бездонных глаз
Медовые огни терпенья.
Над желтизной российских хат,
Охотничьи где зори немы,
Похмелье горького стиха
Разбрызжет горькая поэма.

Или:

Наверно, скоро дикие враги
Затравят наше золотое племя –
Сожжём мы сами праздничные корабли,
Когда нам верные друзья изменят.

Последний пример, кстати, заставляет меня отметить одну черту поэтического мира Вл. Ричиотти. Черту, которая заставляет смотреть на поэта как на одного из прекрасных сыновей нашей эпохи.
Если основой пафоса Владимира Ричиотти является героизация жизни, то осью его поэтического мироощущения является героизм жертвы. Я беру наугад примеры из стихов («без никаких гражданских мотивов»):

Паситесь, милые, за яствами, питьями:
Я в белой чаше приготовил яд.
Мы все падёт смертельными рядами
Последней смертью будет смерть моя.

…

Ты [нрзб.] последними стихами
Как никогда беспечен и шутлив.
Потом очертит твёрдыми глазами
На шее след намыленной петли.

…

Сожжём мы сами праздничные корабли,
Когда нам верные друзья изменят.

И т. д.
Можете сколько угодно «тёмно и вяло» писать о гильотине. Но лишь в этих строках я узнаю лицо нашей полной жертв эпохи.
Афоризм как один из наших приёмов

Ускорившийся до невероятности ритм жизни привёл искусство вплотную к имажинизму (Мариенгоф). Это один из мотивов, благодаря которым имажинисты выдвинули в качестве главного средства – образ. Нами руководило стремление достичь предельной скорости и максимальной экономии слова. Достичь в произведении энергии, напряжённости, динамики. Прекрасным приёмом в этом направлении явился афоризм – мысль, выраженная в краткой отрывочной форме, как его определяют словари. Разумеется, афоризм не так важен, как образ, который достигает больших результатов, выявляя не мысль, а стремительное движение, действие, целое событие.
«Что такое образ? – кратчайшее расстояние с наивысшей скоростью» (Буян-остров. А. Мариенгоф).
Афоризм же в произведении, имеющем одною из главных задач – выявить содержание, – незаменим. Он освобождает от бесконечных прозаизмов изложения, от излишней воды, афоризм закрепляет стойкие постройки образа. Кроме того, имея главным заданием вырвать из читателя легкомыслие, что поэзия «летом сладкий лимонад», мы скупо выражаемся с нарочной целью заставить читателя напрячь свои мыслительные и восполняющие центры.
Ещё в 1920 году Мариенгоф ставил «одной из целей поэта вызвать у читателя максимум внутреннего напряжения». Под словом внутреннего нужно понимать – умственного, ибо мы пишет только для умных. Разве не осуществление этой цели привело нас ко второму способу – афоризму. Этот приём помогает развернуть во всей широте философию имажинизма, в которую, кстати сказать, многие не верили. Теперь мировоззрение в художественном облачении, как сказочный Черномор встаёт из пены стихов. Вот о земле:

Бродягам голод не откажет в хлебе
Да мёрзлая земля.
В. Эрлих

Ведь и земля, как заяц,
Меняет норов,
Как и шерсть,
И ей в беспутье суждено
Бродить и маяться.
Вл. Ричиотти

На земле наша жизнь – недолгий плен,
Где мы все мечтаем о бегстве.
С. Полоцкий

Земля, земля, весёлая гостиница
Для проезжающих в далёкие края.
Н. Эрдман

Почти все поэты, даже ультрасовременные, живут вчерашним днём. Пролетарцы – французскими баррикадами. Футуристы – организацией труда и жизни, методами, проверенными опытами прошлогоднего снега. Только мы пророчествуем, хотим видеть то, чего не зрят только слепые. Нас (в который раз!) упрекают (и когда не упрекали?) в нашей якобы идеалистичности, в интеллигентской слюнявой созерцательности, в пророчестве. Пророком быть очень просто, так же как и государственным человеком. А государственные люди, даже самые прозорливые и проницательные, по словам Ан. Франса, никогда не заглядывают вперёд далее текущего момента. Вот мы и глядим в вечный текущий момент – в жизнь, ориентируемся, знаем, что нам нужно делать, а другим предоставляем плестись у нас на поводу. По этому поводу одна почтенная гражданка, закатывая глаза под брови, восклицала: «Ах, эти несносные имажинисты! Почему они такие умные?!» Но обратимся вновь к афоризмам о времени.

Законы времени законов человечьих тяжелей.
А. Мариенгоф

Есть только смысл извечный
И смена дней, как смена лепестков.
Р. Ивнев

Из обезьяны мы медленно вылезем, люди,
В обезьяну мы медленно снова войдём.
В. Шершеневич

У порога новое тысячелетье
Не согнёт по-нищенски горбы.
И. Грузинов

«Самая долговечная из всех существующих религий – жизнь. Поэтому она является самым трудным материалом для художника» («Буян-Остров»). Постоянное трепетное наблюдение и изучение этого вечного сфинкса создаёт мнение, а отсюда неизбежные выводы: о собственной планете, о тех законах, по которым катится жизнь. О тех явлениях, законы которых пока не открыты или недостаточно ясны, которые группируются под странным обозначением судьбы. Идеализм! снова заорут наши противники, которые страшно любят непонятные слова, но разве от этого ценность идеалистического «Фауста» или мистической «Божественной комедии» уменьшится? Итак, о судьбе.

1

Судьба степей быть многодымным городом,
А городов судьба
Стать златошерстной степью.

2

Не нашим именем волнуются народы,
Не наши песни улица поёт.

3

Народы клятвам не верны,
Как не верны цари народам.
А. Мариенгоф

Судьбы российского березняка
Подпоркой быть сгнивающему небу.
Вл. Ричиотти

Всё одно звериная душа,
Всё одно звериная судьба.
И. Грузинов

Разновидность афоризма

В качестве частного случая пользования афоризмом приведу примеры особого приёма использования чужих цитат. Оно бывает двоякого рода. В одном случае композиция стиха включает ссылку на цитируемого автора:

Ах, тяжело носить неповторимый сон –
Зелёной юности базар и погремушки.
Прекрасное так трудно – молвил Соломон.
Прекрасное должны быть величаво – Пушкин.
Вл. Ричиотти

Иных уж нет, а те далече,
Как Сади некогда сказал.
А. Пушкин

Во втором случае цитируемый автор тщательно замаскирован и, ра-
зумеется, дело читателя, если его это интересует, открыть, чьё изреченье в качестве материала вошло в новое произведение.

И вспомните ли вы, коль страсть потушит свечи
И хрустом рук заглушит звон мечей.
Как мы вещали на просто наречье,
Что человек есть мера всех вещей.
Вл. Ричиотти

Не буду говорить, что это от Протогора, читатель сам это знает.

Веленью божию, о муза, будь послушна,
Обиды не страшась, не требуя венца;
Хвалу и клевету приемли равнодушно
	И не оспаривай глупца.
А. Пушкин

Справка:
1)	перед каждым сном молись
2)	беги путей лукавых
3)	Чти правду и не спорь с глупцом
Коран

Весь наш мир часовой механизм заведённый
На сотню веков.
В. Шершеневич

Справка:
Человек является по отношению ко вселенной «только карманными часиками, заключёнными в большие башенные часы, которые приводят эти часики в движение»
Сен-Симон. «Письма обитателю Женевы»

Станислав АЙДИНЯН

Родился в 1958 году в Москве. Окончил филологический факультет Ереванского государственного университета. С 1984 по 1993 год был литературным редактором и секретарем А.И. Цветаевой. Редактор, составитель, автор вступительных статей к ее изданиям, а также ряда собственных книг, многочисленных статей и рецензий. Награжден медалью Лермонтова, медалью Чехова, медалью «За выдающиеся достижения в литературе», орденом «Честь и слава великой России».
Лауреат литературной премии имени Ю. Каплана (2012), литературной премии «Славянские традиции» (2016), лауреат премии «Писатель XXI века 
в номинации «Нон-фикшн» (2017). Живет в Москве.

Из книги 

ЧЕТЫРЕХЛИСТНИК. 
Константин Бальмонт, Анастасия и Марина Цветаевы, 
Анатолий Виноградов. М.: Экслибрис-пресс, 2017

«ТЕБЕ, ИМЕЮЩЕМУ БЫТЬ РОЖДЕННЫМ
СТОЛЕТИЕ СПУСТЯ, КАК ОТДЫШУ...»
Предисловие

Утонченная культура Серебряного века.
Взгляд на вещи и события, где они просматриваются не через призму быта, а через призму бытия. 
Постоянно, при чтении, ощущаемая работа духа автора – везде и всюду, в каждой строчке, в каждом мельчайшем штрихе и во всем массиве текста: это биение, это свечение – непрерывно. 
Да и то сказать: Станислав Айдинян – воспитанник, друг, бессменный секретарь Анастасии Ивановны Цветаевой в ее последние, на удивление плодотворные годы, – да, той самой Аси, которая не только (и не столько!) сестра великой Марины Ивановны, сколько писатель, мастер сама по себе – со своим творческим лицом, со своим литературным «я», узнаваемым, запоминающимся, – в безднах литературных океанов нами и посейчас – искомым. 
Книга Станислава Айдиняна «Четырехлистник», где собраны статьи, исследования, лирические заметки, эссе и очерки о Марине и Анастасии Цветаевой, а еще о Константине Бальмонте и об Анатолии Виноградове, – и верно, Четырехлистник, слово-метафора, емкое и совершенно в духе Серебряного века, в духе Иннокентия Анненского и того же Бальмонта, и Северянина, и Кузмина, обозначает принадлежность текста четырем героям, а тайно, подспудно – очерчивает и вечную их жизнь: растение, цветок, листва возрождаются каждый год, и снова весна, и снова цветение, – не может подлинное искусство уйти навек. 
Обе легендарные сестры, и Марина, и Ася, предстают в эссе-новеллах Станислава Айдиняна отнюдь не классично-хрестоматийными; мы имеем возможность посмотреть с разных сторон на их личности (а это были личности! уже смолоду, если не с детства!): вот юношеские влюбленности сестер в одного и того же человека – офицера, поэта и цыгана Николая Миронова; вот лагерные страдания Аси и писание ею романа «Amor» – она пишет и в трубочку сворачивает тончайшую папиросную бумагу со своими запретными письменами, чтобы переправить на волю; вот отец, Иван Владимирович, на приеме у царя – 
по поводу строительства Музея изящных искусств в Москве; вот Ася, в жертву принятой аскезе, Богу и бессонной памяти, сжигает свои рукописи, а где-то рядом ее друг Борис Бобылев кончает с собою – на изломе времен, в предчувствии войн и революций, очень модны были добровольные уходы из жизни; вот Марина приезжает в Елабугу с разъяренным, страдающим сыном Муром – и два этих человека под одной крышей старой елабужской избы не могут – не смогут – ни ужиться, ни выжить, ни – жить; вот морщинистая, седая Анастасия Ивановна ласково склоняется над кошками, над собаками, помня о том, что и животные гуляют по смерти своей в Райском саду, в Эдеме, у Господа; вот Ася, уже девяностовосьмилетняя, по дороге в Голландию на книжную выставку, на борту самолета торжественно поднимает бокал шампанского – за жизнь... 
Разворачивается веером из страусовых перьев – жизнь, снова жизнь, никогда не смерть, хоть смерть и ходила с ними рядом, и с нами рядом ходит сейчас, и будет рядом с людьми неслышно ходить всегда. Глядят на нас давно закрывшиеся глаза. 
Отчего же не покидает чувство сиюминутности, живого трепета, струения теплого воздуха – чувство присутствия? То ли они, ушедшие, присутствуют при наших событиях, то ли мы оказываемся там, наедине с ними...
От прозы Анастасии Цветаевой «Дым, дым, дым...» до «Зимнего старческого Коктебеля» – даже не шестьдесят, не семьдесят лет: что земные мерки времени перед слепящей звездой вечности? – а такое множество жизней, лиц, голосов и судеб, что диву даешься – как вместила в себя эта сухонькая, нежная – и такая сильная, подчинившая себе пространство-время старая женщина – все свои эпохи, все военные, страшные, и творческие, лучезарные миры. Станиславу Айдиняну повезло, и в этом тоже был перст его судьбы: он находился рядом с младшей Цветаевой, он записывал разговоры, редактировал рукописи, готовил публикации, собирал тексты воедино, фиксировал бесценные воспоминания. Книга «Четырехлистник» – такой интеллектуальный артефакт, где драгоценность ушедшей жизни, одной из жизней Серебряного века, оказывается такой близкой нам, она лежит – или летит – 
так рядом... Мы слышим шелест ее крыльев...
Константин Бальмонт, друг Цветаевых, и коснувшийся краем судьбы цветаевских крылатых судеб Анатолий Виноградов, автор знаменитых в свое время книг «Три цвета времени» (о Стендале) и «Осуждение Паганини», тоже стали героями «Четырехлистника», и в этом обрамлении судьбы сестер Цветаевых высветились ярче, выявились глубже. 
Я уверена, эту книгу Станислава Айдиняна будут изучать, ее наблюдениями и раздумьями будут поверять неизвестные страницы знаменитых биографий. Великое ему спасибо за эту книгу. В старых рукописях, в старых годах, в ушедших жизнях мы всегда ищем то, что будет иметь отзвук в нынешней нашей душе; мы сравниваем былую жизнь с сегодняшней, мы сожалеем, мы плачем и смеемся, мы любим. Полон любви и «Четырехлистник». Спасибо за любовь эту – автору. Он сам словно бы пришел к нам из Серебряного века.

Елена КРЮКОВА, член Союза писателей России
НИНА БЕРБЕРОВА О МАЙЕ РОЛЛАН 
И АНАСТАСИЯ ЦВЕТАЕВА

В Анастасии Ивановне была непререкаемая черта – вставать на защиту, доказывать правоту, защищая и живых и мертвых.
7 сентября 1989 года мне – звонок. Анастасия Ивановна, возмущенно:
 – Подумайте! Я обязательно напишу ей!.. Она, Берберова, сказала, что Майя была приставлена ГПУ к Ромену Роллану!.. Так сказать – 
надо совершенно не знать Майю. 
Речь шла о только что прибывшей из США писательнице, бывшей жене Владислава Ходасевича, Нине Берберовой и о брошенном ею «посмертном» обвинении Марии Павловне Роллан. Обвинение это было высказано в каком-то интервью или выступлении. Анастасия Ивановна знала Майю Кювилье (Кудашеву), впоследствии Майю Роллан, близко, с юности они были почти одногодки – с 17 лет.
– Я обязательно напишу ей! – повторила Анастасия Ивановна. – Буду возражать – вы пойдете завтра на встречу с ней в Институт литературы (ИМЛИ), так скажите, что вы мой друг – если она повторит что-нибудь подобное, – встаньте от моего имени, скажите ей, что я очень огорчена, что она, такой образованный человек, пошла по линии ошибочного обвинения, получилась клевета, не обдуманная, с чьих-то слов… 
 – Приставлена ГПУ! – не успокаивалась Анастасия Ивановна. – Не верю! Майю невозможно было «приставить»! Майя – очень сильная личность. Главное ее свойство было – своеволие. Ее – заставить!? Она очень похожа была на Марину и этой чертой, и внешне. Есть фотография, где Марина и Майя. Многие думают, что это я рядом с Мариной. И, как Марина, она несла в себе готовое чувство любви и «клала» его на кого-то…
Может быть, Берберова видела фотографии их – Майи и Роллана со Сталиным. Так ее сняли со Сталиным, как с собакой на улице… Это всего лишь официальная фотография на приеме… Как жены Роллана…
Однажды, до войны, в 1935 году она приезжала – тогда мы не встретились из-за этих приемов, парадности. Но написала мне и подругам, которых в Москве не смогла повидать, что через два года закончит работы по помощи мужу и приедет одна – специально повидаться. Планировалось на 1937 год. Но в 1937-м меня взяли в Тарусе.
А виделись мы потом, она приезжала с выставкой на годовщину 
(15-ю) со дня смерти Роллана и приглашала меня на банкет, мы пошли с внучкой Ритой. Майя была у меня в квартире на улице Горького, и мы при встречах всегда говорили о Роллане…
Я сказал Анастасии Иванове, что, помимо прочего, в 1920–1921 гг., когда М. Кудашева написала Роллану и встретилась с ним, еще не было понятно, победит ли советская власть; шла Гражданская война, и вряд ли ГПУ уже стало к писателям кого-то «приставлять»… Но она ответила, что об этом не надо говорить, кто-нибудь, знающий эпоху, может и оспорить… Но выразить ее, Анастасии Цветаевой, недоуменнее о Майе – необходимо!.. 
– Я на вас полагаюсь вполне, вы ответите ей, сделаете это культурно, мягко. Но я надеюсь, что возражать ей не придется, что она клевету не повторит, что этого не будет…
Я обещал, конечно, исполнить просьбу. Мы попрощались. Положив трубку, я вспомнил о другом, давнем рассказе Анастасии Ивановны о подруге Майи. Вспомнил потому, что Анастасия Ивановна вскользь упомянула: «Ведь я вам рассказывала о моей поездке от Майи к Андрею Белому»… 
В 1920-е годы Майя Кудашева увлеклась Андреем Белым – Борисом Николаевичем Бугаевым,– поэтом, романистом, мистиком. И она попросила свою подругу, Анастасию Цветаеву, поехать за город, в Подмосковье, где на железнодорожной станции он жил, поговорить с ним о чувствах подруги. Анастасия Ивановна поехала. Разговор о Майе состоялся. Ответ Белого был таков: «Вы понимаете, Анастасия Ивановна, от Майи исходит женская опасность! А от вас – нет. Если бы подобное предложение исходило от вас…»
– Но, – рассказывала Анастасия Ивановна, – от  меня ничего подобного не исходило. Вернувшись, я все рассказала Майе…
История с Н. Берберовой имела продолжение. На следующий день я был в 11 часов на творческой встрече в ИМЛИ на улице Воровского. Несколько запоздав, я вошел в зал – в окружении нескольких солидных мужей литературного делового мира сидела и глухо рассказывала что-то в микрофон женщина. Издали она показалась мне моложавой. Говорила с легким «эмигрантским» каким-то англо-французским акцентом, создающим некоторую тягучую манерность, которую я наблюдал при общении и у Ирины Одоевцевой. В речи Берберовой была живость, порой она певуче удлиняла фразу, когда речь заходила о чем-то ей когда-то близком. Но теплоты не было. Царили изящество, светскость, даже доброжелательность, но не теплота…

Чувствовался особый «уклон» ее юмора, когда она старалась легкими касаниями к прошлому непринужденно затронуть то, о чем ее спрашивали… В ее юморе была не глубина, но психологизм несомненный. Так, она рассказывала, как нашла дочь главной героини ее книги «Железная женщина», дочь Марии Игнатьевны Будберг (урожденной Закревской), – что из их письменного контакта вышла встреча. Она просто нашла в лондонском телефонном справочнике ее имя, адрес и по адресу направила осторожное письмо о матери, написав, что интересуется М. Горьким и в связи с этим ей хотелось бы кое-что узнать…
Рассказывала о Гершензоне, о Мережковском, о Ходасевиче, конечно, о своих книгах.
Речь зашла об архиве М. Горького, о той его части, которую Горький не мог привезти в Советский Союз, оставил на попечении Закревской, потому что там была переписка с Рыковым и Бухариным. По ее словам, Бухарин писал письма Горькому о безобразиях, которые делались в Кремле. И вот Закревская, по мнению Н. Берберовой, была агентом ГПУ. Ее завербовал, грубо говоря, ее нанял Петерс. По его заданию Закревская выкрала шифр, которым пользовался ее друг Ллойд Джордж. Упомянула она и о фото, где та снята со Сталиным. Ей хотелось узнать, была ли Закревская в России в предвоенные годы. Ответ на вопросы дочери Марии Игнатьевны был таков – отправленное обратно письмо Берберовой, над вопросами меловым карандашом были нацарапаны ответы. Над вопросом о пребывании в России до войны стояло: «Да, в 1935 году». Зачеркнуто этим же карандашом, и написано: «Нет, никогда!» Из этого «никогда» Нина Берберова, по ее словам, много что поняла…
Н. Берберова утверждала, что Закревская была агентом ГПУ: 
– Да, повторяю, ее просто нанял Петтерс, – говорила она и еще высказывала подозрение, что оставшуюся за границей часть архива Горького Закревская тайно привезла в 1935 году в Россию – сдала «кому следует». В бумагах были письма Рыкова, Бухарина, которые, как оказывались за границей, писали Горькому письма. Рыков и Бухарин были потом осуждены – не сыграли ли определенную роль в их осуждении письма, материалы, привезенные Закревской-Будберг?..
Потом еще было немало вопросов. Пушкинист Игорь Бэлза спрашивал о ее музыковедческих книгах – о Чайковском, о Бородине…
Встреча, очень длительная, но достаточно интересная, подошла к концу, часть публики устремилась к выходам из зала, часть – к Берберовой… Кто с вопросом, кто – взять автограф. Подошел и я… Был задан вопрос о ее отношении к Марине Цветаевой (я еще не читал книгу Берберовой  «Курсив мой»), – она ответила, что любила Марину как поэта и очень уважала как человека. Я обратил ее внимание, что ее текст о Бородине помещен в восьмом номере «Музыкальной жизни», рядом несколькими страницами до него опубликованы воспоминания о вокалистах Анастасии Цветаевой, сказал, что я ее друг. Н. Берберова спросила, что Анастасия Ивановна, жива? А вот публикация в журнале без ее ведома ее возмутила – «я ничего не знала об этой публикации! У нас так не делается. Мы договаривались, но столь давно – у меня нет этих номеров». Я сказал, что мог бы ей передать 8-й номер, который у меня есть, при этом не упомянул, что в седьмом было мое предисловие к очеркам Анастасии Ивановны, но она ответила что ей не нужен восьмой номер, ей нужны все номера, где ее «Бородин». 
Потом, спустившись по лестнице и задержавшись в вестибюле, я увидел Берберову уже стоявшей у открытой двери машины, ее «доспрашивали» несколько человек. Я остановился и услышал: «Я из архива Горького, – говорила Берберовой пожилая женщина. – Вы когда-то переводили письма Роллана и Горького!» «Да, но это было так давно, – отвечала та, – кроме того, имя Роллана так непопулярно во Франции, – 
с улицы, названной его именем, снимают таблички, переименовывают, – он был большой обманщик, а его жена Майя Роллан была к нему приставлена ГПУ… Но извините, мне пора ехать», – резко прервала себя Н. Берберова, она захлопнула дверцу, и машина рванулась к уже открытым во двор ИМЛИ воротам…
Я не успел ей сказать того, что поручила мне Анастасия Ивановна…
Придя к Анастасии Ивановне позже, уже вечером, я все рассказал – и о хорошем отношении к ее сестре, Марине Цветаевой, и об отрицательном отношении к Майе Павловне Роллан. Анастасия Ивановна сказала, что ей звонила ее приятельница и говорила, что на предыдущем вечере Н. Берберова спрашивала зал – присутствующих, есть ли кто-нибудь в зале, кто знал Марину Цветаеву?.. Анастасия Ивановна восприняла это как зов. Зов памяти. И снова сокрушалась по поводу несусветной, по ее мнению, оценки М. Кудашевой.
Я так же высказал сомнения, мне показалось, что Берберова как-то бессознательно отождествила Закревскую с М. Кудашевой – во всяком случае в обоих выступлениях в ее речах упоминалась фотография, на которой Кудашева и Сталин, что само по себе, конечно, ничего не доказывает. И Анастасия Иванова попросила меня позвонить Н. Берберовой, пригласить ее к ней на Большую Спасскую – поговорить…
Я без труда узнал через администратора гостиницы «Украина» номер Берберовой, и Анастасия Ивановна сама позвонила ей, сказала, что хотела бы ее видеть, поговорить. Берберова вежливо отвечала, что, к сожалению, у нее все расписано по минутам и встреча невозможна. 
– Я думаю, что меня еще пригласят в СССР, тогда… Вы хорошо знали свою сестру, –  говорила Анастасии Ивановне Берберова, – вы ее знали здесь лучше меня, когда она приехала… 
– Нет, – отвечала ей Анастасия Ивановна, – я была арестована в 1937 году и не увидела ее, когда она возвратилась. Последний раз мы виделись в 1927 году… – Пауза на другом конце провода… – Я просила о встрече потому, что мне 95 лет… 
– Мне тоже 88, – отвечала Берберова, – но  я здоровый человек, а вы, конечно, после таких испытаний…
– Так как мы не увидимся, – продолжала Анастасия Ивановна, – мне хотелось бы написать вам письмо по поводу, о котором я не хочу говорить по телефону… 
Но Берберова ее не поняла, подумала, Анастасия Ивановна хочет что-то говорить о своей сестре, потому ответила: 
– А вы читали книгу М. Разумовской «Марина Цветаева: миф и действительность»? 
– Нет, – отвечала Анастасия Ивановна, – но Марию Разумовскую знаю, она приезжала ко мне. Но я бы хотела писать вам не о Марине, это другой вопрос. – Вопрос был, конечно, о Майе Роллан. Но Анастасия Ивановна не произнесла этого имени. – Я не хотела бы писать за границу об этом.
– Почему? – искренне удивилась Берберова – на том конце провода царила воплощенное непонимание: как писать о ГПУ для человека, отсидевшего в сталинских застенках – писать за границу – эмигрантке Берберовой. Как было понять трудность такого шага для Анастасии Цветаевой, столь много пережившей и не очень-то верившей на 95-м году жизни в невозвратность тех времен!.. 
– Ну хорошо, – все же согласилась Анастасия Ивановна. – Я напишу вам.
– Напишите, я отвечу, – отозвалась Берберова. 
Потом Анастасия Ивановна передала мне трубку, и Берберова стала диктовать мне свой американский адрес. Тяжело было записывать, потому что она английский текст диктовала русскими буквами. Я переспрашивал по-английски, но русские буквы на английскую «тему» адреса продолжались. Наконец адрес был записан. Анастасия Ивановна снова взяла трубку попрощаться, сказала, что знала стихи Владислава, его самого. Но Берберова не была настроена на воспоминания, и, почуяв это, Анастасия Ивановна поспешила закончить разговор. Потом за чаем она сказала, что у нее создалось ощущение чуждости с Н. Берберовой. Это просто человек холодного склада и мира…
Для нее дело, должно быть, было в бизнесе. Ведь перестройка и гласность того, 1989 года были в моде в Америке, и успех писателя в СССР стал существенным. Печататься в русских журналах стало престижно в то время, когда было мощное возвращение интереса к Серебряному веку…
Еще через день мне позвонила Галина Игнатьевна Медзмариашвили, которая побывала у Майи Роллан незадолго до ее смерти в Париже с письмом от Анастасии Ивановны. Она занималась личностью и судьбой М.П. Ролан, писала о ней. Она сказала, что переписка у Майи с Ролланом началась в 1923 году и, следовательно, ГПУ к Роллану Кудашеву приставить не могло, поскольку зарубежные писатели для советской власти не представляли еще интереса в то время, и, кроме того, по ее мнению, это совершенно психологически не вязалось с обликом Марии Павловны.
Анастасия Ивановна потом еще несколько раз возвращалась к этой теме – добавляла новое, – говорила, что в последний приезд Майи, в гостинице, та спрашивала, почему в советской России гонения на церковь? – ведь церковь – это такое устроение, которое приносит только добро. Она была религиозна. Этот разговор происходил при еще одном собеседнике, профессоре, который был, как сказала Анастасия Ивановна, очень «советской ориентации»  – профессор чувствовал себя от этих слов очень неуверенно, ежился…
Майя Кудашева, урожденная Кювилье, много в юности влюблялась, и в неизвестных людей, и в знаменитостей. Она написала письмо Франсуа Копе, известному в те годы французскому писателю. Послала свои французские стихи. Но Копе ответил ей сдержанно и сухо. Послав же письмо и стихи Роллану, в ответ получила  почти влюбленное письмо. Завязалась переписка, которая окончилась приглашением в Швейцарию, в кантон Во, где жил писатель. Как говорила Анастасия Ивановна, Майя при встрече сразу же была совершенно очарована Роменом Ролланом, – ничего удивительного, он же был настоящий француз! – со вздохом говорила о той ушедшей эпохе 90-летняя писательница.
Анастасия Ивановна не хотела верить в то, что, возможно, ГПУ подобралось к Марии Павловне позже, уже в 1930-е годы, оно могло воспользоваться тем, что сын ее и князя Кудашева, ее первого мужа, остался в СССР. И спецслужбы могли использовать его как заложника. Жил он до войны с бабушкой. А потом был призван в войска и на войне погиб… Во всяком случае, известно, что Мария Павловна старалась, чтобы Ромен Роллан поддерживал своим пером Советскую Россию, и не всегда, но очень часто ей это удавалось. 

Литпроцесс

Сергей НОСОВ

Историк, филолог, литературный критик, эссеист, поэт. Родился в Ленинграде в 1961 году. Окончил исторический факультет Ленинградского государственного университета. Доктор филологических наук и кандидат исторических наук.
С 1982 по 2013 год являлся ведущим сотрудником Пушкинского Дома (Института русской литературы) Российской академии наук. Автор многочисленных работ по истории русской литературы и мысли, в том числе книг о русских выдающихся писателях и мыслителях: Аполлоне Григорьеве, Василии Розанове, Владимире Соловьеве, основателе русского славянофильства И.В. Киреевском. Публиковал произведения разных жанров во многих ведущих российских литературных журналах. Стихи переводились на несколько европейских языков.
Живет в Санкт-Петербурге.

ПОЭЗИЯ И МАГИЯ

Мы фатально недооцениваем проницающую и преображающую силу поэтического мировидения и поэтического слова, недооцениваем в том числе и сопричастность поэтической интуиции «мгновенному» мистическому постижению сути вещей и незримых «сущностей» окружающего мира.
Поэзия и мистика, поэзия и магия мысли находятся в неразрывном единстве между собой, если они – подлинные.
Это давно уже достаточно очевидно, хотя и до сих пор распространено обывательское представление, что художественное творчество, включая, естественно, и поэзию – только некая словесная игра, разновидность увлекательного фокусничества, которое развлекает, услаждает душу и, может быть, порой приобщает к прекрасному, но – не более того.
В лучшем (среди обывательских воззрений) случае видят в поэзии эдакое эстетически притягательное проповедничество и завуалированное нравственное и общее духовное «наставничество», как бы «настоянное» на музыке стиха, ритме, рифме, яркой образности и прочих внешних атрибутах поэзии.
Между тем все это – чистейшие и простейшие благоглупости на фоне уже устоявшихся современных, в том числе и вполне научных, знаний и представлений о мире и месте в нем поэзии и творчества.
Так, еще в относительно недавнем историческом прошлом фатально недооценивалась «вещность», материальность сознания и мысли, включая, естественно, и поэтическую мысль, а точнее – поэтическую интуицию и мысль, которые всегда слиты в подлинной поэзии воедино.
Таково наследие давнего противопоставления материализма и идеализма, материи и сознания.
Между тем давно уже стало ясно, что мысль и сознание в целом – только одна из форм все той же материи, материи и энергии, из которой состоит весь мир, вся наша Вселенная. Иного в окружающем нас мире просто нет. Это доказывает со всей однозначностью даже современная физика, в частности квантовая физика.
Поэтическое сознание, состоящее из сплава интуиции и мысли, есть в известном смысле поток энергии и одновременно ее сгусток, как бы впитывающий в себя и зеркально отображающий «суть вещей».
Потому поэтическое сознание и, соответственно, поэтическое творчество, если оно подлинно, непременно обладает, помимо прочих уникальных свойств, в известном смысле и проницающей силой рент-
геновских лучей – способно отображать незримые «сущности» окружающей жизни с редчайшей, завораживающей, поистине магической ясностью и полнотой.
В этом во многом и состоит искусство поэзии – искусство созидать из слов чарующие «рентгеновские снимки» мира, то исполненные красоты и приобщающие к светлым стихиям жизни, то приводящие в страх и трепет и обнажающие темное дно земного существования.
В торжественном провозглашении этого особого проницающего свойства поэтического мировидения, собственно, и состоит философский смысл знаменитого тютчевского стихотворения «День и ночь», в котором ночь – это вдруг открывающаяся перед поэтическим взором бездна, обнажающееся перед ним «темное дно» бытия:

И бездна нам обнажена
С своими страхами и мглами,
И нет преград меж ей и нами –
Вот отчего нам ночь страшна!

В действительности настоящий поэт в процессе созидания, творчества реально «работает» и со светлыми, и темными «сущностями», стихиями и энергиями мира, не только различает и отображает их, но и «пользуется» ими, как бы намагничивает ими свое поэтическое слово, в котором эти «духи мира», эти мировые стихии и энергии воплощаются достаточно осязаемо и «вещно», в сущности, так же, как в магическом заговоре или заклинании.
Действие поэтического слова – гипнотическое и магическое.
Поэтическое слово – это не просто зримое воплощение красоты, это – 
сгусток энергии, способной и созидать, и разрушать, а само поэтическое творчество – это таинство.
Почему же тогда поэзия многих и многих оставляет равнодушными и чарующе (или хотя бы ощутимо) действует далеко не на всех? Ответ прост: по той же самой причине, по которой и любое таинство (в частности церковное) не действует на непосвященных, неверующих, равнодушных, не воспринимающих его всерьез.
Для того чтобы поэтическое таинство подействовало, нужна вовлеченность в магию поэтического слова, способность и желание «читать» 
отраженные в этом слове магическое символы и таинственные знаки мира, его созвучий и диссонансов, его скрытых соответствий и его изломов, которым глубоко сопричастны жизнь и сознание человека.
Опять вспомним Тютчева: «Поэт всесилен как стихия, // Не властен лишь в себе самом…»
Однако не преувеличиваем ли мы, утверждая генетическую родственность процесса поэтического творчества и акта, таинства творения в магии?
Обратимся в тому, что утверждали те, кто в магию действительно верил, воспринимал ее более чем серьезно и проповедовал ее как путь созидания счастья. Вот что писал, например, в известной книге «Магия в теории и на практике» (1929 год) провозвестник современной европейской магии Алистер Кроули: «поэт, влюбленный или художник, охваченный творческим неистовством, выходит на пределы самого себя, то же самое должно случиться и с Магом». То есть творящий поэт или художник, по убеждению Кроули, погружается в некое состояние «неистовства», в котором творится и магия, которое необходимо и магу.
Собственно, это необычное и таинственное с виду состояние, в котором человек, будь он маг или поэт, «выходит за пределы самого себя», – типическое, если можно так выразиться, зазеркалье эйфории или транса, когда обыденное сознание естественным образом гаснет и на смену ему приходит сознание трансцендентное, открывающее мир как живое и чудесное единство «всего и вся» на уровне бесконечных превращений «одного в другое», бесконечных метаморфоз движения, энергии и материи.
Это и есть, по сути дела, то самое действительно необыденное состояние творчества, при котором магическим способом постигаются и преобразуются сущностные связи и созвучия явлений жизни.
Большая поэзия (по крайней мере в России) и начиналась со стремления поэта быть выше обыденности и выше самого себя, приобщиться к высшему знанию и творчеству. Вспомним Ломоносова:

Я дело стану петь, несведомое прежним;
Ходить превыше звезд влечет меня охота,
На облаках нестись, презрев земную низкость.

Конечно, Ломоносов утверждал свое поэтическое «я» еще достаточно наивно, но истинные цели поэтического творчества обозначил в целом точно.
Лучше же всех о мечте и жажде поэта слиться с трансцендентным и вечным, приобщиться к Космосу бытия сказал, конечно же, истинный провидец в русской поэзии Федор Тютчев:

Душа хотела б быть звездой,
Но не тогда, как с неба полуночи
Сии светила, как живые очи,
Глядят на сонный мир земной, –

Но днем, когда, сокрытые как дымом
Палящих солнечных лучей,
Они, как божества, горят светлей
В эфире чистом и незримом.
Естественно, можно вполне резонно заметить, что все подобное, провозглашаемое поэтами порой столь громогласно и столь вдохновенно, – или вообще только риторика, или лишь красочное иносказание о том, «кем мне так хотелось быть, но, увы, не довелось стать».
Почти каждый человек мечтает быть больше, чем он есть, а уж поэт – 
особенно.
Вл. Соловьев полагал, что в стремлении стать «больше, чем ты есть» заложено зерно будущего Богочеловечества. Вряд ли. В этом стремлении чаще всего проявляется просто вирус гордыни, самомнения и не-
оправданных амбиций – раздуться эдаким «неимоверным шаром» и тем самым показать миру и окружающим «кто есть кто».
Тем не менее мы не верим, что Блок, например, просто играл, гордился собой или фантазировал, когда исповедальным тоном писал о поэтическом творчестве в стихотворении «Художник»:

Длятся часы, мировое несущие.
Ширятся звуки, движенье и свет.
Прошлое страстно глядится в грядущее.
Нет настоящего. Жалкого – нет.

И, наконец, у предела зачатия
Новой души, неизведанных сил, –
Душу сражает, как громом, проклятие:
Творческий разум осилил – убил.

Погружение в трансцендентное, приобщение к трансцендентному, попытка отобразить его в слове, впитывание и впитывание в стихи потаенных энергий мира, Вселенной, насыщающих собой поэтическую образность и символику, – это и есть поэтическое творчество в высоком значении этого понятия.
Просим не путать его с «рифмотворчеством», которое тоже может нравиться людям и даже вызывать порой бурные аплодисменты, но к поэзии как таинству и как магии, оперирующей живым словом, не имеет отношения.
Так, особенно любили предаваться такому римфотворчеству и упоенно «разговаривать стихами» официальные советские поэты. Это тогдашней властью особо приветствовалось.
Считалось, что настоящий советский поэт должен непременно быть понятным для народа и потому ему следует красиво и убедительно «говорить в рифму» – кого-то (то есть кого надо) страстно ругать, кого-то, наоборот, восторженно хвалить, воспевать, что-то (то есть что надо) патетически провозглашать, а иногда и просто болтать и болтать о цветах в поле и птицах в небе, чтобы советскому читателю стало от этой неугомонной болтовни в рифму приятно… Таким всегда был, в частности, Евгений Евтушенко – типический пример советского поэта-трубадура, для которого самое важное – как можно сильнее и эффектнее «дуть в трубу». 
Но к действительно серьезной Поэзии с большой буквы все это, увы, не имеет отношения.Серьезность настоящей большой Поэзии состоит также отнюдь не в том, чтобы уметь в ней поговорить и с самим Богом, как это запросто удается, в частности, тоже весьма любящему по-советски «поговорить стихами» Александру Кушнеру, с достоинством завершающему, например, любопытное поэтическое описание своей приватной встречи с Богом следующим весомым признанием: «И я Ему сказал, что Он не виноват // Ни в чем, что жизнь сама угрюма и сурова».
Задача истинного поэта, по нашему глубокому убеждению, состоит отнюдь не в том, чтобы «частным порядком» встречаться с Богом и что-то ему авторитетно разъяснять от себя лично, а в том, чтобы Бог как светлое, жизнетворящее и трансцендентное начало бытия в его стихах все-таки был, незримо присутствовал – хотя бы как «ветерок вдохновения», преображающего изображаемый поэтом мир. Об этом легко и славно сказал Георгий Иванов:

А что такое вдохновенье?
– Так… Неожиданно, слегка
Сияющее дуновенье
Божественного ветерка.

Заметим, однако, что мы «легкость необыкновенную» в поэзии при этом вовсе не проповедуем.
Совсем недалеко порой от иной такой счастливой легкости в поэзии, первоначально напоминающей «щебетание птиц небесных», до безумного лепета упоенного собой безмыслия, такого, например, как в стихотворении Ивана Храмовника по характерным названием «Нокдаун»:

но настает трагический момент
займи мне рубль и продолжим танцы
на грани затемненного пространства
под звуки водосточных флейт.

Поэт в своих стихах, так или иначе, всегда колдует. Он как маг, как ведун «заговаривает» своим словом, приобщаясь к потаенным энергиям Вселенной и черпая из них энергию своего стиха, своего поэтического слова буквально «пригоршнями». Мы убеждены в этом.
Красота поэтического слова, его чисто эстетические достоинства – отнюдь не самое главное. Много важнее – энергетика поэтического слова, его способность очаровывать и зачаровывать, овладевать сознанием воспринимающего его субъекта (читателя и слушателя) и властвовать в этом сознании хотя бы какое-то время, то время, которое способен длиться гипноз поэтического слова. А гипноз этот, это колдовство, бывает, длится и годами, десятилетиями даже, если говорить о поэтах особо замечательных, выдающихся.
При этом мы отнюдь не склонны расширительно толковать понятие и само явление Поэзии – как некую наивысшую форму истинного созидания и творчества как такового. А это в нашу эпоху уже не редкость…
Так, к подобному расширительному толкованию поэзии приходит, например, в фактически полуфантастической статье «Сверхпоэзия и сверхчеловек» Михаил Эпштейн («Знамя». 2015. № 1).
В воображении Михаила Эпштейна и сейчас, в наши технократические времена, «Поэзия продолжает преображать мир, причем более могущественно и всесторонне, чем когда-либо раньше. Физика, биология, энергетика, информатика приходят на службу поэзии, которая определяет смысл прогресса-поэзиса высшей целью, ранее достижимой только в слове: творить мироздание как поэтическую композицию, где все отражается во всем».
Мы никакого «прогресса-поэзиса» вокруг себя в отличие от Михаила Эпштейна, к сожалению, не видим и не понимаем, в каких это формах физика, энергетика и информатика «приходят на службу поэзии», которая, как он утверждает, «выходит из своей ранней, словесно-стиховой формы… чтобы магически преображать мир».
По нашему глубокому убеждению, жизнь и судьба поэзии навсегда связаны со словом – словом-заклинанием, словом-прозрением, Словом, наделенным неотразимыми чарами красоты, ее энергетикой, ее властной и вполне реальной магией, способной преображать сознание человека.
Все разговоры о «науке как сверхпоэзии», о какой-то невероятной «социопоэзии» и «эконопоэзии», которые восторженно и запальчиво ведет в наше время не один Михаил Эпштейн, – только слова, слова, слова, как говаривал Гамлет, принц датский.
Современная цивилизация первозданную, самой природой созданную, поэзию жизни только разрушает, а реальную поэзию нашего времени, по-прежнему воплощающуюся в чарующем поэтическом слове, чаще всего просто игнорирует, не воспринимает, оставляет за бортом своих истинных ценностей.
Потому и те, кто громогласно заявляет об открытии некоего, творящего новую реальность, космизма в поэзии, подобно Константину Кедрову, на деле создают преимущественно комичные и неловкие вирши для услады незадачливых простаков:

Мыслью мысль
обнимая
воздвигая к небу мост
мозг меня не понимает
я не понимаю мозг.

Вовсе не надо опять воздвигать Вавилонскую башню, воздвигать к небу «мост», тем более такой, на котором уже и твой собственный мозг тебя не понимает… Много лучше оставаться на земле человеком и не корежить, не уродовать хотя бы собственную душу. А Председатели Земного Шара у нас, как известно, уже были и – допредседательствовались…
Поэзия должна просто хранить живую душу человека и зеркально отображать ее в поэтическом Слове. Это само по себе – достойная цель творчества и давняя, целительная и удивительная магия, магия пре-
ображающей восприятие мира красоты поэтического слова, под чарующей властью которого мир становится «до краев» одушевленным. Вот как в славных строках Георгия Иванова:

Край земли. Полоска дыма
Тянет в небо, не спеша.
Одинока, нелюдима
Вьется ласточкой душа.