Лирические хроники

Игорь ГРАЧ

Родился в 1964 году в Горьком. Окончил десятилетку, служил в армии, учился на филологическом факультете ННГУ. Работал журналистом. Автор поэтического сборника «Старинные клады».

НОЧНЫЕ ГОЛОСА НОВОРОССИИ

Стихи, вошедшие в этот цикл, явились на свет не в результате длительного единоборства с чистым листом бумаги. Для этого у меня, по чести сказать, и времени-то не было. 
Нет, я действительно их услышал – в посвистывании пронзительных степных ветерков, в суховатом треске автоматных и пулеметных очередей, в тяжелых разрывах снарядов. В колокольчатом смехе привыкшей к войне детворы – и в свистящем безмолвии разрушенных зданий Дебальцева и Нижней Кринки.
 В сосредоточенном молчании друзей, уходящих на «боевые», – и в неунывающем гомоне тылового Харцызска и не слишком тылового Донецка… 
Оставалось лишь перенести услышанное на бумагу и, при необходимости, подправить отдельные слова. Очень, кстати говоря, немногие, и во всяком случае не те, которыми мы говорили – и думали – на этой войне. Была даже шальная мысль написать примечания, объяснить, что значат слова «арта́» и «каплица», «ленточка» и «перемога», Констаха и Стожары и при чем здесь погибший в стычке с польскими жолнерами соратник Богдана Хмельницкого полковник Иван Морозенко… Однако ничего этого делать я не стану, объяснять – не буду; как уж вышло – так и вышло.   
Первое из стихотворений цикла явилось на свет в ноябре 2014 года, через три месяца после моего появления на полыхающей донбасской земле, последнее – в апреле 2015-го. Вообще-то слово «последний» на войне не в чести, говорят – «крайний», но, поставив точку и оглянувшись назад, я понял, что ЭТОТ цикл – готов полностью, что добавить мне нечего. Что «лирическая хроника» первого этапа истории Донецкой Народной Республики – завершена; люди, о которых мною рассказано, остались в том времени, их мысли, чувства, надежды, любови и ненависти – там, на переломе 15-й зимы этого века, на рубежах лежащего в руинах Дебальцева.
Время на любой войне, а на этой – особенно, бежит быстро, притом скачками и зигзагами, будто от мин уходит. О «текущем моменте», а пишутся эти строки в июле все того же 2015-го, должно рассказывать отдельно – и по-иному, быть может – иными словами. И совершенно неизвестно ни мне, ни кому-то еще, что нас ждет в будущем. Да и я, автор этих строк – и этого стихотворного цикла, – до сих пор еще не положил оружия и не сменил мундир ополченца на гражданский костюм. Что будет – то будет.
Не мне судить о том, хорошо или худо удалось мне перенести на бумагу и связать рифмами услышанные мною «голоса» страны, ставшей для меня второй родиной. Ручаться могу лишь за одно – за собственную правдивость. Этот цикл – почти документальное отражение «эпохи больших перемен» на Донбассе, своего рода «стихотворный протокол» нашей жизни в эту эпоху. 

Автор
Харцызск. Между обстрелами

Скоро ночь. 
Остатки бледной просини 
с неба смел осенний желтый ветер. 
Листопад свистит над Новороссией, 
над страной, 
которой нет на свете. 

Над притихшей площадью базарною 
сполох молчаливого заката. 
Детский сад, 
назначенный казармою, 
лязгает затвором автомата. 

Остов бывшей хаты у окраины 
в степь глядит 
спокойным мертвым взглядом. 
Притаилась средь полей потравленных 
стая невзорвавшихся снарядов. 

Дух перегоревшего отчаянья. 
Палою листвой забито горло. 
Хриплый лязг затвора средь молчания – 
призрачной страны 
чуть слышный голос…

*  *  * 

Война отступила. 
В пятнадцати верстах – 
нечастые взрывы, 
глухая стрельба, 
а здесь – тишина. 
Из убежищ на воздух 
повыползли сауны, банк и кабак. 

На шаг отступили тревоги и страхи, 
и люди не слышат, 
как стонут во сне 
два хлопца из взятой хохлами Констахи, 
не знающие ничего о родне; 
не видят, 
как спит «на подрыве», вполглаза 
и не покидает казарменных стен 
казачья элитная рота спецназа – 
шахтеры, таксисты, один бизнесмен… 

Тумана предзимнего плотная вата. 
Меж нами и городом встала стена. 
Война отступила. 
…А мы виноваты, 
что недалеко отступила война, 
что хлеб дорожает, 
что нужен порядок, 
а мертвых детей из земли не поднять…

…За Нижнею Кринкой ложатся снаряды, 
и некогда нам ничего объяснять… 

Дети Донбасса. Мертвые и живые

За русское имя, 
за русскую речь! – 

детей накачали строительной пеной. 
Швырнули останки в горящую печь, 
их жизнь на земле объявивши изменой. 

…Живые 
не ставят ни в грош тишину, 
не слышат ночами снарядного воя, 
простой и привычной считая войну, 
и жуткой трагедией – 
школьную двойку. 

…Живые 
азартно играют в снежки 
веселой толпою, 
уютной и шумной, 
и, стоя под елкой, 
читают стишки 
(у Деда Мороза – 
«афганка» под шубой). 

…А те, 
что навеки остались детьми, 
в небесных селениях ищут подвалы 
и, спрятавшись, 
смотрят на землю из тьмы.
…И не понимают, 
что их убивали, 
швыряя останки в горящую печь – 

за русское имя, 
за русскую речь…  

Казачья рота. Сновидения

Подходит ночь – 
пугливая, сторожкая. 
На небе – 
злато лунной булавы. 
Храпит в казарме братство запорожское, 
пришедшее намедни с «боевых». 

Во снах – 
блокпост, 
и обороны линия, 
и сквозь «зеленку» верткая тропа… 

…И хриплый рэп 
времен новейших лирника 
несется из забытого компа. 

Во снах –  
над Иловайском небо скалится, 
грохочет чужеземная арта… 

…и танк 
прямой наводкой бьет по каплице, 
взяв на прицел скорбящий лик Христа. 

В ответ гранатометы тяжко рыкают 
в антипатриотичном стиле рэп, 
а поле… 
Поле все такое ж Дикое, 
и степь вокруг –  
все та ж казачья степь, 
и та же песнь – 
ковыльная, унылая, 
и тот же воздух, 
полный пуль и лжи… 

…И тот же пу́гач над Саур-Могилою, 
где Морозенко голову сложил. 

Смешались времена. 
В степи контуженной – 
взрыв «Точки-У», 
ленивый скрип мажар, 
рычащий рэп… 

…И с неба взор притушенный 
все видевших, 
всевидящих 
Стожар…

Перемирие

Подморозило. 
Кто-то братается с кем-то. 
Мы – 
в двенадцатый раз – 
взяли аэропорт. 
Кто-то 
побаловался сигнальной ракетой. 
Прошерстили дворы, 
не нашли до сих пор… 

Нас простили – 
за сбой предвоенного лада, 
за родных, 
что ушли – 
кто в Россию, 
кто в гроб, 
маму Мишки – 
за то, что ударом приклада 
с ног свалил ее 
шалый от страха укроп… 

Нас простили – 
но в ночь уезжают ребята – 
под кассетные бомбы, 
под кваканье мин, 
осененные темно-багровым закатом 
(можно с кровью сравнить, 
да не сглазить бы, блин…). 

Слышен ропот 
в измученном нищем народе: 
надоела война, 
нужен хлеб и закон. 
Нас простили – 
куда же мы, к черту, уходим? 
Ненавистные взгляды несутся вдогон. 

Изможденные лица, 
угрюмые лица, 
по церквам – 
«Спаси, Господи, люди твоя!», 
и над узкою лентой российской границы 
слышен грохот моторов, 
и грай воронья… 

…Мы с оружием встали спиною к восходу. 
Тает в воздухе 
пороховой перегар. 
На исходе чумного кровавого года – 
нас простили! 
Мы сдюжим и этот удар…

Харцызский роман-2015

Немного отдохнули – 
и вот опять стрельба. 
Я нынче – в карауле,
а в небе нынче – Бах. 
Снаряды – 
чьи-то судьбы – 
несутся через двор, 
насвистывая «Прелюдию 
и фугу ре-минор»,  –
да бог с ней, 
с окаянной, 
полно других забот! 
С девицей полупьяной 
болтаем у ворот. 
(С начальством  дело тонко, 
не схлопотать бы в лоб: 
«А вдруг она – шпионка? 
А вдруг она – укроп?») 
Дрожащую от страха, 
ее, 
взбивая чуб, 
кубанку сдвинув на ухо, 
стратегии учу. 

…А ей – всего и дела, 
что слухать чью-то чушь; 
война ей надоела 
и мирный пьяный муж, 
и Бах гремит над городом 
и вечером и днем… 
Когда ж мы их прогоним? 
Когда ж мы их побьем? 

…Нечастая отдушина, 
простецкий разговор. 
Снаряды, нас не слушая, 
несутся через двор. 
Орган, ветра и тучи, 
слова и перегар… 
«Пожалте, дама, ручку!» – 
я нешто не гусар? 

Пожаров злые зори… 
Мне руку жмет слегка 
подбитая мозолями 
рабочая рука. 
И небо светло-красное, 
цвет горя и войны. 
И голос скорбно-ясный: 
«Живите, пацаны!»… 

В глаза взглянуло вечное – 
сквозь мутное стекло. 

…Измученная Женщина 
меня 
целует 
в лоб… 
Вне закона

Тяжелая мгла 
беззаконного года. 
Мы прожили за год – 
года и года. 
Мы видели, 
как вне закона природы 
с весеннего неба 
упала звезда. 

Мы видели 
чрево дебальцевских УРов, 
набитое формою – 
с натовских плеч, 
мы слышали, 
как огрызаются укры, 
мешая с грузинскою – 
польскую речь. 

Здесь все вне закона – 
и школы, 
и штабы, 
устало во тьму соскользнувший закат… 

…И плачут во тьме 
беззаконные бабы 
в руинах 
законно разрушенных хат, 

и мартовские, 
беззаконные травы 
стараются скрыться 
от мин, 
и от глаз… 

…И белую ризу 
сменило на траур 
российское знамя, 
придя на Донбасс…  

И еще о будущем…

В тот день, 
когда закончится война, 
мы в самый крайний раз 
сойдемся ротой 
и осушим по чарочке вина – 
за нудную и грязную работу, 
за Славянск, Иловайск, 
за блокпосты, 
за жен, детей 
и за казачье братство. 
Обычный тост – 
чтобы сбылись мечты. 
Дежурный тост – 
чтоб чаще собираться… 
Нас ближе братьев сделала война. 
И мы в кругу 
братину выпьем стоя. 
Мы знаем все – 
про каждого из нас, 
мы знаем, кто, 
чего 
и сколько стоит… 
Мы знаем все – 
про каждого из нас! 

…И после чаши, 
пущенной по кругу, 
мы расточимся – 
молча, 
в тот же час, 
стараясь не глядеть в глаза друг другу… 

Ополченец. Апрель 2015
(Очень предварительный итог)

Заснежила война, 
запуржила, 
как в чудовищно-сказочном сне. 
Города – 
и людей – 
закружила, 
ко второй приближаясь весне. 

Мир заполнен 
свихнувшимся горем. 
Блокпостов ветровая нудьга… 
В сотне верст от Азовского моря 
в середине апреля – пурга. 

…Жизнь кружится, 
не валко, но шатко, 
жизнь – война, 
и война – закон, 
и над мертвой 
покинутой шахтой 
артиллерией взрыт террикон. 
Свитерок под бушлатом – 
трофейный, 
и добро 
хоть не с мертвого снят, 
и, пригревшись в сырой траншее, 
прикорнул на груди автомат… 
…Мы отплатим – 
не мы начинали. 
Мы отплатим за все сполна – 
за разбитый вокзал в Дебале 
и за то… 
что просто – война. 
Все простим, 
а сейчас – перемога! 
Все отстроим – 
а нынче – на слом! 

…Мы поправим и Господа Бога, 
сотворившего лишнее зло, 
все поправим 
и всех рассудим! 
Здесь, 
за снежною пеленой, 
сами – боги мы! 

…но не люди. 
Нам уже не вернуться домой, 
и вода студеного става 
не отмоет кровь на руках, 
и оставят следок кровавый 
поцелуи на детских щеках, 
и в испуге 
попятятся дети, 
не узнав в героях – 
отцов… 

…и луна бледно-желтая светит 
в костяных глазах мертвецов. 

…Автомат на груди чуть дышит. 
Поздним снегом пуржит весна. 

Мы считали – 
война все спишет. 
Ни черта 
не списала 
война…   

Стансы

Наконец я узнал, 
что такое Донбасс; 
это – 
пара восточных заплаканных глаз, 
это – 
пальцы на мягкой округлой руке 
и ладонь – 
на моей непутевой башке; 
это – 
город, пугающийся тишины; 
это – 
шанс воротиться с обрыдшей войны. 

Слышен грохот 
в сухой пропеченной степи – 
это змей огнедышащий рвется с цепи, 
изрыгая из глотки вонючий огонь. 
…И усталое сердце 
ложится в ладонь, 
и плотней 
прикипает к плечу автомат; 
ухожу – 
чтоб скорее вернуться назад. 

Чтоб в созвездьях степных 
не чернела тоска 
сел спаленных, 
навеки исчезнувших с карт, 
чтобы в черной степи 
зеленела трава – 
нужно вырастить змея о трех головах. 
Только горьким рыданьем 
заглушится плач, 
и казнить палача 
может 
только палач… 

Это русская сказка – 
страшна и черна. 
Нам загадила души навеки война, 
позаглохли пути 
под родительский кров, 
заструилась 
по жилам змеиная кровь – 

ради пары 
восточных заплаканных глаз. 

…Наконец я узнал, 
что такое Донбасс…      

Проза

Олег РЯБОВ

Поэт и прозаик. Родился в 1948 году в Горьком. Окончил Горьковский политехнический институт имени А.А. Жданова. Работал в Научно-исследовательском радиофизическом институте (занимался проблемами внеземных цивилизаций), облкниготорге, издательстве «Нижполиграф». 
В настоящее время – директор издательства «Книги». Член «Российского Союза антикваров», «Национального Союза библиофилов». Главный редактор журнала «Нижний Новгород», редактор-издатель альманаха «Земляки», председатель Нижегородского отделения Литературного фонда России. 
Член Союза писателей России с 2002 года. Живёт в Нижнем Новгороде.

ДИКТАТОР

1

Тяжелыми женскими зимними косами свисали ветви старой берёзы. На них кое-как, подчас даже вниз головами висели с десяток чечёток, они ковыряли толстые холодные берёзовые серёжки. Семена из разбитых серёжек струйками летели вниз, на свежий утренний снег. Свиристели прилетят позднее, к полудню, тогда начнутся верещанье, переполох – свиристели шумные птицы.
Диктатор открыл настежь форточку: он любил подышать морозным воздухом перед тем, как выпить утренний  кофе. Диктатором он сам себя называл, правда,  с долей иронии и с надеждой, что это не так. Был он и председателем правительства, и генеральным секретарём, и вот теперь, на старости лет, стал понимать, что правы были американские и английские газетчики, которые придумали это, что он – диктатор. Ещё его эти же газетчики называли «любимым учеником Сталина», и это правда: его действительно любил вождь и часто ставил  в пример иным руководителям.
Через приоткрытую и полузаваленную сугробом калитку во двор вошёл мальчик лет десяти с портфелем в руке. Он прошёл с десяток шагов по расчищенной уже с утра дворником тропинке, оглядываясь через плечо, и встал напротив окна диктатора. Не дотерпел мальчик.  Он бросил на сугроб портфель и тоненькой жёлтой струйкой аккуратно стал выписывать на снегу пятиконечную звезду.
Диктатор смотрел на мальчика. Мальчик тоже, подняв глаза, увидел мужчину,  и, встретившись с ним взглядом, скосил к носу глаза и высунул язык, продолжая делать своё дело.
Диктатор закрыл глаза. Вот уже пятнадцать лет каждый день он, закрывая глаза, ощущает себя стоящим перед окном. Перед другим окном.  Как и в тот день, когда он ждал…

…Сквозь щель в задёрнутых тяжёлых оконных шторах из своего кабинета он видел пустую площадь под струями моросящего осеннего  дождя и висящего на столбе вниз головой человека. Разглядеть его лицо было невозможно: там была сплошная чёрная каша. Но он знал, что это Имре, молодой рабочий с завода, руководитель местной партийной организации. Сколько их еще, таких молодых коммунистов, повешено на деревьях и на столбах для устрашения по городу, он даже не представляет.  Сквозь сетку дождя он видит, как на площадь выползает, ворочая башней, большой грязный советский танк. Танк дважды громко фыркнул, выпустив клубы дыма, и замер...

Диктатор открыл глаза – мальчик улыбнулся ему и, помахивая порт-
фелем, пошёл со двора. Диктатор узнал его: это был Володя Филиппов, вратарь хоккейной команды «Гагаринец». Неделю назад Володя просил его придумать какой-нибудь навес рядом с хоккейной площадкой, где можно было бы переодеть коньки и поправить экипировку.
После того как он добился  от своих кураторов, покровителей и сторожей строительства этой хоккейной коробки, а зимой ещё и залить лёд удалось, для ребят из ближайших дворов и двух школ, и клуба «Гагаринец»  «дядя Миша» стал  главным героем. Теперь он  для местных пацанов  и судья, и тренер по всем видам спорта, и вообще настоящий мужик.
Добиться разрешения было нетрудно. Площадка разместилась на заброшенном участке старого лютеранского кладбища, ещё его в народе называли «немецким». Когда-то  и граничащая с кладбищем площадь была Немецкой, и улица была с тем же названием, но во время первой «немецкой войны» переименовали их в «славянские». А кладбище  не переименуешь  – так и осталось «немецким», хотя какое оно немецкое: и итальянцы тут лежат, и шведы, и венгры, да мало ли. Только после второй войны не больно-то кому уже хотелось убираться на нем и следить за чистотой. Так и превратилось кладбище в свалку мусора: старые деревья и вырубленные кусты из городского парка, разбитого по соседству, автомобильные покрышки, ржавые листы кровельного железа, да мало ли хлама в большом городе – всё сваливалось на этот участок кладбища. Сквозь эти кучи торчали тут и там мраморные головы ангелов  и кресты надгробий.   И строиться, и жить на таком месте никому не хотелось, хотя и центр города.
Но два года назад пришли сюда экскаватор, бульдозер и пара самосвалов, а пионеры-школьники-гагаринцы загрузили в них намозолившие всем глаза горы мусора, и образовалась неожиданно для всех  на месте бывшей свалки отличная хоккейная коробка. Ожиданно это было только для Анатолия Ивановича,  зампреда горисполкома, который отвечал за жизнеобеспечение бывшего диктатора, и для журналиста с телевидения  Владимира Марковича Кульмана. Кульман-то и подсказывал Мише, как он звал диктатора, куда звонить и что просить.
2

– Твой кофе давно остыл, – это Феня, жена, верная подруга, товарищ, уже тридцать лет они вместе. Что бы он делал без неё?
– Этот последний кофе, который нам привезли, заваривай не заваривай, всё одно:  противный, безвкусный, водянистый. Надо снова просить нашего капитана кагэбэшного, Коровкина,  чтобы он бразильского или арабского раздобыл. Ведь нечасто я в их контору обращаюсь!
– Какие планы у тебя на сегодня?
– Вот снегиря своего покормлю, кофе попью, побреюсь и пойду в домоуправление: надо проследить, чтобы ёлку для детей поставили и праздник устроили.
– Тасик, может, не надо тебе этой ёлкой заниматься? Они в домкоме не хотят ею заниматься, а тебе это лишняя нервотрёпка! Занимайся своей хоккейной площадкой: там тебя всё радует.
– Здесь тоже дети. Я заставлю этих чинуш шевелиться: пусть ёлку поставят в центре, нарядят, всякие там флажки, бусы, подарки для всех  детей с нашего двора приготовят и всех не забудут пригласить на праздник. Я за всем прослежу. Они побаиваются меня. Я же – маленький диктатор. Точнее – я коммунист. Ведь бывших коммунистов не бывает. И кто, если не я. Я с Анатолием Ивановичем этот вопрос решил, и сегодня к обеду елка будет здесь. Он обещал.
Он аккуратно наборным перочинным ножом мелко накрошил на фарфоровой сырной доске подсолнуховых семечек. Потом открыл дверку клетки и выпустил птицу. Снегирь был увечный, бесхвостый, видимо, кошка выдрала, но это не очень мешало птице летать – уже привык. А вот поймали его мальчишки легко, снегирь просто сидел на ветке малины и дался им в руки без проблем. У мальчишек-то и была птаха приобретена за пятьдесят копеек. Потом и клетку купил.
Клетка висела на окошке, и снегирь часто призывно свистел, в на-
дежде, что его услышат на улице. А по вечерам, когда окошко зашторивалось, красногрудая птица свободно летала по всем комнатам, а иногда садилась на голову или плечо к хозяину и, надувшись, начинала ворковать, будто разговаривая с ним. Диктатор считал, что у птицы к весне отрастёт хвост, и тогда он её выпустит на волю.
Попил кофе, побрился, стал одеваться. Пальто с каракулевым воротником, шапка каракулевая, ботинки.
– Тасик, надень бурки белые – ночью почти минус тридцать было.
– Нет, ты же сами говорила, что в таких бурках во время войны только ворьё крупное ходило. Что ж я, в присутственное место как жулик пойду? Ладно ещё на хоккей!
Домоуправление располагалось в цокольном этаже соседнего дома – только двор перейти. Ёлку уже привезли, поставили её посередине приёмной, откуда вынесли все лишние стулья и столы. Дворничиха Рая и паспортистка Таня со стремянки наряжали её – игрушки откуда-то взялись красивые. Диктатор поздоровался и, сняв шапку, уселся на стул около окна. Что-то он забыл – надо вспомнить. Что-то беспокоило…

…Он стоял у окна своего кабинета в Доме правительства и абсолютно бездумно рассматривал два мёртвых обгорелых танка со свёрнутыми набок башнями. Танки грузно и бессмысленно застыли, перегородив подходы к площади со стороны маленькой улочки. Бесшумно вошел Юра, чрезвычайный посол, у них сложились тёплые отличные отношения за последние два года. Наверное, Юра был единственным человеком на этом отрезке его жизни, с которым он чувствовал себя свободно.
– Пойдем, Миша, в подвал – посмотришь, к чему привели твои художества.
– Да я и так всё знаю!
– Знать – это одно, а увидеть своими глазами надо. Из роты в сто человек, охранявших Дом правительства, в строю осталось девять: тридцать убито, остальные ранены.  От роты, стоявшей у здания Геншаба,  осталось два человека. Посмотришь в подвале, пойдём.
– Мне их не оживить.
– Ты должен их увидеть, этих мальчишек, чтобы помнить их до самой своей смерти. Твоя судьба будет решаться в Москве. Сегодня едем.
В подвале, плохо освещённом дежурным светом, было холодней, чем на улице. В огромном помещении длиной метров в тридцать не было никакой мебели, а когда-то здесь был архив. Скрюченные, изуродованные смертью мертвые молоденькие ребятишки лежали в четыре ряда вдоль всего зала. Мелькнула глупая мысль: почему у мертвых солдат так часто не бывает обуви? И почему почти всегда у них голые тощие животы? Он шёл вдоль этих мертвых мальчишек и скорби не чувствовал. Думалось только одно: как хорошо, что они его не видят! Хотя если он – глава государства, то виновен он. Ещё неожиданно удивили его углами торчащие кости: рёбра, ключицы, локти .
– Юра, а почему они такие худые?
– Они мальчики, они же почти дети.
– Юра, но ведь я же…
– Миша, с этой минуты ты должен прекратить произносить слово «я».
– Но ведь даже товарищ Сталин…
– Прекрати. Товарищ  Сталин тебя из тюрьмы выменял, как клоуна, на связку старых венгерских знамён, которые пылились у нас в каком-то сарае в Кремле. И ты это знаешь.
– А Феня?
– Феня поедет с нами в Москву. Она там будет нужнее.
– А это что? – он остановился возле лежащего по пояс обнажённого солдата. Лицо того было покрыто черной от застывшей крови коростой. На груди мальчишки ножом была вырезана пятиконечная звезда.
– Миша, я мог бы тебе показать что-нибудь и пострашней, но некогда. Нас ждёт БТР.

3

Он очнулся оттого, что его кто-то тронул за плечо. Это был  Во-
лодя Кульман, репортёр с телецентра, который жил с ним в одном доме.
– Как хорошо, что я вас тут застал, Михаил Иванович.
– Слушаю тебя.
– У меня к вам очень деликатная просьба.
– Какая?
– Вроде как тут неудобно.
– Мне удобно! Говори покороче, да пойдём в когиз.
– Вы ведь знаетесь с нашим первым, Николаем Ивановичем?
– Ну, говорил с ним как-то по телефону. Звонил он.
– А не могли бы вы перед ним похлопотать за нашего оператора с телестудии Лёнечку Ильинского. Дали ему квартиру в таком районе, что добирается он теперь до работы дольше часа. А вам один звонок – могли бы ему помочь по-свойски? Он же наш человек.
– Если он наш человек, то пусть придёт в свою партийную организацию, и там всё решат.
– Ну, говоря «наш», я другое имел в виду.
– Я знаю, что ты имел в виду. Не считай меня за дурака: понимаю твои еврейские штучки. Ты знаешь, как я к этому вопросу отношусь. Запомни: для  меня национальностей не существует. И ещё: не проси иголку там, где можно просить самолёт. И ещё, это уже по дружбе: ни с Николаем Ивановичем, ни с Юрием Владимировичем  (он протянул палец к небу)  поговорить у меня  возможностей нет.  Юра когда-то у меня послом был, дружили, можно сказать, кофе вместе чуть не каждый день пили, а Феня моя с его супругой до сих пор по телефону иногда болтает, но так,  будто Юрия Владимировича не существует вовсе. А Николай Иванович один только раз звонил: сказал, что курировать все мои вопросы будет зампред горисполкома. Вот так! Хотя телефоны свои оставили и тот и другой. Ну, 
пошли.
Диктатор шёл, опираясь на палку и держа под руку журналиста. Дворники трудились вовсю, но ещё не все тротуары были почищены от после ночного снегопада. Чувствовалось, что диктатору с трудом давалась дорога через сугробы.
Директор книжного магазина любезно, даже с радостью, встретил и старого диктатора, и известного в городе журналиста Володю.
– Проходите ко мне в кабинет, там у меня два писателя в себя приходят после вчерашнего отдыха: я их, как сами понимаете, лечу. Хотите – 
присоединяйтесь, а нет, так сейчас все чай будем пить!
– Спасибо, Борис Матвеевич, спасибо, дорогой, – ответили гости, постукивая ногами, и отряхивая  друг с друга снег.
Прошли в кабинет директора.
Там было уютно: на рабочем столе громоздились стопками новые книги, а на маленьком низеньком столике, что притулился в углу, стояла ополовиненная бутылка водки, стаканы и два надкусанных солёных огурца на чайном блюдечке.   На креслах, кажется, испуганно, сидели писатели, пытаясь мысленно обозреть вчерашний вечер: не совершили ли они чего такого, о чем придётся горько сожалеть сегодня. Дальше чем на сегодня они не загадывали.
Репортёр Володя полез обниматься с писателями, как со старыми друзьями, и те оживились, а директор магазина представил их диктатору
– Познакомься, Михаил Иванович, это наши лучшие городские поэты. Да какие они городские, их уже вся стана знает. Это – Юрий и Виктор.
Поэты встали из-за стола, и Юрий церемонно пожал руку старику. Виктор же нарочито бросился к Володе Кульману и, теребя его за рукав, чуть заикаясь и сильно грассируя, начал рассказывать:
– Старик, анекдотичная история, достойная «Крокодила». Ты же знаешь Кольку Овсянкина, главного редактора «Городецкой правды»? Приезжает он вчера к нам в редакцию с двумя бутылками «перцовки», весь в растрёпанных чувствах, небритый, чуть не плачет. «Что с тобой?» – спрашиваем. И он нам рассказал свою печаль. К ним же, как и во все редакции, приходят десятки стихов с просьбой напечатать: от кого – листочек с частушкой, а от кого-то целая папка. Так вот, пришла по почте Овсянкину целая кипа этих стихов от какого-то неизвестного. Муть страшная, безграмотность полная, а в конце с виньетками и цветочками концовка такая: «Тонкий, нежный, словно женский, шлю привет Вам деревенский». Колька просмотрел стихи добросовестно и отвечает ему, что, мол, читайте Пушкина, Есенина, учитесь у классиков, присылайте ещё что-нибудь, а эти ваши тексты редколлегия отвергла. А в конце, как бы в шутку, свою аналогичную приписку: «Толстый, жирный, как мужской, шлю привет Вам городской». Адресат оказался и ветераном войны, и кавалером ордена Славы, и пенсионером республиканского значения. В общем, парткомиссия решила из партии пока не исключать Кольку: выговор с занесением в учетную карточку и с работы сняли. Теперь Коля Овсянкин обычный репортёр. Работу ищет.  Вот такой казус!
– Я хотел спросить… – начал тот, кого представили как Юрия, коренастый и кудрявый.
Но Виктор, горбоносый, узкоглазый и одновременно чем-то напоминающий цыгана, закончив рассказ про Кольку Овсянкина, очень мягко, но оборвал его.
– Подожди, Юра! Нам пора уходить! У нас же встреча на радио, – мелодично и внятно и по-прежнему заикаясь, произнёс поэт Виктор.
На какой-то миг он встретился взглядом с диктатором, и они оба замерли.
– А мы с вами не встречались? Это вы? – спросил диктатор.
– Да, это я, – ответил Виктор.
– И вы снова не пожали мне руку?
– Нет. Может, в другой раз.

…Впереди, громыхая на всю вселенную своим железом и выпуская клубы дыма, полз танк. Они ехали в бронеавтомобиле за танком. Добирались до аэродрома почти час, и всю дорогу он, не отрываясь, смотрел в узкую щель бойницы, прощаясь с родным и любимым городом. Дворцы, мосты, голые липы, каштаны, мокрая холодная брусчатка. Но и мокрая и холодная, она ему роднее, чем вся остальная в мире земля.  Что-то ему говорило, что сюда он больше не попадёт никогда в жизни. К самолёту они с женой Фенечкой и послом шли между двумя шеренгами солдат. Подумалось: так же, между шеренгами солдат, как в 40-м, когда его выкупили из тюрьмы его московские друзья, а ведь он был на пожизненном. Шёл за ними один солдат, худой, смуглый, чем-то напоминающий цыгана, он толкал тележку с вещами. Около самолёта на какой-то миг остановились, чтобы оглянуться, и диктатор протянул руку солдату, собираясь поблагодарить:
– Тебя как зовут, солдат?
– Виктор, – ответил солдат холодно, посмотрел на диктатора и не подал руки…
На улице тускло светило морозное декабрьское солнце.
– Володя, пойдём, посмотрим, как ребятишки в хоккей играют. Я один дорогу не перейду, у меня разыгралась танковая болезнь. Знаешь, что это такое?
– Нет, Михаил Иванович, – ответил репортёр, услужливо и крепко держа диктатора под руку и направляя их общее движение через дорогу.
– Это когда до ужаса боишься, что тебя танк переедет.

   *  *  *

…Диктатор умер ночью, успев попрощаться со своей Фенечкой, взяв её за руку и попросив:
– Ты все-таки попроси Юру, чтобы меня похоронили дома.

Елена КРЮКОВА

Родилась в Самаре. Окончила Московскую государственную консерваторию (фортепиано, орган) и Литературный институт им. Горького (семинар 
А. Жигулина, поэзия).
Публикуется в литературно-художественных журналах России («Новый мир», «Дружба народов», «Знамя», «Нева», «День и Ночь», «Сибирские огни», «Юность», «Волга» и др.). Автор книг стихов и прозы, куратор и автор художественных проектов в России и за рубежом. Лауреат ряда литературных премий. 
Член Союза писателей России. Живет в Нижнем Новгороде.

ИЛЬИЧ

Лежал один. Никто к нему не ходил.
Как заболел, и не помнил. Помнил – когда.

Когда выключили отопление в начале мая и в квартире стало холодно, люто, он включал обогреватель, пытался нагнать тепло в нищую бетонную кубатуру, – а нагнал духоту и запах паленого: подожглись и затлели трусы, что на спинке стула висели.
Он тлеющие вонючие трусы схватил, в руках замял, ладони обжег. Сморщился и заплакал.
И сначала затрясло его, заколыхало, и забрался под одеяло; уговаривал себя: не нервничай! ну подумаешь, трусы сгорели! новые куплю! с пенсии! – а со стен смотрела старая живопись в покосившихся рамах. Плыли по стене, ползли цветные пятна: видел уже плохо. Правым глазом – совсем ничего.
А так хотелось поглядеть на картины.
У него жена покойная – художница была.
Да талантливая; из Питера.
Нашарил, не видя, градусник в хрустальной вазе на тумбочке. В вазе лежали еще две стреляные медные гильзы, обтрепанный король пик из потерянной во времени колоды, две шпильки мертвой жены и ее жемчужные клипсы. Он помнил, внутри себя все слышал, как жаловалась она, трогая клипсы: «Мочки болят».
Но уши не прокалывала, боялась.
Жена боялась боли и крови. Как все люди. Все мы.
Засунул градусник под мышку. Терпел, ждал. Потом с ним задремал, и он выскользнул из-под мышки и мирно спал с ним рядом толстым могильным червем. Илья Ильич проснулся и почувствовал под рукой твердое стекло. Цапнул градусник, поднес близко к глазам. Пытался рассмотреть. Серебряно переливалась, мерцала полоска ртути.
«Тридцать семь? Тридцать восемь... Господи, помоги, кажется, тридцать восемь и пять... и шесть... черт... у меня ж никогда такого жара 
не бывало...» – думал Илья Ильич, растерянно вертя в руках градусник. Щупал лоб, щеки. Потом нащупал в вазе футляр, ткнул градусник в футляр и тихо лежал, замер.
Замереть. Умереть. Как близко.
До холода в животе испугался таких мыслей. Отогнал их от себя. Наорал на них: «Вон! Гадкие!» Полегчало. И вроде согрелся. Знобить перестало. Встал, кряхтя, на ощупь прошел на кухню. Грязь потеками сползала со стен. Он не видел ее. Открыл холодильник, пальцы нашли пакет с творогом.
– Надо Людочке сказать, чтобы купила сегодня кефир. Обкрадываешь ты меня, Людочка!
Илья Ильич соседке Людочке не верил; она брала деньги у него из кошелька, а он беспомощно протягивал ей кошелек и жалко улыбался. Он уже не различал, где сто рублей, а где пятьсот. А где пятьдесят. А где тысяча.
Катаракта. Это зрела катаракта, на обоих глазах, и правый совсем ослеп, а левый еще видел, да, видел.
Не все; кое-что. Как в тумане.
Из тумана выплыла кастрюлька, в ней Илья Ильич кипятил воду. Набрал под краном воды, нашарил коробок спичек. Чиркал и бросал, чиркал и бросал. Запросто мог кухню подпалить. Горящие спички летели мимо литровой банки и гасли в полете. В банке лежали обгорелые, скрюченные. Наконец он вообразил, что спичку зажег. И правда зажег. Сунул к конфорке. Ручку повернул. Пламя взвилось сурово и светло. Илья Ильич еле успел отдернуть руку.
Тряс рукой, дул на нее. Кастрюлю с водой поставил и, склонив ухо, слушал, когда вода зашипит. Закипит.
Услышал. Забулькало. Спустил рукав ниже и рукавом, как тряпкой, ручку кастрюли обмотал и снял с огня.
– Огонь, вода. Солнце, воздух и вода, наши лучшие друзья.
Вслепую наложил в тарелку творог; вслепую налил в чашку воды; слепо, робко положил в чашку ложку растворимого кофе – чайная ложка свечой торчала в открытой банке. Размешал. Шаркая ногами, понес в гостиную. Поставил на круглый старинный стол, укрытый старинной скатертью. На столе стояли фарфоровые фигурки Дулевского завода, немытые хрустальные конфетницы, грязные бокалы и рюмки, лежал в крохотной круглой баночке, источая пряный дух, вьетнамский бальзам «Золотая звезда», множество бумажек – рецепты, жировки, салфетки. Илья Ильич сел на стул, да чуть не мимо стула. Вовремя схватился за край стола. Скатерть поползла на него вместе со всеми хрусталями. Он остановил ее, вздохнул.
– Цыц, цыц, – уговаривал скатерть, – не шали.
Творог ел с кипятком, как с сахаром – вприкуску: брал творожные комки из тарелки пальцами. Пальцы сами находили рот.
Он еще ел и жил, слепой.
Не видеть, но жить. Все равно счастье.
Картины покойной жены мотались на стене, летели жаркими летними пятнами. Он не видел, как косил с холста живой горячий влажный глаз гнедого коня. Смирно, подобрав под грудку лапки, сидела, мрачно глядела трехцветная кошка. Городские этюды незримо мазали потный, гармошкой сморщенный лоб то синими сумерками, то туманным серым утром, и другой берег реки таял в нежном скорбном серебре, в безмолвии.
Живопись молчала. Она тихая была.
А Варя – громкая. Она кричала на него. Даже когда ему носки штопала, кричала: «Ильич! Ты дундук с отрубями! Ты зачем курткой на масло в трамвае сел! Никакая химчистка не отмоет!»
В праздники, стоя за столом со всклень налитой рюмкой водки, Варя поднимала глаза к люстре и во весь голос читала Есенина. Очень она Есенина любила.
– Не жалею, не зову, не плачу... Все пройдет, как с белых яблонь... пусть целует она другова... молодая красивая... дрянь... Дрянь?.. Ох, плохое слово какое...
Илья Ильич боялся Есенина. Он боялся всего, что резало и разрывало.
Помнил, начиналась катаракта эта, и стоял перед зеркалом, разглядывая свой тускнеющий зрачок: странным белым молоком зрачок отсвечивал, мерцал жемчужиной. А раньше пульсировал черный и злой, острый.
Глаз. Видеть. Зреть. Созреть.
Созреть – значит все-все увидеть.
И тогда уже...
– О-о-о-о-о, нет! Нет!
Больше всего на свете Илья Ильич боялся умереть.
Уйти насовсем.
Допил последний глоток воды. Пока пил, вода остыла, приятным комом тепла катилась в желудок. Разливалась по легким, как водка. Водка – 
тоже вода: только сгущенная. В ней человек сгустил боль и горечь. Чтобы их глотать и радоваться: а я – не боль и горечь, я еще радость, и я еще тебя, противная водка, пью и живу. Горе пью огромными глотками, и все нипочем.
Утер рот рукавом сорочки. От холода ходил дома в теплом старом китайском белье – в сорочке с начесом, в кальсонах. Кальсоны пузырились на коленях. Горячая вода водкой согрела потроха, сердце, даже кожу на руках. В пальцах, в ладонях кровь затанцевала. Нет, ничего такого плохого не будет со мной, подумал Илья Ильич, и стало весело совсем, целиком. Весело и тепло.
За окном северный мощный ветер оголтело гнал по небу узкие ножевые облака.

К вечеру Илья Ильич слег. Жар поднялся и ударил в голову. Голова раскололась от боли надвое. Он приставлял руками обе половинки друг к дружке, а они срастись все никак не могли.
Тогда он слабой потной рукой набрал номер телефона соседки: телефон стоял на стуле у изголовья, рядом с тумбочкой, все рядом, все удобно.
– Людочка, – прохрипел, – я погибаю!
Ключ через пять минут затрещал в замке. У Людочки был ключ. Он сам ей дал его. Чтобы, если он лежит, не вставать с постели, не трудиться открывать.
– Ну что, осел ты безмозглый, Илюшка, паникер. Залег. Вот он и залег. Что лежишь, зенки вылупил?! Ишь, боится он. Забоялся! А я не забоялась! Вон у меня какие печеночные приступы, на скорой увозят, под капельницами подыхаю! И ничего! Не подохла! А он забоялся. Да тебя гонять надо от стенки к стенке! Чтобы резвее скакал!
– Меня лучше сразу к стенке...
Шутка не вышла. Людочка своими грубыми криками напоминала ему жену Варю. Людочка была много моложе его, но строила из себя старую, насквозь больную бабу. А на лицо гладкая; и ноги стройные.
– У меня муж ругается, что, мол, я к чужому мужику хожу, ухаживаю за ним! Суп варю! Чайник кипячу! А муж-то мне муж, между прочим! Имеет право возмутиться!
– Людочка, – смиренно пробормотал Илья Ильич, и голова у него глубоко, как белье в прорубь, ушла в подушку, – ты мое спасение. Не покидай меня.
Людочка переступила стройными ногами. Синие джинсы с дырками на бедрах и махрами на гачах. На фигуру совсем девушка. А подбородок двойной. И усы, как у собаки.
Она потрогала ему лоб.
– Ексель-моксель. Жар-то какой! И лежит. Лежит он тут. Валяется. Трубка есть?! Номер скорой подсказать?! Я и скорую вызывай! Я и все! Ноль-три! Ноль-три, дурачила старый!
Уже набирала. Уже кто-то невидимый, строгий отвечал ей там, далеко.
Илья Ильич потянулся под одеялом, в колене что-то хрустнуло и дико, резко заболело. Он вынул руки из-под одеяла и пытался поймать руками Людочкину руку.
– Приедут? Приедут?
– Куда денутся! Лежи уж тихо! Горе мое!
Он тихо, беззвучно повторил: горе мое, – и еще раз: горе мое.
– Твое... твое...
Пока ждали скорую, Людочка успела сварить Илье Ильичу суп из старой застывшей куриной лапы и ссохшейся луковицы и сама поесть, украдкой похлебать, обильно посолив варево, из щербатой миски.
– Хочешь супа горячего? Вкусный.
– Нет. Нет.
Мотал головой, и голова кружилась.
Скорая прибыла через час.
Люди, их было немного, толпились вокруг кровати, и его голова отъезжала в сторону, а туловище разговаривало само, отчаянно рыдало, руки мотались, люди ловили их, как огромных белых рыб. Холодный кругляш елозил ему по голой груди. Голоса говорили меж собой, непонятно, отрывисто. Слова высыпались медными гильзами из старинной хрустальной вазы.
– Ну что, ребята, грузим на носилки и вперед. Вы жена?
Люди в синих халатах глядели на Людочку. Людочка помяла рваные на коленях джинсы.
– Нет.
– Понятно. Увозим его. Дверь вы закроете? У вас, у вас-то, – наклонились к Илье Ильичу, – ключ-то есть?
Илья Ильич махнул слабой рукой, и сильно, жутко заболело в локте.
– У нее... пусть все у нее...
Он ощущал – его берут цепкие равнодушные руки, поднимают, укладывают на гладкое, холодное и несут куда-то, тащат, будто он рояль или шкаф. Он внезапно и страшно пожалел, что не может идти в машину скорой своими ногами. «Вещь, шкаф, стол, кресло. Доска, бревно. Мясо. Труп». Мысли хлестали жесткие и ясные, били наотмашь. Он не сопротивлялся им: уже не мог.
Его на носилках втащили в салон раздолбанной «буханки» и уложили на каталку. Ехали, потом остановились, потом опять его взяли и понесли. Он лежал на носилках с закрытыми глазами и старался ни о чем не думать. Жар усиливался. Он видел свое лицо будто сверху и ужасался – вместо лица красная безглазая маска, будто красной тряпкой лицо накрыли.
Грубо свалили вниз, не уложили, а странно шлепнули, будто блин на сковороду. Постель. Чужая и холодная, под ним. Как холодная женщина. Давно это было, женщина. Он уж и забыл. Под одеяло бы заползти. Согреться.
Снова начал мерзнуть, и затрясло. Надо открыть глаза, надо, надо.
«Открой глаза, дурень! Открой, безмозглый скот!»
Ругал себя Людочкиными словами. А потом голос покойной жены ясно, внятно раздался надо лбом: «Дундук с отрубями! Скоро ко мне придешь! Молись!»
– Молись, Варя, ах... кому молиться? Одеяло... одеяло накиньте... холодно... холодно...
Никого не было там, куда его привезли.
И он поднатужился и смог открыть глаза.
Обвел глазами стены белого пустого куба. Он внутри смерти, разве это неясно.
Она квадратная, белая, безлюдная, беззвучная.
А разве в могиле думают? Разве мысли текут?
В смерти распахнулась стеклянная дверь, и беззвучно вошел человек. Женщина.
Это не Людочка была. И не покойная Варя.
Женщина в белом халате, а поверх халата, на плечах – вязаный черный ажурный платок, и запахивается в платок, ей тоже холодно. Всем тут холодно.
Ближе подошла. Он видел лицо: старое. Морщинами изрезанное щедро и подробно.
– Вам лучше? Вы открыли глазки.
«Как про птичку сказала, про попугая: глазки».
Илья Ильич попытался улыбнуться, не получилось.
– Мне очень холодно.
Старая женщина обмотала край ажурного платка вокруг шеи.
– Не тепло тут, да. Мы все просим, просим подтопить. Видимо, придется заводить свою котельную. Такая холодная весна, как зима.
Она, как и все они, опять щупала его лоб. Попросила показать язык. У Ильи Ильича зуб на зуб не попадал, и он язык прикусил. И глотал свою кровь.
«Будто зуб выбили, сколько кровищи».
Женщина отшагнула от него, отвернулась и спокойно пошла к двери.
И тогда Илья Ильич, ему показалось, крикнул, а на деле прошептал ей в уходящую спину:
– Я умираю?!
И она услышала, обернулась.
Опять подошла к нему.
Наклонилась над ним низко.
У нее из-за затылка выскользнули волосы, седые пряди, и упали Илье Ильичу на ужасающееся лицо. Она быстро, смущенно убрала их ловкими пальцами. Пальцы пахли хлоркой.
– Вы? Да. Умираете.
Потом выпрямилась, но не уходила от него.
И еще тише сказала:
– Уходите. Мы все уйдем.
Вздохнула и добавила, очень тихо:
– Я тоже.
Когда она уже дошла до двери, беззвучно и грациозно, а сама крупная, тяжелая, старая, – Илья Ильич весь потянулся с кровати вслед за ней, и ему казалось, над матрацем приподнялся, скрючил горячие бессильные пальцы, и губы лепили, выпускали вдогон женщине легко летящие, прозрачные слова:
– Спасибо, спасибо, что не обманули.

Он лежал в странной больнице. Он больницу рассматривал большими глазами, будто впервые в нее попал. Забыл, где лечился и когда. А эта, нынешняя, ни на что не была похожа. Новая, единственная. Врачи подходили к нему, щупали его там и сям; он отворачивал на подушке голову и делал вид, что спит – всхрапывал, вздрагивал. Сам не понимал, притворялся или тело все само делало за него: ноги сами дрожали, легкие сами свистели. Будто в грудь Илье Ильичу кто-то налил крепкой наливки или настойки: булькало и жгло.
«Так люди, когда тонут, вдыхают воду. Очень больно, когда вода втекает в легкие. Но я-то не под водой. Я не под водой!»
Он утешал себя как мог.
А странные стены косили страшным креном, сдвигались и раздвигались, и он таращил глаза, смутно понимая, что похож на рака. «Рак, рак, а вдруг у меня рак?» Вспомнил: одна знакомая дама, с крашеными кудрями и крашеными ногтями, знающе говорила ему: «Мы все умрем от рака, если до него доживем».
Лампа падала на него с потолка. Тускло, ущербной луной, мерцал казенный плафон. Иногда плафон казался ему лысой головой мертвого ребенка. Его жена делала аборты. Шесть абортов. Когда возвращалась домой из женской больницы, ему казалось: она несет перемазанного кровью убитого младенца в подоле.
– Не падай на меня, мой сын, – вылеплял он сухими губами.
Иногда рядом звучали четкие сухие, как выстрелы, шаги. Это по гладким плитам подходила к его койке медсестра. Протягивала руку и мазала ему губы ваткой, накрученной на корнцанг и намоченной в воде. Он слизывал воду с губ, а потом слепо шарахался на койке, вжимался в подушку с черным скорпионом инвентарной печати, – боялся. «Это гибель, гибель. Надо спрятаться. Надо спастись».
А спасения не было. Он оглядывался, жмурился, искал зрачками, искал мыслью – не было спасения нигде.
Под кожу входили стерильные иглы, шприцы мерцали и опорожнялись, и Илья Ильич уставал думать и засыпал. Заслонившись рукой от скошенного, движущегося потолка, от наползающих на него кривых стен, выставив вверх кочергу локтя, он спал, и сон оказывался сильнее страха. Во сне он не терял способность слышать. А иной раз и видеть. Сон перестал быть плотной пеленой, надолго закрывающей мир. Сон стал толстой прозрачной линзой, и сквозь ее чудовищное увеличение все было видно – и то, как он однажды пытался изнасиловать наивную девочку в чужом подъезде, а у него не получилось; и как на южном пляже на него навалились трое грузин, держали, а четвертый обчистил его спортивную сумку, и, уходя, они ухмылялись и лопотали по-грузински гортанно и грубо, и один сделал ему нос и густо плюнул в его сторону. И то, как они с женой, тогда еще не женой, поссорились в ее нищей питерской мастерской, на чердаке на Шпалерной, и она перебила всю посуду – рюмки, чашки, плошки, китайскую антикварную вазу. Потом они подметали осколки в дырявый совок, и он так четко, ясно видел эту фарфоровую пыль и глиняное крошево. Видел женские руки. Женщина порезала ладонь об осколок и заплакала. А он засмеялся. И тогда она тоже засмеялась.
Все это он видел сквозь толстую, колыхающуюся воду тоскливого сна.
Сон кончался, и явь наплывала на него иным сном. Человек в белом халате садился на его койку, мял ему руки, оттягивал веки, стучал по груди, махал рукой, и по его знаку тащили к утлой койке нелепое сооружение с рогами вверху, с прозрачными трубками и полными крепкой пьяной водки пузырями. Пузыри крепились на самый верх железной палки. Илья Ильич бормотал:
– Дайте мне выпить, дайте, дайте. Водки стаканчик, полстаканчика. Чистая как слеза.
Его глаза превращались в мелких рыб, в уклеек или плотву, и плыли подо лбом в разные стороны. Зрачками он пытался указать на верхнюю недосягаемую водку. Ему больно, остро хотелось выпить, как встарь, и тепло, горячо забыться.
«Каково это – быть пьяным? Это чудесно, превосходно. Жар и радость».
Мычал и силился приподняться. Человек в снежном холодном халате останавливал его. Клал руки ему на плечи и мягко укладывал обратно. Слова над головой Ильи Ильича текли размеренно, плавно. Слова были тоже рыбы, и они медленно шли под водой, в прозрачной гиблой толще. Огибали голову Ильи Ильича и уплывали ему за затылок.
Что-то было такое в звучании чужих мерных слов, он и вспомнить не мог.
Слушал свое дыхание. Оно становилось все влажнее и чаще. Он тоже плыл, вместе с рыбами; плыл рядом с собой, неподвижно лежащим. Иногда близко пахло съестным: кашей, супом. Илья Ильич поворачивал голову и носом указывал на тарелку. А сказать ничего не мог.
– М-м-м... м-м...
Тарелку брал круглый как шар, небритый мужик в старомодной полосатой пижаме. Подсаживался к Илье Ильичу, подносил ложку с супом ему ко рту. Илья Ильич не мог проглотить суп, бодал ложку, суп выливался на одеяло. Толстый мужик матерился, вошедшая в палату нянечка ругалась нежным голосом крепкими словами.
– Язви его! Опять все одеяло залил! И на полу суп! В бога-душу...
Толстый мужик сам доедал суп Ильи Ильича. Не брезговал.
В палату втекала ночь, и Илья Ильич видел ночь насквозь, как черный аквариум. Внутри ночи все светилось и шевелилось. Ночь была живая, а он умирал.
«Несправедливо... нельзя так...»
Что нельзя, он и сам не знал. Но понимал: нельзя, невозможно.
«Возможно, именно это одно и возможно», – говорил густой плотный голос внутри него.
Потом голос перемещался и доносился сверху, но слов было не разобрать.
Утром опять приходил доктор. Илья Ильич не знал, что это доктор. Он чувствовал: живое тепло рядом, настоящее тепло, живое существо, от ноги идет жар, чье-то тело поджаривают на костре. Огонь горит, кровь течет по жилам, голоса перебрасываются непонятными веселыми словами. Язык! Он забывал язык, но он видел, как горят и тлеют слова, складываясь в живые руки, ноги, плечи, щеки. Его руки? Его слезы?
Он пытался плакать, но это было все бесполезно. Ненужно.
Врач медленно, будто нехотя, вставал с его койки. Пружины лязгали.
Больные в палате внимательно, мрачно глядели на врача.
– Что, доктор? Как оно? Все, кранты?
– Жить-то Ильич будет?
– Молчите. Ясен перец.
Врач поднимал плечи, как ворон – крылья. Тер ладонью ухо, будто отморозил.
Молча выходил в дверь. Больные провожали его глазами. Тоже молчали.
Потом один из больных говорил:
– А что говорить.

Илья Ильич видел много чего и уже не удивлялся. Глаза находились у него под черепом, и зрение теперь пребывало там же. Глаза смотрели не наружу, а внутрь, и он уже привык к этому: глаза шарили по временам, выуживали забытое, окунались в будущее, и там было всего интересней. Он смотрел жадно, понимая, что однажды наступит слепота. И все кончится.
«Все? Что – все? Весь мир? Или мир будет, а кончусь – я?»
Видел выгиб огромного шара. Выжженные камни, серый и красный песок. Видел странных зверей – с виду чудовища, а глаза человеческие. «Это люди, такие люди стали. Ужас. Как жаль». Видел странные гигантские машины – они громко тарахтели, над ними поднимались крышки огромных люков, из дыр высовывалось множество голов – людских или звериных, он уже не разбирал. Машины грохотали по грязи, по бездорожью, после них на теле земли оставались красные раны, рубцы. У будущих машин, как у нынешних танков, были пушки, только очень много, и пушки топырились в разные стороны. Он глядел на железных пауков сверху. «Новые машины для смерти. Чем стреляют? Каким огнем? Огонь все тот же. Он не изменился».
Он еще слышал. Слух причинял больше мучений, чем тайнозрение. Он хотел избавиться от ушей, хотел навек зажать их ладонями, и не мог поднять к голове руки. Беспомощно прижимал к подушке то одно ухо, то другое. Становилось немного легче. Голоса вспыхивали, жгли и давили. Взрывали череп изнутри. Когда становилось невыносимо, он орал.
Так ему казалось. На самом деле он немо разевал рот.
Звук входил в ухо и выходил из другого. Протягивался нитью. Шар головы висел на тонкой металлической нити, и она разрезала надвое мозг. Одна половина думала, другая – плакала.
«Хочу ли я есть? Смогу ли глотать?»
Глотка сначала ссохлась, потом стала смерзаться. Медсестра пыталась напоить Илью Ильича водой из стакана. Илья Ильич откусил от стакана кусок стекла. Выплюнуть не смог. Сестра осторожно вытаскивала осколок изо рта Ильи Ильича и содрогалась от отвращения.
– Фу, какой беззубый, – громко сказала, не щадя других больных.
Бросила осколок на пол. Пнула, он откатился под батарею.
– Что это вы так зло, – подал голос шаровидный мужик в полосатой пижаме, – что он вам сделал? Ничего не сделал.
Медсестра поставила надкушенный стакан на тумбочку, встала, выпрямилась, как доска, и попыталась обратить все в шутку.
– Вы мне все тут каждый день делаете!
Вместо шутки вышла злая жалоба.
Илья Ильич слабо дернулся на койке.
Дернулся и затих.

Под Илью Ильича подталкивали время от времени холодное, жесткое. Это было судно; его упорно, нудно подталкивали под его голый тощий зад. Иногда откидывали простыню и обжигали льдом спереди. Это была утка.
– Перестал мочиться, Господи, отпусти Ты душу грешную.
Санитарка ставила утку на пол и засучивала рукава халата, будто они ей мешали сделать дело.
Снова приставляла утку к телу Ильи Ильича.
– Ну давай же, миленький, ну же...
Он ничего не понимал, только ощущал – холод внизу и спереди.
Вдруг вспомнил веселую шутку жены Вари. Когда он говорил бодряцкую расхожую фразу: «У нас все впереди!» – Варя дергала плечиками и хохотала: «У нас все спереди!»
Спереди, спереди... Бесконечно повторял слово, стал его слышать обостренным, оголенным слухом, и слово сначала превратилось в перец, потом в стручок, потом в лоскут, потом в огрызок, потом в сломанную расческу, и зубья расчески осыпались и превращались в мошек. Мошки разлетались, толклись в ярком солнечном луче.
Это тучи разошлись, и свет мощно, напористо бил из окна в палату.
В круге света на панцирной койке лежал беспомощный человек; он уже ничего не мог живого, ни стыдного, ни благородного, все тайное сгорело, все позорное растаяло; остался только высохший полый стебель, он мотался на ветру.
Это санитарка распахнула форточку, проветрить палату.
И крикнула:
– Сейчас кварцевать будем! Все ну-ка быстро закрыли глазки!

Врач нежно гладил Илью Ильича по плечу – он не чувствовал. Врач спрашивал его и говорил с ним. Он не слышал, но ощущал тепло дыхания и вибрацию далекого голоса, и надо было притвориться – слышу, мол. Он изо всех сил старался улыбнуться, что да, да, слышу! – и ему чудилась его собственная улыбка, обвивающая гнилой веревкой высохшие щеки.
Врач ничего этого не видел; он видел – умирающий больной тяжело дышит, и надо написать в истории болезни, чтобы делали такие-то и такие-то вливания. Для облегчения дыхания. Для снятия отеков. «Отек легких, – думал врач, – да, близко уже, а может, и не отек, а инсульт. Все предвестники инсульта. Скоро. Сосуды у него никуда. Износились капитально».
– Сосуды никуда, – тихо сказал врач, а Илья Ильич вдруг услышал.
Подо лбом взлетела туча надоедливых золотых мошек, блеснула и исчезла; а в ушах сначала восстал до потолка, поднялся мелкий рассыпчатый звон, перешел в гул, гул – в вой. Он захотел спрятать, укрыть бедную голову от вездесущего воя. Вой пожирал его, хрустел его костями. Он выламывался на койке, колени трещали, локти выворачивались. Он сам превращался в вой, взвивался, закручивался змеиной спиралью, взлетал и рушился. Вой полз по больничному полу черной поземкой. Илье Ильичу удалось выпростать руки из-под одеяла и прижать их 
к ушам. Лицо его покривилось. Руки упали на подушку, ладонями вверх, и он напомнил врачу спящего ребенка.
Врач видел уже много смертей, и эта была не последняя. Сначала, после мединститута, врачу было любопытно и страшно. После привык. Так привыкают к горечи полыни, когда пьют абсент.
– Дохтур, он тут у нас ведь водки просил. Прямо умолял.
– Что ж не дали?
Врач взял обе руки Ильи Ильича и положил поверх одеяла.
– Так то ж давно уже было.
– А вы все вспоминаете.
– А мы все вспоминаем!
Больной в очках, с торчащими белой паклей волосами, показывал на Илью Ильича пальцем.
– Придется сбегать в магазин.
– Да к лешему, ну его! – Седая пакля затряслась от мелкого смеха. – Скоро тут и вспоминать-то будет нечего!
Илья Ильич все это слышал. Руки послушно, два кролика, лежали на одеяле.
Два костлявых, голодных, смирных кролика.
Их давно не кормили, и они уже не могли прыгать и ласкаться.

Желудок Ильи Ильича висел в животе на тонкой ножке. Ножка то и дело перекручивалась. Он изнутри видел свой желудок, бледную поганку. Голодно и пусто, и ядовито, и темно. Боль появлялась все реже. Но зато, когда приходила, была все сильнее.
Санитарка тщательно мыла у него под койкой. Возила шваброй, тыкала ею в дальние, пыльные углы. Уже и пыли не было, и пол блестел зеркально, а она все мыла и мыла. Будто хотела все отмыть вокруг него, чтобы в сиянии, в свежести и чистоте, хоть немного утишилась боль.
– Кряхтит... Мучается. Всем нам мучиться! Кто как перенесет.
Вынесла ведро и швабру в коридор. Подошла к умывальнику и вымыла с мылом руки.
Подоткнула одеяло под матрац Ильи Ильича. Пристально всмотрелась в него.
– Храпит. Недолго уже. Эй! Мужики! Если ночью вдруг что – вы покойников не боитесь?
Молчание облапило санитарку. Она потерла себе локти. Стояла и чего-то ждала.
– А что бояться. Мы видали виды.
Лицо Ильи Ильича на подушке растекалось, медленно синело. В груди клокотала дикая музыка.

Из музыки выросла война.
Она выросла так широко, внезапно и необоримо, что Илья Ильич хотел закусить губу, а беззубые десны, как он ни старался, не смыкались.
Он жевал деснами черный вязкий, как сырой ржаной мякиш, гарью пахнущий воздух. Воздух наплыл, навалился из времени, что он бесполезно пытался забыть.
Он всегда хотел забыть войну, но у него это получалось плохо.
Дымы и земляные черные веера. Грохот, превращавшийся в немую тишину. Контуженный, он не слышал, а потом и не видел. Видели ноздри. Они видели дым, и огонь, и искривленные лютым ужасом лица людей. Уже не лица: разбитые кувшины, рассыпанные осколки оконных стекол. Люди слишком быстро превращались в камни, стекла и железо. В неживое.
Живому на войне оставалось очень мало места.
Живое ютилось на пятачке, на маленьком круге земли. Круг уходил из-под ног. Илья Ильич снова слышал. Двигал ушами, как волк, под каской. Он слышал приказы, это были просто надсадные крики. Слова сливались то в серую, то в кровавую кашу. Ее отрядный повар зачерпывал голой рукой, как поварешкой, и вытаскивал из котла обваренную красную руку.
«В атаку! Вперед!» – ввинчивался визг в холодные дыры ушей, и он опять глох. Надо было бежать вперед, а он не бежал. Ему давали пинка под зад. Тогда он не бежал – падал вперед лбом, вытянув руки, падал бесконечно и позорно и все никак не мог упасть; и, чтобы не упасть, надо было быстро перебирать ногами.
Сжать зубы сильнее. А разве у тебя есть зубы?
Есть, там, давно.
Уши слышат, как немцы кричат: «Швайне! Швайне!» Рот хочет пить. Воды нет. Воды никто не даст. Все бегут в атаку, какая тут вода? После смерти тебе уже не нужно будет никакой воды. Будешь лежать, руки раскинуты. Лицом в грязь. А может, лицом в небо.
И по тебе, по твоему телу будут бежать чужие сапоги. И вдавливать его в грязь и снег.
Война – грязь. Он это понял только на войне.
Но она, грязь, родная. Это твоя земля.
И, если тебя убьют, ты в нее ляжешь. Это он крепко усвоил. Им все говорили: враг будет разбит, победа будет за нами. Ты умрешь, и тысячи умрут, и миллионы. Но победа все равно будет за нами. Заучи это крепко-накрепко.
И он заучил. Даже не заучил, а в сердце впечатал.
И сердце у него под ребрами стало в форме серпа и молота: молот крепко и зло бил по серпу, а серп звенел жалобно и тонко.
Родина. Родная земля. Родная грязь. И умереть не страшно.
Раскисшие дороги. Черноземные поля. Снега и мерзлые комья обожженной земли. Хворост и обгорелые доски. Обломки кирпичей, гильзы, снаряды. Илья Ильич бежал, не понимая, куда бежит. Грохотало сверху и снизу. В груди молот бил о кривой серп. Рядом с ним падали его друзья. Лицом вперед. А он все бежал и бежал, как заговоренный.
Бежал и бежал. Бежал и бежал.
А потом тоже упал.

Боль резанула по потрохам, желудок опять сделал опасное сальто под ребрами. Боль пошла косяком, он растерялся – так много было боли, вот одна боль плывет, и другая, и третья. Заполонила все. Всю толщу последней воды. Они, все эти боли, толкали его носами, кололи плавниками, раздували жабры, облепляли, погребали под собой. Чешуя на боках сверкала, вся стая боли вплывала в его разверзшийся, как яма в земле, живот, заполняя его, полого, и разрывая изнутри.
И сам он превращался в куски боли, разламывался на бесчисленную боль, разлетался и уже не мог себя собрать воедино. Надо было кричать, а крика не было – стая хищных рыб мгновенно проглотила крик, будто приманку. «Боль питается нашим страхом и криком. Она ждет его. Это для нее хлеб».
Он подумал о хлебе, и взорвался желудок. Он видел, как желудок стекает на простыню багровым воском. Страшным усилием положил ладонь себе на живот, стараясь остановить кровь. Теплое, живое текло между пальцами. Текло и утекало. Навек.
«Навек?! Что такое навек? Не понимаю. И не пойму!»
Голос жены горячо втек в дыры боли, зияющие на месте ушных раковин: «Ты всегда был дурак, Илюшка. Ты никогда ничего не понимал».
Слишком уж близко звучал голос. Он выгнул шею, уперся затылком в жесткую, железную подушку. Они разговаривали мыслями.
«Я – дурак?»
«Ты ничего не понимаешь даже сейчас!»
«А что я должен понять? Что?»
«То, что это же я. Я говорю с тобой!»
Он не успел обрадоваться. Вместо радости в груди плавали черные мальки дикой боли. Он сдерживался, чтобы не кричать. Он не хотел кормить боль хлебом.
«Так, значит...»
«Ничего не значит! Не значит! Не значит!»
«Зачем же тогда... за что...»
«Низачем! Ни за что! А просто так!»
Голос обратился в щеки, волосы и глаза. Перед ним, слишком близко, седым зимним листом на сохлом черенке, моталось лицо мертвой жены. Лицо мертвое, а голос свежий, хриплый, живой.
«Зачем ты тут!»
«Ты...»
Он протянул к ней мысли, как руки, и крикнул изо всех сил: «Варя!» – 
и она крикнула в ответ: «Илюшка!» Изгибая каменное тело, вздергивая деревянные руки, он, взорванный, рушился, падал с большой высоты, но падал почему-то не вниз, а вверх. От падения ввысь мутило, тянуло рвать. Тело Ильи Ильича с трудом, с ужасом обращалось в воздух и душу и все никак не могло превратиться.
«Я не превращусь. Я не умру никогда. Я не уйду! Не хочу! Пусть мучиться, пусть боль, все что угодно! Я все вытерплю! Все! До капли! До визга! Но я не хочу! Слышишь! Не хочу! Не хочу!»
Кому он беззвучно, жалко кричал? Разве он мог сказать? Разве знал?
Разве он мог что-то изменить?
И вдруг крик прекратился. Ушел далеко, глубоко внутрь него. Он слышал его, свой крик, отдельно от себя: за далью, во тьме пространства. Крик таял и улетал. А он, Илья Ильич, оставался здесь. Это было так странно: он остался, а крик умер. Значит, умер крик? А он жив?
«Я жив! Жив!»
Счастье проткнуло его тысячью длинных игл и вышло наружу. Прошило его насквозь.
«Это чудесно! Это же чудо!»
А голос жены возник в ногах, поднялся по кровотоку, достиг груди; обнаружил на месте сердца круглую пустоту, побежал дальше, обласкал подбородок, сжал ему щеки, погладил брови. Пальцы голоса легли на веки. «Она хочет закрыть мне глаза». Тело залил кипяток еще неиспытанного ужаса.
«Нет! Пожалуйста, нет! Варька! Нет!»
Он думал: она сейчас, как всегда это было, опять обзовет его дураком, прикрикнет на него, – а вместо этого нежный смиренный шепот крепко, любовно обнял его всего: от маковки до пяток.
«Ильич... Господи, Ильич, успокойся, успокойся...»
И тогда он раздул ноздри. Он делал огромный, нескончаемый вдох, глубокий как колодец, необъятный, как небо в ясный день. Вдох не кончался, а он – он чувствовал, что кончается. Слишком мало его оставалось. Вместо него был только воздух и вдох. Вдох был залогом жизни, но жизнь перед величиной такого вдоха оказывалась совсем маленькой – мышкой, мошкой. Пылинкой в луче.
Легкие раздулись как воздушный шар. Илья Ильич увеличился в размерах. Оторвался от кровати. Висел над ней. Слепая перекрученная пуповина простыни еще удерживала его, но все слабее и слабее. Слепые его, катарактные глаза закатились, из-под век глядели сине-желтые, в прожилках, белки. Он увидел себя ребенком: он глядел на свои детские, в цыпках и кошачьих царапинах, неловкие маленькие руки. На детских руках росли седые старческие волосы. Он хотел удивиться сам себе: как это я так смог, я и ребенок, и старик? – и удивление умерло, не родившись.
Он увидел свою кастрюльку, в которой всегда кипятил воду. Руки слепо чиркали спичками. Одна вспыхнула и погасла. Другая погасла. Третья погасла. Руки все чиркали, а спички вспыхивали и гасли. Он захотел засмеяться, и вдруг последняя спичка загорелась ярко, жарко.
Он не мог вдохнуть глубже. Надо было выдохнуть.
Он боялся выдоха.
Потому что за выдохом надо будет снова сделать вдох, а в легкие вместо воздуха польется что-то другое. Что? Вода? Молоко? Водка? Облако? Метель?
«Варя, где Варя? Где она?»
Жены не было. Не было и страха. Он выдохнул с радостью, с гордостью: вот вам! Я не боюсь!
Но, как только он выдохнул, шумно и хрипло, страх явился опять. Страх стал им самим. Рук и ног не было: был голый страх. «И никакого тебе света. Никакого счастья. Так все просто».
Он успел подумать краем молитвы: «Господи, как же все просто», – как его, будто простыню, схватили огромные, чужие и властные руки, скрутили в жгут, выкрутили, выжали, на койку и на пол закапала бедная грязная жизнь, растеклась пятнами по подушке и одеялу. Руки тянули одеяло на себя. Тянули. Щипали. Собирали с одеяла жуков и бабочек, червей для рыбалки и цветные стекла. Тащили ближе к груди, ко рту самое милое, самое дорогое. Ткань. Паутину. Кружево. Песок. Рыбий скелет. Пустую бутылку. Рюмку. Кастрюльку.
Он схватился рукой, обращенной в страх, за ручку родной кастрюли, и кипящая, булькающая вода выплеснулась ему на живот, на ноги. Он обварился. А боли не было. Он еще видел, как вздувается на голых бедрах и лодыжках кожа, идет пузырями, как валится на пол кастрюля с кипятком. Потом кипяток плеснул в глаза, и слепые глаза лопнули и вытекли. Он еще успел ощутить это.
Илья Ильич сделал вдох, и вместо воздуха ему в легкие влился кипяток.
А потом откуда-то сбоку, а может, со спины навалилась тьма.
Перед тем, как тьма накрыла его, он все-таки успел увидеть свет.
Совсем маленький. Нищий. Ничтожный. На светлячка под гнилым пнем похожий.
И, как только он увидел этот свет, ему стало так его жалко, и он захотел его взять, прижать к сердцу. Защитить. Укрыть. Спасти.
Не успел.
Круглый мужик в полосатой пижаме бежал по коридору, махал, как пингвин крыльями, короткими ручками и кричал: «Доктора! Доктора! У нас в палате больной умер!» Фикусы качали громадными лаковыми листьями. В бочках, где они росли, валялись вата и окурки. Врач спешил, шагал мимо фикусов и палат, глядел на часы на запястье, зевал – 
только что съел марципан и выпил горячего чаю, хотел мирно устроиться спать в ординаторской на раскладушке. А тут на тебе, смерть, ну он же так и знал, что сегодня. Вошел в палату. Больные стояли вокруг койки Ильи Ильича. Смотрели на него, кто как: кто холодно, кто с любопытством, кто сокрушенно, кто слезно. Врач наклонился, пощупал Илье Ильичу пульс, потом приложил пальцы к шее.
– Уже холодеет.
– А вы трогали?
– Трогали.
– У него родня есть?
– Мы-то откуда знаем.
Врач ладонью закрыл Илье Ильичу глаза, а потом украдкой вытер ладонь о полу халата.
Людочка приехала вскоре. Разыскали ее телефон. Людочка стояла у койки и тихо смотрела на смерть. Она уже видела смерть в жизни, но смерть была каждый раз новая. Не похожая на себя прежнюю.
– Вы сможете забрать тело?
Людочка шмыгнула носом. Сквозь модные дырявые джинсы просвечивали голые колени. Старый свитер обтягивал полную грудь. Людочка чувствовала жадные взгляды мужиков и думала: «Значит, не очень-то и больные». А потом еще думала так: «Это жизнь, это все жизнь». Врач стоял рядом. Он взял ее руку и пожал, и она не удивилась. «То ли сочувствует, а то ли я ему понравилась». Она подняла руку и перекрестилась, и громко прочитала заупокойную молитву, которую знала. Никто не повторял за ней. Одинокий голос истаял в душной палате.
– Форточку откройте, – сказала Людочка сердито, – у вас тут как в нужнике.
– У нас тут покойник.
– Тем более.
– А кто он вам? Муж?
Людочка молчала.
– Как же муж, такой-то старик. Она, видишь, молоденькая.
– Какая там молоденькая? Бэ-у, разуй глаза.
– Нет, не бэ-у. Ротик свежий, как помидорчик.
Мужики обсуждали ее при ней, будто она была манекен или мертвец.
– Папаша, значит!
– Или, может, друг-приятель? А?
Илья Ильич лежал спокойно и чинно. Его ступни странно вывернулись. Подбородок утонул в яремной ямке. Седые пряди прилипли к холодному лбу.
Он лежал так, будто собрался лежать здесь, на этой койке, всю жизнь.
Всю смерть.
Людочка молчала.

Андрей ИЛЬКИВ

Андрей Илькив родился 13 апреля 1966 года на западе Украины. Окончил Львовский государственный университет. Публиковался в испанском журнале «Luke».

АВТОБУС,
или Назови им имя мое

Иисус спросил его: как тебе имя? Он сказал: легион… 
Евангелие от Луки, 8:30

– Цель визита?
– Vita.
– Что везете?
– Две пачки сигарет и две бутылки оковитой.
– Запрещенные к провозу на территорию ЕС предметы есть?
– Есть.
– Предъявите, пожалуйста.
– Мечты.
– Пан шутник.
– Да. Пан – грустный клоун.
– Добро пожаловать.
– Взаимно.
Я бы и дальше продолжил свой мысленный разговор с пограничником, который давно покинул автобус со стопкой паспортов, быстро сверив заспанные лица уезжающих из страны людей с бодрыми лицами их документов, если бы не одно необычное обстоятельство. Только автобус аккуратно начал выруливать к месту досмотра багажа, как резко прервался его путь. Увиденное перед лобовым стеклом не сразу, но вернуло меня к событиям почти годичной давности. Ночь лишь на мгновение подняла голову над звездным одеялом, зевнула широко и перевернулась на другой бок, ее ждали сны. Луна помнила все вместе со мной.
Маленький кусочек сладкого торта прошлого лета, я гостил у таких, с позволения Николая Васильевича, европейских Пульхерии Ивановны и Афанасия Ивановича. Волею неба они родились и тихо жили в горной деревушке, оставленной много веков назад немецкими золото-
искателями. Время туда приходит спать, уставшее от непонятной суеты больших городов. Об этом – когда-нибудь в другой раз, а сейчас – о том, что произошло почти год назад в этой самой точке государственной границы, на пути к моим «старосветским помещикам». Постараюсь не утомить, буду краток. Что забуду или придумаю, Луна поправит меня. Правда, старушка?

Огни пограничного пункта пропуска состязались в блеске со звездным небом. Высь снисходительно улыбалась. Глубокая ночь стала часом пик на границе. Тысячи томящихся в неведении лиц, умноженных стеклами автомобилей и автобусов.
Пассажиры автобуса, в котором я имел честь странствовать в горы, совсем не выглядели туристами, жаждущими познать красоту и любовь двести лет тому уже немолодой Европы, почти все – мужчины, молодые и не очень, судя по говору, сплошь из западных лоскутков страны, подожженной войной с восточного краю. Совсем недавно на президентских выборах почти все они в боевом индейском раскрасе дружно и радостно проголосовали за эту войну, но сегодня пожалели отдать свои бренные тела за одеяло, которым давно укрылась горстка очень богатых людей нетитульной нации. Их овечьи глаза пред закланием, засветились бараньей гордостью, когда им вернули проштампованные паспорта, что значило: жизнь спасена, одна нога в Европе, война без нас до победного конца, рая не надо.
Во всеобщем ликовании никто особо не обратил внимания, как пограничник подошел к моему соседу и попросил его выйти из автобуса со своими вещами. Лицо молчавшего всю дорогу еще совсем не старого человека мне сразу показалось очень и очень знакомым, будто встречались мы с ним едва ли не каждый день совсем недавно и очень долго. Но густая борода, усы и толстые стекла очков в золотой оправе вполлица оставляли меня на половине пути к узнаванию человека, безусловно гревшегося под одеялом и жившего в телевизоре. Теперь он дышал вместе с несколькими десятками пассажиров обыкновенного автобуса одним спертым воздухом.
– А в чем дело, офицер? – калеча язык соседней страны, мягко заговорила «белая ворона».
– Прошу следовать за мной. Не задерживайте весь автобус. Ваш паспорт поддельный, пан…
Мои мысли незаметно вмешались в чужой диалог: «Темный костюм от Бриони, режущая глаза белизна рубашки, голубой галстук с желтыми и красными полосками, едва уловимая дымка L’Air du Panache, два ну гигантских бриллиантовых кольца на мизинце и безымянном пальце правой руки, черный кожаный кейс на коленях. Весь облик незнакомца говорил о том, что он мог бы покинуть эту странную страну без проблем в любой момент на собственном самолете или яхте, или бронированном поезде. А здесь – банальный автобус, ночь, плевки и окурки на остановках, храп, кашель, поддельный паспорт. Что-то не так. Ерунда. Или тайна».
– К черту этот паспорт, офицер. Посмотрите сюда, – прозвучало так важно и властно, что, казалось, сейчас остановится земля целиком, не то чтобы один какой-то дрянной автобус. Мой сосед протянул пограничнику маленькую, тонкую синюю книжицу. Магическое сочетание обыкновенных букв United State of America громко крикнуло: Civis Romanus sum!
В автобусе тем временем запахло водкой, жареным и вареными яйцами. Ехавший до границы «на похороны» автобус вдруг сменил цель курса «на свадьбу».
– Подождите, пожалуйста, пан…
– Не называйте вслух моего имени.
– Да. Да. Конечно, – пограничник явно оторопел и не знал, как ему поступить. Он почему-то покраснел и быстро вышел из автобуса. Два молодых водителя, поглядывая на часы, недовольно покачали головами. – Я сейчас все выясню.
– Выясни. Выясни, – кинул в спину офицеру обладатель американского паспорта, перейдя на «ты».
На «ты» он обратился ко мне сразу:
– Ты видел?
– Видел.
– За то и выпьем, – условный незнакомец открыл свой кейс, в нем одиноко покоилась большая бутылка «Хеннесси».
Не успел из вежливости отказаться, как сосед ткнул мне в руки хрустальную рюмку с пряным напитком, на миг отогнавший запах дешевой водки. Но лишь на миг. Водка очень быстро отвоевала все пространство автобуса.
– Боже, благослови Америку, – торжественно произнес незнакомец. Мы выпили.
– Я узнал пана, – между сиденьями сзади просунулась седая голова. Немного позже узнаю, что седая голова принадлежит гражданину одной из стран Евросоюза, который вез к себе домой молодую супругу, уроженку моей страны.
– Узнал, так молчи. Вот. Выпей, – моя рюмка мигом оказалась в руках седого старика.
– Ты обещал мне не пить, – не очень волновалась жена молодожена.
– Что ты, родная. Грех не выпить с таким человеком.
Такой человек снял на несколько секунд очки и, блеснув алмазом, стер слезинки с уголков глаз. Теперь узнал его и я.
– Вижу. Молчи, – снисходительно бросил узнанный незнакомец в ответ на мою незлую улыбку.
Шум и гам в автобусе позволял нам говорить вполголоса.
– Почему? – спросил я.
Я и гражданин ЕС выпили по второй рюмке, человек с американским паспортом приложился к «Хеннесси» прямо из горлышка.
– Эти сволочи, которых я подобрал на помойке, умыл, одел, научил правильно держать вилку и нож, теперь приставили этот нож к моей шее. Мало того что они отжали у меня все, что можно было отжать, так они еще прислали мне повестку на фронт. Ты представляешь?
Старик сзади понимающе кивнул головой.
– Они закрыли для меня все границы. Мне приходится красться как вору, чуть ли не в женском платье бежать, как тот... Как его? Не помню. Чешу теперь клееную бороду и слепну в этих линзах телескопа, очках. И вокруг – стадо диких резервистов. Да. Ладно. Осталось несколько 
метров. Америка мне друг, она поможет. И усы эти чертовы, защекочут до смерти, пока доеду. Потерплю. Где этот офицеришка? – Глаза человека, обиженного друзьями с помойки, наливались «Хеннесси», язык говорил все прямее и прямее.
К приходу пограничника бутылка была выпита и каталась по проходу автобуса.
– Мне очень жаль, но пан…
– Не называй меня.
– Не называю. Но вам придется покинуть автобус.
– Что за чушь ты несешь? Ты понимаешь, с кем говоришь?
– Понимаю. Мы направили скан вашего паспорта в американское посольство. Нужно время для окончательного удостоверения вашей личности. Автобус – рейсовый, у нас нет законных оснований его дальше задерживать, он должен следовать по своему маршруту. А вам, сейчас ночь, придется подождать до утра.
– Ждите хоть до второго пришествия, я из автобуса никуда не выйду. Идите к черту. Выясняйте, как и что хотите. Я звоню послу США. Нет – 
в Государственный департамент. Нет – в Конгресс. Нет – самому, – не договорил. Икнул громко. И сладко улыбнулся. – Вот. Он вспомнил сейчас обо мне.
– Простите, пан. Не оскорбляйте меня, я на службе, – робко запротестовал служивый человек.
– К черту, я сказал. До свидания, – человек с американским паспортом ослабил узел галстука, опустил кресло, придавив колени молодой жены окосевшего старика, и моментально захрапел так мощно, что отклеились усы. – Я ему позвоню.
Ни пограничники, ни водители, ни несколько десятков счастливых обладателей пропуска в Евросоюз, ни туманное утро, ни первые, ни вторые, никакие лучи солнца не смогли разбудить человека с отклеенными усами. Избежавшие войны люди хотели было вынести спящего человека из автобуса, но пограничники под угрозой кары запретили трогать обладателя паспорта США.
Civis Romanus sum! – когда-то спасло апостола Павла от бичевания в Риме, а сегодня United State of America оставило неприкосновенным пьяное тело в автобусе. Оно же и выгнало всех из автобуса. Попутным транспортом водители возвратились на родину, а бежавшие от призыва устремились подальше от войны, на запад. Ваш покорный слуга направился в горы, и новообразованную чету ждал новый дом.
– Ты любишь меня?
– Солнце мое. Я ждал тебя всю жизнь.
Солнце было счастливо.
– Мы встретились.

Теперь вот прошел почти год, я вновь отправлялся в Европу, куда и зачем, будет видно потом. Солнце давно зашло, не прощаясь. Ночь зевала во весь рот бескрайнего неба. Где-то сказочный звездочет тряхнул своим высоким колпаком, рассыпал по небу звезды и в который раз принялся считать маленькие бусинки, не знающие счета.
Полупустой автобус под звездами и огнями пропускного пункта. Люди с оружием. Все, кто смог убежать от войны, давно сбежал, в стране остались старики и дети. За кордон ехали веселые и сытые студенты, из отпусков возвращались на работу приодевшиеся по-европейски женщины, два-три европейца. Пограничник собрал паспорта, автобус вяло двинулся к месту досмотра. И вдруг резко затормозил. В лобовое стекло плюхнула маленькая тоненькая синяя книжица. Орлан с распущенными крыльями и магическое сочетание простых латинских букв United State of America.
Все в тех же толстых линзах очков в половину лица, но уже со своей родной бородой до половины груди. Бриони, весь в пятнах, держался в купе из последних сил. Знала бы викунья, чью наготу прикрывает и греет ее шерсть, она бы возгордилась. Безвозвратно потерявшая белизну рубашка. Голубой галстук с желтыми и красными полосками испанского флага. И запах спиртного. На этот раз – явно не «Хеннесси». Мы узнали друг друга и почти разом легонько кивнули. Хотя что-то было не так. А. Ясно. Сломанный нос, не вправленный на место врачом. Жаль. Больно, наверно, было очень. Он красиво спел национальную свадебную песню и поклонился низко. Аплодисменты пассажиров подняли его голову:
– Подайте бывшему, – не договорил. И ему подали несколько бумажек и монет. – Хотя бывших не бывает.
– Браво! – воскликнула какая-то женщина.
На знак благодарности заросший человек почему-то радостно крикнул:
 – Боже, благослови Америку.
– Они носили меня на руках, – мы вдвоем вышли из автобуса. Он угостил меня водкой. Мы сделали по нескольку глотков прямо из горлышка. Закурили.
– Да. Я помню.
– Они написали обо мне целый раздел в школьных учебниках.
– Слава богу, я по ним не учился, – сказал я честно.
Мой собеседник понимающе кивнул заросшей головой.
– Ко мне подносили детей для благословения. Ко мне тянулись руки больных за исцелением. Женщины бросали мне под ноги гвоздики и розы. Народ собирал, обдирал все, к чему коснулись мои руки и ноги, и вместе с моими словами делил между собой как талисманы и амулеты. Почему так случилось?
– Не знаю. Не время знать, время – видеть, это намного сложнее, чем понимать. Если есть оно, время.
– Нет времени. Вот тот самый автобус, старым, слепым конем стоит у забора, для него и меня остановилось время. Исчезло. Почти год в нем живу. Побираюсь по автобусам, протягиваю руку в окошка автомобилей. Американский паспорт ограждает меня от этих всех невежд и хамов в погонах, пропускает в туалет и душевую. Постираться вот не удается. Приезжал посол, оставил бутылку виски, сладости и обещание вскоре все благополучно решить. Я говорю ему: «Вы же сами дали мне этот паспорт во время революции. Да. Это была настоящая революция, с открытым, радостным, светлым лицом. Не то что теперь. Какая-это революция с закрытым лицом. Без лица. Убивают друг друга, как разбойники прячутся от света. И имени у них нет, одно название. Как его? Черт! Забыл.
– Легион.
– Да. Правильно. Легион. Или – нет. Не знаю… А паспорт мой настоящий, это точно, твержу я послу. Я клятву давал. «Да, да. Настоящий. Клятву и все такое тоже настоящие, но нужно подождать», – отвечают мне белые американские зубы. Жду вот. Сам посол не уполномочен, говорит, ожидает инструкций от вице-президента. Случай со мной – экстраординарный. Не пускает меня к себе Европа.. Все здесь ждут инструкций из-за океана. Я бунтовать пробовал. Нет, не голодовкой, я и так здесь не жирую. Бороду решил отпустить. Видишь, какая пышная. Да заявить протест некому. Гонят прессу отсюда и телевидение. Ладно.
Он поймал мой взгляд на его руку и потрогал своими грязными пальцами кривой нос.
– Сломали мне нос наши… мои… те, что носили на руках. Едва пальцы не оторвали. Не помню уж когда, в первый месяц моего пограничного стояния. И убежали. Жена так и не приехала. Отказалась от меня. И дети. Забыли. Но Америка не забудет, я столько сделал для нее. И паспорт у меня ее.
Автобус благополучно прошел досмотр. Водители докурили свои сигареты, их огоньки проглотила урна.

– Мне пора. Дать тебе денег? Немного могу.
– Не надо. Я заработаю песнями и танцами. Ты лучше напиши обо мне. Как-то расскажи миру, что здесь со мной вытворяют эти демократы. Только имени моего не называй, – заросший человек поклонился воображаемой партнерше, взял ее за талию и закружил в венском танце.
Я улыбнулся. Не очень весело. «Так вся страна застряла разом с тобой на кордоне в автобусе».
Он слышал музыку и явно умел хорошо танцевать:
– Извините, мадам. Я только скажу несколько слов своему милому другу. Нет. Назови им имя мое.
– Да, господин Президент. Назову.

Алексей АГАПОВ

Родился в 1979 году в Иванове, где проживает до сих пор. Окончил факультет романо-германской филологии Ивановского госуниверситета. Работал учителем, переводчиком, отделочником, разносчиком газет, сторожем, копирайтером, снабженцем. 
Публиковался в литературных альманахах. Автор книги прозы «Охотники». Участник II слета молодых литераторов в Большом Болдине (2015).

ЧИСТОЕ ИСКУССТВО

В школе, сразу после младших классов, у меня было прозвище. Меня называли Геростратом. Знаете почему? Я поджёг библиотеку. Не храм Артемиды, конечно, да и библиотека-то… Так, небольшое деревянное строение с центральным залом и двумя крыльями по бокам, из зала в них вели двери. Строение располагалось в парке через дорогу и служило когда-то районной библиотекой. Книг там не было уже долгое время, и бывшая библиотека пустовала под присмотром парковых работников. Когда в один летний день я лазил возле лавок, на которых по вечерам любила собираться разнополая молодёжь и мужчины постарше, – выпивали, разговаривали, – в деревянном строении шёл ремонт. Видимо, кому-то оно всё же понадобилось. На лавках и рядом с ними всегда можно было обнаружить что-нибудь интересное, в тот день я нашёл спички. Один со спичками – неинтересно, поэтому я дождался, пока в парк не придёт мой приятель. Мы всегда встречались в парке. Мы были молоды, очень молоды – дети, что говорить. Ну, сами знаете, что может случиться, если в детские руки вдруг попадают спички, целый коробок спичек… Какое-то время мы довольствовались поджиганием всяких палочек, листочков, пушинок, бумажек. Но этого не хватало – если человек почувствовал интерес к чему-либо, его потребности в этом начинают неуклонно расти. Интерес должен постоянно подогреваться. Мы искали разный мусор, который можно поджечь, пока в конце концов не очутились возле здания бывшей библиотеки… Разбить стекло оказалось делом совсем не трудным. Здание находилось в том месте парка, где люди не так часто гуляли, а рабочих в тот день не было – выходной. Внутри мы нашли много банок с красками, растворителями, с лаком. И всё это, как мгновенно выяснилось, хорошо горит, просто отлично! Оказалось, что всё это горит чересчур хорошо… Мы пробовали затушить пламя, но случайно опрокинули банку – это был растворитель, кажется. Огонь разлился по полу, перекинулся на другие банки, которые мы, любопытствуя, успели пооткрывать, пополз по деревянному полу… мы убежали, а что оставалось делать…
Осенью я рассказал об этом случае своим приятелям в школе, тогда они и прозвали меня Геростратом. В те времена школьники ещё знали, кто такой Герострат, но здесь не об этом… Глупо было рассказывать. Тщеславие – вообще большая глупость. Только со временем я избавился от него. По крайней мере так думаю. Пристрастия мои, однако, остались прежними: к поджогам, ко взрывам – вообще к вещам подобного рода. С теорией всё обстояло относительно хорошо. В городской библиотеке (много есть на свете библиотек) можно было спокойно взять книги с названиями типа «Школа подрывника» или журнал какой-нибудь, например «Юный техник», и поискать там рецепты горючего для самодельной ракеты или смесей для домашних фейерверков. С практикой дела обстояли куда как хуже. Для опытов нужны были реактивы, а где их возьмёшь? Тогда у меня не было ответа на этот вопрос. Дворовые пацаны, конечно, добывали селитру, в растворе которой мы вымачивали газетные листы, чтобы скручивать из них «ракетки» с оболочкой из шоколадной фольги. Ну, ещё взрывали карбид в дихлофосных банках или бросали сами эти банки в костёр и ждали, пока нагреются и взорвутся. Самой большой удачей было раздобыть на стройке коробку патронов – не боевых, конечно, просто запаянный в гильзу порох или что туда обычно засыпали. С такими патронами костёр начинал трещать, полыхая искрами и разбрасывая вокруг себя небольшие угли. Но это было слишком просто. Интереснее, конечно, положить патроны в ряд на трамвайные рельсы, чтобы трамвайное колесо накатило и раздалась очередь, как при стрельбе. Смешно было в этот момент наблюдать пассажиров в салоне – пугались. Такие вот невинные развлечения. Однако после седьмого класса, когда нас переформировали и я оказался в химико-биологическом 8 «Д», ситуация с играми несколько изменилась. В лаборантской нашего класса всегда хранилось множество различных реактивов, которые наш учитель использовал на занятиях. Некоторые реактивы можно было по чуть-чуть подворовывать, когда в лаборантской отсутствовали и учитель, и лаборант, но особо опасные вещества хранились запертыми в несгораемом ящике. Там стояла банка из тёмного стекла, заполненная керосином, в котором хранился желанный металлический натрий. На занятии учитель показывал нам, как металл реагирует с водой, плавится, и его капелька бегает по поверхности жидкости. Натрий никак нельзя было достать. Однако меня это не очень-то огорчало, ведь самое главное – я узнавал о свойствах и взаимодействии веществ, а сами они – дело наживное: многие ингредиенты для самодельных бомб и хлопушек я вполне легально мог приобрести в ближайшем хозяйственном магазине, где торговали удобрениями. Таких по городу открыто было немало: как раз в активную стадию вступило увлечение населения огородными делами, для которых, поделенных на шестисотковые клочки, людям было отдано немало колхозных полей. В умелых руках обычное, казалось бы, удобрение может стать опасным оружием, тут главное не забывать о технике безопасности. В пору наших первых экспериментов не очень хорошие истории случались то с одним из нас, то с другим: кто-то руку обожжёт, кому-то опалит волосы, осколок отлетит в ногу. Несколько раз пацанов ослепляла магниевая бомба (магниевый порошок, марганцовка, немного алюминиевой пудры – стачивали проволоку напильником), но – обходилось всё более-менее. Только однажды вышло совсем плохо: сделали несколько бутылок с коктейлем Молотова и пошли метать их на пустырь по мишеням. Одну бутылку, видно, закупорили плохо, вот из неё и брызнуло раньше времени – Андрюха только замахнуться успел. Горящая жидкость полилась сначала на голову, потом по одежде. Андрюха дико визжал, помню. Я не знал, что люди так умеют визжать. Он катался по земле и визжал, а мы стояли рядом и смотрели на это. Мы опешили и, кажется, не вполне понимали, что происходит. Никто не помог ему, Андрюха остался один, когда пытался себя потушить, он так и остался один на всю жизнь: огонь оплавил не только кожу и волосы, что-то там, внутри Андрюхи, тоже перегорело. Он больше ни с кем никогда не играл, ни с кем не общался, на улице появлялся только в сопровождении матери, она ухаживала за ним. Она уже тогда немолодая была, и теперь вполне возможно, что умерла. Что стало теперь с Андрюхой?
После этого случая я стал особенно внимателен к вещам, которые попадали мне в руки. Хотя и до этого не страдал небрежностью. Наш химик, классный руководитель, научил меня аккуратности, научил с уважением и осторожностью относиться ко всем веществам, с которыми я работаю. Он был энтузиаст своего дела, наш химик. Он любил смешивать, растворять, возился со склянками, переливал из одной в другую. Действовать, быть в процессе – вот что было для него главным. Протекание химической реакции полностью занимало его внимание, брало в плен. Он, кажется, забывал даже о нашем вокруг него присутствии, когда возился с пробирками. Простое соединение двух жидкостей или приготовление раствора становилось для него событием. Энтузиазм Виталия Анатольевича, так его звали, был заразителен. Ну, по крайней мере я подцепил его. Мне нравилось наблюдать за действиями учителя, не просто нравилось – я любил, ждал его занятий. Пока я не был ещё знаком с химией накоротке, манипуляции Виталия Анатольевича казались мне колдовством, которое я старался впитать в себя, сколько хватало памяти – каждое движение, каждое слово. А движений и слов было много. Невероятно, как один человек может столько знать о свойствах, получении и применении различных веществ. Я тоже должен был всё это узнать, я старался быть прилежным учеником, усердствовал. Впрочем, не я один. Наша компания состояла ещё из троих: Пашка, Санёк и Лиза Макарова, в классе мы её называли Макарка. Санёк был среди нас заводилой, он был единственным, кто готов был идти до конца. Он предложил нам сотворить нашу первую «взрослую» бомбу (медный купорос, соль, алюминиевая проволока), взрывать которую выбирались за город. Санёк коробками закупал в аптеках йод и нашатырь для наших экспериментов, а однажды обошёл весь город, чтобы скупить как можно больше ртутных термометров. Ртуть плюс азотная кислота получается нитрат ртути, а дальше уж… Идея самим получать нитроглицерин тоже принадлежала Саньку. Процесс получения нам однажды на уроке описал Виталий Анатольевич, однако показывать, естественно, ничего не стал, процедуру пришлось доводить до ума самим. Я побаивался поначалу, слишком круто это казалось, однако в затее принял участие, а после нескольких удачных экспериментов страх ушёл, новые впечатления вытеснили его. Впрочем, Саньки я побаивался по-прежнему, его отчаянность пугала меня. В Саньке присутствовала какая-то разрушительная сила, танковая мощь, которая и вела его до конца в его решениях и которая ни меня, ни кого другого не пожалеет, окажись только мы на его пути. Санёк предпочитал идти напролом, но куда идти – для него это было совсем не важно. Выпустившись из школы, он вместе со мной поступил в университет на химический факультет, но, окончив только три семестра, однажды пропал. С тех пор его больше никто из знакомых не видел; ходили, правда, слухи, будто Санька уехал то ли в Среднюю Азию, то ли на Северный Кавказ. Что ж, там его навыки вполне могли найти себе применение.
Пашка и Лиза – их я тоже давно не видел. Они поженились. Года через два, кажется, после школы. Да, через два. Для меня это было событие неприятное – я любил Лизу. С третьего класса любил её, но любил тихо, не выдавая себя. Конечно, совсем без знаков внимания обойтись не могло, однако вначале это были проявления детского неумения: толчки, дёргание за волосы, дразнилки, несильные шлепки и удары портфелем; и только потом: цветы, открытки, машинописные признания, небольшие подарки… – однако всё это подбрасывалось ей в портфель, оставлялось возле двери в её квартиру или отсылалось по почте без указания адреса отправителя. Пожалуй, я всё же надеялся втайне, что рано или поздно буду разоблачён, однако я ошибался. Однажды я понял это. Люди всегда живут не событиями, а только их ожиданием. Людям нравится ждать чего-то и надеяться, что это наступит, или бояться, что это никогда наступит. Здесь я не стал исключением – ждал и надеялся. Но Лиза не разгадала меня, у неё были свои надежды, свои заблуждения. Мои знаки внимания она записала на Пашкин счёт. Не знаю уж, как они объяснились, но в какой-то момент их стали замечать вместе. Пашка был новичок в классе и сильно отличался от наших мальчишек: высокий, широкоплечий брюнет, которому бриться нужно было уже к окончанию седьмого класса, – он сильно выигрывал на фоне недозрелых одноклассников. Лиза ввела его в нашу компанию, сделав из трёх четыре. Я терпел Лизины с Пашкой отношения, держал себя, хотя продолжал иногда посылать Лизе цветы и открытки – всё ещё на что-то надеялся. Трудно отказаться от привычного хода вещей, но когда Пашка, уже это после школы было, вручил мне приглашение на их свадьбу, я понял, что надеждам пришёл конец. И что ничем положительным моё присутствие на свадьбе не обернётся – тоже понял. Как-то сразу, в один момент. Поначалу картины мести воображались трагические, в духе древнегреческого театра: с каким-то даже прологом, с обязательными смертями в мучениях и другими обязательными атрибутами. Но конструкция настолько была сложна для воплощения и с такой очевидностью расставляла всё по своим местам, что граничила если не с идиотизмом, то с глупостью. В конце концов, чтобы решить уравнение, нужно искать неизвестный член – нет, я не себя имею в виду... В день свадьбы я пронёс в ресторан, где проходило застолье, смесь гидроперита и анальгина. Дома заранее охладил, расфасовал в пластиковые бутылки, уложил в рюкзак. Опоздал специально: гости были уже навеселе, многие в пляс пустились, и никому не было дела, что я там прячу за горячие батареи – конец октября, отопительный сезон уже наступил. Дожидаться не стал; выпил стопку за молодых, крикнул: «Горько!» – и, пока толпа родственников и прочих гостей хором отсчитывала годы счастливой семейной жизни, ушёл. Ресторан выходил на улицу, пешеходная часть которой была отгорожена от проезжей старыми липами. Между лип стояли лавочки, на которых любили расположиться старушки, которые, вполне вероятно, и насадили здесь когда-то эти деревья. Я присел на одну из лавочек, но выбрал другую сторону улицы; между стволов мне хорошо было видно, что делается напротив. В какой-то момент я хотел вернуться и всё исправить, но светофор показал мне красный, и, когда я ожидал следующего разрешающего сигнала, из дверей ресторана начали выбегать люди: женщины, мужчины, официанты вываливались наружу, кричали, повизгивали, нетерпеливо подталкивали друг друга, падали на асфальт. За ними следом на улицу повалил дым. Со мной был фотоаппарат – старый плёночный, купленный в комиссионке ещё в младшие школьные времена, когда отец записал меня в кружок фотографии. Я специально взял его с собой, чтобы сделать на память фото молодожёнов (желание вполне мазохистское), и теперь как-то непроизвольно поднёс видоискатель к глазам и начал снимать происходящее. Всего было сделано одиннадцать кадров – я потом узнал, когда проявил плёнку, уже далеко от дома. Уехал я тем же вечером. Понимал, что Пашка с Лизой легко догадаются о причине дыма и тогда обязательно придут ко мне с вопросами, на которые мне совсем отвечать не хотелось. Ни отцу, ни матери я ничего не сказал, позвонил им со станции на следующее утро. Короткий разговор, общая информация: жив, здоров, не определился, перезвоню. Примерно так же я звонил им и после. Родители никогда лишних вопросов не задавали, спасибо им…
Никакого направления я специально не выбирал, просто попросил билет на ближайший поезд, где есть места. Кассирша странно на меня посмотрела. Возможно, поэтому я так и не доехал до конечного пункта – 
сошёл на промежуточной станции и уже безо всякой спешки купил плацкартное место в обратную сторону. Хотел затеряться где-нибудь, а для этого самое удобное место – Москва. Кто тебя там найдёт? Знакомых у меня в столице не было, впрочем, даже имейся они – не стал бы к ним обращаться. Первую неделю ночевал на вокзалах, но оттуда гоняла милиция. Положение моё осложнялось тем ещё, что по ночам уже случались заморозки, а скоро ожидалось наступление зимы, когда на улице и даже на чердаке, если такой удастся найти, не очень-то заночуешь. Можно было попробовать прибиться к бомжам, но, хоть они в те времена люди были куда интеллигентнее современных, образ их жизни не располагал к соблюдению норм чистоплотности, а это для меня имеет значение. Впрочем, если такое возможно назвать хитростью, одну я перенял именно у бомжей… Отец нашего одноклассника Ваньки Остапенко служил в милиции и, когда мы бывали у них в гостях, рассказывал некоторые истории о своей службе. Героем некоторых его историй был бомж Виктор Николаевич – так его все называли. Всей городской милиции Виктор Николаевич был известен как злостный нарушитель закона. Он сам приходил в отделение, в районе которого находился в тот или иной момент, и писал на себя документ, в котором признавал себя виновным в том или ином преступлении. Хотя все были уверены в невиновности Виктора Николаевича, в его отношении начиналось расследование, его заключали под стражу и в некоторых случаях действительно осуждали на небольшие сроки, не более нескольких месяцев. По-настоящему же Виктор Николаевич никогда не совершал приписываемых себе преступлений, но узнавал о них из криминальной хроники и шёл сдаваться. Это всегда случалось в тот период осени, когда мысли о предстоящей зиме становятся неотвязными спутниками человека, которому негде жить. Ванькин отец рассказывал, как им приходилось выковыривать из снега окоченевшие тела бомжей. В самые морозы до десятка в неделю собирали. А Виктор Николаевич спокойно пережидал зимние месяцы в камере, а к лету, когда и не замёрзнешь уже и пищевая проблема легче решается, его выпускали за недостаточностью улик или потому что истёк срок заключения… Свою глупость, что решил идти путём Виктора Николаевича, я осознал только 
потом, но тогда это казалось мне выходом не из худших – полгода я отсидел за драку. На выходе мне вернули личные вещи: сумку, документы, кое-что из одежды, двести рублей – одной бумажкой, помните были такие? – 
и фотоаппарат. Тот самый ФЭД, получив который, я уже предполагал, чем можно заняться дальше. Помотался, побродяжничал первое время, ночевал на чердаках, если было открыто, и в парках. Однако это продлилось недолго – скоро я устроился помощником в ателье фотографии. Тогда ещё не было цифры, так что мои навыки работы с плёночным материалом как раз пригодились. Для начала попросил аванс под залог паспорта, снял комнату у пары стареющих алкашей. Потом, когда деньги начали кое-как водиться, – однушку на отдалении. В ателье фотографированием занимался бодрый старичок Андрей Тимофеевич, а я проявлял негативы, следил за лабораторией, закупал химию – хозяйствовал. Однако даже бодрые старички не бывают вечными; когда однажды Андрей Тимофеевич не появился, мне предложили занять его рабочее место – я согласился. Разумеется, в ателье в моём распоряжении находились несколько фотоаппаратов, но я всегда носил с собой свой старенький ФЭД, хотя использовать его приходилось уже в нерабочее время. В столице я прожил уже больше года, но так и не сумел или не захотел завести отношений – ни личных, ни дружеских, ни даже просто приятельских. Общение по работе ограничивалось применением стандартных схем для стандартных ситуаций, меня это вполне устраивало. Меня никто не звал посидеть в кафе, меня никто не ждал дома, поэтому вечером, после ателье, я мог позволить себе гулять одному. Именно во время таких прогулок я использовал свой фотоаппарат, хотя, конечно, не сразу начал носить его с собой. 
Однажды я отправился тогда гулять в центр, на Бульварное, и рядом со мной произошла авария: молодой человек не справился с управлением. Сами, наверно, знаете – молодой сын небедных родителей, мощное авто, кровь играет, желание показать всем, кто главный здесь, и покрасоваться перед подругой… Сам не очень пострадал – несколько царапин, оглушение, а вот с подругой всё было куда сложнее. Кажется, она всё же была в сознании, когда, наконец, её смогли вытащить из машины, хотя видно было, что помяло её прилично. Как, впрочем, и всю пассажирскую сторону, на которую пришёлся основной удар. Парень тупо ходил кругами, осматривая повреждения, и, похоже, думал о чём-то своём, если вообще думал – в глазах не было понимания. Увиденная авария напомнила мне о фотографиях со свадебной диверсии, которую я устроил, прощаясь с родным городом. Когда я проявил свои снимки, на них моё внимание прежде всего привлекли выражения человеческих лиц: непонимание на них граничило с полным отсутствием восприятия реальности. Далеко в детстве, ещё до школы, одним из любимых моих занятий было разорять муравейники. Не те, из веточек, населенные большими бурыми муравьями, которые всегда можно отыскать в лесу, а маленькие, из песка и пыли, которые вырастают иногда в городе из земли на газоне. Такие муравейники я приходил искать в парк через дорогу – тот самый, с библиотекой. Найдя муравейник, я брал подходящую палку и начинал колотить ею по муравьям, по их песчаной крепости. Тогда в муравейнике начиналась паника, в результате которой насекомые начинали вести себя так, будто на данный случай у них не было никакой заранее прописанной программы поведения. Вероятно, так оно и было на самом деле. На следующий день программа снова начинала работать: редкие насекомые ползали по развалинам, собирали песчинки, складывали их вместе. Сомневаюсь, чтобы это могло им чем-то помочь, особенно в тех случаях, когда при разгроме я добирался до кладки яиц, однако – что оставалось им делать? В определённых ситуациях люди мало чем отличаются от муравьёв, и вряд ли я смогу описать это как-то более точно. Иногда я брал фотографии со свадьбы Пашки и Лизы, чтобы ещё раз на них взглянуть. Пожалуй, для меня это было заменой похода в картинную галерею и даже больше – ведь я обладал экспонатами, которые только один мог видеть. Единственное, что вызывало у меня досаду, – это дальнее расстояние съёмки: не всё можно было разглядеть в подробностях. Но теперь, находясь всего в нескольких метрах от происходящего, я снова был раздосадован – отсутствием фотоаппарата. Тогда я начал носить с собой свой ФЭД, однако – ну, разумеется! – аварии в моём присутствии не случались больше. О них я узнавал уже апостериори, из новостей: аварии, пожары, заказные убийства, стрельба во время разборок, взрывы домов – далеко не полный список возможных и имевших место событий, в момент свершения которых я не смог присутствовать на месте происшествия.
Что ж, за неимением лучшей натуры я снимал то, что попадалось мне на пути. В большом городе всегда случается много событий, которые могут привлечь внимание. Во время своих прогулок я натыкался на митинги, шествия, выступления уличных музыкантов… Барабанщик с пластиковыми вёдрами на пересечении Тверской и Страстного бульвара – он стал первым, кого я сфотографировал, потом были другие. Когда снимал, я не думал о выгоде в общепринятом понимании этого слова, однако довольно скоро выяснилось, что свои снимки я могу продавать. Причем даже очень по неплохой цене. Какой-то мужик подошёл ко мне в то время, как я делал фото танцевального флешмоба с перекрытием проезжей части, и попросил принести отснятый материал в редакцию газеты, где он работал корреспондентом. Соглашаясь, я не знал ещё, что стану внештатным сотрудником этой газеты. Мне давали иногда какие-то задания, я выполнял их в силу своих возможностей. Когда задания стали мешать основной работе в ателье, я покинул работу. Как финансово, так и в плане личного интереса новое занятие мне нравилось куда больше, однако становиться официальным сотрудником редакции я всё же не захотел – нравилось, пожалуй, ощущение, пускай даже ложное, личной независимости. Свободная занятость оказалась действительно удобной: со временем я стал продавать свои фотографии и в другие издания, появилась возможность самому выбирать заказчика. Кроме того, теперь я имел куда больше информации о происходящем в городе и, бывало, выезжал на места аварий, пожаров, других происшествий. Получив информацию о подобных случаях, я спешил на место, всякий раз в надежде получить, наконец, долгожданный кадр, но всякий раз – поздно. К моему приезду паническая волна угасала уже настолько, что в переживших её снова запускалась какая-нибудь из программ поведения, толкавшая их к организованным действиям, заставлявшая их разбирать завалы, помогать пострадавшим или же просто плакать, осознавая постигнувшее их несчастье… На внешних ли обстоятельствах или рождённых ими внутренних переживаниях – в любом случае лица и движения людей были уже сосредоточены, и меня это не устраивало. Первые минуты непонимания – как я мог получить их, поймать на плёнку? Да, только если сам буду устраивать чрезвычайные происшествия – 
самый простой и очевидный ответ. Решив так, я думал, что столкнусь с определёнными сложностями на своём пути, однако всё оказалось проще, чем можно было ожидать. Не единожды отработанная схема: хозмаг или аптека, или рынок с товарами для огородников; закупал необходимую химию, смешивал, собирал изделие, потом незаметно оставлял его в местах проживания или скопления людей, – камеры слежения только начали ещё появляться в городе, – и в нужное время я уже был в местах происшествий с заряженной камерой наготове. Надо сказать, что за время своего сотрудничества с печатными изданиями я приобрёл себе хороший цифровой фотоаппарат. Скорость работы с ним гораздо выше, а возможность обходиться без плёнки экономила кучу денег. Обычно я делал сразу много снимков и выбирал из них наиболее удачные варианты, которые и получали потом заказчики. Их всё устраивало, меня тоже. Когда я начал заниматься собственной работой, – да, я называю это работой, – результат меня огорчил. Лицо каждого человека, в том числе и собственное, мы воспринимаем как сумму его мимических фаз. Классическая фотография вполне успешно справлялась с задачей сохранения целостного живого образа человека и являла его нам каждый раз, как только мы хотели освежить его в своей памяти. Но цифровое фото предъявляет нам только одну мимическую лицевую фазу, что характерно для трупа. Вы замечали, возможно, когда-нибудь, что даже на видео, сделанное цифровой камерой, человек выглядит не вполне естественно? Пока я выполнял чужие заказы, меня подобные тонкости не беспокоили, однако только лишь появилась личная заинтересованность, они стали отвращать меня от сделанных фотографий. Возможно, так музыканту режет слух фальшивая нота. В общем, для своих целей я снова стал использовать свой старый плёночный ФЭД, прикупил сменных объективов, возился с проявкой и прочими неизбежными осложнениями производственного процесса, но – это были приятные хлопоты, поверьте.
Большинство проведённых мною мероприятий были поджоги. Какой-нибудь психолог наверняка сумеет объяснить это детским комплексом или ещё чем-нибудь; психологи умные, они всё объяснить умеют. На самом деле поджоги легче организовать, их причина не всегда очевидна, а виновника не всегда даже ищут. Естественно, я не хотел, чтобы меня поймали. Тягу ко взрывам в большинстве случаев приходилось реализовывать на пустырях и свалках за городом – не только для развлечения, но чтобы испытать новую смесь и не потерять, так сказать, квалификацию. Впрочем, несколько раз я осмеливался на акции со взрывами в местах общественного скопления – в метро и в кафе. В метро акции проводить было особенно небезопасно, после проведения я ждал, когда за мной придут, – не приходили. Камеры наблюдения, хоть и не лучшего качества, но уже устанавливались повсюду. Сам не ожидая, ты мог попасть в их поле зрения, поэтому я сильно рисковал, пронося взрывчатку на станцию, а потом снимая неподалёку выбегающих наружу людей. Кстати, что за полтора года проведения своих мероприятий я сделал приличное количество хороших кадров. Можно сказать, что я гордился проделанной работой, и меня посетила даже такая идиотская мысль, как устроить выставку своих работ, однако после одной знаменательной встречи я навсегда отказался от этой затеи… Чтобы не мелькать по аптекам и хозяйственным магазинам, я свёл знакомство со сторожем одного из складов химпродукции. Порядка, сами знаете, на складах теперь нет, и сторож продавал мне за вполне умеренную плату различные химикаты. С ними разное ведь может произойти – усушка, утруска, порча. Так вот, однажды я приехал на склад за азотной кислотой и обнаружил, что не один пользуюсь услугами доброго сторожа: трое небритых мужчин что-то загружали в багажник своей старенькой легковушки. Они обернулись на моё появление, в одном из них я узнал Саньку. Это было меньше секунды, Санька тотчас же отвернулся – он тоже меня узнал. Я не настаивал; у нас больше не было общих тем, и я отлично понимал это. То, чем занимался Санька теперь, насквозь было пропитано трухлявой идеологией, причём не его личной, а чьей-то чужой, совершенно для него посторонней идеологией. Возможно, Саньке до этого не было никакого дела, возможно, он просто выполнял работу, которая ему нравилась и к которой он имел природную склонность и профессиональную выучку, однако свою работу он выполнял не для себя. Он всего лишь был наёмным пиар-менеджером. Любое событие теряет ценность, как только становится инструментом рекламы, – люди напрочь забыли об этом. Теперь они ра-
зучились думать и не умеют делать хорошие вещи, но желание выделиться, заявить о себе – вот что стало смыслом их жизни. Мы живём в то странное время, когда всякий может заявить себя специалистом по сиськам лишь на том основании, что когда-то в детстве он их сосал. Что нужно для успешной рекламной кампании? – вы и сами прекрасно об этом знаете. Даже событие 9/11 не стало актом чистого искусства: быстренько нашли режиссёра, сколотили съёмочную группу, нагнали толпу массовки – пошлятина. Критике всегда интереснее разглядывать автора, а не то, что он произвёл. Выискивать недостатки – ещё один способ заявить о себе. Люди придумали бога, чтобы предъявить ему свои претензии по поводу несовершенства мира, в котором живут. И будьте уверены – вы заранее виноваты, если хотите сделать жест, который не будет похож на тот, что делают все остальные. Рассказав когда-то одноклассникам о том, что поджёг библиотеку, я совершил ошибку, значение которой понял только спустя много лет, когда увидел на складе небритое Санькино лицо. Тогда, в школе, ребята прозвали меня Геростратом, а учителя – дошло, конечно же, и до них – записали в неблагонадёжные. После моего признания всем стала вдруг интересна личность поджигателя, но не сгоревшая библиотека и не сам факт поджога. Художник, ставящий свой автограф на картине, изображающей гибель Помпеи, перечёркивает своим именем событие самой картины. Но извержение Везувия, пепел которого погрёб под собой древний город, – вот событие, ценное само по себе, не ограниченное чьим-то личным участием. Уверен, что нашёлся хотя бы один, кто наблюдал с возвышения за гибелью своего города, не поддавшись всеобщему настроению бегства и спасения жизни… Жажда признания – это банальность, свойственная животным. Удовлетворённый покой после большой работы – вот единственная награда. Вскоре после встречи на складе я уже предполагал, каким образом можно устроить попытку собственного Везувия.
Если долго и однообразно стучать пальцем по лбу в одно и то же место – потеряешь чувствительность. Сигнал должен постоянно усиливаться, иначе реакция на него начинает со временем затухать. Мои хулиганские выходки тоже перестали меня устраивать, мне был нужен масштаб. Огромный город, в котором я поселился, располагал к действию, а что делал я? – мальчишеское баловство со спичками! Что ж, большое дело требует продуманного подхода. Для начала я приобрёл гараж в кооперативе. У меня никогда не было собственного авто, и я никогда не хотел его приобрести или даже просто научиться им управлять. Мне всегда было немного жаль владельцев личного автотранспорта, 
твердивших, будто тибетскую мантру, о дарованной им свободе. Связь человека с машиной, особенно если эта связь закреплена частным владением, наоборот, представляется мне зависимостью. Полагаете, вы останетесь собой, отрастив себе третью почку или пересев на инвалидное кресло? Отнимите у владельца авто его игрушку и вы увидите перед собой потерянного ребёнка. Проживая в городе своего детства, я всегда передвигался пешком. Когда поселился в столице, мне пришлось пользоваться общественным транспортом, в основном, метро – это всё из-за расстояний. Возможно, правы были те идеологи коммунизма, считавшие города врагами рабочего человека. Однако не об этом… Метро, ко всему прочему, было естественным местом моей работы: много людей, особенно в часы пик, когда толпа бывает настолько плотной, что можно не идти даже, а просто поднять ноги – вынесет. В такие моменты незаметно оставить где-нибудь сумку со взрывчаткой – 
не проблема. Искать потом всё равно будут не меня, а небритых мужчин, с которыми Санька приходил на склад химпродукции, – практически идеальные условия для моей деятельности. Правда, с метро у меня была связана другая идея, реализовать которую проблематично даже со штатом помощников, а в одиночку – невозможно. Если вы постоянно проживаете в большом городе, поездка на метро для вас – это задача, решаемая практически рефлекторно. Лишь краем глаза вы можете увидеть табличку с указанием станции, краем уха услышать голос машиниста в вагоне. Но представьте, что во всей подземке вдруг исчезли опознавательные таблички и голос машиниста больше не сообщает вам названия станций – представляете неразбериху, которая может возникнуть? Не у всех, далеко не у всех есть привычка идти, куда нужно, свернуть, где нужно, ехать столько времени, сколько нужно… Впрочем, начал-то я с гаража. Итак, я приобрёл гараж, весьма просторный. Для чего? Мне нужно было место для того, чтобы собрать атомный реактор. Да, именно так. Думаете, это сложное дело? Да, не из самых простых, но всё же реализуемое. Люди даже не подозревают, что буквально окружены вещами, которые можно использовать для изготовления взрывчатки. Это касается не только хозяйственных магазинов, аптек и тому подобных мест. Попробуйте заглянуть к соседям на кухню или в кладовую, присмотритесь к вещам в сарае – возможно, вы откроете для себя много интересного. Алюминиевая проволока, марганцовка, йод, нашатырь или обычный этиловый спирт, ртуть в градуснике, даже простой сахар – всё это может стать компонентом для вашей будущей бомбы. Важно только знать, что со всем этим делать. Известно, что сотрудники госнаркоконтроля могут арестовать не только за хранение наркотиков, но и за хранение веществ, из которых наркотики можно получить. Если так же начнут поступать работники отдела по борьбе с экстремизмом, в нашей стране может не остаться людей на свободе. Впрочем, я снова отвлёкся… Помимо взрывчатки в квартире обычных граждан можно найти и кое-что поинтереснее. У многих, например, остались часы со светящимися в темноте стрелками. Возможно, не часы, а компас или любая другая вещь, обработанная специальным составом. Знаете что это? Это радий-226, радиоактивный изотоп, между прочим. Конечно, это не обогащённый уран, и ядерную бомбу из радия сделать не очень-то у кого получится, – вообще производство ядерной бомбы требует дорогостоящих технологий и для такого одиночки, как я, недоступно, – 
но для ядерного реактора он вполне подойдёт. А если у вас есть готовый реактор, тогда вы можете подумать и над обогащением урана, если, конечно, вам повезёт его раздобыть. Однако так далеко я сначала и не думал заглядывать, действовал исходя из ближайших потребностей, а там – видно будет.
Гараж был куплен, и мне теперь нужно было добыть каким-нибудь образом компоненты для моего реактора. Рыскать по барахолкам в поисках старых часов и компасов со светящимися стрелками было занятием, которое требует времени, однако я решил быть терпеливым: ходил по блошиным рынкам, по комиссионным магазинам, дал объявление о покупке таких часов. Потом счищал краску, пытаясь набрать хоть сколько-нибудь заметное её количество, однако эта затея не давала ощутимых результатов, и я хотел уже отказаться от добычи радия в пользу америция-24, который содержится в датчиках задымления, но память не-
ожиданно подбросила мне идею получше… Может, знает кто-нибудь – 
было такое издание «Розы мира» Даниила Андреева с зелёной фосфоресцирующей обложкой, год издания 1991? Именно нестандартной обложкой когда-то давно, ещё в школе, меня привлекла эта книга, и я стащил её из библиотеки. Прочитать не смог – скука жуткая, но любил иногда удивить заходивших в гости девчонок волшебным переплётом, который светился в темноте бледно-зелёным. Моим гостьям нравилось оставлять на книге темнеющие отпечатки своих ладоней. Светящиеся свойства обложки были обусловлены той самой краской, ради которой я начал собирать часы и компасы. Возвращаться в родной город, чтобы забрать книгу Андреева, естественно, я не стал, да и что бы мне это дало? Мне нужно было много таких книг, и я начал записываться в библиотеки, благо в Москве их множество. У женщин-библиотекарш я просил книгу на дом, если была возможность – брал сразу несколько экземпляров. Потом, когда приходила пора сдавать книги, я приносил штраф, объясняя утерю украденной в метро сумкой. Мне верили, брали деньги. Кроме библиотек я покупал книги на развалах, в букинистических лавках, но там они стоили дороговато, поэтому сначала я делал попытки их украсть – несколько раз удачно. В результате набралась неплохая часть тиража, которую, если удобно будет такое сравнение, я освежевал – содрал тонкую пластиковую корку с твёрдого переплёта. Слой краски с содержанием радия находился прямо под этой коркой. Всё оказалось даже проще, чем я ожидал, – просто соскоблить светящийся слой. После этого нужно было очистить радий от примесей. Для этой цели я использовал сульфат бария, который без труда купил в ближайшей больнице у рентгенологов. Смешав барий с краской, я расплавил получившийся состав и пропустил его через кофейный фильтр: барий вместе с примесями застрял в фильтре, а растворённый в жидкости радий беспрепятственно прошёл сквозь него. Мне оставалось только высушить жидкость и поместить выпавший радиевый осадок в специальный свинцовый контейнер с небольшим отверстием в одной из стенок. Это отверстие я прикрыл ширмой из листа бериллия, который приобрёл у лаборанта в химинституте – всё просто. Получившаяся конструкция работает так: захватывая альфа-частицы, бериллий испускает нейтроны – получается нейтронная пушка, под воздействием которой многие элементы могут становиться радиоактивными. Чтобы испытать устройство, я направил пушку на кусок парафина, и спустя недолгое время мой бытовой счётчик Гейгера зарегистрировал выбитые нейтронами протоны. Всё прекрасно работало, и теперь мне можно было заняться топливом для будущего реактора. Оптимальным вариантом, конечно, был уран-235, однако я понимал, что даже если мне удастся заполучить в личное пользование кусок урановой руды (что, как показало дальнейшее, было вполне решаемой задачей), вряд ли мне удастся очистить её, поэтому нужно было искать что-то другое. Перебрав варианты, я решил остановиться на тории-232: облучённый нейтронами, данный изотоп превращается в радиоактивный уран-233. В погоне за торием пришлось выехать из Москвы на время.
Запаяв отверстие нейтронной пушки, я спрятал её в гараже, а сам отправился в область, в небольшой промышленный городишко с заводом из тех, которые принято называть градообразующими предприятиями. Действительно, на заводе работала подавляющая часть жителей города; там производили разные вещи, но из них меня интересовали только газовые фонари, в сетках-рассекателях которых содержался нужный мне торий-232. Думаете, я отправился на завод договариваться о покупке партии готовых фонарей? Это стоило бы мне слишком дорого! Нет, я снял квартиру через дорогу от завода, на пятом этаже стандартного хрущёвского дома. Примером для моих действий послужила история Дмитрия Менделеева, которого царь послал шпионом во Францию – узнать секрет бездымного пороха. Великий химик просто-напросто поселился напротив завода и в течение месяца наблюдал из окошка и записывал, сколько вагонов и с чем принял завод: столько-то с хлопком, столько-то цистерн с азотной и серной кислотами, столько-то платформ с камфарой… Окна моей съёмной квартиры выходили прямо во двор завода, с пятнадцатиметровой высоты мне всё было прекрасно видно. Прикупив немного продуктов, я засел на своём наблюдательном пункте, но смотрел не за тем, что на завод приходило, а что с него уходило. Не бывает производства 
без брака и отходов, которые нужно куда-то вывезти. Это я и хотел выяснить: расписание вывоза промышленных отходов и место их стихийного сброса – утилизировать по технологии дорого. Всё заняло не более двух недель, после чего я сам доехал до стихийной свалки, – за услуги легальных бизнес тоже платить не хочет, – где и набрал себе необходимого материала. Пришлось делать несколько заездов на такси, чтобы перевезти всё это к себе в гараж, и после этого я принялся обзванивать склады – нужно было купить литиевых батареек, самых обычных. Заказ привезли через день, я оплатил его наличными и получил всё прямо в руки. Водитель помог занести батарейки в гараж. Дальше у меня началась нудная работа: сетки-рассекатели с тугоплавким ториевым покрытием я пережёг в золу при помощи паяльной лампы, а из батареек кусачками извлёк литий – ручной труд, знаете ли. Закончив, наконец, я смешал золу и литий и нагрел их, отчего литий забрал из золы кислород, и в моём распоряжении оказался относительно чистый торий. В это же время ещё одно удачное обстоятельство мне сопутствовало: пришёл ответ из Чехии, куда, присвоив себе учёную степень профессора, я отправлял запрос фирме, занимавшейся поставками урановых препаратов университетам. Наши славянские братья оказались доверчивыми ребятами и прислали мне кусок урановой руды в качестве образца. Признаюсь, у меня руки затряслись от возбуждения, когда я вдруг понял, что дело идёт успешно и детище моё скоро должно появится на свет. Ещё оставалось самое важное – собрать реактор, а в голове уже зарождались дальнейшие планы: в них я видел себя создателем ядерной бомбы. В тот момент мне казалось, что даже проблему равномерного распределения взрывчатой оболочки вокруг ядерного заряда можно решить, придумав какую-нибудь несложную кухонную технологию. Мощный взрыв в центре огромного мегаполиса… Это не кадры кинохроники, не чёрно-белая Хиросима. На Красной площади вырастает гриб: небольшой, но красивый, почти идеальной симметрии. От него кругами разлетаются волны, которые не могут погасить множественные городские постройки. В домах вышибает стёкла, машины неохотно опрокидываются, поднимаемые ударной силой. Люди, кто ближе, истлевают почти мгновенно, остальные не понимают, что происходит, но чувствуют – 
что-то страшенное на них надвигается и это невозможно остановить. Многие умирают в тот же день, выворачивая облучённые радиацией кишки на тротуарную плитку, остальные умрут позже, кто-то будет мучиться много лет. Голые улицы, пустые дома… Конечно, я быстро отмахнулся от этих фантазий. Невозможно создать ядерную бомбу в одиночку, но взрыв ядерного реактора, который я собирал, – тоже очень неплохо. Собственный небольшой Чернобыль вполне мог на время успокоить мои амбиции.
Ядерное превращение тория, судя по его возрастающей радиоактивности, проходило вполне успешно, однако урановая руда на облучение почти не реагировала – испускаемые пушкой нейтроны были слишком активны для захвата ядрами урана. Мне нужен был замедлитель, в качестве которого лучше всего подходит сверхтяжёлый водород – тритий. С ним пришлось повозиться. Вы бывали когда-нибудь в охотничьем магазине? Кроме ружей, ножей и другой амуниции там можно увидеть луки и арбалеты, а для них существуют специальные ночные прицелы, при изготовлении которых как раз и применяют тритий. Прицелы я заказывал по Интернету, получал, соскабливал тритий и потом возвращал с претензиями по качеству. Не всегда схема срабатывала, однако значительную сумму всё же удалось сэкономить. С тритиевым замедлителем дело явно пошло на лад, и теперь наступала очередь самого реактора. Знаете, что такое ядерный реактор бридерного типа? Идея, может быть, не самая современная и во многом даже морально устаревшая, но простая и эффективная: по мере расхода топлива испускаемые им нейтроны нарабатывают новое топливо в окружающем реактор слое. В моём распоряжении было всё, чтобы реализовать такую конструкцию. Из моей свинцовой пушки я извлёк радий. Смешал его с алюминиевым и бериллиевым порошком и завернул всё это в алюминиевую фольгу. Получилось ядро – такой шар, который во все стороны пыхал нейтронами; этот шар я в несколько слоёв обернул шерстью, которую пересыпал кубиками ториевой золы и урановой руды, а снаружи обмотал всё толстым слоем скотча – ничего не придумал лучше. Совершенством, конечно, реактор не был, однако работал он вполне эффективно: ионизирующее излучение росло уверенно и за месяц увеличилось более чем в два раза. Скоро реактор начал нагреваться, а мой счётчик Гейгера трещал уже на подходе к гаражу. Самое время было подумать о том, что мне следует предпринять дальше. Мечта о собственной ядерной бомбе, как я сказал, была разбита нехваткой денег на дорогостоящие технологии, но простое решение взорвать сам реактор при помощи обычного неядерного заряда, который сможет распылить ядерные компоненты на приличную территорию московского спальника, выглядело вполне реализуемым. Для воплощения этого варианта нужно было только придумать мощный заряд – не только ради хорошей взрывной волны, но и просто для визуального эффекта. Начались обычные приготовления: аптеки, магазины хозяйственных товаров, склады химических удобрений и прочее – всё рядом, всё доступно. Вряд ли кто-то из продавцов мог заподозрить во мне что-то странное  или предугадать мои нездоровые намерения. Со всеми я был одинаково вежлив, выглядел и вёл себя, как самый обыкновенный член самого обыкновенного общества, но под внешним спокойствием и даже некоторой приветливостью где-то внутри меня тревожная взвесь начала выпадать в осадок, попытки разогнать который приводили только к ещё большей неопределённости чувств. И тем быстрее осадок выпадал снова, тем больше его становилось, чем активнее я пытался избавиться от него. Наконец, я решил оставить его в покое, дать ему настояться, выкристаллизоваться, и тогда понял, что это было всего лишь ожидание разоблачения. Да, глупо было бы полагать, что моя деятельность сможет остаться не замеченной никем и никто не сможет её рано или поздно пресечь. Или, вернее, так: ощущение боязни быть раскрытым и пойманным происходило из осознания очевидной с общепринятой точки зрения преступности моих действий. Когда совершаешь запретное, всегда опасаешься за сохранность собственной задницы, но я занимался этим уже не первый год, занимался этим по собственной воле, и теперь понимание, что я могу быть разоблачён, накрепко засело во мне, превратившись почти в одну из черт личного ощущения мира. В общем, теперь я перестал бояться и морально был готов заранее встретить людей в масках и с автоматами, когда они придут, чтобы взять меня. В наше время довольно странно быть не готовым к этому. Вас, между прочим, это тоже касается. Оглянитесь  вокруг – повсюду вы заметите камеры, отовсюду чьи-то глаза смотрят на вас. Теперь почти невозможно заниматься чем-либо, оставаясь незамеченным. Кто-то следит за вами, слушает вас, предугадывает ваши действия. Вначале камеры появились на фасадах государственных учреждений, затем в метро, в супермаркетах, на улицах, так что невозможно стало по ним ходить без постороннего пригляда. Сложно стало подложить сумку с взрывным устройством и уйти, оставшись для всех неизвестной личностью. Взорвал – иди сдаваться, всё равно вычислят. Либо, если не хочешь попасть в руки 
правоохранительных органов, становись смертником, однако это вариант для фанатиков и гордецов, с которыми нормальному человеку не по пути. Как можно в таких условиях заниматься своей работой? Но им недостаточно того, что уже имеется, и если раньше камеры и другие устройства, мешающие быть человеку наедине с собой, были привилегией пусть относительного, но всё-таки меньшинства, то сейчас посмотрите – любой колхозник может поставить себе в машину видеорегистратор. И у каждого есть мобильник с камерой, на которую они постоянно что-то снимают, делают комментарии и прочее, прочее, прочее… Со мной почти так и вышло. Только дело было не в камере: сосед по гаражному боксу прикупил себе бытовой счётчик Гейгера. Как же: старушки на рынок по нескольку разных приборов берут, замеряют нитраты и радиацию в картошке, а у него такого прибора нет – непорядок. А если купил, нужно ведь всё подряд измерить, вот и ходил этот старый хрен, замерял, где только это возможно. Когда добрался до гаража, у него счётчик, наверное, в руках начал светиться – мой собственный трещал уже метров за двести. Сосед без труда выяснил, откуда в его гараж ветер дует. И естественно, ему это не понравилось: ведь его драгоценная жизнь и здоровье подвергались опасности! Что ты с ними делать будешь… Однажды, выйдя покурить на балкон, я почувствовал изменение во дворе – это касалось всего вокруг, самой атмосферы. Мне сразу стало понятно, в чём дело, однако я решил, что не буду дёргаться: спокойно докурил, потушил окурок в стеклянную банку и пошёл обратно на кухню. Решил, что если уж гости пришли, встречать их нужно весело: взял большую сковороду, щедро насыпал в неё аммиачной селитры и поставил всё на огонь. Что такое N2O, знаете? Это веселящий газ. Когда они ворвались в квартиру, от меня, кроме смеха, ничего не осталось. Истерика не прекращалась ни на минуту, пока люди в чёрных шлемах и бронежилетах, увешанные оружием, толкали меня, что-то кричали, давили к полу, выкручивая руки, – я хохотал. Некоторых штурмовиков, похоже, тоже задело веселящей волной: движения расслабились, а крик срывался на визг. Но веселье длилось недолго, квартира быстро проветрилась из-за выбитых стёкол, дверь тоже была вышиблена; скоро начался обыск, составление протокола и прочая бюрократия, потом меня увезли. Голова была мутная, и всю сцену я сейчас могу вспомнить только по видеозаписи задержания, которую мне позже показывал адвокат. Денег на юриста, естественно, я не тратил, воспользовался услугами государственного защитника – молодой парень, только что из института. Он рассказал, что меня удалось быстро вычислить по отпечаткам пальцев, которые хранились в базе МВД ещё с тех самых пор, когда я добровольно оклеветал себя в милиции. Вот, пришлось теперь пожалеть о поступке… В квартире при обыске нашли все фотографии, сделанные мной на местах проведения акций. Я не стал отпираться и сознался во всём. Положение моё было не из завидных, и, если бы у нас в стране отменили мораторий на смертную казнь, я, пожалуй, стоял бы одним из первых в расстрельном ряду. А так – пожизненное с особо строгим режимом. В этом у меня сомнений не было, однако парень, мой защитник, видимо, решил сделать себе карьеру, подсуетился, где нужно, побеседовал со мной, выстроил линию, и вот – суд признаёт меня недееспособным и приговаривает к принудительному лечению. Условия, конечно, не домашние, но, согласитесь, лучше тюрьмы. По камерам здесь не сажают, кормят кое-как, прогулки. Присмотр есть, однако никто особо не напрягается, так что при желании можно легко сбежать. Кстати, был тут недавно подобный случай: какой-то ражий детина разорвал руками железную сетку, которая огораживает территорию нашего заведения, и убежал. Что-то мы потом по телевизору про него видели. Охрану после этого случая усилили, но только для вида. Впрочем, другие, и я в их числе, бежать отсюда не собираются. Возможно, лекарства, а может быть, и болезнь так на них влияет, а что до меня – мне всё нравится и всё здесь устраивает. Иногда навещают родители. Не люблю такие встречи. Отец всегда держится строго, говорит мало, так что непонятно, что вообще он обо всём думает; ну, он и раньше был несколько замкнут, а в голову к нему не залезешь. Мать, как увидит меня, начинает плакать, то и дело хочет прижать к себе, бормочет что-то, и снова нельзя понять – что. Старая она уже…
Вообще житьё здесь однообразное, люди тоже. Вначале, конечно, смена обстоятельств меня забавляла: за психами бывает интересно понаблюдать, но скоро это наскучило, и я постарался отделиться ото всех, остаться один. Лучшим временем, пожалуй, для этого являются прогулки: можно сесть на дальнюю скамейку или прямо под дерево, если лето и тепло. Местные не беспокоят меня, но если подходят – лучше не обращать на них внимания, тогда сами отстанут. Навязчивых можно прогнать палкой. Санитарам и остальному персоналу я проблем не создаю, веду себя тихо, соглашаюсь, если что-то от меня требуется. Вообще здесь у меня появилась куча свободного времени. Если я не занят едой, сном или туалетом, если мной не занимается главврач Иван Анатольевич, мне остаётся только сидеть возле окна или во дворе и думать, о чём хочу, или читать. Надо отметить, здесь имеется очень неплохая библиотека, наверное, стараниями Ивана Анатольевича организованная. Похоже, завязалось у меня с библиотеками… Кроме художественной литературы здесь имелось множество научных журналов, в основном медико-биологической направленности. Кто мог подумать, что микробиология, никогда не привлекавшая моего внимания, может оказаться такой интересной на-
укой! Ещё совсем недавно я думал, что собственная ядерная бомба – это предел мечтаний, воплотить который мешает его дороговизна. Теперь я понял, что это не только дорого, но к тому же лишено всякой утончённости, слишком прямолинейно, грубо. Куда интереснее будет результат, если распылить над населёнными пунктами патогенные микроорганизмы. Или заразить пищу прионами – они устойчивы к высоким температурам, выдерживают радиацию и многие другие воздействия, а когда попадают в организм, запускают конформационную перестановку ваших здоровых белков, превращая их в активные копии самих себя – биологическая цепная реакция. Прионы поражают нервную систему, в итоге ваш мозг становится губкой. В итоге вы умираете, и если кто-то захочет вдруг отъесть от вашего трупа, он сам заразится прионным белком. Так болезнь куру передавалась каннибалам народа форе в Новой Гвинее. Часто в последнее время вспоминаю трэш-фильмы про каннибалов из 1960–1970-х. Сейчас ведь всякое можно в лабораториях сотворить. Представляете, если вывести вирус каннибализма и заразить им хотя бы город? Желательно, какой-нибудь большой город. Толпы зомби-каннибалов выходят на улицы в поисках закуски. Потом расползаются дальше, захватывают новые территории. Тотальная охота всех на всех. Интересно будет посмотреть это шоу в прямом эфире.

Вадим ДЕМИДОВ

Родился в 1961 года в Горьком. Окончил Горьковский политехнический институт по специальности «инженер-электрик». В 1985 году вместе с четырьмя друзьями организовал группу «Хроноп». Ведет еженедельную музыкальную странице в «Новой газете в Нижнем». 
Роман Демидова «Сержант Пеппер, живы твои сыновья!» был опубликован в литературном журнале «Новый мир» и вошел в лонг-лист литературной премии «Нос» (2010). «Дилогия о хронопах» – «Сержант Пеппер, живы твои сыновья!» и «Там, где падают ангелы», вышедшая в издательстве Ирины Прохоровой «Новое литературное обозрение», вошла в «длинный список» премии «Большая книга» (2012). 

СКАЗКИ ПРО ЖИВОТНЫХ

Улыбка Мэрилин 

Жила-была свинья. Лежала в грязном хлеву и представляла себя Мэрилин Монро. Это давно у нее вошло в привычку. Вот она в облегающем платье с шестью тысячами бриллиантовых блесток поет Happy Birthday, Mr. President. Бомонд в зале рукоплещет.
Вот она в шапочке из алых страусиных перьев, жеманясь, мурлычет, что «джентльмены предпочитают блондинок». Вот ее неловко щупает на съемках стареющий Лоуренс Оливье. Ха-ха-ха, – смеется про себя свинья, – вот так имечко, как салат.
А вот ее обхаживает бейсбольной битой ее муженек Джо Ди Маджо. Бьет, значит, любит, так говорят у нас на кулебакщине – вздыхает свинья сквозь туман грез.
Но тут она замечает, что ее действительно кто-то бьет.
«Эй, полегче!»
Фермер Василий Иванович с похмелья и в черных усах будит ее сучковатой палкой – мол, вон я тебе наложил, ешь! Действительно в раздатке появилась еда. Свинья приблизилась к зловонному корыту и представила, что бы сейчас съела Мэрилин Монро. Наверное, закуску из помидорок-черри, фаршированных сыром и икрой. Или стейк-шатобриан с кровью. Или небольшую порцию романьольской лазаньи. И обязательно шампанского! Premier Cru Brut – да-да, конечно, оно!
Растянувшись в грязном закутке, свинья представила, как она стягивает коктейльное платье и остается лишь в… аромате духов «Шанель». Над ней склоняется Mr. President и целует прямо в пятачок. После каждого поцелуя пятачок превращается в двадцатипятицентовик с изображением белоголового орлана – и слетает к ее ногам. Не прошло и четверти часа, а квотеров набралось на небольшое состояние. И все звякают, звякают.
Это фермер, оказывается, бьет в рельс. Собирает своих сыновей по округе. Свинья догадывается, что этот колокол бьет по ее душу. Нарастила она себе бока, набрала вес – пора и честь знать. Пора.
Сейчас они заточат масляный щуп от трактора. Старший сын наступит ей на задние ноги. Младший станет держать передние. А фермер вонзит обоюдоострый клинок через подмышку в сердце. Зрелище не для вегетарианца.
Но свинья подготовилась к этому дню. У нее тут скоплено в кармашке… И она достает пузырек с белоснежными кристаллами. «Вам меня не убить! – хрюкает свинья. – Я засну, как великая Мэрилин».
Но как же трудно отворачивать крышку пузырька свиными копытами. Пузырек падает, разбивается. Кристаллики раскатываются по грязи. Свинья языком подбирает каждый. Не пропускает ни один.
И когда трое войдут в хлев со своим бесстрастным оружием, они найдут не грязную свиноматку, а спящую глубоким сном блондинку в золотом платье – и поза будет выгодно демонстрировать ее формы. И нос Василия Ивановича услышит едва заметный запах «Шанель». Фермер вздрогнет, нелепо взмахнет рукой – и выронит клинок, который глубоко вонзится в его ногу.
И Мэрилин, услышав дурной крик, улыбнется во сне. Пу-пу-пи-ду.

Собачья мечта 

Жил-был песик. Не мал и не велик. Обычный песик. Кто-то однажды ему рассказал про профессора П., который превратил собаку в человека, и он теперь повсюду искал того профессора. Из всей этой истории с превращением песику нравилось место, где собака получает должность заведующего подотделом очистки города Москвы от бродячих животных и охотится по ночам на котов, песик – не будем скрывать – котов не особенно жаловал. Той собаки, он знал, уже не было в живых, но профессора – они живучие.
Про профессоров песик многого не ведал, знал одно – от них воняет. Так ему рассказали. Поэтому он искал самого вонючего человека. Иногда он был доволен находкой и пребывал в уверенности, что более вонючего уже не найти, однако спустя день или два отыскивал испускающего еще большее зловоние. Спутники песика рылись мусорных контейнерах, занимались любовью с себе подобными, устраивали пиры в дымных подвалах. Порой они вступали в бой с людьми, у которых были огненные стволы, и тогда ряды быстро редели, но в живых оставались самые проворные и сильные профессора – таким песику и виделся естественный отбор.
В бесконечных войнах с людьми, вооруженными огненными стволами, выжил один профессор с серебряным зубом. Зуб как раз и выдавал в нем человека с дворянским прошлым. А когда профессор с серебром во рту однажды ткнул в нос песика указательным, сопроводив жест фразой Memento mori, тот окончательно удостоверился в верном выборе. Латынь выдала профессора с головой.
С того дня песик стал ждать, когда профессор займется превращением его в себе подобного. А уж в подотдел очистки от бродячих котов он потом сам как-нибудь устроится. Но проходил месяц, другой, 
пятый-десятый, а профессор не делал даже попыток эксперимента 
над песиком. Только попрошайничал, бухал, драл в подвалах вонючих девиц и по старой привычке воевал с теми, у кого стволы. Песик уже был склонен думать, что ошибся с выбором, – но в один день профессор, глядя на одну выцветшую особу, вымолвил Sic transit gloria mundi и вновь выдал себя. Умер профессор во сне – песик помнил, что такая смерть называется хорошей, но она же похоронила его мечты. Он даже в сердцах облаял покойника. Не став дожидаться похорон с почестями, приличествующими профессорскому чину, песик покинул подвал.
Скоро в скитаниях по городским свалкам песик повстречал собаку, разговорившись с которой, выяснил, что у нее те же устремления – 
она тоже искала профессора П. Кто-то ей в детстве нарассказывал про превращения и подотдел очистки. Спарившись, они решили искать профессора вместе.
Разыскивая вонючих типов, рыскали по темным дворам. И в конце концов им повезло – наткнулись на старика, от которого за километр слышалось могучее амбре. Он только что из заключения вышел – синий весь от наколок, злющий, как опоссум. Ни латыни, ни серебра во рту – только старость и тлен. Но что-то в нем пленило песика и его подругу. Может, глаза. Взгляд у старика был совершенно зверский – такой превратит тебя не то что в человека, а в дракона с болотной гривой. И закладывал тот крепко – ни дня не проходило, чтобы не раздобыл зелья. Ничем не брезговал – даже средством от пота. И вот как-то выпил он там чего-то химического и разговорился с песиком. Мол, знаю-знаю о том, что ты со своей сучкой ищешь профессора П.
– Я с ним оттрубил в лагерях пару лет, да только давно это было, еще до войны. Тогда я был таким же вислоухим, как ты, и такой же хилой комплекции – а смотри, какого профессор из меня громилу сделал!
И переломил локоть, чтобы показать бицепс. Песик спросил – а не передал ли он вам дар свой? Нет, крякнул вонючий мужик, унес с собой в могилу. Да и могилу ту уже не найти, где-то в полях. И махнул рукой.
Песик посмотрел в поля – и тут снизошла на него истина. Прямо на ровном месте. И пока подруга спала, песик ушел. Боялся с ней делиться, та могла и не выдержать груза истины. Настоящая истина всегда в одном, на два не делится.
Стал песик обычной собачьей жизнью жить, без мечт и устремлений. И как-то втянулся. А когда увидел свою бывшую подругу, мыкавшуюся на свалке, спохватился, каким же он дурнем когда-то был. И к сучке не подошел, а взглянув на часы на запястье, побежал домой к телевизору, футбол уже должен был начаться.

Старики-разбойники 

Жил-был заяц. В молодости он снимался в сериале «Ну, погоди!», но полвека уже пролетело – в могиле и волк, и режиссер, и от ровесника-продюсера давно не приходило вестей. Постарел и заяц. Актерская пенсия – 
больше символ, чем деньги. Наветеранил лекарства в начале месяца и кукуешь до следующей выплаты – ни тебе капусты белорусского сорта «Слава», ни даже свежей подмосковной морковки. Хлеб. Плавленый сыр. Килечка. Жидкий чай. В Доме киноактера иногда праздничный набор отхватишь – так прямо сердце колотится от удачи. Ух ты, гречка, сгущенка!
Да и сам сериал нынче полузабыт. А когда-то ведь нешуточно гремел! Есть что вспомнить. Волк на съемки частенько притаскивал афганского Гашека. Делился с зайцем, они закидывались – и такие приключения бравого солдата Швейка отмачивали, что все от гримера до последнего водителя – в покатуху. К сожалению, цензура многое повырезала. Эпизод, когда волк тайком от режиссера притащил в кадр молодую Алферову и они там с ней о-го-го как зажгли, – на монтаже зарезали. Как он, заяц, в комнате смеха изображал Брежнева на пленуме ЦК – тоже под нож. Как они вдвоем с волком эпизод про вступление войск в Афганистан разыграли – это лишь воспоминания, никто из зрителей не видел тех проделок. А жаль – в отбраковке как раз и ночевало настоящее искусство эпохи застоя.
Заяц, сколько себя помнил, мечтал сбежать в свободную Европу, выклянчить там политубежище – но из-за вечной фронды считался невыездным. И напрасно ему высылал приглашения Багз Банни. Напрасно за него хлопотал Кролик Роджер.
Господи, да его даже в страны соцлагеря не выпускали. Организаторы фестиваля в Сопоте пригласили зайца в качестве почетного гостя – так он впервые оказался за пределами родины. Его привезли из аэропорта прямо к началу номера. Он спел песню Снегурочки из «Ну, погоди!» – и ликованию толпы не было предела, в утренних газетах его успех сравнивали с битломанией. Но вместо заслуженного выхода на бис его под белые рученьки усадили в тонированную машину – и в аэропорт. Даже сувениров волку не привез, хотя тот просил. А вы говорите: лучший мой подарочек – это ты…
Заяц лезет в холодильник, вынимает кастрюльку постных щец на предмет разогреть. Чиркает спичкой. Кто-то стучится в форточку. Отвернул заяц шпингалет. Вместе со стылым воздухом влетел толстяк с пропеллером. Еще один герой соцреализма. И скорее к супчику – мол, беспримерно голоден, со вчерашнего дня ни маковой росинки. И давай уминать щи за обе щеки. Заяц и ложку не успел зачерпнуть, а у того уже пуста тарелка. А когда толстяк сыт – с ним приходится общаться, иначе он впадает в депрессию. В депрессии же он совсем невыносим. Но терпение – главная добродетель зайца.
Звонок в дверь! Кого еще принесло? Курьер с письмом. С киностудии. Зовут на съемки ремейка нетленки. Гонорар «по договоренности». Райдером интересуются. Эх, еще не забыли! И воссиял, и воодушевился. К зеркалу подбежал. Живот прибрал. Уши расправил. Усы кистью нафабрил. Оторвал от тетради лист бумаги – стал райдер сочинять.
1 Отдельный трейлер.
2 Капустно-морковная кухня.
3 Дежурный врач-кардиолог.
4. Афганский Гашек.
И друга своего закадычного вспомнил. Кем же его в ремейке заменят? Некем заменить. Эх, волчара… Никто теперь такой афганский Гашек не достанет. Никто так не рассмешит. Никто не прохрипит таким низким басом, что заложит все уши. Никто не вывернет лампочку из прожектора и не подсунет бегемоту как грушу.
Заяц перечитал письмо с киностудии и разорвал. И райдер, что писал, – тоже в клочья.
Отодвинул занавеску на окне. Туман начал сгущаться. А это сигнал. Значит, все-таки сегодня, как и планировали… Толстяк с пропеллером тоже подвинулся к окну. Уперся лбом в стекло. Посмотрели друг на друга.
«Да, сегодня все случится».
«Спокойствие, только спокойствие!»
Когда туман станет как топленое молоко, придет ежик. И они, три ветерана, отправятся грабить ближайший ломбард. Сколько они там возьмут, неизвестно. Потом надо будет отнести награбленное старику Маугли, тот обменяет товар на деньги.
А иначе не проживешь. Они уже пробовали.

Театр 

Жил-был пони. Молодой и резвый, но низкорослый. С маленькими заостренными ушками и миндалевидными глазами. И с челкой на прямой пробор, как носили тогда модники.
Пони зарабатывал себе на жизнь тем, что возил по шумной пешеходной улице детишек. Завидев маленькую лошадку, обычно ребенок с горящим в глазах восторгом подбегал к пони и старался подергать за челку. Те, у кого в руке было яблоко, угощали им пони, а тот, хотя и не особенно любил зеленую кислятину, смиренно откусывал кусочек и, прожевав, с улыбкой проглатывал.
Дети обожали кататься верхом, поэтому у пони никогда не было недостатка в деньгах – а значит, и в шоколадках и первоклассном зерне, причем без всякого ГМО. Год пролетал за годом, бока у пони становились все луженее, а челка все более редкой. И стал он задумываться о смене сферы занятий.
Обычный маршрут пони проходил мимо театра драмы, и всякий раз, когда завершался спектакль, пони наблюдал, как шумные зрители высыпали из театрального подъезда, жарко обмениваясь мнениями о только что увиденном зрелище. А чуть позже выходили актеры – статные кобылы, окруженные поклонниками с охапками цветов, и шустрые жеребцы в фарватере красавиц-воздыхательниц. Пони тоже мечтал о такой жизни.
Однажды он пришел к директору театра и попросил посмотреть его. Ему устроили пробы. И то ли режиссер театра был добрым конем, то ли у пони и впрямь обнаружился талант, но вскоре он был зачислен в труппу. Его приняли в амплуа травести. Он стал играть всяких мулов-подростков. Росинанта и Буцефала, понятно, ему не давали играть, а вот сивку-бурку или савраску на утренних представлениях он поигрывал – и с успехом.
Даже порой прима с крупом в яблоках на него многозначительно поглядывала. А один раз даже подмигнула. Прима была значительно старше пони, но очаровательна, как могут быть очаровательны лишь актрисы, обласканные славой. Все эти взгляды примы действовали на низкорослика как порох на пламя. И что-то он стал про себя слишком надумывать. А может, просто давно на себя в зеркало не смотрел.
Как-то пони подошел к приме в яблоках и пригласил ее в лучший ресторан. А та в ответ хлопнула его веером по челке и рассмеялась так, что он провалился на том же месте, да так глубоко, что свидетели инцидента стали всерьез опасаться за жизнь актера-травести. Пони не помнил, как доскакал в свою холостяцкую конюшню. А наутро впервые проспал представление, оставив детишек без утренника.
Режиссер вызвал травести на ковер – устроил ему взбучку, лишил квартального бонуса. Пони без огонька доиграл месячный репертуар, а потом уволился. И снова стал катать детишек – но сменил маршрут, чтобы мимо театра не ходить.
Сколько лет минуло – никто не считал, у счетной палаты других дел невпроворот. Пони состарился. Не мог он уже детишек на спине катать – 
радикулит и на позвоночнике жесткие наросты. Государство ему пенсию положило, не ахти какую, но на сено хватало, хотя и с ГМО. Приму в яблоках пони все еще вспоминал, но театральную критику принципиально не читал, чтобы чувства лишний раз не будоражить. Однако дошли вести, что она больше не играет.
Окольными путями пони вызнал адрес конюшни для престарелых, где обитала бывшая прима в яблоках. Купив букет лучшего сенца, отправился туда.
Пони обнаружил ее в каталке и с растрепанной гривой. Яблоки сморщились. Клячонка смотрела в пустое небо с таким выражением лица, будто читала роман, лишенный слов. Она улыбалась гостю, хотя тот не был уверен, что она узнала его. Он поздоровался с ней, хотя мог бы с тем же успехом поздороваться с оконной фрамугой.
Пони спросил разрешения у персонала взять бывшую приму на прогулку. Те махнули – можете, если хотите, но к ужину – назад!
Он взялся за ручки инвалидной каталки и повез за ворота. Дорога от ворот петляла к оврагу. Не успел пони пройти с коляской и километра, как очутился перед крутым обрывом. Он усмехнулся – надо же, дорога сама подсказала развязку. Так иногда бывает.
Пони проинспектировал свои ощущения – в мозгах ерзокалось, а за спиной отчаянно чесалось. Он мотнул голову назад, так и есть – крылья. Пушистые, как у недельного цыпленка, это сравнение его даже слегка рассмешило. Пони побякал крыльями, остался доволен размахом.
Нужен был разбег. Пегас отогнал коляску метров на пятнадцать от обрыва. Клячонка сидела, по-прежнему бесстрастная. Он попрощался с ней, ненадолго задержав на ней взгляд. Потом вынул старуху из коляски и, забросив на спину, поскакал навстречу синеве.
Крылья держали надежно. Он смотрел вниз и наслаждался свободой. Он знал, что ни один полет не длится вечно, но вечность – последнее, что его сейчас занимало.
Клячонка вцепившаяся ему в гриву, выплыла из сна и оглушительно заржала.
Заржал и он.
Хорошо!

Утро в сосновом бору 

Жил-был медведь.
Род его происходил из сосновых дворян, сословия, возникшего еще при славной императрице Екатерине Алексеевне. Девиз сосновых дворян звучал «Любить лесное Отечество свое и верою ему служить», так они и служили. Звали нашего медведя Иван Данилович Виленский, он всю жизнь проработал массовиком-затейником при подмосковном пансионате «Заря», принадлежащем профсоюзу егерей, и в следующем году ему был обещан выход на почетную медвежью пенсию.
Предки медведя Ивана Даниловича служили на егерском посту в имении фаворита императрицы Александра Семеновича Васильчикова в селе Лопасня-Зачатьевское, и все были хороши ростом, кряжисты, сильны лапой и содержали большие веселые семьи. Иван Данилович тоже отличался ростом и силой, но был одиноким и бездетным – и переживал, что вынужден унести на тот свет тайну своего рода.
Тайной с ним поделился его батюшка Данила Петрович, что застал еще Великую Отечественную, правда, на передовой не бывал, а служил в обозной бригаде художественной самодеятельности. Рассказывал, что однажды их бригада на подступах к Варшаве пересеклась с Клавдией Шульженко и он, тогда еще слюнявый малыш, так певице понравился, что она на прощание повязала ему на шею скромный синий платочек из китайского шелка. Платок перешел по наследству Ивану Даниловичу, он хранил его в старом деревянном сундуке, но при пожаре, случившемся в пансионате, сундук сгорел, и даже ни одной нитки от платка не осталось. Вот уж как Иван Данилович кручинился.

Что же до тайны, которую Ивану Даниловичу передал старик-отец, то была она связана с великим полотном художника Шишкина «Утро в сосновом бору», где, как известно, изображена поляна с поваленным деревом и четыре медведя – отец и трое сыновей. Медведь, что стоит ближе всех к зрителю, Микула Михайлович Виленский, приходился Ивану Даниловичу прапрапрапрадедом. А младший сын Микулы Михайловича, Никита, что стоит, чуть согнув колени, и косится на солнце, был прапрапрадед Ивана Даниловича.
Художник Шишкин в пору всемирной славы нередко заезжал к своему подмосковному товарищу, егерю Семену Поликарповичу Волгину, с ним они охотились на уток, а когда вечерело, разжигали костер и пугали друг друга страшными рассказками. Медведь Микула Михайлович, прапрапрапрадед нашего Ивана Даниловича, был приписан к егерскому приказу Семена Поликарповича Волгина и на охоте прислуживал начальнику и его другу-художнику. Случалось им втроем ночевать в лесу. Медведь спал посередине, а по бокам егерь Волгин и художник Шишкин.
На охоте Шишкину пришла идея нарисовать Микулу Михайловича и его медвежат на залитой светом поляне. Поделился он своей задумкой с медведем – и тот ее с радостью одобрил. Тут надо заметить, что Микула Михайлович тоже порой баловался с кистями и красками, только не показывал никому свои работы, называя их про себя «помазушками».
И вот натянул художник Шишкин огромный холст и давай свой талант демонстрировать. Нарисовал одну сосну, другую, третью. Нарисовал четвертую сосну, поваленную. Теперь надо было приступать к изображению Микулы Михайловича с сыновьями – но медвежьи фигуры художнику Шишкину почему-то не давались, выходили похожими на каких-то гигантских полевых мышей. Он злился, стирал их с холста жесткой тряпкой, рисовал заново – но вновь мыши получались. Тогда художник Шишкин разозлился на себя и запил. А употребив литр чистого белого вина, упал на пол мастерской и спал беспробудным сном до полудня. Продрав же глаза, вновь упрашивал медведей позировать – 
но вновь фиаско. И опять топил он неудачу в крепком вине.
И однажды, пока художник был в беспамятстве, Микула Михайлович взял палитру да и нарисовал себя на холсте. Потом изобразил и двух сынишек на разломанном дереве. Последним нарисовал своего младшего, самого любимого. И только нанеся завершающий мазок, довольный отправился спать.
Когда художник Шишкин пришел в себя, Микула Михайлович с чувством выполненного долга сладко похрапывал в своей широкой медвежьей постели. Изрядно похмелившись, Шишкин подошел к холсту, оглядел каждого медведя и остался безмерно удовлетворен результатом. Вчерашний день он помнил смутно, но фантазия помогла ему дорисовать недостающие кусочки мозаики. В том, что он в высоком полете вдохновения успешно завершил полотно, у него сомнений не было. В счастливом расположении духа он побежал к егерю Волгину хвалиться удачей.
Егерю картина понравилась. И друзья принялись обильно обмывать ее ячменной брагой. И уже хорошенько набравшись, разбудили Микулу Михайловича и подвели его к картине, чтобы тот порадовался вместе с ними. Микула Михайлович поначалу хотел сообщить им, кто тут настоящий художник, а кто просто пьяный человеческий человек, но потом плюнул да и решил оставить это своим секретом.
Однако на смертном одре поделился тайной с младшим сыном Никитой, а тот – со своим младшим сыном. А тот – со своим младшеньким. Так дошел секрет до нашего Ивана Даниловича. Только ему не с кем было поделиться секретом.
Картину Шишкина он видел ровно восемнадцать раз – почти каждый год наведывался в Третьяковку и любовался точным мазком своего далекого родственника.
Да, умели в ту пору медведи рисовать. Не то что люди.

Поэзия

Евгений СЕМИЧЕВ 

Родился в 1952 году в Новокуйбышевске, Самарская область. Окончил Куйбышевский государственный институт культуры и Высшие литературные курсы при Литинституте имени А.М. Горького. Преподавал в Самаре, был директором Новокуйбышевского Дворца культуры. 
Автор поэтических книг «Заповедный кордон», «Свете Отчий», «От земли до неба», «Российский развилок», «Соколики русской земли», «Небесная крепь», «Аргуван», «Великий верх», а также многих публикаций в периодических изданиях России и зарубежья. Лауреат премий имени М.Ю. Лермонтова, Александра Невского, премии «Новая русская книга – 2002», Большой литературной премии России. Секретарь правления Союза писателей России. Живёт в Новокуйбышевске.

ЕВРАЗИЙСКИЙ БОЛЬШАК

*  *  *

Направо пойдешь – меч булатный долой.
Налево – коня проворонишь.
А прямо пойдешь – не вернешься домой.
С плеч буйную голову сронишь.

Коней проворонил я целый табун.
С мечом не однажды прощался.
Бывало, домой я, беспечен и юн,
И без головы возвращался.

Но все же не шибко в беде горевал.
Вне всяких сомнений и правил
Коня наживал, меч булатный ковал
И буйную голову правил.

И хоть я давно не беспечен, не юн,
Но ворог напрасно смеется...
...Еще попытаем тот камень-горюн,
Что русской судьбою зовется.

Шапка

Плывет по Волге шапка,
Дивясь сама себе,
Раскачиваясь шатко,
Как будто при ходьбе.
Плывет вдоль побережий
Угрюмых Жигулей...
Искрится мех медвежий
Рубинами на ней.

К воде ее не клонит
Ни ветер, ни волна.
Плывет себе, не тонет
Разбойная казна.

Сапфиры и агаты
Ее венчают мех.
Усеяны богато –
Не счесть каменьев всех.

...Бывало, вдрызг штормила
Река в ненастный день.
А шапку лишь ломило
Волною набекрень.

Волна стеной вздымалась,
Грозя крутой бедой.
Но шапка не ломалась
Пред волжскою водой.

Стихия бушевала.
А шапка на волне,
Сияя, гарцевала,
Как всадник на коне...

Кипит-бурлит под шапкой
И пенится волна,
Как будто вострой шашкой
Разрублена она.

И пароход, и барку
Река теснит волной,
Чтоб обходили шапку
С поклоном стороной.

И люди, что помельче,
И важные тузы
Пред шапкой той при встрече
Ломают картузы.

Раскачиваясь шатко, 
Как будто при ходьбе,
Плывет по Волге шапка,
Дивясь сама себе.

Оглаживает холку
Речную божий день.
Идет хозяин Волги –
В воде по шапку всклень.
А кто же тот хозяин?
Он из каких людей?
Известно, Стенька Разин –
Разбойник-лиходей.

По потаенным схронам,
Утерянным на дне,
Идет-бредет с поклоном
К утопленной княжне.

Но пленница таится
От Стенькиной любви.
Горит во мгле денница....
...А шапка – на крови!

Окликивает горы
Речного ветра гуд.
То тайные дозоры
Стан Стенькин стерегут.

Казачью перекличку
Разбойнички ведут.
И клич «Сарынь на кичку!»
Не позабыли тут.

Когда княжну-любаву
Степан себе вернет,
Он волжскую заставу,
Как прежде, всколыхнет.

...Раскачиваясь шатко,
Прощальной путь торя,
Плывет по Волге шапка –
Подарочек царя.

Молва смущает разум
Уже который век...
А кто не верит сказу –
Пропащий человек!

*  *  *

В городишке уездном
Я живу – не тужу...
По мерцающим безднам,
Как по лужам, хожу.

Высока и отвесна
Надо мной тишина...
Что для русского бездна?
Мать родная она!

Лист кленовый ложится,
Как ладонь, на плечо...
«До свиданья, дружище!
Будет встреча еще!..»

Здесь, в родном захолустье,
Нестерпимо порой
Пахнет древнею Русью
И землею сырой.

Как приятель любезный,
Дождь идет по пятам...
Мир летит еще в бездну.
Я – давно уже там.

«Что хорошего?» – спросят.
Никаких перемен!
Разве только что – осень
В тихом городе Эн.

Памяти Юрия Кузнецова

В долг давал без отдачи
На всю жизнь на мою.
Говорил: «Не иначе,
Разочтемся в раю...»

Приказал жить стараться.
На вокзал указал.
Как до рая добраться,
Ничего не сказал.

Я до рая едва ли
Доберусь наугад...
На Казанском вокзале
Все дороженьки – в ад.

Поезд «три веселый»
Стоит на пути...
– Проводник, на которой
Остановке сойти?

Проводник виновато:
– Пассажир, вам куда?
– Мне до рая бы надо.
– Мы не ходим туда.

Этот пункт очень дальний.
Этот путь слишком крут.
В путевом расписаньи
Не означен маршрут.

Вам до рая едва ли
Добрести наугад.
На Казанском вокзале
Все дороженьки – в ад.

... Пожелал жить стараться.
Головой покачал.
Как до рая добраться,
Проводник промолчал.

Поезд «триста веселый» –
Железный лошак.
Тракт почтовый казенный –
Евразийский большак.

Пешим ходом иль конным?
Боже, мне помоги!
По церковным иконам
Разношу я долги.

Ставлю свечи и плачу.
Жизнь иначу свою.
В долг даю без отдачи –
Разочтемся в раю.

*  *  *

Молю Георгия Святого
Меня в его зачислить рать...
Мне после Юры Кузнецова
Уже не страшно помирать.

Могилы утлая траншея –
В иные измеренья лаз.
Без Кузнецова жить страшнее
Во много раз.

Как света Божьего защитник,
В Георгиевский ратный строй
Посмертно Кузнецов зачислен...
Он и при жизни был там свой!

Не раз, бывало, к горним высям
Взмывал он на своем веку.
И был строкой своей приписан
Навечно к Высшему Полку.

Он ел свой горький хлеб недаром.
И был высоким, как атлант.
И величали Божьим даром
Его космический талант.

Но преклонял, случалось, плечи –
Чужую выправить строку.
И завязать шнурки покрепче
Строптивому ученику.
...Молю Георгия Святого
Меня зачислить в ту же рать...
Ведь надо после Кузнецова
Кому-то небо подпирать.

*  *  *  

Куда ты, Родина, куда
Спешишь день ото дня,
Когда сквозь пальцы, как вода,
Уходишь от меня?..

Все меньше у меня в горсти
Твоих певучих вьюг...
Прости мне, Родина, прости,
Что так я худорук!

Я жил, как мог, тебя любя.
И только-то всего!
И не прилипло от тебя
К ладоням ничего.

А то, что на моих руках
Узлы кровавых жил,
Так ведь не в царских кабаках
Я их себе нажил.

Что перед Богом я скажу,
Когда придет черед?
А просто руки покажу –
Он все по ним прочтет.

И перед миром возвестит
Архангела труба:
То не вода была в горсти,
А Родины судьба.

Как негасимая звезда,
Струила ясный свет...
Куда ты, Родина, куда?
И – тишина в ответ...

*  *  *

Дождичек – калика перехожий –
Под моим окошком семенит.
Не иначе, как по воле Божьей,
Жизнь мою печалью осенит.

Образ русской доли ненавязчивый,
Под окно сошедший с небеси...
Но сквозит меж струями знобящими
Горнее дыхание Руси.
Суждено и мне, однако, вскорости
Собирать в дорожную суму
Родины моей печали-хворости...
Разве же доверишь их кому?

И однажды светлым днем погожим
В Гефсиманском радужном саду
Я, как этот дождик перехожий,
Под окошком Господа пройду.

Бог мне скажет: «Не за-ради корысти
Ты явился... А в суме чего?..»
– Родины моей печали-хворости.
Разве их оставишь на кого?

*  *  *

Ему бы жить в железном веке –
Несовременный человек!
Железа столько в человеке –
На весь железный хватит век!

Он и во сне, скрипя протезом,
Штурмует вражью высоту,
Примкнувший всем своим железом
К железорудному пласту.

Не вышел он из боя толком.
Не понят он ни там, ни тут.
Его блуждающим осколком
Друзья погибшие зовут.

Ему, земному самородку,
Оплавленному там на треть,
Судьбой положено пить водку,
Чтоб на ветру не заржаветь.

Когда погибшие солдаты
Его возьмут к себе всего,
Сломает клык свой экскаватор, 
Окопчик роя для него.

*  *  *

Дождик не просто траву поливает.
Он нашу жизнь к небесам пришивает.
Небо и землю, как две половинки,
Ангел сшивает на швейной машинке.

Чтоб на одном полотне мирозданья
Соединились все Божьи созданья.
И под Пречистым Всевидящим взором
Мир засиял полноцветным узором.
Чтобы какой-нибудь чуткий художник
Прямо под дождик поставил треножник.
И – перенес на сырую холстину
Щедрого Божьего мира картину.

*  *  *

Небес взыскующее пламя.
Высь, отраженная в реке.
Русь разговаривает с нами
На материнском языке.

Так разговаривает млеком
Кормящая младенца мать...
И надо быть не человеком,
Чтобы ее не понимать!

Дождями, облаками, снами...
Про наше кровное житье
Русь разговаривает с нами...
Почто не слушаем ее?

*  *  *

Закатилось за осинник лето.
Почернело речки серебро,
Где, лучась, как звонкая монета,
Солнце становилось на ребро.

А теперь оно неярко светит.
Свечечкой рассеивает мрак.
И печально богомолка крестит
Солнышка копеечный кругляк.

Жители села и горожане,
Этот мир принадлежит не нам.
Все мы в этой жизни прихожане
И зашли случайно в Божий храм.

Из цикла «ВОЛЧЬЕ СОЛНЫШКО»

*  *  *

Стисну зубы – и молчок.
Кто там бродит мимо окон?
Вырос серенький волчок,
Стал большим матерым волком.

А когда он был щенком
Желтоглазым и беспечным,
Ушки острые торчком,
Хвост, закрученный колечком,
По ночам тайком ко мне
Приходил на мягких лапах.
Пузыри пускал во сне.
В полнолунье горько плакал.

Неуклюже семенил,
Загребая левым боком.
Он тогда меня любил,
А теперь вот смотрит  волком.

И совсем не верит мне.
Зло глаза его лучатся.
Да, теперь с ним и во сне
Нежелательно встречаться.

*  *  *

В глаза убиенному волку
С досадой повинной взгляну...
Не буду трепать его холку
И в челюсть ботинком не пну.

Светло небеса в изголовье
Ему постелили навек
Забрызганный теплою кровью
Январский искрящийся снег.

Спокойна отныне и присно,
Уже никого не страша,
Небесную тихую пристань
Звериная примет душа.

Ветвями колышут деревья,
Во мгле указуя ей путь...
Мне дикого лютого зверя,
Поверьте, не жалко ничуть.

Немного охотника жалко,
Хоть сам не пойму, почему...
Но волчья тяжелая шапка
Ума не прибавит ему.

*  *  *

Безмолвствует затравленная челядь.
Раздавлена азийская страна.
Как волчья окровавленная челюсть,
Зубчатая кремлевская стена.

Россия! Ты – кормящая волчица.
Твои клыки от голода стучат.
Понуро за тобою волочится
Твой выводок – четырнадцать волчат.

Они ползут на материнский запах.
Они резцами режут твою грудь.
Воротят морды глупые на запад,
Чтоб молоко излишнее срыгнуть.

То кровь твоя по их гуляет венам –
Они друг другу холки теребят.
От титек отвалившись суверенно,
Вольны рычать и тявкать на тебя.

Их хищный взгляд на кровное наметан.
Их ноздри бередит родная кровь.
Они – щенки волчиного помета.
У них к тебе звериная любовь.

*  *  *

Когда небосвод угасает,
И тени зияют мрачней,
Не Русь нас Святая спасает,
А скорбная дума о ней.

Средь смрадного блуда и глума
О Родине бедной, о ней –
Тяжелая смутная дума,
Что лютой волчицы черней.

Она о пощаде не просит.
И, в сумерках путая след,
Как малых волчат нас выносит
На божий мерцающий свет.

Где Божьи бездонные очи
Сквозь вечный небесный простор,
Зеркально мерцая по-волчьи,
Глядят в наши души в упор.

И слезно от этого взгляда
Крылами чуть слышно шурша,
Как в сельской церквушке лампада,
Заходится светом душа.

Диана КАН

Родилась в городе Термезе Узбекской ССР. Окончила МГУ им. Ломоносова и Высшие литературные курсы. Лауреат всероссийской литературной премии «Традиция» правления Союза писателей России (2002), всероссийской премии «Имперская культура» в номинации «Поэзия» (2007), литературной премии имени святого благоверного князя Александра Невского (2009). 
Член Союза писателей России. Живет в Новокуйбышевске, Самарская область.

ЭТО ТЬМА ПРОТИВ РУССКОГО СВЕТА...

*  *  * 

Загулял, однако,
На шальном пиру
Калин-царь, собака!
Яндекс. Точка. Ру.

То ли от побоищ
Калин злобно рьян?
То ли от попоищ
Калин – гулеван?

Калина жесточе
Не было и нет:
Русь довёл до точки,
Чёрен белый свет!

Тягловую долю
Вервием леча,
Льёт потоки крови
Цвета кумача.

Льёт, не зная сыти,
Заливает свет…
И на челобитье –
Батожьё в ответ!..

…Тщится нашу драку 
Превратить в игру 
Интернет-собака.    
Яндекс. Точка. Ру.
Но в стране восточной,
Стороне родной,
Усмехнувшись, точка
Станет запятой.

С этой запятою
Сгинем не зазря
Даже под пятою
Калина-царя.

За пятой, за пядью
Отчины-земли
Не чужие дяди –  
Сродники легли.

Сумеречь да сутемь
Затевают спор...
Унывать не будем,
Русский наш топор!

В щах не уварился.
Строил лучше всех.
И не затупился
О чужой доспех!

*  *  *  

Нам спасение с неба Принесший,
И Взирающий скорбно с икон,
Пригвождённый, Распятый, Воскресший,
Неужели и Ты побеждён?

Неужели неостановимо
Вновь на Русь наползает орда?..
Третий Рейх против Третьего Рима –
А четвёртым не быть никогда!

Это тьма против русского света.
Это свастика против звезды.
Это вран против сокола… Это
Заметают убийцы следы.

Это выздоровленье больного –
Волей Вышнего неистребим,
Восстаёт из неверья былого
Кумачом обезбоженный Рим.

*  *  *  

На землю снизошед с небесной выси,
Влачу века сквозь призрачный туман.
Мечу пред кем попало скатный бисер
И подливаю воду в океан.
А океан не только многодумный,
Космично выводящий свой напев…
Во гневе он порой бывает буйный
И на меня свой обращает гнев.

Я б в небеса вернулась, может статься,
Как люди возвращаются домой.
Увы, удавками электростанций
Стреножен бег укротимый мой.

Но я другой судьбы себе не чаю.
Хоть путь земной неласков и тяжёл,
Но кровь моя небесно голубая
Горит огнями городов и сёл.

Она горит, пронзая мрак упрямо,
Познав и высоту, и глубину.
А я храню затопленные храмы,
Баюкаю персидскую княжну.

А я горжусь горою Девьей статной
В преданиях, как будто наяву.
И голью, словно жемчуг перекатной,
Что жигулёвской вольницей зову.

*  *  *  

Вокруг твердят: ты – сущий Лель!
Второго не отыщем!
А ты – разбойник-соловей
С ножом за голенищем.

Я этот пламенный металл
Что золотом заточен,
Вчера, когда ты крепко спал,
Увидела воочью.

Клинок, какому нет цены
В раздрай и в лихолетье.
В нём сонмы звёзд отражены
И гулкие столетья.

Зенитом собственным пьяна,
Светло и окаянно
В нём отражается луна –
Надменная Диана.

В нём отсвет болдинских дубрав,
Ночных терцин мерцанье,
Разбег торкватовых октав,
За Родину ристанье.
И что свирель?.. В родном краю
Смолкают даже пули,
Когда он запоёт в бою
Иудам аллилуйю.

*  *  *  

Измельчали мы, измельчали…
Мы не те, что были вначале.
Где косая сажень в плечах?
Где Перунов огонь в очах?

Где предания отчего края?
Расклевала картавая стая...
Где любовь, что веками нам снилась?
Триаршинной косой удавилась.

Алой лентою кровь утекла…
Вот такие, мой друже, дела.

*  *  * 

Ты долго по миру блукал,
Всемирности русской заложник.
Среди иноземных лекал
Себя отыскать невозможно!

Ты счастья отнюдь не просил.
Ты классика принял на веру,
Который не раз говорил,
Что счастье – земная химера.

Что все мы под небом седым,
Где ветры вселенские свищут?..
Невольно о воле скорбим.
Покой, беспокойные, ищем.

Выходим один на один
С пропахшим степями култуком...
Но – вал повернёт баргузин,
Нам став и собратом, и другом!

…Ты всуе так долго искал
Покоя. Созвучья. Участья…
…Россия. Распутин. Байкал…
Ну что ещё надо для счастья?

*  *  * 

Ныне и присно уже не  приснится
(Разве во веки веков!)
Волга – усталая синяя птица,
Дочь голубых родников.
Ты ль не поила шальных атаманов?
Ты ль не топила княжон?
Не над тобой ли, от удали пьяной,
Царский штандарт водружён?

Так отчего же ты больше не вхожа
В странные песни мои?..
Азия, чёрная птица,  итожит
Душу-добычу в  крови.

…С чувством меня научившие, с  толком
И с расстановкою петь,
Средняя Азия, Средняя Волга,
Встретимся ль, милые, впредь?

Да и какие вы средние, право,
Ежели не налегке
Насмерть форпостами русской державы
Встали в судьбе и строке?

И – рассчитались со мною сторицей…
Что ж, запевай «Бисмилля!»,
Окровавлённая хищная птица –
Азия, песня моя!

*  *  * 

Да как же это, как же это вышло –
Что ты, который Богу присягал,  
Превыше Бога и превыше ближних  
Вдруг возлюбил Интернационал?..

Бескрайняя Сибирь лежит под снегом.  
Метель надрывно стонет, плачея... 
Пробьётся ссыльно-каторжным побегом
Цветущая империя твоя.  

Хоть слышится порой в метельном плаче 
Печальный зов отвергнутой зурны, 
Побег твой обречён был на удачу –   
Победное цветение весны!

Железный Коба! Ты сражён печалью,
Про все невзгоды зная наперёд…
Железо, чтобы стать поющей сталью,
Должно пройти сквозь пламень и сквозь лёд.

Знать, Бог судил – и никуда не деться! –
В плену провалов, ссылок, неудач
Суметь постичь стальным кавказским сердцем
Метелей русских горький бабий плач.

Герман САДУЛАЕВ

Российский писатель, публицист. Родился в 1973 году в селе Шали, Чечено-Ингушская АССР. После окончания школы уехал в Ленинград, где поступил на юридический факультет университета. Живёт в Петербурге, работает юристом.
Финалист премий «Русский Букер-2008» и «Национальный бестселлер-2009».  Книга «Я – чеченец!» переведена на испанский, немецкий, английский, польский и шведский языки. Рассказы Садулаева включены в антологии современной русской литературы на английском языке, Academia Rossica в Великобритании и Rasskazy в США.

МОЁ СЕРДЦЕ В ГРУДИ 
КАК КАМЕНЬ В ТВОЕЙ ПРАЩЕ

*  *  *

Помните, когда старый механик нервно
Теребил в руках расчёты, Вас разбирал смех:
Эффективному менеджеру не нужны инженеры,
Эффективный менеджер сам знает всё лучше всех.
И потом, ну что за расчёты это:
Килотонны, секунды, давленье, какой-то паскаль, миллион атмосфер!
А где дивиденды, проценты, откаты, распилы бюджета?
Эмиссии, бонусы, акции, курсы, офшорный трансфер?
И, нечаянно вылив вдову клико на свои бриони,
Вы гнали спеца взашей, под одобрительный шёпот подлиз:
Вали из конторы, чудак,
и не портите нам борозду, старые кони!
Здесь вам не совдеп с инструкциями по эксплуатации
и прочей бюрократической ерунденью,
а свободная экономика, капитализм!
И старый механик вышёл, печальный и бледный.
Стоял в коридоре и плакал, делая вид, что протирает очки 
в дешёвой оправе:
Если я такой умный, почему я такой бедный?
По всему выходит, эффективный менеджер прав…
Когда не выдержали старые механизмы,
работавшие на пределе и за пределом,
чтобы зарабатывать деньги эффективному менеджеру
и его людя́м,
Получился «гидроудар».
задрожало плотины тело.
Понеслось, по турбинам и лопастям.
И погибли какие-то рабочие, немного, не больше сотни.
Ну, может, двух.
По телевизору выступили в новостях субботних
Президент, министры, губернаторы.
Показали одну вдову.
Всем дадут, сказали, по миллиону рублей. Из кармана бюджета –
То есть от других вдов страны.
Эффективного менеджера не задели и рикошетом.
Эффективные менеджеры нашей экономике как прежде 
очень нужны.
Посадили в тюрьму виновного.
Задержите дыхание:
Ничего удивительного, всё одно к одному:
Виновен во всём оказался старый механик!
Ах, нет!
Посадить не успели.
Он ведь это, того.
Утонул.
Гой ты Русь, моя Русь!
Долго ль спать тебе муторной, прелой?
Комиссары, вернитесь!
Без вас не унять беспредел!
Грезится ли мне, видится ли:
«Эффективный менеджер? – На виселицу!»
«Крепкий хозяйственник? – Расстрел!».

Рэп-2

«Садовник внимательно следит за каждым корнеплодом на грядке».
Почему-то первыми умирают те, кто против нового 
мирового порядка.
Теперь в Венесуэле будет всё хорошо: валюта, «мерседесы», 
проститутки, бани.
Откуда-то обязательно появятся радикальные мусульмане.
Начнут бузу бузить и тереть тёрки.
Из-под земли вылезут гоблины, гномы и орки.
Каждый день будет демонстрация или просто драка.
Когда станет совсем невмоготу, в бедный Каракас
На голубом вертолёте прилетят волшебники-морпехи. 
Они посадят ростки демократии и закрепят успехи.
Они научат Венесуэлу не качать свою нефть против ветра.
И под шумок постоянных террористических актов эффективно 
освоят недра.
Красавица Венесуэла! Станет больше одной наложницей 
у дяди Сэма в гареме.
Уго, ты не виноват. Ты делал всё, что мог. Просто это было не твоё время. 
Раньше царевну мог спасти святой богатырь, 
социалистическая Россия.
Теперь не осталось в мире такой великой правды и силы.
Но смотрит в высокое небо северокорейский крестьянин, сажая 
свой белый рис.
У мира есть будущее. Всё будет как надо, Уго. Rest In Peace.
*  *  *

Господи, пронеси мимо чашу сию!
Или, если Ты угощаешь, – давай, выпью.
После первой я не закусываю,
После третьей над чащей летаю выпью.
После пятой не ищите меня на сырой земле,
«Гуглом», «Яндексом», боевыми андроидами 
меня не ищите,
Мир, как водится, лежит и сопит во зле,
Я же горних небес гражданин и влюблённый житель.
Я лечу! И раны лечу, и вообще.
Я не сплю. Я соплами на Леванте.
Моё сердце в груди как камень в Твоей праще.
После сорок второй мне больше не наливайте.
К Солнцу
Вечным путём пилигрима 
Вечер пришёл, тенью упав густо.
Господи
Пронеси мимо.
Август.

*  *  *

Вы помните, как отправляли факсы?
И секретарши в декольте
С бокалов слизывали брызги
Молдавского алиготе?
Как Ксеркс, царил над нами ксерокс,
И зажигалками пьезо
Пылали юные банкиры
В огне чеченских авизо.
Всё возвращается на круги,
И скоро нам отключат СВИФТ.
Мы будем яркими как боги,
Достав из нафталина клифт
Малиновый. И снова клипсы
И леггинсы, и ты, о брют,
И запоют повсюду Лепсы,
Хотя они и так поют.
Мы напечатаем платежки
На антикварной «Ундервуд»,
И будут чековые книжки
И бухгалтерии талмуд.
Ко мне моя жена вернётся,
Любовница перезвонит,
Мы с ней опять поедем в Ниццу,
И пропадёт радикулит.
Уже заволосятся плеши
И почернеет ус седой.
Я буду снова пить как лошадь,
Дурной, здоровый, молодой.
Тащи скорей бутылку, стопку
И в раковину вылей чай.
Эй, кто там держит СВИФТ за кнопку?
Давай, родимый! Выключай.

К Индре

Прощай, убийца с прекрасным ликом!
Орлом испуганным в облаках
Ты видишь горе равнин великих,
Где ветер твой развевает прах.

Приходит ночь. Из сараев ветхих
Выходят крысы на свет луны,
Деревьев тёмных сухие ветки
Как лапы страха висят, длинны.
Кусты цепляются за идущих
Тропинкой пыльною вдоль кустов,
И, знак обычный дорог пастушьих,
Навоз коровий в траве густой.
Бездомный пёс одиноко лает,
Окно закрыло усталый глаз,
И только синей свечой пылает
В степи далёкой попутный газ.
Скрипит несмазанная калитка,
Луны крупица упала в чай.
Прощай, убийца с прекрасным ликом,
Убийца демонов, прощай.

*  *  *

Никто ни в чём не виноват.
И мы ни в чём не виноваты.
Я присягал на газават,
Но жизнь дороже всякой клятвы.
Не полумесяц и седло,
А кресло и ночная лампа,
И кот, которому тепло
Держать меня в мохнатых лапах.

Проза

Мария ШАКИРОВА

Родилась в 1987 году. Окончила факультет русской филологии и журналистики Елабужского государственного педагогического университета, а также экономический факультет Казанского института социальных и гуманитарных знаний. 
Работает специалистом по контролю затрат на предприятии машиностроения, преподает русский язык как иностранный.
Участник II слета молодых литераторов в селе Большое Болдино (2015).  Живет в Елабуге

СТАРЫЙ ЧИНАР

У меня в детстве было много приятелей – таких же босоногих сорванцов, как и я, загорелых, пропитанных запахом йода, что поднимался с моря, фруктов, что в избытке зрели в округе. Целыми днями мы только и делали, что куда-то бежали, лезли, катились, плыли, одним словом, жили. Мы понимали, что хотим есть, только когда взрослые выносили нам хлеба, а когда натыкались на воду, вспоминали, что давно умираем от жажды. Радость и горе мчались вместе с нами с горы, ютились рядом возле вечернего костра. Весь мир был добрый, словно взрослый, который все знает и никогда не обидит.  Так полно и широко я жил только в детстве.
У меня было шесть верных товарищей и один лучший друг. Этим другом был огромный чинар, что рос на горе недалеко от нашей деревни. Его макушка упиралась высоко в небо, а ветви разрастались так широко, словно хотели обнять всю округу. 
Нетрудно представить, что дерево, огромное как мир, и было для нас целым миром. Среди его ветвей мы устроили себе дом, и каждую осень шили из его листьев одежду, как мальчишки с острова Нет-и-не-будет. Книжку о Питере Пэне на десятилетие мне подарил отец, и мы читали ее друг другу вслух, сидя на ветках, словно стайка птиц.
Тогда я хотел стать писателем, врачом и космонавтом. Но больше всего хотел стать хорошим человеком – таким, как мой отец.
Мне было пятнадцать, когда он умер. Я тогда переживал первое чувство любви, встречался с возлюбленной украдкой под тенью старого чинара, который укрывал нас от посторонних глаз. И там же, когда узнал об отце, я лежал, уткнувшись в ее колени, и плакал горько, навзрыд. 

Она гладила меня по волосам, а друг-чинар шелестел листвой, словно нашептывая слова утешения.
Время  излечило мою душу, и несколько лет спустя под деревом были раскинуты шатры и расставлены столы. В ореоле солнца, что светилось сквозь желтые листья и ложилось лучами на волосы моей невесты, я дал клятву, которой оставался верен всю жизнь. Самая красивая, добрая и нежная девушка стала моей женой и подарила мне двух сыновей. 
Я взрослел и менялся, мой дом и страна менялись вместе со мной. Неизменным оставался лишь старый чинар. Когда вдруг объявили, что дерево хотят срубить, а землю вокруг него отдать под застройку, я продал отцовский дом, оставив собственную семью без крова, но выкупив эту землю.
Это было нелегкое время. И хотя мы лишились крыши над головой, зато сохранили дерево моего детства. Шестеро старых товарищей помогли построить под ним наш новый дом  – две комнаты с кухней. 
«Знаешь, его корни врастают глубоко в землю и окутывают весь мир…» – шептал я жене на ухо ночами, она расцветала в улыбке, а невзгоды и горечи обходили нас стороной. 
Однажды утром я встал пораньше, взял доски, молоток с гвоздями и за пару часов соорудил сыновьям домик между могучих ветвей, в точности как во времена моего детства.  А после уселся поудобнее, прислонившись к бугристому стволу, и долго сидел с закрытыми глазами, чувствуя, как дерево дает мне силы. Сыновья проснулись и нарушили мое уединение. С криками восторга они карабкались по дереву, осматривали новое место для игр. И то детство, которое я оставил, повзрослев, вдруг пришло ко мне второй раз. Теперь каждое утро я мастерил что-то для сыновей, играл с ними, наслаждаясь этим украденным временем. 
В другой раз к нам заехала группа туристов, чтобы взглянуть на тысячелетний чинар, о котором столько говорили в округе. Жена гостеприимно предложила им чай, вынесла хлеб с маслом и вареньем, орехи, фрукты. А когда они уехали, мы нашли оставленные ими деньги. Так мы поняли, что делать дальше. 
Прошло много лет. Наш дом вырос в камне, а вокруг него выросла большая красивая терраса, на которой выставлены столики и стулья. Каждое утро к нам съезжаются люди, чтобы позавтракать и полюбоваться на гигантское дерево. Мы угощаем их просто, всем тем же, что и самых первых своих гостей, но, побывав у нас однажды, они возвращаются снова.
Давно выросли сыновья. Старший долго учился и теперь работает врачом, его единственная дочь Чинара проводит у нас каждое лето. Младший сын живет вместе с нами со своей семьей. Теперь он заведует кафе, привозит продукты, а мы помогаем ему и возимся с внуками. Я знаю, что в свободное время, которого у него почти не бывает, он что-то пишет. Может быть, книгу.
У него трое сыновей – озорники-погодки, с которыми никто не может сладить. Они носятся по округе как безумные, а я вместе с ними проживаю свое третье и, пожалуй, самое любимое детство. Правда, в нем многое изменилось: появились компьютеры и телефоны, да и босиком теперь никто не бегает. И все-таки у них есть свое дерево-мир, что обнимает вселенную, какое было у меня. 

Когда я умру, а это случится еще не скоро, ведь столько соков я впитал в себя из этой земли, что, кажется, могу прожить так же долго, как мой чинар, – так вот, когда я умру, то со временем стану частью его корней и тоже окутаю землю. Ту землю, на которой будут стареть мои дети, взрослеть внуки и рождаться правнуки. Меня не станет, и все же я останусь. 
Помню, в детстве хотел стать писателем, врачом и космонавтом. Стал всего-то плотником, но оказалось, что и это немало. Еще обязательно хотел быть хорошим, как отец. Не знаю, получилось ли. Но на днях мой старший внук сказал: «Хочу быть супергероем!», а потом добавил: «И таким же хорошим, как дед».

УСЛЫШАННАЯ

Выпить кофе, съесть сухую булку, замотать горло теплым шарфом и выйти на улицу ловить вдохновение. Жизнь течет вокруг бесконечной рекой, плыть в этом потоке день за днем сквозь толпы прохожих и гул машин. На пересечении двух улиц кинуть якорь – старую шляпу, что постоянно в кармане куртки, поправить ремень на гитаре, взглянуть на пасмурное городское небо и начать петь.
Молодая певица с гитарой на улицах большого города – не редкость. Открытая улыбка,  большие глаза, голос, может, не лучше и не хуже других голосов. Она поет, не заботясь, слушают ли ее другие, закрыв глаза, подставив щеки ветру, и, пока длится песня, существуют только ее пальцы, гитара, улыбка и голос. Редкие прохожие останавливаются послушать ее импровизированный концерт: кто-то  разглядывает гитару, кто-то зевает и смотрит на голубей, что тоже гуляют рядом. Проходит минут тридцать, спета последняя песня и пора сниматься с якоря. Улыбаясь и желая всем доброго дня, певица уходит. Уходит, чтобы найти новое место, а вечером, вернувшись домой, лечь спать с чувством, что каждый день похож на предыдущий.
То утро не отличалось от остальных, разве кофе чуть пригорел. После ночного дождя на асфальте остались лужи да стояла легкая дымка нерассеявшегося тумана. Найдя скамейку, певица  села и достала гитару. Перебрала струны, взяла первый аккорд, вдохнула поглубже, чтобы взять первую ноту и... Ее пальцы вдруг замерли над гудящими струнами. Было небо, были дома, были люди вокруг, только не было голоса. Не было звука, что поднимается наружу, словно волна несет к берегу сокровища, хранившиеся на  глубине души. 
День проходил за днем. Она не изменяла привычкам долго гулять, но якорь вдруг стал просто шляпой, старой, еще и дырявой. Внутри нее жила и дышала песня, которой она не могла поделиться. Если раньше было безразлично, слушают ее или нет, теперь больше всего хотелось быть услышанной.
Челка отросла и закрывала половину лица, отгораживая ее от мира. Стало вдруг до того все равно, что она даже перестала носить с собой гитару и шляпу. Какая разница, что говорят врачи и какие дают советы. Она рыба, выброшенная на берег, потерявшая то единственное, что имела. К чему думать, кем стать: бухгалтером или инженером, водителем автобуса или воспитателем, – не важно, какую из жизней проживешь, если не проживешь самую главную.
Мартовским солнечным днем, одним из тех, когда в воздухе разлита не только весна, но и тянет приближающимся летом, воробьи оглушительно пели на ветках, а с улицы неслись звуки чарующей песни. Это была одна из ее любимых уличных групп. Стоило им начать петь, вокруг них в одночасье собиралась толпа, а деньги летели в чехол из-под скрипки.
Она остановилась послушать вместе со всеми, отводя челку со лба. Ее внимание привлекла девушка, стоявшая рядом и впитывавшая в себя музыку всем существом. Не каждый день встретишь тонко чувствующего человека. Но вдруг лопнуло колесо проезжающего мимо автомобиля, толпа вздрогнула, и каждый обернулся на резкий хлопок. Не исказилось только лицо девушки, которая повернула голову, среагировав на движение толпы, а не на сам звук. Девушка уже ушла, а певица все стояла, глядя ей вслед, чувствуя, что что-то перевернулось в ее душе.
Следующее утро было другим. Было кофе, булка, томаты и яйцо, зверский аппетит и желание прожить этот день. Она снова взяла гитару, наслаждаясь тяжестью, ложащейся вместе с ремнем на плечо, и пошла туда, где ее могли научить петь для тех, кто не слышит.
Она училась петь без голоса не один месяц, разложила любимые песни на движения рук, подчиняясь логике жестового языка и ритму мелодий. А в июне, когда город утопал в зелени, цветах, птичьем гомоне и красках, впервые вышла петь без гитары. Она больше не скиталась по улицам, а давала выступления в одном и том же месте в любую погоду. Нашелся гитарист-бродяга, который ей аккомпанировал. Старая шляпа вернулась на свое законное место – на голову.
Прохожим нравилась забавная девушка, которая пела руками. Поначалу все ждали, что вот-вот услышат голос, но оживали только ее руки и лицо. Все было как в прежние времена, только теперь она пела песни для тех, кто не слышит. Их было немного. Сначала они натыкались на странный дуэт случайно, стояли и слушали, жестами благодарили, а она кланялась им и жестами желала доброго дня. Бывало, что за весь день, а то и за неделю ее песен по-настоящему не услышит никто, но если вдруг появлялся хоть один ценитель, понимавший, чем делится ее душа,  она была счастлива.
Встреча случилась  в сентябре. Она пела на привычном месте, руки легко порхали перед лицом, выражая дыхание песни, и вдруг увидела девушку, которая так ее вдохновила. Но та смотрела в другую сторону, и творимая песня оставалась не услышанной и не прочитанной ею. Тогда, не понимая, что делает, певица сняла с головы шляпу и бросила под ноги, откинула непослушную челку со лба и вновь оказалась на палубе собственного корабля. Одновременно с движением рук она вдохнула и услышала собственный забытый голос, который теперь звучал сильнее и звонче. Он вытекал, выливался, выдыхался и разносился из нее, словно из динамика. Так глубоко и пронзительно она еще никогда не пела.
Потом она станет одной из тех, на чьи концерты покупают билеты, ее голос зазвучит по радио, а лицо улыбнется с экранов. Но на каждом концерте будет несколько пронзительных минут тишины, когда она отложит гитару и начнет петь без слов. Буду петь ее руки, лицо, душа, и в безмолвии будет рождаться свой звук. Потому что теперь она точно знает, что самое важное для нее быть услышанной каждым.

Елена НАУМОВА

Родилась в посёлке Вахруши Кировской области. В 1989 году, будучи студенткой Литинститута им. М. Горького, на  IХ Всесоюзном совещании молодых литераторов принята в члены Союза писателей СССР.
Постоянный автор журналов «Москва», «Север», «Литературной газеты». Лауреат Всероссийской премии им. Н. Заболоцкого. Дважды финалист премии им. И. Бунина и финалист премии «Ясная Поляна» им. Л. Толстого. Автор 
16 книг стихов и прозы. Живет в Кирове.

СЧАСТЛИВАЯ ЕВДОКИЯ

Чаще всего подавали, конечно, те, кто уже пообедал. В первую очередь молодые влюбленные пары. Их было сразу видно – обычно парень хотел своей щедростью произвести впечатление на свою спутницу. Такой, бывало, и бумажную денежку постелет в картонную коробочку из-под обуви. Не скупились и крепкие мужики с бритыми затылками в кожаных куртках, подъезжающие к кафе на черных блестящих, как антрацит, джипах. Женщины среднего возраста, вздыхая, выгребали мелочь из своих тощих кошельков и, отводя глаза, ссыпали в коробку тонкий ручеек темных медяков.
Евдокия всему была рада – крестилась каждому проходящему и желала здоровья. Здесь, на крутых ступеньках кафе, к ней давно уже привыкли. Посещали кафе-столовую почти одни и те же люди, и когда старуха исчезала на день-другой, глаза проходящих невольно искали сгорбленную седую фигурку, одетую зимой и летом в одно и то же серое пальто с большим воротником.
Почти каждый день Евдокия брала кожаное сиденье из-под старого сломанного стула, коробку для подаяний и к одиннадцати часам шла к соседнему дому, где было «место ее работы». Тишка, маленький дворовый песик с черными блестящими глазками и с веселым виляющим хвостиком, всегда тут и крутился. Он радостно лаял, завидев очередную группу людей, спешащих пообедать, словно понимал – вот насобирает бабка милостыню, и ему, Тишке, обязательно что-нибудь перепадет вкусненькое. Хотя вкусненькое ему перепадало и не только от бабки. Поварихи любили Тишку и частенько выносили на крылечко блюдце с остатками еды. И все-таки Тишка дожидался трех часов дня – окончания бабкиной работы – и вприпрыжку несся до ближайшего магазина. Там на собранные за день деньги Евдокия покупала самое необходимое: хлеб, молоко, дешевенькие консервы, а если день был удачным, приобретала у знакомых женщин, торгующих тут же у магазина, картошку, морковь и лук. Дома обедала, подкармливая своего любимца, и ложилась отдыхать.
Под вечер, как правило, к ней заглядывала соседка с верхнего этажа, пенсионерка Людмила. Раз в неделю она делала у бабки мокрую уборку, стирала, помогала Евдокии вымыться в ванной… В общем, вот уже несколько лет была ее опекуншей. Людмила – женщина работящая, крепкая, чистоплотная – мыла оба подъезда в своей четырехэтажной хрущобе и воспитывала позднего сына Герку. У нее не осталось в живых никого из родственников, как и у Евдокии. Так что были они почти что семья, а если учесть то, что безотказная Евдокия вынянчилась над Геркой, то не почти что, а – семья. Квартирку свою бабка вот уже несколько лет как отписала на Людмилу, и та, не жалея сил, старалась, помогала старухе. Но, слава богу, в свои восемьдесят лет Евдокия была в разуме и в памяти. С мизерной пенсии благодаря подаяниям она умудрялась оплачивать квартиру и откладывать на похороны.
В праздники Людмила покупала бутылочку красненького, пекла пироги с капустой и спускалась на первый этаж к Евдокии. Та накрывала нехитрый стол, и они пускались в воспоминания. В основном говорила Людмила, и все про бывших своих мужиков. Как водится, ругала, особенно последнего – Геркиного отца. Старуха, вытирая слезящиеся глаза, больше помалкивала. Вся ее история была давно известна: любимый муж пропал без вести в Отечественную, а единственный сын погиб в Афганистане. Поэтому бабка слушала молодую соседку, сочувствовала ей и приговаривала:
– Ты ешь, ешь, а то картошка остынет…
– Счастливая ты, Евдокия, живешь, как божья пташка, – слегка захмелев, говорила соседка. – Ни забот у тебя, ни хлопот. Один вон Тишка, да и то он общий – дворовой, – кивала она на присмиревшего песика.
– Ага, счастливая, – кивала Евдокия, невольно переводя глаза на стенку, где рядком висели две фотографии: мужа и сына. – Вот скоро с ними встречусь.
Тут бабка вздыхала и всегда заканчивала одной и той же фразой:
– Вот еще мечта бы моя сбылась – умереть сразу, а лучше во сне, чтоб никого не намучить.
– Что ты, – пережевывая картошку крепкими зубами, махала рукой Людмила, – живи себе…
– Деньги я скопила, не беспокойся. В подушке они у меня зашиты. Если что, знай.
– Знаю-знаю, – перебивала жизнелюбивая соседка, – но сегодня праздник, давай жить да радоваться!
Герка, когда был маленьким, то и дело обретался у бабки: то сказку просит рассказать, то с Тишкой играет. В квартире все вверх тормашками поднимет, а то и просто заснет у Евдокии на диване после вкусного чая с баранками. Придет Людмила за ним, а бабка упросит – пусть ночует, зачем ему сон перебивать. Ишь как наигрался, ты уж его не тормоши.
Когда подрос, заходить к бабке стал все реже. Свои интересы появились. А уж к четырнадцати годам совсем забывать стал старуху. Иной раз только забежит, денег попросит. Евдокия знала, что уж и покуривает он, и пиво потягивает… Да и Людмила строго-настрого запретила его баловать. В общем, Евдокия на такие просьбы только руками разводила, мол, где же мне взять.
Зима на этот раз выдалась снежная, и Евдокия не каждый день выходила «на работу». Все ждала, когда уймется бесконечный снегопад. Приходилось экономить. Покупать самое необходимое. Каждую ночь, прежде чем уснуть, старуха пристально всматривалась в лики святых на картонных дешевеньких иконках, шевелила сухими губами, просила у Бога легкой смерти. А то, что встретится она на том свете со своим мужем и сыном, в этом она не сомневалась. «А как иначе? Ведь там они. Не где-нибудь…» Она закрывала глаза и спокойно 
засыпала.

В эту зиму Герка с приятелями тусовались на соседнем дворе под детским грибком. Заправлял здесь самый старший из ребят – сутулый Вовка по кличке Чайник. Весной Чайнику грозила отправка в армию, и он постоянно придумывал все новые и новые способы, чтобы откосить:
– Можно, например, прикинуться слабоумным, – мечтал он, при этом, мыча и тряся головой, надвигался на Герку.
Вообще, чуть что, и Герка всегда был крайним, несмотря на то что ростом и фигурой удался. Он выглядел старше своих лет и то и дело трогал свои первые нежные усики, воровато поглядывая на Лариску, подружку Чайника. Герка не хотел признаваться даже себе, что тянет его в эту компанию именно из-за Лариски. Ночами он не спал, ворочался на своем узком диване, вспоминая хитрые и пронзительные Ларискины глаза, а утром, невыспавшийся, с опухшим лицом, усыпанным в последнее время прыщами, брел в школу.
Герка уже курил по-настоящему, взатяжку. Но на этот раз ребята принесли папиросы. Вытряхнули из патрончиков табак и набили каким-то зельем. Герка удивился – он считал, чем ярче и дороже пачка, тем круче, но изумления своего не выдал. Когда ему протянули набитую непонятно чем папироску, он заправски щелкнул новенькой зажигалкой и глубоко затянулся, краем глаза отмечая, что Лариска пристально наблюдает за ним.
Папироса оказалась совсем не крепкой, как ожидал Герка, а наоборот – какой-то приторно-сладковатой. Парни тем временем отвинтили пробку с водочной бутылки, и та пошла по кругу. С нескольких глотков и папиросных затяжек в Геркиной голове весело зашумело. Стало легко и бездумно – хотелось взлететь над крышами домов, закружиться над городом. Он уже не скрываясь, во все глаза смотрел на хохочущую Лариску, готовый для нее на любой подвиг. Рядом громко смеялись, говорили, перебивая друг друга. Бутылка быстро опустела, веселое зелье закончилось.
– Эх, еще бы чуть-чуть, – мечтательно выдохнул больше всех очумевший Герка.
– Гони бабло, прыщавый, – усмехнулся Чайник.
Герка посмотрел на Лариску, и ему показалось, что она так обещающе подмигнула ему!..
И он неожиданно даже для самого себя метнулся в сторону от компании. Не разбирая дороги, проваливаясь в мягкий снег, понесся он напрямую к своему подъезду.
– Куда это он? – не поняли дружки.
Тишка, который крутился возле парней, с веселым лаем метнулся за своим другом.
Герка ворвался в подъезд и, сдерживая тяжелое дыхание, замер возле дверей Евдокии. Затем, недолго думая, вытянул из заднего кармана джинсов складной нож. Раскрыв лезвие, он протиснул его в дверную щель и что было силы отжал. Гостеприимно скрипнув, дверь открылась. Тишка было сунулся в квартиру, но Герка больно пнул его в бок. Пес отскочил, тоскливо заскулив.
Миновав маленький коридорчик, Герка сразу очутился в комнате. Лунная дорожка света падала прямо на бабкину кровать, освещая спящую Евдокию. Взломщик тихонько приблизился и посмотрел старухе в лицо.
«Может, уже померла?» – с надеждой подумал он и замешкался, не зная, как вытащить злополучную подушку из-под старухиной головы – 
рывком или медленно. В эту минуту Евдокия глубоко вздохнула и повернула голову в Геркину сторону.
«Сейчас откроет глаза, и мне – конец…» – мелькнуло в осоловелой Геркиной голове.
Не ведая, что творит, он размахнулся и изо всех сил всадил нож в дряблую старухину грудь. Веки Евдокии дрогнули, но не открылись. Герка лихорадочно выхватил подушку и начал кромсать ее окровавленным ножом. Денег не было. Он поднялся и на ватных ногах направился к двери. Маленькие белые перышки облепили Геркины ботинки и тянулись за ним следом, словно не хотели отпускать.
Захлопнув дверь, парень поднялся на свой этаж и долго и бесчувственно давил на кнопку звонка. Наконец на пороге появилась заспанная Людмила. Увидев сына с окровавленным ножом в руке и со следами пуха на одежде, она мгновенно все поняла. Втащив за руку ватного Герку в прихожую, она осторожно вытянула, казалось, намертво застрявший в его кулаке нож, стащила куртку, свитер, брюки, рубашку, расшнуровала ботинки, сняла носки, сдернула трусы. Воля покинула Герку. Он повиновался матери, как в раннем детстве, когда сильно хотел спать. Людмила пихнула его в ванную. Включила оба крана, сунула мыло и мочалку:
– Мойся!
Герка вздрогнул, не узнав ее голоса.
Нож она долго и тщательно отмывала в кухонной раковине. Потом спрятала его в самое потайное, как ей представилось, место – под газовую плиту. Набрав ведро горячей воды и насыпав туда стирального порошка, Людмила начала мыть лестницу. Два пролета она драила не меньше двух часов – все ей казалось, что Геркины следы не оттираются: то тут, то там мерещились пушинки из подушки Евдокии. Наконец, оглядев лестницу, она понесла воду не на улицу, а в свой туалет. Заглянула в ванную. Сын лежал в остывшей воде, тупо уставившись в одну точку.
– Вылазь! – снова приказала мать. – На, выпей, – она сунула в рот сына две таблетки снотворного и, когда тот послушно запил полстаканом воды, проводила его к дивану.
Глубоко вздохнув, Людмила взяла ключи от старухиной квартиры и осторожно спустилась на первый этаж. Все эмоции, казалось, покинули ее. Она делала все автоматически точно, словно в ее организме включился какой-то потусторонний механизм.
Войдя в квартиру, Людмила замерла на некоторое время, не включая света. Луна и ярко светящий за окном фонарь довольно хорошо освещали комнату. Боясь поднять на Евдокию глаза, соседка, не теряя времени, начала убирать пух и перья из выпотрошенной подушки. Убрав основное и задвинув шторки, она, наконец, решилась включить ночник, который висел над старухиной кроватью. Со вспыхнувшим светом она искоса посмотрела на покойницу, ожидая увидеть 
окровавленное тело. Но Евдокия словно спала, и только небольшое алое 
пятнышко, выступившее на ночной рубашке, напоминало об ужасе, содеянном Геркой.
Людмила осторожно стянула с еще теплой старухи ночнушку, намочила краешек холодной водой и аккуратно вытерла ранку. Спасительная мысль пришла мгновенно. Людмила тихонько поднялась к себе, достала из аптечки несколько полосок пластыря телесного цвета и, неслышно, чтоб не разбудить сына, вернулась к Евдокии. Ранку она заклеила пластырем. Затем, открыв бабкин шкаф, быстрым взглядом окинула нехитрый гардероб. Наконец, достала плотную фланелевую рубаху с длинными рукавами и белую пуховую кофточку. Не без труда надев все это на Евдокию, она прикрыла покойницу одеялом, достала из шкафа запасную подушку, выпростала начинающие холодеть руки и оценивающим взглядом посмотрела на свою работу. Шел пятый час. За окном уже проклевывался рассвет. Но Людмила не торопилась, она тщательно вымыла всю квартиру, выключила ночник, раздвинула шторки и, сунув в пакет испачканную кровью ночную рубашку, отправилась восвояси.
Дома, очистив от перьев одежду сына, она включила стиральную машину, которая рыча и подрагивая, принялась смывать следы преступления.
Герка спал глубоким сном.
Ровно в восемь часов утра Людмила позвонила в поликлинику, сообщив, что по такому-то адресу скончалась восьмидесятилетняя старушка. Через некоторое время приехала молоденькая врачиха, мельком глянула на покойницу, осторожно, на всякий случай, двумя пальчиками взяла холодное худенькое запястье Евдокии и, наконец, начала оформлять свидетельство о смерти с диагнозом «сердечная недостаточность». Людмила сидела молча, затаив дыхание, и следила за каждым движением молодой врачихи. Больше всего она боялась, что та начнет осматривать усопшую.
– А вы ее дочь? – обратилась, наконец, девушка к Людмиле.
– Нет. Опекунша. У нее, кроме меня, никого нет.
– Понятно, – протянула девушка, вытянув губы трубочкой и с облегчением вздохнув, протянула необходимые бумаги Людмиле:
– Распишитесь. Ну вот. Теперь можете звонить в морг. Там все сделают – обмоют, оденут…
– Что вы! – встрепенулась Людмила, – Мы уж сами… по старинке.
– Ну, как знаете, – торопливо простилась доктор, стремясь вырваться на свежий воздух.
Закрыв за врачихой дверь, Людмила прошла на кухню, открыла старенький холодильник «Рассвет». Выудила оттуда припасенную старухой на какой-то особый случай чекушку водки. Налила себе полстакана. Выпила. И тут же, за столом, уронив голову на руки, забылась тяжелым сном.
Проснулась Людмила от тоскливого воя. За окном отчаянно скулил Тишка. Все вспомнив, Людмила взглянула на часы. Было двенадцать пополудни. 
И тут четкий механизм, до этого безукоризненно управляющий женщиной, дал сбой. Она почувствовала, как страшно заколотилось ее сердце, и испугалась, что оно вот-вот разнесет ее ребра и вырвется наружу. И тогда вся правда про ее Герку откроется. Дрожащими руками она налила остатки водки в стакан и выпила. Немного отпустило. 
Неверными ногами она вошла в комнату, посмотрела на Евдокию и сказала шепотом:
– Прости ты нас, грешных, прости…
Забрав свидетельство о смерти, Людмила пошла уже было к двери, подняться к себе, проверить сына, но вспомнила о старухиных деньгах. В последний раз Евдокия сказала, что вытащила деньги из подушки – 
мешают спать – и что переложила она их в жестяную баночку из-под крупы. Людмила вернулась на кухню. На разделочном столе стояли пять жестяных баночек в синий горошек. Она взяла вторую по росту, где было написано «крупа», и достала аккуратно скрученные и перетянутые черной резиночкой семь тысяч рублей.
Герка все еще спал. Евдокия не стала его будить. Она не знала, как встретиться с сыном глазами, о чем теперь говорить с ним. Она нашла в ванной клеенку и снова, взяв себя в руки, спустилась к Евдокии.
Стаскивая теплую фланелевую рубаху с окоченевшего тела и перетаскивая его на пол – на клеенку, где уже были подготовлены вода, мочалка и хозяйственное мыло, Людмила приговаривала: 
– Ох, и тяжелая же ты, Евдокия… Не смотри, что мала да худа…
Тщательно вымыв и обтерев покойницу, Людмила перетащила ее на белую накрахмаленную простыню. Осталось самое трудное – одеть. Силы уже оставляли Людмилу, но она, сцепив зубы, доделала все до конца и поднялась на дрожащих ногах, когда Евдокия была одета в приготовленное «на смерть» белье.
Тут в дверь позвонили. Пошатываясь, Людмила пошла открывать. Пришли соседские бабки, которые каким-то невероятным нюхом учуяли что-то неладное.
– Что это Тишка скулит да скулит…
– Евдокия вот наша скончалась, – привалившись к стенке и поправляя сбившуюся прядь волос, объяснила соседка.
Старухи запричитали над покойницей:
– Что ж ты, Людмила, нас не позвала? Чай, одной-то тяжело…
– Ничего. Справилась. Теперь вот гроб надо заказывать.
– Ну, это уж мужики постараются.

На кладбище ехали в тряском холодном автобусе. Людмила поправляла небольшой черный крестик, который то и дело выскальзывал из рук покойницы. Герка сидел напротив, комкая в руках шапку и боясь поднять глаза. Он пытался убедить себя, что все это ему приснилось, а баба Дуся, как он ее называл в детстве, умерла сама собой – по старости. Но, словно шаровая молния, яркая и страшная картина вспыхивала перед его глазами: дрогнувшие веки, нож, вошедший без всяких препятствий в худенькую старушечью грудь, распотрошенная подушка… Герка жмурился, пытаясь отогнать от себя это жуткое видение. На какое-то время отпускало, а потом снова…
В церкви, когда отпевали покойницу, Герке казалось, что все святые с икон смотрят именно на него, поскольку они-то все знают и все видели. Он облегченно вздохнул, когда гроб вынесли из церкви.
На кладбище его залихорадило. Он выхватил лопату у одного из копальщиков и начал неистово вгрызаться в стылую землю, словно хотел освободиться от того ужаса, который поселился в его душе. Когда могила была вырыта и взопревший Герка вылез из ямы, ему поднесли водки, чтобы помянул бабушку и, не дай бог, не простыл.
Герка выпил, не закусывая одну, вторую, третью… Наконец, он посмотрел на Евдокию, непривычно тихую, словно на время уснувшую. Снова все вспомнилось, и мутная, тяжелая волна поднялась к его горлу. Он отбежал на несколько метров от могилы, прислонился к толстому стволу кладбищенской березы и, казалось, все нутро его вывернулось наизнанку. Про себя он думал, что с вонючей водкой из него вылезет и вся та тяжесть, которая давила и не давала дышать. Но тяжесть не проходила, и Герка завыл-заревел, растирая слезы грязными кулаками.
А Евдокия лежала в гробу тихая, умиротворенная. Казалось, вот-вот, еще немного – и она улыбнется.
Людмила взглянула на покойницу в последний раз, и ей вдруг почудилось, что действительно старуха наконец-то дождалась своего счастливого часа – встретилась со своими близкими. О чем и мечтала все последние годы.

Сергей УЧАЕВ

Родился в 1976 году в Новокузнецке Кемеровской области. Окончил факультет русского языка и литературы Новокузнецкого государственного педагогического института. Работал учителем в школе, долгое время преподавал в вузе. Кандидат философских наук. Лауреат еженедельника «Литературная Россия » (2014).
Автор публицистических и критических статей в печатных и интернет-изданиях «Литературная Россия», «Литературная газета», «Учительская газета», «Свободная пресса», «Молоко», «Полдень», «Историк».
Живет в Новокузнецке.

ВСТРЕЧА

Идти до вокзала было недалеко. Миновав дырку в школьной ограде и срезав по припорошенному снегом футбольному полю, Максим вышел прямо на ту улицу, которая через пару-тройку домов упиралась в автовокзал. Туда-то ему и нужно.
Ноябрь. Пасмурно. Погода поганая. Легкий зимний холодок, соседствующий с неизжитой еще до конца осенней сыростью. Утром – ночь не ночь, а какая-то полутьма, обеленная выпавшим пару дней назад легким снегом. В такое утро хорошо бы спать да спать дальше, а тут – автобус и пять часов дороги впереди.
Но потому и приходилось ехать мрачным утром, что почти весь предыдущий день Максим проспал. Засиделись с ребятами после смены, взяли по пивку, потом по другому, поехали к Вовке, взяли по третьему и четвертому, потом накатили водочки, ждавшей такого момента в старой, видавшей виды «Бирюсе». Максим обычно не пил, так, бутылочку-другую пива за компанию с ребятами, поговорить, не выпадать из коллектива. Но позавчера расслабился почему-то с Игорем и Вовкой, и пошло… Кто же знал…
Поэтому весь следующий день отсыпался и отлеживался. Нет, голова не болела, просто настроение было такое сонливое. Два выходных впереди. Не к кому бежать, не к кому торопиться. Свобода.
Он спал и просыпался. Проснувшись, глядел на старые обои на противоположной стене, слушал, как громко капает кран в ванной. Можно встать, отвернуть в сторону смеситель, чтобы стало тише, но подниматься не хотелось, не было желания. Хоть какой-то призвук жизни. Когда-то, в детстве, это капание его раздражало, а теперь, наоборот, убаюкивало. Каждая капля как секунда на стоявшем когда-то в каждом доме будильнике. Раньше считали ход времени, отмеряли мгновения по мерному успокаивающему тиканью, теперь по каплям, вытекавшим одна за другой из старого крана. Максим слушал их, чувствовал, 
как налита спокойствием и одиночеством маленькая квартира, за которую он платил чужим людям едва ли не половину своей месячной зарплаты, и, понимая, что все хорошо, все в порядке, снова засыпал.
Сонливость прошла только к вечеру. В доме напротив стали зажигаться огни, а устойчивое безмолвие потревожили спустившиеся сумерки. Максим лежал в кровати. Вставать не хотелось. Но и спать тоже. Наконец голод погнал его на кухню. Чем бы перекусить? В холодильнике ничего не было, если не считать небольшого ссохшегося с краю кусочка сыра. На столе стояла такая же засушенная булка хлеба. Не хотелось, а надо было идти в магазин. Но это потом, а сейчас все-таки чуть-чуть хлеба с сыром.
Уже на улице, он, наконец, сообразил включить телефон, который так и пролежал у него все это время в куртке. Наверняка кто-то звонил. Он подождал, пока прогрузится симка. Так и есть. Игорек звонил, и Вовка. Наверное, хотели повторить вчерашнее. Может быть, даже долбились к нему в дверь. Слава богу, он не слышал, хорошего помаленьку. Как всегда куча всякого хлама и рекламы от сотового оператора. «И вдруг – тетя Зина. Абонент звонил двенадцать раз. Что бы ей там могло от меня понадобиться?»
Максим нажал соединение. В принципе, он уже понял, по какому поводу его могла домогаться семидесятилетняя тетка, – дело, скорее всего, в матери.
– Да, я слушаю, – солидно и по-старинному прозвучал голос тети Зины в трубку.
– Здравствуйте, Зинаида Николаевна!
Максиму ни за что и ни при каких обстоятельствах не взбрело бы теперь обращаться к ней по-простому, как в детстве, «тетя Зина». Про себя или в разговорах с родственниками он все так же звал ее по-детски, но когда начинал разговаривать с ней, то испытывал робость. Ему обращение «тетя Зина» в устах тридцатилетнего дяди казалось неестественным.
– Здравствуй, здравствуй, Максим. Нашелся-таки.
– Да какое там нашелся. Просто телефон забыл включить.
– Ну, ладно, – тетя Зина пропустила сказанное мимо ушей. – Я не буду ходить да около. Скажу прямо – Анна умерла.
Анна – это мать.
Он предполагал, что с ней что-то не то. Неважно она выглядела, уже тогда, перед самым летом, когда он сбежал от нее сюда, в другой город, бросив мать одну в старой квартире.
– Как? Когда?
– Говорят, еще ночью. Я в одиннадцать часов пришла ее навестить. А она не открывает. Хорошо у меня ключ был от вашей квартиры, а то бы дверь ломать пришлось. Зашла, зову, уже понимая, что случилось что-то. Дошла до спальни, а она сидит в кровати, опершись спиной на подушки, одервеневшая. Лампа над ней горит, книжка на полу валяется. Видимо, проснулась ночью, мучилась от бессонницы…
Максим живо представил себе эту картину. Старая кровать (другая такая же стояла у тети Зины) – из того набора, что они купили еще в незапамятные советские времена вместе с сервантом и двумя тумбочками, видавшая виды лампа с подгоревшим абажуром, а в кружке слабого света (лампочка там была несильная, для экономии) заснувшая навсегда мать.
– В общем, приезжай скорей. Похороны, послезавтра, в четверг. Мы уже тут все организовали. Теперь все быстро делается, сам знаешь, чуть ли 
не дерутся над покойником, деньги всем заработать хочется. Кстати, о деньгах не беспокойся. Анна все предусмотрела. Ну, ты знаешь. Даже осталось немного, приедешь, я тебе отдам, это твои деньги. Приедешь?
– Конечно, приеду.
Максим так и застыл на улице, все еще не в силах переварить услышанное. «Мама умерла!»
– Давай, выезжай быстрее. Надо мать проводить.
– Да-да, конечно.
– Что ж, хорошо. Хоть вы и не ладили последнее время с матерью, а дело такое…
– Я приеду, обязательно приеду.
– Тогда мы с тетей Варей будем тебя ждать.
В трубке загудело, а Максим не знал, что ему делать дальше. Так и стоял посреди улицы, подталкиваемый изредка проходившими мимо прохожими.
Достать билет на вечерние рейсы ему не удалось. Народ куда-то все ехал и ехал посреди недели, по делам, к родным, от старой жизни к жизни новой. Максиму тоже следовало ехать, только утром.
На автовокзал он пришел много раньше положенного. Это вошло у него в привычку. Выходил он к сроку, но ноги словно сами несли его быстрее и быстрее. В итоге, потом приходилось стоять и ждать. Сейчас – 
когда старый СААБ, МАН или «Мерседес», вразвалочку подойдет к остановочной платформе.
Народу все равно было много. И куда только едут? Жалуются, что дорого, день будний, а все равно – автобусы отваливают набитые битком от автовокзала. На самом деле вовсе и не дорого, вполне терпимо для работающего человека. Максим подумал, что вполне мог бы ездить на выходные домой, к матери. Если посчитать, то выходило столько же, сколько за съем квартиры, но зато на всем домашненьком. С другой стороны – замотаешься. Это кажется, что просто. А так два раза в неделю. Устанешь. Когда-то еще перед институтом, когда Максим не поступил в первый раз и оставалось лишь ждать, когда заберут в армию, работал он за городом на аэродроме. Приходилось мотаться. Как он тогда смог? Возможно, получилось бы и сейчас, приноровился бы как-нибудь. Если бы не одно «но». Мать. Жизнь с ней стала невыносима. Запертые вдвоем в одной квартире, все годы после того, как он окончил институт и с переменным успехом устраивался на работу, они только и развлекались тем, что поедом ели друг друга. Мать злилась от подступавшей старости, немочи, болезней и одиночества. Он – от проходящей мимо в никуда, под присмотром матери, молодости. Нищета и безработица не давали почувствовать в себе силы для полнокровной жизни. И им двоим с течением времени, как это обычно бывает у тех, кто слишком долго живет вместе, начало казаться, что другой виноват во всех бедах, что он в ответе за все.
Их пригласили на посадку. У Максима было первое место от водителя, и он, взгромоздившись на него, стал ждать соседа, чтобы окончательно застыть на следующие пять часов в маленьком кресле. Сосед так и не появился. Поэтому, когда автобус начал выворачивать со стоянки автовокзала, чтобы отправиться в долгий путь, Максим вольготно расположился на обеих сидушках. Шапку водрузил на ту, что была у окна. Летом бы он как раз там и уселся, но сейчас от окна дуло, и по своему опыту Максим знал, что сидение у него в холодном ноябре ничем добрым не кончится.
Подремать? Наверное, да.
Автобус уверенно рыскал по городским улицам, выбираясь на загородную дорогу. А Максим, полуприкрыв глаза, подрагивая на дорожных выемках вместе со всем, притихшим в ожидании долгого пути салоном, вспоминал о том, как же все получилось. Почему мать умерла там, в одиночестве?
Они ругались все чаще и чаще. Последней каплей стал Новый год. Последний Новый год в ее жизни теперь получается. Он не знал. А если бы знал, разве могли бы они тогда остановиться? Он пришел тогда поздно, от Вадика и Миши, своих друзей еще по школе. Выпили, конечно, но немного, не увлекаясь. Пока он доехал на трамвае от гостеприимного дома Мишиных родителей, все уже развеялось. Все, кроме ощущения праздничного тепла, кроме предчувствия чуда, которое вдруг, как в детстве, охватило его. Этот год он встречал с матерью, в отличие от двух предыдущих. И это радовало его, ему не хотелось уже никуда идти, не хотелось быть среди чужих людей, среди пустых разговоров и пьяного всепростительного новогоднего разгуляя. Нараставшие годы и отсутствие работы делали его все большим и большим домоседом. Он предвкушал тот момент, когда они вместе доведут до конца то немногое, что начала готовить мать и спокойно сядут за стол, ожидая, как куранты забьют ровно в двенадцать в маленьком, стареньком телевизоре. Семейный праздник. Больше никого – только мать и сын. Собираться всей большой семьей в праздники у них не было принято.
– Где ты шляешься? – вот что первое, что услышал он с порога. – Я здесь бьюсь целый день, а ты разгуливаешь в свое удовольствие. Смотри-ка, уже и принять успел.
Она все-таки учуяла слабый запах спиртного, исходивший от него.
– Ну, конечно, сиди мать одна. Мы уже с другими начали отмечать! – 
зло бросила она.
Хорошее настроение у Максима мигом улетучилось. В памяти встали почти три десятка лет склок, скандалов и выяснения отношений – с ним, с отцом, еще до того, как тот ушел от них в новую семью. Всплыла в памяти и та история с Таней. Его глупая попытка зажить втроем, создать свою семью, пока еще седина не тронула голову. И история с духами на ее день рождения, которые он подарил матери в первый год своей работы. Она вылила их в ванну, обвинив его в неискренности. «Мне не надо подарков по обязанности», – кричала она, пока запах духов, растворявшихся в кипятке, плыл по квартире.
Он ничего не сказал. За долгие годы словесных дуэлей и поединков были израсходованы уже все слова, испробованы все варианты защиты и атаки. У него не было ни сил, ни желания идти многократно протоп-
танными тропами скандала, неизбежно заводившими в тупик.
Он лежал все время, закрывшись в условно своей комнате, пока она, проклиная все, упорно, с яростью продолжала месить салаты – для него, для нее.
Время шло к двенадцати. Соседи отмечали уже вовсю, и громкая танцевальная музыка, от которой оставались лишь одни драм-н-басовые структуры, сотрясала стены и посуду в серванте.
Наконец, полуторачасовое буйство как рукой сняло. Она тихонько приотворила дверь, зашла и спросила еле слышно:
– Ну как, может, сядем?
– Нет, не хочется, – попала вожжа под хвост уже Максиму.
Салат поесть им не удалось. Но унитаз был сыт и доволен. Утром он вынес вместе с мусором три разбитых тарелки. Они не разговаривали неделю.
Кажется, тогда он решил, что это конец. Что дальше так невозможно, что еще чуть-чуть, и он либо сам выбросится с пятого этажа, либо убьет ее – полоснет, захлебнувшись ненавистью, ножом по горлу, и кровь захлещет на старые половицы. Эта картинка все чаще и чаще проносилась в его голове.
Он нашел лекарство. Старался бывать дома реже, приходил поздно. Иногда удавалось прихватить халтурку, пошабашить, иногда он намеренно долго сидел у друзей. Но всегда приходил домой. И потому что знал, что если он заночует и придет утром – придется весь день провести с матерью, и потому что в глубине души никак не мог вытравить в себе мысль о том, что вот сейчас, в первом часу ночи, она не спит, жжет лампу, сидя в постели с книгой, с трудом сосредотачиваясь на прочитанном. Он понимал, что та мертвая тишина, которая царила в квартире, когда он открывал ключом входную дверь, – сплошное притворство, что она только что погасила свет и теперь, в темноте внимательно вслушивается в его не слишком тихие шаги и перемещения. «Сильно пьян? Все в порядке?». Но он никогда сильно не напивался и у него всегда все было в порядке.
Эта мелочная слежка, опека раздражала больше всего. Ему казалось, что пуповина между ним и матерью так и не оборвалась, а наоборот, по мере того как он вышел из детства, окончил институт и устроился на работу, только уменьшилась в длине и увеличилась в толщине. Ему казалось, что он будет глубоким стариком, а мать все будет жива и все будет так же исподтишка следить и наблюдать за ним: выпил ли он лекарство, почистил ли зубы, не связался ли с дурной компанией.
Работу в другом городе он нашел случайно. И мать поставил уже перед фактом. Он знал, что она не хочет, чтобы он уезжал. Тогда ему читалось в этом только то, что она тупо и упрямо пытается затащить своего мальчика под юбку. Теперь он понял. Она не хотела умирать в одиночестве. Эта мысль, казавшаяся такой очевидной, легко вытекавшей из ее жалоб на здоровье, дошла до него вдруг сейчас. И он чуть не заплакал, прямо здесь в салоне, при тридцати пассажирах и молчаливом, сосредоточенном на дороге водителе.
Родной город, в котором он отсутствовал всего полгода, неожиданно показался ему чужим и неприветливым. А ведь ничего не изменилось. Но улицы, которые он исходил вдоль и поперек, да что там, уже сама вокзальная площадь воспринимались отчужденно. Куда идти? Домой, он чуть было не сказал «к себе», или к тете Зине? Наверное, все-таки сперва к ней. Вдруг дома гроб. А там она – мать.
Тетя Зина была дома. В сборе вообще была вся семья. Даже дядя Саша, которому шел девятый десяток, прилетел из Екатеринбурга на похороны младшей сестры. Сел без всяких сопровождающих и, опередив Максима часа на три, появился на пороге тети Зининой квартиры. Крепкий старик. Несгибаемая мощь сталинских птенцов.
Мать увезли в морг. Максим зря боялся наткнуться на гроб. Их квартира пустовала.
Он просидел у тетки часа три – говорили о делах житейских, дядя Саша молчал и лишь изредка вставлял слово. Он давно отпал от всей здешней жизни, жил своим домом, лет пять назад похоронил жену, а чуть раньше – любимого сына и теперь был погружен в перипетии семейной жизни своей дочери.
Когда начало темнеть, Максим пошел все-таки на квартиру матери. Тетя Зина уговаривала его остаться. Но что он делал бы в ее доме, наполненном стариками? Там и лечь было по большому счету негде.
Если город показался Максиму чужим, то дома все было как и прежде. Плохо побеленные стены – последний раз они отважились на крупный косметический ремонт лет пять назад, и получилось не очень хорошо. «Зато чисто», – сказала тогда мать. Старый продавленный диван с двумя шкурами, отодранными от какого-то полушубка и положенными поверх тех мест, где пружины пробили обшивку. Старый телевизор, не плоский, как современные, а еще пузатенький, 90-х годов. Максим вспомнил, как они купили его тогда, в 98-м, во время дефолта, чтобы деньги не пропали. Единственная отрада матери. Она смотрела многочисленные сериалы – и вечером, и утром, изводя Максима лившейся с экрана латиноамериканской болтовней и интригами. Они ссорились и по этому поводу. В конце концов он обзавелся наушниками и уходил в другую комнату слушать музыку по старенькому музыкальному центру, который приобрел с одной из первых зарплат.
Музыкальный центр, кстати говоря, также все еще стоял на месте, аккуратно накрытый тряпочкой. Она все накрывала тряпочками. Старушечья привычка. Проигрыватель компакт-дисков давно уже не работал, но радио по нему вполне можно было слушать.
Максим окинул взглядом всю эту спартанскую обстановку, так ничуть и не изменившуюся за время его отсутствия, и пошел на кухню, к холодильнику, выложить сыр, колбасу и кефир, которые купил по дороге.
И на кухне все то же самое. Старая, почерневшая от бесконечных испарений, стена над кафельной плиткой. Стол над стенным холодильником. Его соорудил еще отец, притащив откуда-то здоровенный деревянный лист в качестве столешницы. Старенький холодильник «Океан», переваливший возрастом за сорок лет. Работает. Шумновато, правда, по нынешним временам. Максим услышал его характерное гудение, едва вошел.
В самом холодильнике пусто. Даже больше обычного. Зажив в одиночестве, мать стала еще более безразлично относиться к вопросам питания. Недопитый открытый пакет молока. За два дня там уже все протухло. «Надо вылить», – подумал Максим. Рядом какая-то бурда в кастрюле. Старая, давно открытая банка с огурцами, видно, что мать все забывала ее выкинуть. И полбулки хлеба на нижней полке. Тоже узнаваемо. Мать искренне считала, что хлеб так лучше сохраняется. Максим хотел открыть морозилку, но белого пушистого льда наморозило так много вокруг дверцы, что он побоялся ее сломать при попытке выдрать ее из наледи силой.
«Надо будет разморозить перед отъездом, – подумал он, расставляя купленное на полки холодильника. – Разморозить и вообще отключить электричество от греха подальше».
За окном уже стемнело. Но Максим почему-то не хотел включать свет. Телевизор смотреть тоже не было никакого желания. Хотелось вот так сидеть в тишине в надвигающейся темноте. Может быть, потому, что Максим уже так давно не был в одиночестве в этой квартире, с тех самых пор, как мать заставили уйти на пенсию и ее работы в ночную прекратились. Здесь была особая, своя тишина, не похожая на тишину той съемной квартиры, в которой сейчас жил Максим.
Он сидел и сидел. Время шло. Не было ни мыслей, ни чувств. Даже ощущения пустоты и потери не было. Только безмолвие.
Тишину нарушил звонок сотового. Вовка.
– Слушай, Макс, ну ты где там вчера затерялся? Мы были настроены на продолжение банкета. Подъедешь?
– Нет, Вов. Не подъеду.
– А чего так? Если вопрос финансов, то это не проблема. Да и на работу ты плюнь. У нас почти все мужики с похмела выходят, и ничего.
– Да нет, дело не в этом. Я не в городе. У меня мать умерла. Завтра похороны.
– Ох! – выдал на том конце провода Вовка и после паузы (подбирал слова) продолжил: – Ну че, я тебе соболезную, конечно. И вот Игорек тут тоже. Ты крепись там давай. Да, мать, это такое дело…
– Да.
Они попрощались. Хороший все-таки мужик этот Вовка. Взбалмошный, конечно. Но искренний. Он и в самом деле сочувствует ему, Максиму.
Он включил свет, достал все, что принес из продуктового, и поужинал. Потом убрал оставшееся в холодильник и лег спать.
Максим думал, что ночью ему обязательно приснится мать. В кино и книжках умершие родственники являются обязательно. Но мать во сне к нему так и не пришла. Не стала беспокоить. Он спал крепко и без сновидений.
Похороны наметили на час дня. Нужно было ехать в крематорий. Мать еще при жизни настаивала только на кремации. Программа дня простая. Сбор около двенадцати у дома тети Зины. Затем на автобусе, под водительством напористой молодой девахи из похоронной конторы (ею вчера обильно возмущалась тетя Варя), в крематорий. Далее поминки в школьной столовой, где многие годы работала тетя Зина, благо что сейчас каникулы. На этом все. Дальше каждый сам по себе.
Подойдя к дому тети Зины, Максим увидел стоявший у подъезда автобус. Кто-то уже сел в него, а несколько человек, негромко переговариваясь между собой, стояли рядом. Дарья Николаевна – подруга матери. Еще пара женщин лет под шестьдесят, это, наверное, еще с ее последней работы и… отец.
Максим давно его не видел. Они не то чтобы не общались после того, как он ушел от матери. Просто не было общих тем для разговоров. Наверное, если бы отец бросил их, когда Максим был еще маленьким, у Максима сохранилась бы к нему какая-нибудь привязанность. Но отец их не бросил, а просто ушел. Устал. И Максим в свои шестнадцать лет вполне понимал, что это именно уход, что та жизнь с матерью, которая была у отца до этого, просто оказалась исчерпана до дна и продолжать ее далее не имело смысла.
Постарел. Голова почти совсем побелела. Морщины стали четче и резче. В руках палочка. Максим слышал, что у него какие-то проблемы с ногами. Он подошел к отцу.
– Ну, здравствуй, – сказал тот, невнятно, проглатывая отдельные звуки.
– Здравствуй, – отозвался эхом Максим.
– Как живешь-то?
– Да нормально.
О чем говорить дальше, Максим не знал. Да и имело ли смысл разговаривать? Почему-то уже одного того, что отец здесь, было достаточно. Максим еще раз взглянул на него и увидел какие-то мелкие, еле заметные подрагивания. «Он боится», – пронеслось в голове. Умершая бывшая жена пугала отца. Смерть подбиралась ближе и ближе. Он боялся не жены, он боялся смерти, которая с каждыми похоронами родственников и близких друзей подавала ему знак: ты – следующий.
Крематорий прошел незаметно. Самым тяжелым для Максима был тот момент, когда всем предложили подойти и проститься с «покойной». Ему не хотелось смотреть на мать в гробу. На всех похоронах Максим избегал близко подходить к гробу. Не потому что боялся. А потому что чувствовал в этом что-то неестественное. Умерший представлялся ему как бы отсутствующим местом. Слава богу, ему удалось и сейчас лишь издали бросить взгляд на маму, так не похожую на себя в этом тугом, удушающем коконе из ткани, черной полоски на лбу, каких-то искусственных цветов и рюшечек. Он, как и обычно, затерялся среди жаждущих обязательно попрощаться, воспользовался тем, что они как-то беспорядочно сгрудились вокруг ожидающего своей очереди на сжигание тела.
Когда они подъехали к школе, там, в столовой, все уже было накрыто. Тетя Зина договорилась, конечно. Максим подумал, что, наверное, это хорошо, что не в кафе, в которое их так и норовила затащить деваха-распорядитель. Понять ее можно, для нее это бизнес. Но мать всю жизнь не любила кабаки, и эта нелюбовь передалась Максиму. Все эти кафе и рестораны, которые у нас являются чем-то вроде заурядных пивнушек, отталкивали его своей затасканностью и замызганностью, какой-то грязной печатью человеческой жизни: сделки, пьянки, встречи-расставанья. Столовая в школе – совсем другое дело. Как и много лет назад, когда Максим оканчивал школу, она оставалась помещением сугубо прагматическим. Столы с пластиковыми крышками, алюминиевые вилки и ложки, стандартные стулья и лавки. Наконец, и посидеть можно было не торопясь, а не то что в этом заарендованном гробовой конторой кафе – часик и цигель, цигель, ай-лю-лю, в проходе стоит следующая поминальная команда. Везде очередь – в крематорий, на поминки, везде тебя подпирают – проходи, не задерживай. Раньше торопились жить сами, теперь торопят другие. Пожил – и хватит, нечего тут. Умер – и все, давай, помянули по-быстрому, и вперед, понеслись дальше, к следующему покойнику.
Нет, мать определенно была бы довольна, что школьная столовая.
Максим оглянулся – человек пятнадцать: родственники и подруги матери и тети Зины. Из мужчин – только он, отец, дядя Саша и пара сопровождающих этих самых подруг. Всем, кроме него, за шестьдесят.
– Ну, давай сюда, где они там у тебя? – толкнула его в бок незаметно подошедшая тетя Варя.
– Что? – недоуменно спросил Максим.
– Фотографии матери. Поставим вон там, около стенки, где ваза с цветочками. Не принес, что ли? Зина же тебе звонила.
Максим принес. Утром, после того как тетя Зина позвонила ему с просьбой отыскать какие-нибудь фотографии матери, желательно большие, он залез в стенной шкаф и с одной из полок стащил старую пухлую папку с фотографиями. Выбрал, как и просили, побольше размером. Числом всего три. Одна была сделана лет двадцать назад, не то на Доску почета, не то еще куда-то. Мать выглядела на ней слишком официально: уставшая зрелая женщина, с уже разбитой семьей и неопределенными жизненными перспективами у сына. На второй, самой маленькой по формату из трех, она была совсем молодой. Тогда она еще работала в лаборатории на комбинате. За столом, посреди каких-то колб. Девушка в ужасных очках по той дикой моде начала 70-х: вьющиеся,недлинные волосы, 
улыбка в кадр, а может быть, и фотографу. Максиму больше всего по-
нравилась третья, самая большая фотография, вот уж непонятно, для чего мать ее сделала. На ней в отличие от двух предыдущих ее сфотографировали без очков. И оттого она выглядела мягкой и беззащитной. Молодая незамужняя женщина в зеленом, мягкого цвета свитере. Романтичная, робко ждущая любви и счастья. Такой ее Максим никогда не видел.
Он протянул тете Варе все три, втайне надеясь, что она выберет именно эту, третью. Но она отвергла ее сразу, остановившись на первой, официальной.
– Вот эта подойдет. Те слишком…
Что слишком, она так и не договорила.
Он сел с незнакомыми людьми, уступив свое место родственника за столом с тетками и дядей отцу. Пусть будут вместе. «Им, в отличие от меня, есть о чем потолковать». И вдруг впервые ощутил свое одиночество.
Люди настроились приняться за еду и напитки. Но поскольку это поминки, то полагалось, что-то говорить об умершей. Роль организатора спичей и воспоминаний об «ушедшей от нас Анне» взяла на себя тетя Варя, бывшая когда-то руководящим работником.
– Собрались мы тут по печальному поводу, – начала она просто и уверенно. – Ушла от нас, для кого просто знакомая, для кого подруга, кому мать, а для нас с Сашей и Зиной – сестра, дорогая наша Анна. Была она в нашей семье самой младшей, всегда торопилась куда-то. Вот и теперь убежала вперед нас, старших сестер и брата. И теперь, наверное, смотрит за нами и ждет, когда мы пойдем за ней следом.
Со стороны, скорее всего, это звучало дико. Но Максим знал – это фирменный стиль тети Вари, не ходить вокруг да около, а говорить как думаешь и как есть.
– Что ж, мы готовы, – продолжила тетя Варя. – Правда, зависит это не от нас. А от того, кто, может быть, есть там. У каждого свой срок и свой черед. Для нее он настал. Она теперь там, а мы все здесь, и все, что нам осталось, это вспоминать о ней и говорить о том, что за человек она была. Давайте помянем. Пусть она останется в нашей памяти такой молодой и красивой, как на этой фотографии.
«Ну, про молодую и красивую это она зря». Молодая и красивая мама так и осталась лежать у Максима в пакете.
После этого поминки потекли по привычному сценарию. Речи, картошка с котлетой, суп, нехитрые салаты, кутья, стопки с водкой. Кто-то вставал, говорил что-то дежурное о том, какая мать была ответственная, как она посвятила себе семье и какого хорошего сына воспитала, а промеж всего этого шел разговор о делах земных и семейных. Через час люди стали потихоньку уходить. Остались только они – семья. Они расходились последними.
– Ну, вот ты и остался один, – сказала ему тетя Зина, когда они вышли из школьного здания на улицу. – Что теперь делать-то будешь? Обратно приедешь?
– Я бы с радостью, – ответил Максим. – Да ведь только для меня работы здесь нет.
– Значит, квартиру продавать будешь?
– Придется. А вы не хотите с тетей Варей вместе к нам переехать? Вместе ведь веселее. Что вы все в своих однокомнатных?
– Да куда там «вместе». Зачем? Варя верно сказала, еще годик-другой, и нам пора туда же. Нечего и затевать. Да и привыкли мы поодиночке. Так что решай, как знаешь. Она ведь на тебя записана?
– Да.
– Любила она тебя. И верила. Потому всю квартиру на тебя и переписала. Все предусмотрела.
– Знаю. Тут о ней много вспоминали. Тяжелая жизнь у нее была. И я не подарок. Единственное светлое пятно – когда она за границу один раз съездила. Не могу забыть, как она все про Вену рассказывала, когда там бывала.
– Что? Что рассказывала? Что за чушь? – вмешалась в разговор стоявшая неподалеку тетя Варя с присущей ей прямотой и резкостью. – Ни в какой Вене она не была. Вот еще фантазии!
Надо же, думал про себя Максим, уже шагая домой. Все эти годы мать его обманывала. Все эти рассказы о том, как они с тетей Варей и тетей Зиной остановились у австрийской гостеприимной хозяйки, о том, как они вставали точно к завтраку, как хозяйка удивлялась, до чего толсто русские режут хлеб и сколько вообще его едят, восторги венской архитектурой, истории в деталях о том, как они там живут за границей, – 
все оказалось выдумкой.
Тетки Максима и в самом деле много ездили за границу. Были в Чехии, в Болгарии, в круизе по Средиземному морю. Всегда без нее, без мамы – ни разу не взяли. Были даже в Париже. Фото, сделанное неподалеку от Триумфальной арки в знак доказательства, лежало в той самой пухлой папке с фотографиями. Но вот никаких фотографий мамы в Вене не существовало. Максим даже и не задумывался почему. А она все эти годы врала ему. Нет, не врала. Мечтала, фантазировала. Максим вспомнил, как он записался в секцию по легкой атлетике. У него неплохо получалось, пока он не сломал ногу. Ездил на соревнования, привозил грамоты за призовые места. Казалось, впереди благополучная карьера бегуна. Именно тогда он пообещал ей, что когда вырастет, то повезет ее с собой посмотреть на весь мир. Она ведь об этом мечтала – робкая, скромная девушка в зеленом свитере, скрывавшаяся где-то внутри мамы?
Придя домой, он начал приводить квартиру в порядок. Времени у него было в обрез. Завтра уже следовало выезжать обратно, если он не хотел потерять с таким трудом обретенную работу. Квартиру следовало подготовить для продажи. Конечно, он мог доверить сортировку старого хлама, а его накопилось в шкафах немало, теткам. Но отчего-то хотелось разобрать сегодня хотя бы основное. Сколько сможет, выкинуть самому.
Он начал со старого платяного шкафа, стоявшего в коридоре. Таких, наверное, уже ни у кого не было. С высоты нынешнего дня слово «шкаф» для него звучало слишком громко: короб из досок, окрашенных краской и лаком, задняя стенка – лист фанеры. Сверху он был завален разным мелким хламом: ручки, банки, часы, две старые недействующие отцовские электробритвы, еще один какой-то непонятный старый агрегат из 60-х, два старых утюга, сгоревший китайский чайник в коробке. Все это следовало выбросить давным-давно. Но руки не доходили ни у матери, ни у Максима: все силы изнурялись в долгих взаимных перепалках.
Он, не тратя много времени на разглядывание древностей, покидал все в мешки из-под сахара, которые раскопал еще вчера на полках в туалете. Все – чисто. За полчаса управился. Потом надо будет еще протереть.
В самом шкафу висела верхняя одежда. Мамина шуба из искусственного меха, еще не то осенняя долгополая куртка, не то пальто. Его следовало оставить. «Позвоню тете Зине, может быть, она что-нибудь из этого возьмет? Носить вполне можно. А не возьмет, сама выкинет уже».
На вешалке висели еще две мамины вещи: старая, потертая шубейка, в которой она ходила лет двадцать назад и которую не выкинула потому, что накидывала на себя зимой, когда по какой-либо причине отключали батареи, и ее старое, относящееся еще к периоду до замужества, пальто. Шубу однозначно следовало отправить в помойку, а вот пальто не хотелось бы. Стильное, клетчатое, почти как новое, ничуть не поеденное ни молью, ни временем. Хоть сейчас надевай и носи. Максиму стало жалко его выбрасывать. А куда деть, он не знал. Ну не повезешь же его с собой. Наверное, мама в нем хорошо смотрелась. Не будучи знатоком женской одежды, Максим и так видел, что оно подчеркивает фигуру там, где надо, создавая вид элегантности и легкого эротизма.
Да, легко догадаться, почему мать его не выкинула и почему оно так и провисело в этом деревянном коробе, наверное, почти полвека. Вещь.
Дальше шли его, Максима, одежки. Отцовская штормовка, еще советская дубленка, которую он так и не смог сносить за две пятилетки активной носки и которую, как и мама со своим пальто, выкинуть в свое время пожалел, его старое детское пальто, то самое, в котором он бегал в школу и которое основательно разодрал как-то зимой, когда с друзьями перелазил через забор вокруг хоккейной коробки.
Все это он безжалостно отправил на выброс, отложив в сторону лишь неубиваемую отцовскую штормовку. Пригодится, надо взять.
После того как он освободил вешалку, стали видны гряды тряпья и несколько обувных коробок, стоявших у самой стенки шкафа. Тряпье было нужно для того, чтобы утеплять балкон, ценность оно имело только с этой точки зрения. Поэтому Максим быстро и не глядя, перекидал его в очередной мешок. Он вспомнил, как утеплял балкон в прошлом году, вот этими самыми тряпками. Сделать это сама мать в этом году так и не успела. Просто пока накидала под балконную дверь одеял и старых ненужных подушек, сколько нашла.
Оставались коробки.
Что в них?
А там была мамина молодость.
Туфли и босоножки на всякий цвет и любого вида. С каблуком повыше и нет. Красные, белые, изящные, лаконичные и вычурные.
«Надо же, – удивился Максим. – Никогда бы не подумал, что мама была такой модницей». Босоножки для беззаботного веселого лета, туфли для свиданий и танцев. Как это не походило на ту маму, которую он знал, ту, которая с трудом раскошеливалась себе на новую обувь, предпочитая ходить в старой и изношенной, которая с презрением отзывалась о своих сестрах, и в пожилом возрасте не потерявшим интерес к тому, как они выглядят.
Выставив коробки в коридор, Максим закрыл створки шкафа и отправился в спальню. К стенному шкафу, который также нужно было прошерстить основательно. С его содержимым, состоявшим из тюков поролона (это тоже для утепления) и пустых чемоданов – он разобрался быстро. Возня предстояла с тем, что находилось на полках.
Первой на глаза ему попалась белая мамина сумка. Отец купил ей когда-то в подарок. Но она так ни разу с ней и не вышла и, едва ли не год спустя, окончательно пустила сумку под хозяйственные нужды.
Максим открыл ее. Опять фотографии. Комсомольский билет с двумя снимками: мама-школьница и мама-девушка с модной завивкой и в каком-то интересном пиджачке. Справки из вуза и школы, с производства. Две выписки из маминой истории болезни, это когда она дважды лежала в больнице, еще в советское время. Один раз с печенью, другой – 
с переломом. Трудовая книжка. Он никогда ее не видел. Полистал: вуз, затем лаборатория, потом работа в качестве диспетчера. Ничего нового, все это ему было известно из редких, немногочисленных маминых рассказов о своей жизни. А вот аттестат зрелости. Надо же, а мама-то была троечница. Ни одной пятерки. Практически против всех предметов стояли оценки «удовлетворительно». И лишь три-четыре среди них (история, литература, русский язык) – выделялись оценками «хорошо». Это не помешало маме поступить на физико-математический. Диплом вуза весь был уже в четверках, и только против физики и математики упрямо стояло «удовлетворительно». Зачем она там училась, почему не пошла на какой-нибудь гуманитарный факультет? Почему почти всю жизнь, не блистая никакими талантами и интересами в физической области, проработала в лаборатории, рядом с разного рода механизмами?
Впрочем, все это было официальное. А личное? Имелось и личное. Вернее то, что от него осталось. Оно сосредоточилось в нескольких фотографиях (мама на улице с однокурсниками, за городом, на природе, на танцах) и в двух записных книжках – толстой белой и, поменьше размерами и числом страниц, черной. Максим видел их не в первый раз. Ребенком он любил рыться в старых маминых вещах и разглядывать старые фотографии, но записные книжки всегда оставлял без внимания.
Теперь он открыл их.
Белую заполняли стихи и песни вечно юных 60-х, переписанные аккуратным маминым почерком – она всегда очень красиво писала. На Максима обрушилась атмосфера ожидания и энергичного поиска любви, мечтаний, утра человеческих чувств, предвкушения счастья, которое причиняет долгожданную боль. Все в белой книжице было только об этом:

Под нашей старою луной
С тобой нам вышло встретиться,
А шар земной, а шар земной
Все вертится и вертится.
Твоя любовь всегда со мною,
Она моя советчица
А шар земной, а шар земной
Все вертится и вертится.
Но ты проходишь стороною,
Мой дом напрасно светится,
А шар земной, а шар земной
Все вертится и вертится.

В записной книжке было полно такого же рода стихов и песен. Любовь – вот чем жила когда-то его молодая мама, работавшая в заводской лаборатории. Бегала в босоножках на танцы. Ездила с молодыми заводскими ребятами за город. Лежала с ними рядом на длинном большом полотенце у реки перед раскрытой книжкой, как вот на этой фотографии.
И ей писали стихи. Ну хотя бы такие, которые выпали вдруг из кармашка записной книжки, второпях написанные карандашом на тетрадном листочке:

Всего лишь два часа назад
Я вновь к тебе пришел,
Но дома тебя не застав,
К остановке трамвая побрел.
И вот я дома опять.
И кругом голова идет,
А сердце не хочет молчать
И снова к тебе зовет.
К тебе мне идти нельзя,
Но я знаю прекрасно,
Отвлекли б хоть меня друзья,
Ведь я погибаю напрасно.
Но ты не поймешь меня вновь
И даже не веришь ничуть,
Что есть на свете любовь,
Лишь стоит вокруг взглянуть.
А теперь меня можешь прогнать,
И я не буду жалеть нисколько,
Что не могу таким стать,
О котором мечтаешь так долго.

1.XII.1968

И после даты подчеркнуто:

А я, наверное,
Просто дурак.
Вот так!!!

Какие страсти! Смешная и милая наивность. Надо же, они любили.
Максим представил молодую маму в легком летнем платье, идущую с завода после работы и молодого паренька с цветами, теребящего этот букет, с нетерпением ждущего ее у проходной. А потом танцы, смех, та самая старая луна, прогулки по бульвару. Все как обычно, все как у людей, все как не у них, нынешних.
Мама молодая, страстная, мечтательная, наивная, счастливая и грустная, беззащитная и сильная одновременно – живая, смотрела на него со страниц белой книжки, испещренной стихами и песнями.
Он взял черную книжку.
Здесь она уже была похожа на ту собранную, ответственную женщину, которую он помнил с самых малых лет. Такую далекую от фантазирующей о Вене, ждущей любви, покупающей бесчисленные туфли и босоножки. На одной из страничек книжки – расписание уроков. Далее на несколько страниц заметки, сделанные на родительских собраниях в течение нескольких лет:
«Печатный текст писать письменными буквами. Таблицу сложения знать наизусть. Лыжи. 23 – 28-го театр. драм. 80 копеек. Месячник охраны природы. Альбом».
Это о начальной школе.
Ниже:
«В тетрадях пишут грязно. Должно быть поручение по дому. Не включать музыку и телевизор. Контролировать домашнее задание. Спать по 10,5 часов»
И еще дальше:
«Неправильно понимает содружество народов. По английскому языку выписать газету. На уроках разговаривает пренебрежительно, нескромно. Пренебрежительно относится к товарищам».
Записи подобного рода охватывали чуть ли не весь школьный период жизни Максима и, написанные размашисто – отвлекаться на экономию бумаги было некогда, занимали всю небольшую книжицу. Лишь на последних страницах мама написала очень аккуратно меню восточной диеты, для него, Максима: его в средних классах стало резко разносить вширь, после того, как он бросил легкую атлетику. Далее пара страниц была посвящена расчетам семейного бюджета.
И все. Ничего о себе. Вчерашняя девушка полностью растворилась в сыне и заботе о том, чтобы у него были чистые тетради, чтобы он ходил в театр, читал книги и не толстел.
Разобрав остальное за два часа, Максим, наконец, лег спать. Но сон не шел. Он думал о матери, о ее потаенной жизни, о переполнявшей ее любви, мимо которой он ходил все эти годы и которой не замечал. Он думал о том, что после смерти, перебирая оставшиеся от нее вещи, сумел узнать свою мать лучше, чем за те долгие годы совместной жизни, которые привели его только к ненависти и усталости. Почему она молчала, могла ли она сказаться? Стал бы он ее слушать?
Мучило и другое. А что впереди у него? Будет ли такой шанс узнать о его страхах, муках, сомнениях у его детей? Останется ли что-нибудь после него? Сохранят ли оставшиеся от него вещи его невидимый миру образ так же отчетливо, как это случилось с матерью?
Вряд ли. Конечно, от него останется громадный фото- и видеоархив, которым он успеет наскучить своим детям еще до смерти. Останется лишь движущееся или замершее изображение. Папа здесь, папа там, папа такой, папа сякой. Надоедливый, назойливый мусор, который можно будет парой кликов отправить в вечное небытие, как только он закроет за собой последнюю дверь. Жесткий диск не резиновый. Его мысли, думы, ожидания. Он ничего не оставит после себя. В памяти детей застынет образ вечно недовольного, дышащего на всех перегаром и гнилыми зубами, нудного, скучного, надоедливого старика, который никогда не был молод.
На следующий день он выкинул все мешки. Пошел в агентство и выставил квартиру на продажу.
Когда он навсегда уезжал из города, в его правом кармане лежали две старых потертых записных книжки – черная и белая.

Я ПОГИБ И НЕ ЗНАЮ...

Неуютно было сидеть Косте Шувалову в мягком кресле актового зала. Он, то ерзал и вертелся, то на него нападало оцепенение. Сердце замирало, а душа уходила в пятки. Не просто волновался – умирал от страха.
Шел так называемый последний прогон, генеральная репетиция школьного вечера, посвященного Дню Победы. В актовом зале собрали тех, кого сочли достойным участия в финальной его части. Вообще программа праздника на 9 мая была запланирована обширная, как-никак юбилей Победы. Днем общешкольный митинг, или, как там прописали в объявлении, линейка памяти. Потом классные часы, а после них, для особо нужных персон – еще и участие в вечере.
Костя умудрился попасть в особо нужные.
Нет, он не пел и не танцевал, тем более не имел таланта читать стихи. С трудом, как и многие другие его одноклассники, заучивал строчки из успевшего изрядно подрастрепаться за год учебника, рассказывал их на уроке литературы, то и дело запинаясь, еле вписываясь в заданные поэтом ритмы и рифмы.
Просто Костя попал вместе с прадедом в «Полк Победы».
Собственно, в этом не было никакой его заслуги, не говоря уж о прадеде. Не думали они ни в какие полки записываться. Но в него автоматически, чохом зачислили дедов и прадедов всех учеников школы, всех учителей и ее работников, вплоть до технички. Кому-то наверху, в отделе образования, пришла в голову идея составить такого рода под-
разделения ко Дню Победы во всех школах города.
А что? Красиво, современно, наглядная иллюстрация лозунга «никто не забыт, ничто не забыто», живая связь поколений. Акция прекрасно укладывалась в выполнение плана по патриотическому воспитанию, а в этом году, как никогда отличавшемуся шумихой вокруг Победы, позволяла еще и продемонстрировать, что и мы не хуже, не ударили в грязь лицом. Смотрите, какой креатив прет. Народ как один, в едином порыве.
На самом деле ничего нового, конечно, здесь не было, потому что даже Костя, равнодушный к выпускам новостей и рекламным роликам, мешавшим смотреть кино по телевизору, нет-нет да и слышал про «Бессмертный полк». Ну да, он привык уже к тому, что мероприятия в его школе при всех высокопарных словах о творчестве не отличались особой оригинальностью – все как у остальных: День знаний, День учителя, День матери, Новый год, День святого Валентина – и далее по списку, вплоть до 9 мая, завершавшего регулярный цикл праздничных школьных инициатив. Линейка – концерт – дискотека – эта круговерть каждого праздника стала уже привычной. Обязательные, в прямом смысле этого слова, номера, с которыми надо было выступить, классные 
часы, выставки творческих работ смотрелись унылой, тягучей барщиной, при выполнении которой надо было лишь следовать олимпийскому принципу барона Кубертена «главное – участие».
Костя Шувалов и участвовал. Носил цветы, рисовал сердца, похожие на задницы, в открытках девочкам на День святого Валентина и на 8 Марта. Подобно всем остальным ребятам пересказывал скачанное из Интернета умирающим от скуки одноклассникам на классных часах. В общем, никогда не бежал впереди, но не отставал, держался в серединке, незаметно, как все. Чтобы мама не ругалась, чтоб ее в школу не таскали.
И обходилось. Активисты отправлялись и дальше тратить свое свободное время на какие-то дикие мероприятия и концерты. Те, кто не приготовился и не поучаствовал, становились объектом изнуряющего преследования со стороны Татьяны Николаевны, их классной руководительницы, которая халтуры и отлынивания никому и никогда не прощала. А Костя, как и большинство, спокойно, сделав дело для галочки, продемонстрировав лояльность, шел домой, рубиться в Call Of Duty, Wolfenstein или Battlefield.
Но на этот раз все оказалось не так просто.
– Вам необходимо, – вдалбливала слова, словно гвозди, в их пустые головы Татьяна Николаевна. – Дома расспросить ваших родителей о прадедах, о том, где они воевали, имеют ли боевые награды, за что они были награждены. Принести фото вашего деда или, да, наверное, все-таки прадеда. Не групповое. Ты слышишь меня, Сомов, а то опять будешь утверждать, что я не говорила. Не групповое, одиночное. И не на паспорт, Манукян, ты понял, а размером побольше. Надеюсь, родители все-таки вам помогут отыскать. Ну и, конечно, это должно быть фото либо в форме, либо послевоенное, если другого нет, но обязательно с наградами.
– А если наград нет? – спросила с места Даша Чудакова.
– Так не бывает, – отрезала Татьяна Николаевна. – Уж поверьте мне, ветеранов без наград не бывает.
– А я про своего прадеда вообще ничего не знаю, он умер, когда меня и на свете-то не было, – как всегда, никого не стесняясь, брякнул Вася Шевчук с задней парты, не отрывая взгляда от экрана телефона.
– Очень плохо, Вася, – заметила Татьяна Николаевна. – Вот и узнаешь, наконец, все о своем прадеде, расспросишь у своих родителей, у дедушки с бабушкой. В этом тоже смысл этой акции, а то живете, как в лесу, иваны, родства не помнящие, ничего не знаете, ничего не помните, даже о своей собственной семье. Еще вопросы?
Вопросов не было. За окном нарождалась весна, распускались первые почки, веяло свободой и радостью. Всем хотелось бежать скорее на улицу, а не сидеть в школьном классе. В эти дни даже компьютерные игры казались скучными и однообразными.
– Еще раз повторяю для особо глухих, – продолжала долдонить Татьяна Николаевна, – расспросите родителей и подготовьте рассказ о своем прадеде-ветеране. Фотографию можете сдать в течение недели, мы ее оцифруем и сделаем каждому персональный плакат на линейку памяти. Рассказ подготовить к следующей пятнице. Я специально отведу время для того, чтобы всех вас послушать и на уроках, и на классном часе. Лучшие с историями о своем прадеде будут участвовать в итоговом школьном концерте. А теперь вы можете быть свободны.
Костя вышел из класса озадаченным. Как и Вася Шевчук, он почти ничего не знал о своем прадеде. Впрочем, вот именно, что почти. Он знал главное, и именно это знание его напрягало. 
Со стороны, наверное, было очень заметно, как он загрузился вполне рутинным и необременительным заданием.
– Что это, Костя, тебя так переклинило? – ткнул его в бок подошедший Коля Закревский. – Дедулю вспомнил? Вечный подвиг?
– Да пошел ты, – огрызнулся Костя. Вечно этот Закревский ко всем приставал, корчил из себя самого крутого в классе.
Надо было спросить у мамы, что делать. Папы у Кости не было. Ну и самому, естественно, придумать, что рассказать о прадеде.
Фотографию прадеда, Степана Михайловича, они вечером того же дня довольно быстро нашли в немногих бумагах, оставшихся еще от бабушки. Мать сама могла рассказать не так много – о прадеде не слишком часто вспоминали, все, что она знала, – услышала еще из семейных разговоров в раннем своем детстве. Мало, но если подбавить еще общей информации, почерпнутой из книг и Интернета, то вполне хватит на пять минут рассказа. Подробности вряд ли нужны. Не такой нынче век, чтоб интересоваться подробностями. Костя на это очень надеялся.
Так он оказался среди тех, кто участвовал в вечере и должен был выступать перед ветеранами. И вот теперь, наблюдая за тем, как ребята-старшеклассники, ходившие в студию бальных танцев, заканчивают свою композицию на тему фронтовых мелодий, со страхом ожидал следующего номера программы – литературно-художественной композиции, в которую решили вставить рассказы учеников о настоящих ветеранах – всего три, чтобы не утомлять зрителей.
Наверное, кто-то увидел бы в этом нечто почетное, предмет для гордости. Но Костя так не думал. Когда Татьяна Николаевна сказала ему, что ту историю про прадеда, которую он записал на листке бумажки, признали одной из лучших, он сперва не поверил. Чувство радости и гордости захлестнуло его на мгновение. Надо же! А затем испугался. Начал упрашивать Татьяну Николаевну включить в концерт кого-нибудь другого, не его.
– Костя, ты что, боишься выступать? Это глупо. Неужели тебе не хочется, чтобы все услышали о твоем прадеде Степане Михайловиче? Разве твое поведение достойно такого фронтовика?
– Татьяна Николаевна! Ну возьмите кого-нибудь другого, вон хотя бы Наташу Пономаренко, она тоже хорошо рассказала.
– Да, хорошо. Но Пономаренко еще будет петь. Если она второй раз выйдет на сцену, то меня просто не поймут. Будут вопросы – у вас что, больше некого выставить? Решено и обсуждению не подлежит, ты будешь выступать. В первый раз сделал все как положено, ответственно подошел к делу – и в кусты? Это же память о Великой войне, та самая, о которой мы говорим на уроках, о которой пишут в книгах. Твой прадед – настоящий герой, а ты хочешь, чтобы все забыли о его подвиге?
Нет, Костя не смог открутиться от настойчивой Татьяны Николаевны. Мысли сбежать у него даже не появлялось: сотрет в порошок, вызовет маму, только ее еще не хватало. Поэтому он сейчас сидел здесь. Рядом с ребятами, рядом с Сергеем Анатольевичем, директором, который в честь такого дела отменил свои уроки по истории и обществознанию, и решил понаблюдать за тем, как идет последняя репетиция.
Настал их выход. По сценарию они должны были появляться по очереди из-за кулис во время своего рода интермедии между стихами военных лет, которые начитывали ребята из других классов. Во время предыдущих репетиций все отработали до более-менее удовлетворительного состояния, и Костя уже не выкатывался стремительно на сцену как мячик, не вываливался растрепанный, в панике и растерянности, а шел к микрофону спокойно и степенно, соразмерно той роли, которую ему отводилась в постановке.
Вот и сейчас он справился с волнением и вышел, как положено, начав говорить в пустующий в основном зал, в креслах только участники, три-четыре учителя и Татьяна Николаевна с Сергеем Анатольевичем.
– Я никогда не видел своего прадеда Степана Михайловича Зотова, но история его фронтовой судьбы передается из поколения в поколение. Мой прадед ушел на фронт совсем еще молодым. Ему было девятнадцать. Как и многие, еще вчерашний школьник. Он попал в летное училище и стал боевым летчиком. На его счету бесчисленное множество вылетов. Но я расскажу вам только об одном, о том, из которого он не должен был вернуться. Не должен, потому что его сбили, когда он возвращался с боевого задания. Потому что он упал за линией фронта, на территории противника. Потому что он попал в плен, в лагерь военнопленных. Там было тяжело. Немцы издевались над нашими солдатами. Многие из них думали о побеге. Хотя это было безнадежно, ведь лагерь находился на территории Польши, далеко от линии фронта. Но наши солдаты все равно пытались вырваться. Мой прадед участвовал в двух побегах, и оба они закончились неудачей. Слишком долго было идти по чужой территории. Слишком далеко свои. И прадед нашел выход – он угнал фашистский самолет и на нем дотянул до линии фронта. Его сбили наши зенитчики. Он едва не разбился. Но все-таки был счастлив вернуться к своим, на Родину.
Костя уже привык к тому, что этот рассказ производит впечатление. Мало кто мог похвастаться таким прадедом. Он слышал рассказы других ребят, и все они звучали обычно, буднично, будто были слизаны с избитых сюжетов военных кинофильмов, – встал в атаку, отбил атаку, восстановил связь. Маша Клюквина рассказала о своем прадеде-подводнике, а Антон Рукавицын – о том, как его прадед-танкист участвовал в Курской дуге, в знаменитом танковом сражении, и погиб там. Рассказ о нем он построил на содержании письма-треугольника, что прислал в их семью боевой товарищ лейтенанта Измайлова. Они двое и попали вместе с ним на эту сцену, их истории были признаны лучшими.
Вот и сейчас он видел, что его рассказ производит вполне ожидаемое впечатление на всех. Угнать самолет! Пройти плен и издевательства.
На всех, кроме неизвестно откуда взявшейся мамы, стоявшей в проходе. 
Он заметил ее только тогда, когда кончил говорить. Не выдержала. Прибежала. Пришла. Поняла, что творится неладное.
– Костя! Что ты несешь! – громко, на весь актовый зал сказала она ему.
Костя онемел и застыл. Казалось, он превратился в соляной столп.
– В чем дело? – обернувшись к Костиной маме, спросила в звенящей тишине Татьяна Николаевна. 
Сергей Николаевич тоже посмотрел на Костину маму.
А та, маленькая, сухая, но прямая и твердая, сама уже не рада была тому, что не сдержалась. Но ведь и промолчать не могла. Костя знал об этом, потому и таился от нее, только раз не выдержав и обмолвившись, что у него репетиция перед вечером Победы. Такая уж она была. И бабушка – тоже тверже камня. Может быть, и Степан Михайлович был таким же, может, об этом говорили тяжелые и грубые черты его лица на единственной сохранившейся фотографии, где он стоял один в белой рубахе.
– Это все неправда, – сказала Костина мама.
– Что неправда? – не поняла Татьяна Николаевна.
– То, что он сейчас говорил со сцены.
– Почему не правда? Разве это не история вашего дедушки?
– Нет. Конечно, нет. Позор-то какой…
– А как же летное училище, боевые вылеты, побег? Вы хотите сказать, что этого не было?
– Не было. Выдумал он все это, сама не пойму зачем. Мой дедушка умер еще до войны, в 1940-м. Простудился и умер. Бабушка осталась тогда одна с моей годовалой мамой.
Татьяна Николаевна, повернулась к Косте, продолжавшему стоять у микрофона:
– Выходит, ты обманул нас.
Костя не знал, что сказать, но после нескольких секунд борьбы смог, наконец, выдавить из себя:
– Да, это все вранье. Про побег и про летчика.
– Почему? Почему ты соврал? – спросил Костю уже Сергей Анатольевич.
– Мне было стыдно. Везде говорят, что война затронула каждого. А у меня прадедушка в ней даже не участвовал. Нас не затронула. Мы, получается, чужие. Не как все. Мы ни в какой полк не входим. Я боялся, что меня дразнить будут. Мне стыдно.
Костя не выдержал, заплакал и пошел со сцены. Мама бросилась вслед, за кулисы, чтобы повести домой, прочь отсюда. Их провожали молчанием.
– Подождите, – встал вдруг Сергей Анатольевич и догнал их почти у самого выхода. – Так нельзя. Расскажите все, что вы знаете о Степане Михайловиче.
– А что тут рассказывать? – мама уже почти плакала вместе с Костей. – Мне не так много известно. Родился он в 1902 году, где-то на Кубани. В начале тридцатых перебрался сюда вместе с бабушкой на строительство завода. У него еще и справка была, что он бедняк, до сих пор у меня хранится, чтоб его на работу взяли. Жили в землянке. Тяжело, бедно, холодно, сыро. Работали на износ. Надорвался. Весной 40-го он простудился слег и умер. Вот и вся его история. Никаких подвигов. Обычная, как у многих.
– А какой завод строил?
– Да наш, металлургический, который теперь закрылся почти.
– Ясно.
Сергей Анатольевич о чем-то размышлял.
Затем нагнулся к Косте.
– Костя, то, что ты сделал, не просто вранье. Это предательство. Знаешь, что такое предательство?
Костя кивнул головой и заплакал. Он знал, что такое предательство. Мама о папе часто так говорила.
– Но я верю в то, что ты это сделал не со зла, а по глупости. Необыкновенной глупости. Потому что, что бы ты ни думал там своей глупенькой 
головой, прадед у тебя замечательный. Настоящий. И как раз ему, а не выдуманному тобой летчику, найдется место в нашем «Полку».
Все это он сказал уже громко, для всех.
– Почему? – прошептал Костя.
– Потому что если бы твой Степан Михайлович и многие другие, работавшие на строительстве завода, не построили его до войны, не было бы у нас танков. Здесь для них делали сталь, одевали в защитную броневую одежу.
9 мая Костя стоял на линейке, и в руках у него был плакат с портретом его деда в белой чистой парадной рубахе – Степана Михайловича Зотова, бедняка, строителя и рабочего металлургического завода, человека, не увидевшего Победы, но приблизившего ее своим трудом, отдавшего свою жизнь во имя нее, задолго до того, как прозвучали первые залпы орудий.

Анна ЕРОШИНА

Журналист, писатель. Родилась и живёт в Уфе. По специальности театральный критик. Работала тележурналистом и ведущей авторских программ, диктором новостей на радио, главным редактором журналов. Публиковалась в журналах «Урал», «Бельские просторы». 

ПЕРЕВЁРНУТЫЙ МИР

Снилось, что сугробы выросли над головой вместо неба, как будто поменялись с ним местами. Вместе с многоэтажками, которые готовы были обвалиться в любую минуту. От этого Яна проснулась, поёжилась и на всякий случай просунула голову за пыльную занавеску. Небо было на месте, сугробы внизу, санаторий ещё спал. В Карагай привыкшая к дорогим отелям Яна поехала только из-за популярного соснового бора, подышать перед декретом, так как на море лететь побоялась. Тишину в 150 километрах от Уфы почти ничто не нарушало. Только лай местных собак, редкий свист подмерзшей на верхушке сосны птицы да умиротворяющий гул столовой – не шведский стол, но мясо трижды в день. Муж приедет за ней завтра, а пока, чтобы не сводило от скуки живот, Яна старательно тренировала женские мышцы по Кегелю вместе с моложавой тренершей, брезгливо плавала по отдельной дорожке бассейна, читала американскую версию о родах в воде и смотрела странные сны.
Были даже экскурсии. 50 рублей – здесь ещё остались такие цены – 
и автобус с молчащим гидом с трудом и вязко прокладывает себе нечищеный путь до деревни Сарсы в Челябинской области. Серо-зеленые избы под снежными шапками с тонкими струйками дыма и окошками в узорах похожи на открыточные, если издали и не вглядываться, если не замечать брошенных домов с дровяными ранами, устало сползающих в снег. Если не внюхиваться в чадящее дымом и застарелым перегаром нутро ещё оставшихся стоять. Запахнув лисий воротник, Яна разморенно вытряхнулась из автобусного тепла с тройкой необъятных и неюных туристок в местный магазин. Полупустые полки в скорлупках синей краски, на одной – россыпь конфет неизвестного года выпуска, на другой – железные крышки для солений, пара мотков серого скотча, клей, горсть цветных карандашей, детский порошок. В холодильнике – 
колбаса и кола. В экскурсию входило посещение приюта при церкви, детишкам полагалось купить сладостей. Необхватные женщины затарились конфетами и жёсткими пряниками, Яна, начитавшись про диатез, – колбасой и яблоками.
Приютом оказался крохотный домик с русской печкой. Вытертый красный ковёр, несколько икон, одна из которых редкая, невыветриваемый 
запах лука, большая повариха, недобро взглянувшая на колбасу и Янину лисью шубу, приглушённое пение из дальней комнаты. С трудом разминувшись в коридоре, туристки поспешили на воздух. Осталось осмотреть церквушку на холме, родник, и через час обратно – к постному санаторскому ужину. От зевоты ломило челюсти, даже солнце, медленно погружавшееся в снежные холмы, казалось ленивым и не выспавшимся.
В маленькой часовне с золоченной маковкой была лишь темная купель, вымощенная скользкими камнями, да пара икон со свечными огарками в нише. С потолка капало. Яна не стала заходить – сырость явно будет не на пользу богатому меху её шубы. На вершине холма под аркой с колоколом позапрошлого века начинался родник и терялся где-то в овраге.
...Зацепившись сапогом за толстенный корень, Яна полувисела над оврагом, упираясь спиной в плотный сугроб. И ведь попавшую как в капкан ногу можно бы легко освободить, подтянуться на руках к заваленным снегом ветвям и выбраться. Но живот не давал ни согнуться, ни даже посмотреть на собственную конечность.
– Угораздило же, – материлась про себя женщина. – И чего попёрлась по горам скакать. Муж точно убьёт.
Стянув зубами варежку, кончиками пальцев она протиснулась в карман джинсов за первым помощником. Хлопнула по другому карману. Пусто. Айфон, похоже, бесшумно выпал при её неуклюжем падении и сейчас лежит внизу оврага, черным телом на белом снегу, как забывший о страховке альпинист-новичок. Повезло, что не ушиблась, а только мягко растянулась на снегу. Вот если б не нога...
Тётки уже наверняка садятся в автобус, ведь она ушла к роднику одна, на несколько секунд поддавшись удивительной спокойной красоте места, благостной картинке морозного дня, с дымом, церквушкой, приветливо зажженными окошками хибар в низине. Ещё бы сюда тройку коней с бубенцами. Но какие уж там кони, захудалая тёлка не придет сюда лизнуть снега, так как лежит где-то в тёплом от навоза сарае и вяло жрёт тронутое гнилью сено.
Сейчас кто-нибудь придёт, ведь не может же она вот так остаться в нелепом положении, вниз головой. Ребёнку неопасно – в позе берёзки на занятиях она стояла регулярно, для плода полезно, он поворачивается в животе правильно. Главное, не волноваться. Красное сплющенное солнце катилось вверх, сугробы с острыми ветками висели над ней как в недавнем кошмаре, а по полю спускались куда-то к небу, как чёрные птицы, священники в рясах, которые её не видели – кричи не кричи. А если волки? Янино спокойствие проткнули иголки первобытного страха.
– Кто-нибудь! Спасите! Помогите! – голос в тишине казался настолько громким, что его должны были услышать и в соседней деревне. Стайка священников продолжала шествие, пока не расстаяла в вечерней дымке, солнце закатилось за голову, горизонт стал нежно-розовым как в сказке про Морозко.
«Красота-то какая, ёлки. Не поверят же в банке, как кассир пропал», – 
в каком-то отчаянии думала Яна.
– Тёть... Ты чего, а?
Где-то на краю ямы выросла нелепая – на два размера больше головы ушанка, а под ней – горящие любопытством глаза.
– Ой, мальчик... Ой, – обрадовалась Яна. – Зови старших срочно!
Но пацан уже драл звонкие лёгкие: «Макарыч! Эй! Сюды!»
– Щас тёть, потерпи, вытащим.
Грузные шаги заскрипели по снегу.
– И чего тебя, беса, в овраг потянуло?
Макарыч оказался здоровым стареющим мужиком, с руками, похожими на мозолистые красные лопаты. Одну из них он и протянул Яне, другой ловко выпутав её ногу из-под корней.
– Всего и делов, – он картинно сплюнул в снег. – Как занесло-то? А, вижу, городская. Ну, повезло тебе, барышня! Крепко застряла, и ладно Андрейка шастал тут. Погоди, не прыгай, разомни ножку-то! Ну айда, гостем будешь!
Яна что-то благодарно лепетала, едва успевая за его размашистыми шагами. Андрейка семенил рядом, с любопытством разглядывая не-
ожиданную пришелицу. Не удержавшись, он даже потрогал её за шубу.
– Как бы до трассы дойти мне, там уж доеду. Мне недалеко тут, в Карагай, – пришла в себя Яна.
– Какая трасса? Без шубы останешься! – захохотал Макарыч. Андрейка тонко и пискляво ему вторил. – Щас до наших дойдём, разберемся уж, человек всё ж. Вон Митрич подбросит точно, он сегодня ни в одном глазу, только с ночной дождаться придётся. Правильно говорю?
– Сухой сегодня выходил, ага, – с готовностью откликнулся Андрейка. – Тёть, идем, про город расскажешь.
До приюта дошли быстро. Горячий кухонный дух, запах пирожков с луком на этот раз подействовали на Яну умиротворяюще. Макарыч усадил гостью за деревянный стол с грязной, местами оплавленной голубой клеёнкой и ушёл искать Митрича. Большая повариха глянула еще суровее, чем прежде. Вытерев испачканные мукой руки о фартук, она молча поставила на стол бутерброды с колбасой, остатки пирога и стопку самогона. Всегда красные от мороза, печного жара и алкоголя щёки тоже были в муке. Яна старалась не смотреть на пигментированные бородавочные руки.
– Пейте уж, грейтесь. От одной ничё не будет, пацану вашему не повредит. И лису свою сымите пока, не бойтесь.
Яна собиралась сказать, что пол ребёнка на УЗИ ещё не определили, что они вообще-то рассчитывают на девочку, хорошенькую голубоглазую, и что самогон не её напиток ни при каких обстоятельствах, но тут в кухню забежал новый знакомый. Без огромной ушанки и мужского тулупа Андрей оказался тощим подростком лет двенадцати, с веснушками и весёлыми ярко-голубыми глазами. «Прямо мужичок с ноготок»,– подумала Яна. На его растянутом синем свитере-лапше был приколот старый значок с истребителем военных лет.
– Тёть, возьми меня с собой в город, а? Хоть разок глянуть. А я вас во сне видел, потому в овраг пошёл, – он хитро глянул на Яну.
– Иди-иди уже, болезный, мечтатель тут нашёлся, – повариха глянула с нескрываемой жалостью на мальчика. – На вот, герой.
Она протянула ему фигурный пряник, который тот стал грызть с радостным детским удовольствием.
– Хочешь – поехали? – предложила Яна, внезапно радуясь возможности что-то сделать для паренька.
– Усыновляйте, тогда поедете, – чуть слышно буркнула повариха. – Много охотников сироте-то наобещать.
Андрей прижался щекой к Яниной шубе.
– Ну возьми разок, – шепнул он.
– Конечно, возьму. Вот приеду скоро и устроим целую экскурсию,– твёрдо сказала Яна. На всякий случай подождав, пока повариха отвернётся к плите, она сунула мальчику в руку новую красную 500-рублёвую купюру, обнаруженную в тесном кармане джинсов. – Конфет себе купи пока. Жаль, кошелёк с телефоном в овраг уронила.
Она знала, что деньги будут обменяны у Макарыча или Митрича на сигареты, чтобы, кашляя, важно и взросло дымить перед остальными приютскими. Но на конфеты тоже хватит, если не отнимут.
– Не зря я тебя во сне видел, – в восторге зашептал пацанёнок. Убегая, он прихватил со стола два пряника, которые сунул под резинку свитера. – А у меня дед лётчиком был! – крикнул он, не оборачиваясь.
– Вы вот все думаете злая я, да? – повариха вдруг хлюпнула и вытерла нос цветастым фартуком. – Жалко их так бывает, что сердце прихватит. А что я могу? Стряпай только да живи в подсобке. И кто их в город пустит? Не положено. Поиграют и бросют, а у них жизнь впереди. Пусть хоть они людьми станут, мы-то уж всё, старики необразованные. Э-эх...
Повариха, махнув рукой в муке, залпом выпила самогон из Яниной рюмки.
– Меня Надеждой зовут. А для своих – Петровна.
– Очень приятно. Яна.

Митрич оказался скуластым молчаливым татарином. Он долго катал женщину по ухабам на своём «пирожке», служившем для перевозки продуктов, пока неожиданно не вырулил на санаторскую дорогу. На следующий день невредимая и задумчивая Яна домчалась до Уфы на мужниных 150 лошадях под капотом. Тянулся месяц предновогодних хлопот.

– Мальчик, – диагностировала узистка. – Все в норме, одевайтесь.
Яну дёрнуло где-то внутри за невидимую нить, к которой был будто привязан колокольчик. И теперь он нетерпеливо звонил: «Ты обещала».
Купленные на почтамте виды Уфы были банальными, но достаточно красочными, чтобы передать нарядный образ города, полного ночных огней, театров, памятников и пляшущих в национальных нарядах на каждой площади людей. Взяв новый Canon, Яна нащёлкала своих видов – сказочных елей, пушистых пони, печально катающих ребятню в парке, смешного кудрявого покупателя чак-чака, предновогоднюю толкотню в Гостином дворе. И один снимок, дурачась, сделала вниз головой. Кажется, он получился лучшим.
150 белых лошадок с полным салоном новогодних свёртков в блестящей синей фольге примчались в Сарсы как самый быстрый в мире экипаж Деда Мороза.
– С наступающим, Надежда Петровна! Это ребяткам.
– Ох, батюшки, – засуетилась повариха в новом, ещё не изгвазданном засохшим тестом фартуке, – заходите, что ль.
– Нам пора уже, спасибо, – отказалась Яна. – Андрейку увидеть хотела, передать кое-чего.
Повариха резко отвернулась и долго вытирала нос фартуком.
– Нету его. В овраг на следующий день после вас так и свалился, болезный, всё искал там чего-то. Говорила, не шастай тама. Кончился. Уезжайте лучше.
У Яны свело живот.
Воды отошли ночью. Как будто через внутренности пропустили лёгкий разряд тока. В шесть утра, босая, в длинной белой рубахе, она сидела в роддоме, в сотый раз отвечая на типовые вопросы для медкарточки, а уже в 12 дня ей на опустевший живот плюхнули запачканное первородным меконием и слизью тёплое тельце с прозрачными бумажными ушами: «На, воспитывай».
Вечером ей принесли отмытого и сытого инопланетянина в клетчатом коконе, который, не мигая рассматривал её ярко-голубыми глазами, выгнувшись в своём кювезе так, что должен был видеть Яну вниз головой.
«Андрейка»,– решила она.
И, пробуя имя сына на вкус, она повторила несколько раз: «Андрей. Андрюшка».
За окном четвертого роддома плавали в воздухе шары и букеты, снег закрывал старые надписи от благодарных мужей на асфальте, вроде «Алина, спасибо за сына», напротив светилась вывеска продуктового с парой перегоревших букв, мигал аварийкой сломанный автобус. Высыпавшие из его вонючего от машинного масла нутра люди шли пешком. Потому что скоро Новый год, а следующий сегодня может вообще не приехать.
Подходя к окну, Яна прижала к себе клетчатый свёрток.
– Ну, идём, Андрейка, покажу тебе Уфу.

Александр КРАМЕР

Родился в 1953 году в Харькове. Окончил Харьковский политехнический институт. По профессии инженер, участвовал в ликвидации последствий аварии в Чернобыле.
Поэт, прозаик Публиковался в журналах «Сибирские огни», «Дети Ра», «Союз писателей», «Веси», «Дарьял» и других. Живет в Любеке, Германия.

ГОЛОС

Ольге Тотровой

Однажды поздней осенью я приехал в старинный, довольно большой среднерусский город, где через несколько дней должна была состояться какая-то конференция, только косвенно связанная с моей ежедневной работой; и так как я был для устроителей этого мероприятия не слишком важной персоной, то меня поселили не в гостиницу, а в так называемый «домик приезжих», что-то вроде четверосортных гостиничных комнатушек, но я не роптал, потому что был ко всяким превратностям быта привычен и безразличен отчасти. Но чему я был искренне рад, так это тому, что дом действительно оказался небольшим, одноэтажным и стоял на окраине города, почти у самого леса. Здесь было красиво, тихо, спокойно, а мимолетные неудобства с лихвой окупались чудесной природой.
Мое временное жилище было устроено следующим образом: сразу за входной дверью был холл, оформленный в зеленых тонах, тут же, в глухом торце, находилось бюро регистрации; из холла лучами отходило пять коридорчиков, и в каждом из них находилось две комнаты – по одной справа и слева. В крошечной моей комнатке стояла узкая деревянная койка, покрытая светло-зеленым покрывалом, в изголовье которой висело зеленое двухрожковое бра; напротив кровати стояло крошечное неудобное кресло с грязно-зеленой обивкой и рядом – торшер с большим и зеленым, опять же, плафоном; за окном моим виден был бор и цвет моего жилища таким образом замечательно с ним гармонировал. На этом описание можно закончить, так как все остальные, то есть гигиенические, удобства этого дома были общими, но уж пять-то дней точно можно было с этим мириться.
Конференция начиналась еще только завтра, и у меня впереди был день целый свободного времени. Поэтому я пробыл в своем «номере» ровно столько, сколько нужно, чтоб слегка привести себя в божеский вид после дальней дороги, и тут же отправился в город.
Весь день я гулял по старому центру, любовался нарядной средневековой архитектурой и помпезными купеческими особняками 
позапрошлого века, побыл недолго в крошечной уютной церквуш-
ке – наедине со своею душою, далекой, впрочем, от бога, побродил по старинному парку, погруженному в осень, подышал незнакомым воздухом, попил незнакомой воды...
Душа моя отдыхала после долгого времени постоянных нелепостей, неудач, неурядиц; я был рад, наконец, оказаться вдали ото всех, кто мог меня знать, о чем-то расспрашивать, выражать какие-то чувства, соотнесенные с моим настоящим, прошлым и будущим... Я именно ради этой возможности и оказался за тридевять земель на этом мероприятии, совершенно для меня бесполезном в действительности.
Уже перед самым вечером, проголодавшись до дрожи, я зашел в случайный невзрачный ресторанчик, неожиданно вкусно поужинал, выпил вина и теперь был если не счастлив, то по крайней мере не в разладе с собою, а впереди ведь меня еще ждали целых четыре таких же замечательных дня, и лес, и покой... это было прекрасно, как сказка, и я не собирался упустить ни единой минуты этого праздника.

Когда я возвратился в свой «дом», на улице было уже довольно темно, и начинал понемногу накрапывать дождик. В центральном холле горел аварийный свет, сонная регистраторша на меня взглянула вполглаза и вновь задремала, а лучи коридоров были темны – свет из холла едва достигал их начала.
Я, видимо, был немножечко навеселе, ну самую капельку, и пребывал в состоянии упоительной меланхолической эйфории... Наверно, поэтому, почему-то не доставая ключа, я потянул за ручку двери своей комнаты... и дверь отворилась. Я шагнул в совершенную темноту, затворил за собою дверь и не успел сделать и двух шагов, как вдруг услышал:
– Скажите, вы всегда без стука входите в чужую комнату?
Я аж вздрогнул от неожиданности, а ироническое контральто продолжило:
– Надеюсь, вы не преступник?
– Нет, я Резник, – поспешно ответил я, и мой глупый ответ заставил голос негромко и язвительно рассмеяться, и я тоже почему-то рассмеялся в ответ.
– Тогда оставайтесь, Резник, стоять возле двери и представьтесь мне дальше, если это не будет так же страшно, – непререкаемым и насмешливо-чопорным тоном приказала невидимый ментор.
Я повиновался, представился, после чего наступила вдруг долгая пауза; казалось, моя собеседница задремала, но я не решался ни уйти, ни приблизиться к ней, ждал безропотно, что будет дальше... Голос вдруг ожил и продолжил беседу так, как будто мы очень давно и коротко очень знакомы:
– Знаешь, у меня сегодня с утра и весь день болит голова. А теперь ты пришел, и вдруг голова болеть перестала. Побудь немного со мной, хорошо? Только, пожалуйста, не подходи, стой там; мне кажется, что я плохо выгляжу, и я не хочу, чтобы ты меня видел. Пожалуйста.
Голос был нежный, низкий, с теплыми обертонами, серебристыми модуляциями... Это был колдовской, удивительный, неописуемый голос, голос гурии и прокурора, королевы и ментора... Голос все время менялся, переливался многочисленными оттенками, он был глубоким, как осень, помпезным, как купеческий особняк, колким, как холодные капли дождя, уютным, как старый заброшенный сад... Это был голос настоящей сирены, и я мгновенно попал в его прочные сети, в его нежную власть, я стал пленником этого голоса, я влюбился безумно с первого звука, чего со мной никогда в жизни не было, не было никогда даже с первого взгляда.
В маленькой комнатке витал тонкий запах каких-то чудесных духов, а в моей голове витал легкий винный туман; все это вместе дразнило воображение, рисовало какие-то странные образы – бесплотные, не-
осязаемые, описанию не поддающиеся... А сирена вдруг стихла и с нежной доверчивостью ребенка еле слышно сказала:
– Мне бы хотелось на тебя посмотреть. Ты такой легкий весь, праздничный... Наверное, мы бы друг другу понравились... Я не знаю... Мне так странно и тихо оттого, что ты рядом... Так странно и тихо... Но только видеться нам сегодня нельзя... Я чувствую, что сегодня нельзя, невозможно...
– Мне тоже, – сказал я, искренне и с надеждой, когда она смолкла, – хотелось бы вас увидеть. Может быть, вы разрешите мне все-таки сесть рядом в кресло?
– Нет, оставайся у двери. Мне почему-то кажется, что этого тоже делать не надо, что это тоже нельзя, а я доверяю всегда своей интуиции. Только не обижайся. Мы увидимся завтра. Наверное... Знаешь, я сегодня весь день чего-то ждала. А теперь ты пришел, такой близкий, нежный, умиротворенный. Наверное, от ожидания голова и болела, оттого теперь и прошла...
После всей этой мистики и несмотря на решительный и непреклонный запрет, мне еще больше хотелось ее рассмотреть; я вытягивал шею, старался наклониться как можно дальше, но все было тщетно, я видел только смутное очертание женщины, лежащей одетой поверх одеяла, густую копну волос, разметанную по подушке, блеск темных глаз… Иногда, когда женщина слегка приподнимала голову, я мог видеть еще невнятный абрис лица в темноте – только все это не давало ни малейшей возможности представить что-либо конкретно.
А моя собеседница вновь затихла и неподвижно лежала, ни слова не произнося, и слышен был только дождь, неожиданно быстро набравший полную силу, да ветер, гудящий в ветвях и остервенело швыряющий в окна струи дождя.
Внезапно она поднялась на кровати, низко наклонив к груди голову, так что водопад темных волос упал на одеяло и, не повышая голоса, приказала отрешенно и властно:
– А сейчас уходи. Мы увидимся завтра. Я очень устала и теперь хочу быть одна. Это не вычура, извини, мне отчего-то снова становится не по себе. Уходи... – и застыла, как в сомнамбулическом трансе.

Я потом еще долго лежал без сна в своей комнате и слово за словом, интонацию за интонацией перебирал в своей памяти все, что произошло, ощущая с безумным восторгом, как жжет меня изнутри ожидание утра.

Назавтра с утра сложилось все суматошно, неправильно, непоправимо... За ночь во мне родился непонятный какой-то страх, какая-то робость, и я смалодушничал, решил, что успею, что не стану искать ее утром, поехал зачем-то в зал заседаний, но не досидел и вернулся и, не раздеваясь, кинулся во вчерашнюю комнату, ведь вчера я вошел во второй коридорчик не справа, а слева и теперь совершенно точно знал, куда мне надо идти.
В ее номере прибиралась пожилая толстая горничная, и он выглядел абсолютно пустым, нежилым. Я как-то сразу и бесповоротно все понял, но все же на всякий случай стал расспрашивать про вчерашнюю гостью: где она или где может быть. Я нервничал очень сильно и, должно быть, расспрашивал с излишним напором, потому что горничная вдруг презрительно уставилась на меня и отвечала с тупым и преувеличенным равнодушием, что жилица с утра еще съехала, а куда, так это ей не доложили, может, в какой из гостиниц получше номер нашелся, почем она знает, – и стала с угрюмым усердием прибирать себе дальше, ко мне повернувшись спиною.
Я решил, что моя вчерашняя собеседница, как и я, приехала на конференцию, и тщетно искал ее в залах, и не смог узнать ее имя в бюро регистрации, и прислушивался ко всем голосам всех женщин подряд, и в городе тоже, и в транспорте, и на вокзале... старался все время оказаться поближе к любому скоплению болтающих дам. На меня даже стали коситься, но мне было на все и на всех наплевать, мне так нужно было ее отыскать, продолжить это внезапное ночное знакомство, услышать, увидеть!..

Я хорошо понимаю, что все это было случайно, как город, как ливень... как сон... и закончилось так потому, что иначе ничем и закончиться не могло. Но я все никак не забуду удивительный голос и внезапное чувство влюбленности и восторга, и необъяснимого счастья. Теперь уже редко совсем, только когда до безумия долго мучит бессонница, а за окнами, как и в тот вечер, остервенело воет ветер и бьется насмерть с дождем, я вдруг совершенно отчетливо слышу в глухой темноте волшебное это, серебряное контральто, слышу каждое слово, произнесенное ею в тот вечер, и так холодно мне потом, и так безнадежно.

ШУТ

Поздней осенью 1534 года властитель артейский, Франческо Форца, умер внезапно, не дожив 17 дней до своих сорока восьми лет. Это был крупный мужчина с внешностью носорога – огромный бугристый нос и маленькие подслеповатые глазки. Мгновенная смерть от удара поразила его прямо в седле, и на землю с коня властитель упал уже мертвым. Его шут, за несносный характер получивший среди придворных кличку Заноза, пустился было в бега, но был вскоре изловлен, доставлен в артейский замок, бит плетьми, клеймен каленым железом, посажен на цепь и брошен в пыточной на ночь.

1

Пир был в самом разгаре. То есть до смерти пьяных пока еще не было, но все находились в легком и приятном подпитии: шумели, горланили песни, несли, не стесняясь дам, жеребятину, похвалялись кичливо всякими глупостями. В общем, веселились на славу. Огонь бушевал в каминах. Было душно. Дамы усиленно обмахивались веерами. Два дога беломраморной масти лежали возле камина и спали вполглаза. Карлы и карлицы, одетые в серые хламиды, точно ночные бабочки, носились по залу, развевая широкими рукавами, как крыльями, и противно хихикали. Музыканты в синих костюмах с серебряными позументами играли тихонько гавот – для лучшего усвоения пищи.
Тут парадная дверь отворилась, и в залу походкой канатоходца скользнул разряженный шут. Правой рукой он вертел непрерывно марот, а левой подбрасывал в воздух черный шар, весь в серебряных звездах. Бесшумно – ни один колокольчик на дурацкой шапке не вздрогнул – дошел он до центра зала, сложил свои атрибуты к ногам и застыл, прищуривая поочередно то правый, то левый глаз: ждал внимания публики. Гостям было не до шута. Тогда он осторожно подкрался к дебелой расфуфыренной даме, усиленно флиртовавшей со своим кавалером, присел у нее за стулом и вдруг... завизжал по-свинячьи. Звук был такой, как будто бы стадо свиней решили прирезать разом. Несчастная жертва трясла двойным подбородком, махала руками, верещала от ужаса еще пуще шута и, наконец, стала тоскливо икать. Доги проснулись и осатанело залаяли. Гости бурно смеялись и были проказой довольны. Шут был тоже доволен: скалил длинный безгубый рот и двигал оттопыренными ушами – он достиг своей цели и был теперь в центре внимания. Насладившись своею победой, шут подпрыгнул, сделал сальто-мортале и пронзительно заорал, подражая городскому глашатаю, что сегодня покажет гостям чудесное представление под названием «Утро наследника» и расскажет о том, 
как юный артейский наследник просыпается утром. С дозволенья, конечно, своего господина.
Властитель артейский пребывал в эйфории. Он достаточно к этому времени выпил и был полон радужных мыслей. Поэтому он не очень-то слушал, что кричит ему шут, но слова «представление» и «дозволение» все же расслышал и милостиво махнул рукою.

2

Есть и пить давали мальчишке тогда, когда были еда и питье, а били всегда и часто без всякой пощады – за подкидыша некому было вступиться. Хозяин бродячего цирка, Кривой Корраджо, решил, что публики станет больше, если в труппе будет уродец с головою, как тыква, и носом, как у обезьяны. К тому же он оказался довольно способным: здорово подражал голосам людей и животных, а кроме того, разыгрывал препотешные пантомимы. Так что хлеб он свой отрабатывал, хозяин не просчитался.
Ему было четырнадцать лет, когда труппа забрела в окрестности артейского замка, и Форца выторговал уродца за немалую сумму, сделал своим шутом и жизнь его изменилась. Теперь его били редко, а еды было вдоволь; ему не хотелось вновь возвращаться к голоду и побоям, и он очень старался.
С течением времени шут стал ужасно дерзким и ядовитым; собственно, в замке, все было слегка ядовитым, и шут исключением из этого правила не был. Отличие состояло лишь в том, что был ядовит он открыто и беспечно сеял себе недругов тайных и явных. Покровительство властелина расхолаживало, притупляло чувство опасности, вселяло уверенность в абсолютной вседозволенности. Он приобрел дурную привычку выбирать себе жертву и всякими дерзкими фокусами доводить ее до исступления. Правда, это не всегда удавалось. Однажды он стал цепляться к начальнику замковой стражи, пытался его извести подколками и ядовитостями, но пузан хохотал до слез вместе со всеми и нисколько не злился. Видя такой афронт, шут скоро остыл и выбрал новую жертву, не слишком при этом досадуя. Но такое случалось редко. А в основном его жертвы неистовствовали ужасно...

3

Было раннее, раннее утро. Темное, темное... Очень сильно хотелось, но чертов горшок куда-то запропастился. И он очень злился и нервничал, и даже слегка повизгивал от нетерпения. Насилу горшок отыскался, но теперь, это просто ужасно, пропало причинное место. Правда оно отыскалось немного быстрее, чем горшок в темной комнате, но было так страшно, что вдруг оно да не найдется. Ну, слава богу! Теперь, наконец, все удастся! Но время было упущено и хотелось уже так сильно, что в нем ходуном все ходило от дрожи, и он мазал все время, отчего на полу появилась изрядная лужа. Наконец-то... Он лег рядом с лужей без сил и просто блаженствовал. Но лужа противно воняла. Он снова обшарил комнату на четвереньках, нашел какую-то тряпку и, брезгливо кривляясь, уничтожил следы позора, улегся и снова уснул, счастливый безмерно...
Все хохотали ужасно. Разъяренные доги лаяли и прыгали как очумелые. Властитель топал ногами, бил по столу кулаками и слезы по красным щекам текли не переставая.
Анемичный артейский наследник стал сине-зеленым, щека его дергалась, рот перекосило; еще в самом начале он взял из высокой серебряной вазы сочную грушу и теперь в пароксизме бешенства превратил ее в липкое месиво.
Все еще хохотали, когда Форца почувствовал вдруг неладное, оглянулся на сына, сорвался с места, схватил шута здоровенной лапищей за шиворот и вышвырнул вон. Но хохот не прекращался аж до тех самых пор, когда все наконец разошлись. И долго еще после пира вспоминали проделку шута и при виде наследника прыскали и отворачивались. Казалось, проклятую выходку никто никогда не забудет...

4

Всю ночь на рыночной площади стучали топоры, выли надсадно пилы, бранились усталые люди, но к утру помост и виселица на нем были готовы: новый властитель торопился с исполнением своей воли.
Поздним утром два дюжих увальня с постными мордами близнецов схватили шута подмышки, выволокли наверх, швырнули в телегу, запряженную чалой клячей, привалили спиной к заднему борту, взгромоздились на козлы, и телега медленно потащилась по кривым немощеным улочкам на базарную площадь.
Еще с вечера ветер натащил на небо жирные черные тучи, и ближе к полуночи мощно и ровно повалил огромными хлопьями снег, первый в этом году, украшая прокопченный, угрюмый, загаженный нечистотами город, скрывая гадость и мерзость человеческой жизни. К утру снег прекратился, ударил морозец, и теперь было чисто кругом и красиво, и тихо, только галки и вороны кричали, но они не мешали тишине и покою. Снег скрипел под колесами. Кругом были красота и покой, но шут ничего не видел, не слышал, не чувствовал. Один только ужас владел им всецело. И только когда проезжали мимо снеговика с двумя головами, в нем что-то тихонько вздрогнуло, как капелька талой воды упала с сосульки и тут же снова застыла серою льдинкой.
Все те же два увальня втащили шута на помост и поставили перед толпой. Но ноги совсем не держали, и шут упал на колени, и стоял перед толпой на коленях, раскачиваясь как маятник. Палачу показалось, что жертва молится напоследок, и он не трогал беднягу. А толпа расплывалась перед глазами шута, и не было мыслей, и не было веры, а был один страх, гнилой, удушающий страх...
И тут вдруг случилось. Глаз шута зацепился за рожу рыбной торговки. Рожа пялилась тупо, жирный губастый рот приоткрылся, сальный чепец над узким наморщенным лобиком сдвинулся на затылок, рука теребила нетерпеливо бородавку на жирном носу…
Х-ха, что за сладкая рожа! Дивная рожа! Страх внезапно иссяк. Рожа его заслонила. Шут встал, не чувствуя боли. Весь выгнулся, точно змея, зад отставил, щеки надул, глаза выпучил и вдруг заорал на всю площадь голосом рыбной торговки, известным любому и каждому: «А-а-а... 
Кому рыбки! Кому гнилой и вонючей...» Он орал, что попало, корчил ужасные рожи, похабничал и сквернословил. Толпа, поначалу нестройно, хохотнула, качнулась и вот уже ржала отменно во всю мощь своих легких. А шут принялся за аптекаря, но не закончил: палач, здоровенный детина, одетый в неряшливый черный балахон и стальной шлем с забралом, чтоб не видно было лица, вдруг озлился, схватил бедолагу за шиворот и швырнул его под перекладину, накинул петлю, затянул до упора. Пол под шутом провалился, тело его задергалось в предсмертной муке, колокольчики на дурацкой шапке, что было сил, зазвенели... И все было кончено. И только толпа продолжала еще хохотать, доводя до безумия нового правителя артейского замка.

Ночью снова шел снег, а поутру помост разобрали, и на рыночной площади среди снега осталось черное скорбное место. Впрочем, до первой метели.

Поэзия

Андрей ШАЦКОВ

Родился в 1952 году в Москве. Окончил Московский инженерно-строительный институт. Работал в Главмособлстрое, Минхимпроме СССР, Минтрансе России, в постпредстве Республики Саха (Якутия) при Президенте России. Участвовал, будучи главным инженером, в создании уникального санаторного комплекса «Бэс чагда» на Николиной Горе в Московской области. Работал в газете «Слово».
Главный редактор альманаха  «День поэзии – ХХI век». Автор одиннадцати поэтических книг. Член Союза писателей России и Международной ассоциации журналистов. Кавалер ордена преподобного Сергия Радонежского. Лау-
реат множества литературных премий и премии Правительства Российской Федерации 2013 года в области культуры. Проживает в Москве и в Рузе.

НО СТРОКА С ТРОПОЙ ПРОЛЯГУТ РЯДОМ...

Весна

 Весна!
              Не едено, не пито
На мясопустную неделю:
Опять небесная орбита
Земли
            приблизилась к апрелю.

Искомкан лист бумаги в клетку...
Течёт вода из буксы крана...
Сирени сломанная ветка
В грядущем завтра...
                                     слишком рано.

Ещё земля, как с недосыпа...
Ещё глаза, как с перепою...
Но жаворонок трель рассыпал
Над деревянной городьбою.

И воробей – Аника-воин
Кричит с распятия скворешен.
Весенний воздух чист и хвоен.
А запах хвои чист и вешен.

И падает капель ночами
На равноденствья равновесье.
И утро падает грачами
На растревоженные веси.

И кружит головы на круче
Обрыва волжского откоса
Весна, летящая из тучи
Лебяжьей нежностью на плёсы! 

Весенние сны

По зелени, по травам след струящим,
Вдоль стерегущей Нижний тишины,
Средь прошлого – по грани с настоящим,
Бреду в свои предутренние сны.

Как будто возвращаюсь из похода,
Прорвав осады огненной кольцо…
На площади посадской, средь народа
Ищу твоё заветное лицо.

Кто взял тебя: монголы, готы, гунны?
Чьим стременем сейчас влекома ты?
Строги у Богородичной  парсуны
Глаза твои и скорбные черты.

Не каждого поэта Незнакомка
Одарит поцелуем в звёздный час…
Нательный крест да ладанка-иконка 
Одни – весь путь сопровождают нас

До встречи с небом в царстве Херувима –
Старшо́го брата птицы-журавля…
Под их крылами, верою хранима,
Весною просыпается земля!

Звезда декабриста
(Монолог поручика Анненкова)

Памяти легендарных  Ивана Анненкова и Полины Гёбль – 
супругов, упокоенных на Нижегородском кладбище

Французская шляпка, вуаль.
Фигура, обвитая флёром...
Гори же моя этуаль,
Гори над острожным забором.

За Нерчинском – только Восток.
А мысли уносят на запад.
Где в прошлом – шампани глоток,
Где в прошлом – волос твоих запах.
Но Бог не услышит молитв.
Отплясана жизни мазурка.
Он крепок пока – монолит
Гранитных столпов Петербурга.

Штыков ощетиненных сталь.
Халат арестантский, куртина.
Гори же моя этуаль.
Звезда декабриста – Полина!

До самой последней черты
Не будет лукавей кошмара:
Острог предвесенней Читы,
Венчание в церкови старой..

Кольцо из чугунной цепи.
Взахлёб поцелуй на морозе.
Конвойного оклик: «Не спи!»
И сани невесту увозят.

Я клятву свободе сдержал.
Имперская служба постыла.
Всеобщего счастья желал,
А счастья себе – не хватило.

Кандальная злая печаль.
Набухшая почками верба...
Гори же моя этуаль.
Даруй вдохновенье – Эвтерпа!

В день Успенья

В день Успенья: тихо, тихо, тихо
Облетают жёлтые леса.
Вызревает густо облепиха,
Падая в окно на край листа

Писчего, исчерканной бумаги,
На которой пёрышком скребя,
Купленном в коопунивермаге,
Я пишу – надеясь и любя!

И полны лесной водой колодцы,
И стоят бадейки вдоль скамьи…
Трудно с одиночеством бороться,
Если годы минули твои…

Но строка с тропой пролягут рядом
До заветных тёсаных ворот,
Где нижегородка с кротким взглядом –
Взглядом Богоматери живёт.
Над Окою – чайкой белоснежной
Промелькнёт изгиб её руки…
Свете тихий, свете безмятежный
Пролился на таинство строки

Той, что родилась под небесами
Осенин, начавших краткий пост.
Той, что я с утра читаю маме,
Забредя с цветами на погост…

И отступит горькое сомненье.
Всколыхнут ветра тугую тишь…
– Мама, может, на Её Успенье
Сына одинокого простишь?

Может быть, покуда сердце бьётся,
Разрешишь окончить жизнь в любви?..
Трудно с одиночеством бороться,
Даже если годы – не твои.

Не твои! Опередили время.
Снегопадом душу замели…
И лежит на всём Успенья бремя,
Лествицею – в небо от земли!

Время вышло
                                                             
Время – вышло. Хлопнув дверью, вышло,
На пороге пальцем поманя.
Грустью глаз нижегородских – вишня,
Проводи в далёкий путь меня.

Ты прости, прощай – грядут морозы.
Вороньём на Русь слетелась мгла…
Далеки июньские стрекозы.
Яуза от стужи замерла.

Всё в былом и ничего не надо?
Память половицей не скрипит?
Низкая железная ограда.
В ожиданье сына мама спит.

А в стране, что залегла по пояс
В зимние, холодные снега,
Ты живи, ничем не беспокоясь.
Лишь живи – и вся тут недолга́!

Елена ЗАСЛАВСКАЯ

Родилась в 1977 году в Лисичанске. Окончила Луганский педагогический университет. Редактор газеты Луганской государственной академии культуры и искусств «Камертон». Живет в Луганске. 
Автор четырех поэтических сборников. Представляла Донбасс на чтениях Literaturwerkstatt в Берлине (2008), на Лейпцигской книжной ярмарке (2012), на поэтическом фестивале в Берлине (2014). Готовит к печати книгу «Год войны». 

БУДЕТ ЩИТ ТЕБЕ ИЗ МОИХ МОЛИТВ

Я видела войну.  Я знаю, что такое бомбово-штурмовой удар, воздушная тревога, минометный и артиллерийский обстрелы, в мой дом тоже «прилетало».  Я возила морфин тяжелораненому бойцу и прятала оружие, когда город, в котором я родилась,  был под ВСУ.  Я знаю ополченцев. Знаю живых и знаю тех, которые уже не здесь.
Жизнь в Луганске непроста. Но  она дала мне понять по-настоящему, чего я стою, что могу, к чему стремлюсь, кто со мной рядом...

Автор

Черный хлеб

Долго не было беды. Долго.
Долго не было войны. Долго.

Успели дети подрасти.
Успели внуки подрасти.

А правнуки пока что не успели.
И сын сказал: Я ухожу. Прости.
И внук сказал: Я тоже. Отпусти.
И правнуки заметно повзрослели.

И снова кровь горячая лилась.
И Родина, кроилась, и рвалась.
И брат на брата шел, а друг на друга.
И стало черным молоко в сосцах.
И стала черной кровь в людских сердцах,
Как антрацит, наш краснодонский уголь.
Последний пласт. Из недоступных недр.
Наверх. Из самой преисподней.
История желает перемен
И крутит, крутит, крутит черный жернов.

Мы стали черным хлебом на войне,
А были… были золотые зерна.
Он  жив

Жив он, жив. –
Главная новость.
Жив он, жив. –
Повторяю на все лады
И голос
Разливается солнцем,
Отступает ожиданье беды.
Жив он, жив. –
Повторяют губы.
Жив он, жив. –
Долгожданный миг.
Под ногами цветут незабудки,
В небе ласточки и стрижи.
И становится мне заметно,
Как весенний распахнут мир,
Как он нежен и как он смертен,
И как он прекрасен, когда ты жив.

Эти русские

Эти русские мальчики не меняются:
Война, революция, русская рулетка.
Умереть, пока не успел состариться,
В девятнадцатом, двадцатом,
Двадцать первом веке.

Эти русские девочки не меняются:
Жена декабриста, сестра милосердия.
Любить и спасать,
Пока сердце в груди трепыхается,
В девятнадцатом, двадцатом,
Двадцать первом веке.

Ты же мой русский мальчик:
Война, ополчение, умереть за Отечество.
Ничего не меняется,
Ничего не меняется.
Бесы скачут,
А ангелы ждут на пороге вечности.

Я твоя русская девочка:
Красный крест, белый бинт, чистый спирт.
В мясорубке расчеловечивания
Будет щит тебе
Из моих молитв.

А весна наступает. Цветущие яблони
Поют о жизни, презревшей тлен,
Так, будто они – православные,
Русские и после молитвы встают с колен.
Границы

Нас разделяют границы.
Линия фронта. Линия жизни.
Мы будем друг другу сниться,
Это все что осталось нам ныне.

Я ничего не забыла...
Но снова в который раз,
Обрывается связь мобильная,
Остается сердечная связь,

Ни прощения, ни отмщения,
Только боль распинает грудь,
Не осталось путей сообщения,
Только Млечный Путь.

И по звездам, что в небе светятся,
Через взорванные мосты,
Я лечу к тебе, чтобы встретиться,
У взятой тобой высоты.

Горе

Бывает, горе выходит горлом,
Бывает, горе выходит громко:
И бабьим воем,
И жутким воплем,
И детским криком,
И волчьим рыком,
Бывает, горе выходит тихо:
Глубоким выдохом,
Легким всхлипом,
Бывает, горе и не выходит,
А затаится, птенцов выводит.
Глядят глаза, будто две воронки,
Знать, вместо сердца внутри вороненок.
Он подрастет, его крылья окрепнут,
Откроешь настежь грудную клетку:
Лети, узнай необъятность простора…
Как пусто стало в душе без горя.

Стала Война раздавать имена

И стала Война
Раздавать имена
Героям.

А Родина-Мать…
Ей пришлось замолчать
От горя.
Он пал безымян
В ковыль да бурьян
В поле.

– Как тя звать-величать,
Как тебя поминать,
Воин?

– Много светлых имен
Опалимы огнем
Войн.

Много чистых имен,
Но на каждом пятно
Крови.

Много славных имен
Мамы, папы нам дали.
Среди них и мое.
Поминайте как звали.

После трудного лета войны

После трудного лета войны
Я вернулась в Луганск,
Чтобы снова здесь жить
И нелепые вирши слагать,

А в доме моем кто-то был.
Кто же? Да бог весть!
Я изучила следы
И догадалась – смерть.

Она заходила. Никого не застала.
Сильно ругалась. Разбила все окна
И острые стекла
Кругом разметала.
Соседи сказали просто:
Дом обстреляли из «Града».
Моя нежданная гостья
Оставила мне подарок –
Черный железный осколок,
Маленький, смертоносный.

Что из него мне сделать?
Кольцо обручальное, солдатика детям?
Нет, сделаю крест нательный.

Настя, приезжай

Дорогая Настя,
Если бы ты только приехала в этот город 
и увидела его!
Он как птица с перебитыми крыльями.
Он как самолет в крутом пике.
Он как человек с распахнутой снарядом грудью.

И в горле становится ком,
И мысли путаются,
И в глазах соленое море.

Но я все равно тебе пишу,
Чтобы ты хоть на миг увидела его лицо,
Постаревшее за одно лето войны
На много лет.

Дороги изрыты воронками.
Провода висят, как оборванные струны.
В стенах домов пробоины.

Открытые раны –
Пространственно-временные проломы
В прошлое, в мирное время.

Во время, когда
Мы были счастливы,
Мы были вместе,
Мы были…

Помнишь, как мы катались на велике,
Обгоняли маршрутки,
А люди махали нам из окон.

Помнишь, как мы писали картины,
И писали стихи,
И писали признания.

Ты написала на моей двери:
Дай сердцу волю –
Заведет в неволю.

Мое сердце блуждало.
Мое сердце блудило.
Мое сердце заблудилось.
И никак не вернется домой.

В моем доме без стекол холодно,
Зато звезды заглядывают прямо в квартиру,
Попить чайку со сгущенкой.

Кошки возле домов сбились в стаи,
Вороны в парках кричат так,
Что слышно за километр.

Собаки-бродяги
Не боятся людей,
А как и люди, боятся обстрелов.
Свечки и спички стоят дорого.
Мясо стоит дорого.
Молоко стоит дорого.
Но есть вещи совсем бесценные.

Люди говорят друг другу: Здравствуйте!
И это приветствие обретает старый смысл,
Давно утерянный и затертый.

Я знаю, что если я сегодня не отправлю тебе письмо,
Завтра может не быть света,
А может и меня не быть,
Но засыпаю я все равно счастливой.
И только по утрам мне все еще хочется плакать.

Настя, приезжай.

Весна 45-го года

Ворковали голуби,
Расцветали яблони, –
Белоснежным облаком
У порога замерли.

Светом осиянная,
Цветом осененная,
По земле израненной
Шла весна влюбленная,

Светом осиянная
И неопалимая,
Через все страдания,
Милая, счастливая,

Шла без озлобления,
Позабыв про мщение,
Шла весна победная,
Шла весна священная!

Расцветали яблони,
Ворковали голуби,
Под весенним знаменем,
Воскресала Родина.

Наталья УВАРОВА

Родилась в 1982 году в  Дзержинске, Нижегородская область. Окончила филологический факультет Нижегородского госуниверситета. 
Автор сборников «Голуби и крысы», «Бабочка». Публиковалась в журналах «Нижний Новгород», «Ковчег», «Невский альманах». Финалист и лауреат нескольких конкурсов поэзии и фестивалей авторской песни. Лауреат II слета молодых литераторов в Большом Болдине (2015). Выступает с авторскими поэтическими моноспектаклями. Живет в Дзержинске.

СЕЙ ВОПРОС ИЗ КАМНЯ КАК БУДТО ВЫСЕЧЕН...

Братья Карамазовы

Заходи, присаживайся, рассказывай.
Что нам делать, кто из нас виноват. 
И кто Федор Палыча Карамазова
порешил, пробравшись в полночь в осенний сад.

Вот она напротив. Что скажешь, батенька?
А в глазах неласковых тьма и лед.
Как ее там  – Грушенька али Катенька?
Кто их к черту, барышень, разберет. 

Все живем заветами да наказами:
не гневи, не жалуйся, не проси… 
Ах, вы братушки мои – Кара-мазовы!
Сколько вас разбросано по Руси! 

Ах, дороги русские, грязь да камушки,
песня воем выльется из груди…
Хочешь с чертом свидеться, брат Иванушка?
Так ты ближе к зеркалу подойди. 

Померещатся Красная да Болотная
сквозь туманы, гати да лебеду.
Только душу гложет тоска животная
на крюке железном висеть в аду.

Ну а ты, из хлева да в спальню барскую,
принарядишься – вылитый херувим!
Как ты нас не балуй да не приласкивай,
все одно –  кривляемся да смердим.

Куролесим, любим да ищем выгоду,
все скребемся к свету, впадая в тьму.
А потом, очнувшись, приходим к выводу:
рай вокруг невыгоден никому.

Если все не божьей, так чьею волею?
Где ж она, хваленая благодать?
Если, братец Митенька, все дозволено,
Где ж тебе с породою совладать? 

Как тут жить без страха да без зарока нам?
Натворим, а думаем опосля. 
Человечья воля – она ши-ирокая:
монастырь да каторга, да петля. 

Не молись, Алешенька, не оплакивай.
Сверху Бог, снизу мать-земля.
Разбрелись, рассыпались, словно яблоки
от дурного батюшки сыновья.

Сей вопрос из камня как будто высечен, 
до сих пор волнует людской мирок:
что сгубило вас: женщины или тысячи?
Или сила, траченная не впрок?

Как же много русских пропащих мальчиков!
До сих пор гуляете среди нас.
А что до батюшки Федор Палыча, 
он не откроет ставни на этот раз.

Слова-руда

Кто сказал тебе, что слова – руда?
Над тобой руда, под тобой вода.
И слова вокруг, и слова – гора,
Это все всерьез или все – игра?

И согласно правилам той игры
ты слепая лошадь внутри горы:
вагонетка, рельсы, упрямый склон
и за смену норма сто тысяч тонн.

Ты зажат в тоннеле, как жалкий крот,
и вперед  – сквозь толщи пустых пород,
и трещит натруженно твой хребет – 
хоть один нашелся бы самоцвет!

Вот из шахты выполз ты, весь чумаз,
и клянешься: нынче – в последний раз,
проклинаешь яростно свой удел –
лучше впрямь бы в баре поить людей.

А на волю вырвешься – сущий ад.
Вот ходи доказывай всем подряд:
я не шут гороховый, не игрок,
я пишу зачеркнуто-точка-док,

я листы мараю, снимаю стресс,
на ладонях стертых наждак словес,
а потом признают твой стих лихой
не алмазной крошкою, а трухой.

Вот бы крикнуть лихо в провал небес:
я не вашей крови, я вне, я без.
Ощутить себя за границей форм
да шагнуть в распахнутый окоем.

Кто сказал тебе, что слова – руда.
Над тобой руда, под тобой – вода.
И слова вокруг, и слова – гора.
Вот такая подленькая игра. 

Осенний апокалипсис

Кто бы мог угадать, что одних нас судьба пощадит.
По ошибке, случайности, воле, какому-то высшему праву.
Нам теперь наблюдать, как туманный осенний иприт
заливает луга, дожелта выжигает дубравы.

Нам завещано – жить. И за это не благодарят. 
Нынче это насмешка, пустая никчемная треба.
Но плодами нам в спину бесстыже кидается сад,
и глаза выжигает циан беспощадного неба. 

Мы бредем сквозь колючий бурьян, паутину ветров, 
мимо духов сих мест, различимых едва и во тьме лишь,
разоренных урочищ, померкших немых городов, 
мимо выжженных пастбищ, поруганных капищ и селищ.

Нет. Не трогай пока. Ты на волю сорвавшийся зверь – 
ослепительно юн, одержим, независим и пылок.
Ты остался со мной. Ты за главного нынче теперь,
раз избегнул петли, яда, слова лживого, пули в затылок.

Помнишь – солнце садилось, неистово пел у костра
миннезингер, боян, собиратель никчемных историй.
Помнишь, небо, закат и тенистых дерев веера, 
или домик на сваях над морем, которое вовсе не море.

А теперь перед нами чудес до скончания века не счесть:
марсианские красные скалы и лунные вечные льдины.
За какие заслуги нам выпала участь иль честь
мир, разъятый на части, опять собирать воедино.

Этот мир нынче – наш. Мы как боги. Задачи просты. 
Починить все его шестерни, его оси, заслонки и клеммы.
Нас с тобой пощадили. Зачем? Мы бесплодно-пусты.
Мы чисты и невинны, как первые люди Эдема.

Нас с тобой пощадили. Мы слепо бредем сквозь туман,
и земля по-щенячьи щекочет и ластится к стопам. 
Мы вдыхаем весь мир,
его терпкость, миндальность и прянь.
Он покуда
не узнан, 
не назван, 
не попран.

*  *  *

Биография чиста. 
Что прочтешь ты – все случайность.
Тайна первого листа –
величайшее из таинств.

Все что не окинет взор –
клейко, молодо, упруго.
Отраженья снежных гор
в глади заливного луга.

И бунтуют соловьи
в дымке майского рассвета.
Словно не было зимы, 
словно впереди все лето. 

Из будущих книг

Александр КОТЮСОВ 

Родился в 1965 году в Нижнем Новгороде. По образованию физик. Кандидат физико-математических наук. Работал в федеральном правительстве, был заместителем министра, депутатом Государственной Думы (фракция «Союз правых сил»). 
Автор двух сборников прозы, рассказы печатались в журналах «Нева», «Знамя», «День и ночь», «Сибирские огни» и др. Член Союза писателей России. Живет в Нижнем Новгороде.

ГНЕЗДОВЬЕ БАКЛАНОВ, 
или У каждого свое Саргассово море

Отрывки из романа

Глубокой ночью, когда город обычно спит, в два часа пятнадцать минут 14 июня 1941 года в квартиру преподавателя истории Каунасского университета Казиса Скушинскаса, что на третьем этаже дома номер 15 по улице Вильняус города Каунаса, постучали. Стук был громким и властным. Соседи так не стучат. Гости тоже. Да и откуда гости в столь позднее время. Бах, бах! Какое там извините-простите. Бах, бах, еще раз бах, бах, и потом уже без остановки, так что дверь того гляди с петель. То ли кулаком, то ли сапогом, то ли прикладом, а скорее всего, и тем, и другим, и третьим одновременно. Много народу, видать, по душу Казиса или семьи его. Отворяйте, иначе ломать будем, шумели на лестнице. Весь подъезд так недолго разбудить.
Хозяин квартиры поднялся с кровати, включил свет, накинул на плечи халат и пошел открывать. Дверь, немного скрипнув – уж год как смазать просится, все некогда, то лекции, то студенты, то работы научные, диссертация опять же, а там же масло специальное, не растительным ведь, подумалось в который раз – впустила в коридор четверых вооруженных мужчин. 
– Вам кого? 
– Скушинскасы? 
Кивнул утвердительно.
– Значит, вас!
Ответили на литовском – тот, что первым вошел – грубо, резко, как ладонью по столу, хрясь, так что вздрогнуло внутри все. Местный, видно сразу, без акцента. Черные волосы, кудрявые, хмурый взгляд, лет тридцать. Остальные молчали, винтовки на плечах, видно по глазам, мол, если что не так, то… стрижки короткие, взоры хмурые, уставшие, лица серые, одинаковые, безликие, не читаются, встретишь где, не узнаешь, хоть наизусть учи, по каждой черточке, морщинке, волоску, не упомнить за жизнь, сотрется вмиг.
Первый предъявил документы. В свете тусклой лампы мелькнуло – Гинзбург. Арон. Начальник управления... какого… что там… безопасности… по каким-то делам… каким… Казис не успел, да ладно, видно, люди не чаю попить. С полномочиями. По лицам понятно. Такие не ходят без полномочий. Особенно по ночам.
– Собирайтесь, – приказал Гинзбург. – Два часа у вас. Есть решение. Дольше ждать не будем, не положено.
В воздухе повисла тревожность. Как собираться? Куда? Зачем? За что, главное? Ночь на дворе. Много вопросов, много, спросонья и не сообразишь. А что в ответ? Через губу ответ, с неохотой – переселение, объяснил военный. Переселение. Новое слово. Хотя где-то слышано уже. Как из другой страны, из другого времени, из чужой жизни, из глубины памяти. Переселение, словно выдохнул Гинзбург из себя, не вы одни, не вы. Решение. Наверху принято. Сотни, сотни семей, а то и тысячи.
– За что?– спросила хозяйка, Алдуте, жена Казиса. Из-за полуоткрытой двери. Тоже встала, вслед за хозяином, на плечах пуховый платок, зачем, не зима же, июнь, лето, тепло на дворе.
 Военный пожал плечами: не наше дело. Мы люди военные, знать не обязаны. Есть приказ. Мы исполняем. Не вы одни. Много семей, много.
Будто легче всем с того, что много.
– За что?– еще раз спросила она. – За что? 
Добилась своего. Ответил. Неохотно, но жестко и четко. С ударением на каждом слове. 
– Вы – враги народа, – прокатилось по квартире, по коридору, ушло куда-то в зал, там отразилось от зеркального трюмо и затихло на кухне. Словно топором рассекли слова воздух. – Враги! – Тихо-тихо стало. Только в углу где-то заскреблась мышь. Так и не вывели, покачала Алдуте головой, а сколько травили, соседка вон дала яд, враз выведешь, обещала, а все нипочем.
– Враги? Какие враги? Какого народа? – спохватился Казис.
– Советского, – был ответ.
– Советского?
– Да!
– Что мы сделали? – было совсем завелась уж Алдуте, – Я – преподаватель математики в школе, мой муж тоже преподаватель. Истории Литвы. В университете. Очень хороший преподаватель. Его любят студенты, он прекрасный рассказчик, автор многих монографий. Знает все про нашу страну. Все. Вот диссертацию докторскую написал о национальном пути развития литовского народа. Скоро защита. Наверное, осенью уже.
– Знает все про нашу страну, – повторил за ней военный, нахмурился, по лбу резко трещинами пролегли морщины. – Нет вашей страны, – 
потом помедлив, немного с издевкой где-то: – рассказчик. Не думаю, что там, куда вы переезжаете, это все может пригодиться. Хотя, возможно, – поднял глаза куда-то в потолок, вгляделся с прищуром в тусклую лампу, задумался, представил что-то и почти про себя уже, – ни радио, ни газет, ни книг. Разве только «Правда». «Правда» должна быть. 
Рассказчик... рассказы пригодятся. Если конечно будет время и желание. Впрочем, – помедлил, – времени, похоже, у вас будет, хоть отбавляй. Видите ли, – вдруг разговорился, – ваш муж преподает… преподавал, – 
поправился он, – историю буржуазного государства, государства капиталистического, которое называлось Литовская республика. Такой страны больше нет, есть Литовская ССР, социалистическая республика в составе Советского Союза, слышите, социалистическая. Эксплуатации человека человеком положен конец. Литва уже год как добровольно присоединилась к Советскому Союзу. Подчеркиваю – добровольно! Советский Союз защитит вас от фашистов. Отдельно от СССР Литва теперь не существует. Раз нет страны, значит, нет и истории. Все сдано в архив. Документы на полках. Нет истории, значит, нет и преподавателя. У Литвы теперь новая жизнь, новые законы, новая история, советская история. И что важно – новое будущее. Светлое будущее. В университет пришлют другого преподавателя, который будет руководствоваться решениями последнего съезда партии. Коммунистической партии. Так решил товарищ Сталин. Так решила партия. А партия знает, что делает. Спорить бесполезно, будет только хуже, вот решение суда. Вы – враги народа. Вы противитесь скорейшему строительству в Литве коммунизма. Он вам не нужен. А значит – вы не нужны новому государству. Оно перевоспитает вас. Вы осуждены. Вот решение. Статья 58, часть… Ознакомьтесь, подпишите. Впрочем, можете не подписывать, это ничего не изменит.
Заученно произнес, сухим языком, без эмоций, словно готовился, знал, что впереди еще много, много таких. Много семей, сам сказал, сотни, тысячи… На всех эмоций не напастись. К каждому нельзя с открытым сердцем. Сердце не выдержит. Холодная голова, чистые руки…так кажется, говорил Дзержинский. Или не так. Это не имеет значения.
Гинзбург помахал перед глазами Казиса бумагой:
 – На вот, смотри, если не веришь… смотрите. 
Потом ухмыльнулся и, видя растерянный взгляд, словно в издевку, медленно, выговаривая каждую букву, прочитал текст: «Пожизненно, в дальние районы Сибири». Так и было написано. Пожизненно. 
Казис стоял посреди прихожей, ни вправо, ни влево. Словно и не живой. Алдуте закрыла лицо руками. Боже мой. Не верила. Не могла поверить.
– Время теряете только, – бросил беглый взгляд на левую руку военный. Старые часы, на кожаном ремешке. Приложил к уху, встряхнул – ходят, все в порядке. Потом прошел в сапогах в зал, не вытерев ноги, пошарил по стене рукой, щелкнул выключателем – зажегся свет, уселся на диван, вальяжно, нога на ногу и оттуда уже из зала совсем по-домашнему: – Я бы на вашем месте не разговаривал, а собирался. Два часа у вас. Пятьдесят килограммов на семью. Ну, а одеть на себя можете все, что угодно. Совет дам, по дружбе, – ухмыльнулся, – хотя какие вы друзья! Берите с собой только самое необходимое – деньги, документы, одежду, теплую одежду, сапоги, валенки, если есть. Хотя какие у вас валенки, откуда…
– Сейчас же лето, – удивился Казис, пройдя в зал за ним, – июнь на дворе, плюс двадцать. 
– Там будет холодно, – прозвучал ответ. – Особенно зимой. Минус пятьдесят. Паланга покажется Африкой.
– Сибирь?! – не поверил Казис. Каким далеким казалось это слово. Что-то огромное, белое, неизведанное, в десятки раз больше его маленькой страны Литвы.
– Сибирь, – военный кивнул и как-то устало совсем добавил. – Там всегда холодно, даже летом. Да и лета там нет. Осень, зима и немного весны. Особенно за Полярным кругом. – Гинзбург поежился, словно представил себя там на миг. – Вечная мерзлота. Снег, ночь, полярная ночь.
– Что случилось? – послышался голос дочери. Дануте вышла из своей комнаты. Ночная рубашка до пят, волосы рассыпались, выбились из косы, заплетала мама на ночь, заспанные глаза, разбудили, в руках плюшевый зайчик. Увидела солдат с винтовками, не испугалась, спросила: – Мы уезжаем, мама? Это война? Нас эвакуируют?
Алдуте подошла к ней, прижала крепко. Хотела промолчать, какая ж это эвакуация. Пожизненно. Нет никакой войны. Может, будет скоро, может, нет. Пока нет. В Европе война, до нас не дошла еще. Не смогла сказать дочери правду. Кивнула в ответ: война, эвакуация, поживем недолго в Сибири, это чтобы фашисты нас не убили. А как закончится все, сразу домой. – Иди в свою комнату, переодевайся, я сейчас. – Дочь заулыбалась, ребенок еще, хоть и десять лет, легко обмануть. – Я могу взять с собой зайчика? – и показала его военным. – Вот! Ему же без нас тут одному будет страшно. – Алдуте отвернулась, не хотела, чтобы дочь видела накатившие на глаза слезы. – Конечно, можешь, дочка, конечно.
 – Два часа. Только два часа, – напомнил Гинзбург. – Нам еще нужно в ночь по двум адресам. Всех должны забрать до утра. В восемь поезд. У нас все расписано. Лишнего ждать не будем. В четыре двадцать выезжаем, – и посмотрел на часы. – Возьмите еду, ехать долго, на неделю возьмите, не пожалеете. Я разрешу вам сверх пятидесяти килограмм. 
– На неделю еды?! 
– Да.
– Что можно взять?
– Хлеб, сало. Сухари. Не сушили небось? Понятно. Сахар, соль, чай. Крупы возьмите, картошки. Неважно. Любой еды. И скажите спасибо, что я с вами разговариваю. Это потому что местный. Они бы не разговаривали, – махнул рукой куда-то в сторону трех других с винтовками – те так и стояли, не шелохнувшись, в дверях, не издав ни звука – 
и зачем-то добавил: – Они из Смоленска. Прислали. – И потом: – В дороге могут и не кормить.
 Как не кормить? 
– Совсем? – удивилась Алдуте.
– Ну, не знаю. На всех может не хватить. Гарантирую только кипяток на станции. И то если принесут. Ну, может быть, что-то будет. Каша. Хлеб. Разве это еда. Впрочем, – замялся, – еда…нормальная еда.
– Вы действительно местный? – спросил Казис. – Как вы так вот можете?
Военный нахмурил брови. На все ли отвечать? Да и зачем? Но успокоился быстро, сразу почти, самообладания не занимать. Опыт.
– Да, – ответил он, – я здесь родился, мои предки жили на территории Литвы сотни лет, ходили в синагогу, жена – литовка, ее родители тоже отсюда, мы все здесь местные, коренные, – потом снова взглянул на часы, прищурился на мгновение и произнес жестко: – Хватит… Собирайтесь. Время пошло. – И вдруг, словно спохватившись, что-то не так, суетливо поднес к глазам бумагу и начал вчитываться, щурясь от плохого света. – Четверо. Вас же четверо. Где ваш сын? Здесь написано – 
Альгирдас Скушинскас. Спит? Да вы что! Какое там спит. Не время сейчас. Будите быстрее! Немедленно!
Алдуте вспомнила, как чуть меньше года назад, в июне сорокового, утром она проснулась от шума, врывавшегося вместе с запахом начинающей зреть вишни в полуоткрытое окно с улицы. В то время гостила она у мамы в небольшом литовском поселке, деревеньке, считай, километров двадцать от Каунаса, в доме, где родилась сама, где прошло все ее детство, где бегала она по чистым мощеным узким улочкам с ребятами, где пошла в школу, впервые по-детски еще влюбилась в одноклассника – голубоглазого Римантаса, ничего серьезного, просто гуляли, держась за руки, он один-то раз всего сделал попытку поцеловать ее, но она отвела губы – рано, вот закончим школу. А потом… потом поменялось все в жизни, уехала из поселка в город, учиться дальше, создавать семью, растить детей. Встретила Казиса, поняла, что это судьба, вышла замуж, родила Дануте, потом Альгирдаса.
Шум не смолкал, заглушал собой пение птиц, в это время года поют они круглые сутки. Алдуте накинула на плечи халат и выглянула в окно. Во дворе их дома прямо на траве сидели солдаты. Она сразу поняла, что это русские. Усталые лица, взъерошенные волосы, на сапогах дорожная пыль. О том, что Литва вошла в состав СССР, уже несколько дней говорили по радио. Вхождение советских войск в республике приняли с настороженностью и некоторым опасением. Кое-кто даже уехал, те, кому было куда уезжать. В Польшу, к родственникам. В Канаду. Некоторые даже в Америку. Скушинскасы уезжать не стали. Да и некуда им было ехать. Русские добрые, сказал Казис тогда, я знаю, они защитят нас от фашистов. Правда, и тогда ходили слухи про переселение. Поговаривали, что в СССР это уже происходило, кого-то отсылали вглубь страны. Скушинскасы не верили. Как можно в это верить. Если кого-то и выселят, то только нехороших людей. Скушинскасы остались. Мы же хорошие? – спросила тогда Дануте, услышав разговор родителей. – Хорошие, дочка, хорошие, – потрепал по голове ее Казис.
Были, конечно, и те, кто воспринял вступление Литвы в СССР с радостью и надеждой. Прежде все местные евреи. В Литве жило их много, исторически много, испокон веков находили он себе здесь приют, особенно в Вильнюсе и Каунасе. Скушинскасы и квартиру свою снимали у одного из них. Кого еще им было ждать – немцы бы всех их поубивали.
 Солдаты расположились на привал. Одни, подложив себе под голову свернутую шинель, лежали с закрытыми глазами, другие, прислонившись спиной к плетню, смотрели по сторонам. У сарая, задумавшись, молодой рыжий совсем парень читал письмо, шевеля губами. Двое натирали здесь же во дворе сорванным пучком травы музыкальные инструменты – медные трубы. Те ярко блестели на солнце, разбрасывая по двору десятки солнечных зайчиков. Один из них скользнул по глазам Алдуте. Она зажмурилась: подумалось, видимо, в Каунас им нужно войти с музыкой. Во дворе на лавочке спокойно сидел ее отец Юргис. Старый, мудрый, уверенный в себе. Он молча смотрел на солдат и что-то шептал губами. Рядом стояла мать. Теребила руками платок. Нервничала. Внезапно чуть вдалеке заиграл марш, словно сигнал к подъему – 
окончен привал, тра-та-та-та-та, пора в дорогу, из соседних дворов стали выбегать солдаты, отряхивая с себя пыль, прилипшие соломинки и клацая желтыми пряжками ремней. Военные в их дворе тоже начали собираться. Алдуте увидела, как офицер, с погонами, видно, командир, торопясь и в то же время с какой-то неловкой застенчивостью, подошел к Юргису и заговорил.
– Отец, – донеслось до нее сквозь приоткрытое окно, – может, найдешь нам немного хлеба, – и после секундной паузы, чуть тише, потупив глаза, – есть, понимаешь, хочется, нас со вчерашнего дня не кормили, обоз с продуктами застрял где-то…
Слово «хлеб» он произнес как-то особенно, словно с уважением.
Юргис повернулся к жене: 
– Быстро буханку неси, а если есть больше, так и больше тащи, купим потом… и сала, возьми там из погреба шмат сала. Не жалей. Свои ведь. Наши ребятки…
В их семье знали русский. Отец несколько лет работал в Белоруссии, что-то строил. На русском там говорили все. Вот и отец выучил. Алдуте тоже понимала и знала его достаточно сносно. Мать появилась через минуту. Принесла хлеб. И сало принесла. Все, как отец сказал. В белой, много раз стиранной, но чистой тряпице. Солдаты уже стояли за изгородью, ждали командира. Военный понюхал хлеб, поцеловал его и сложил все в рюкзак, потом неожиданно поклонился матери и перекрестился.
– У вас же нет Бога, вы ведь советские, – поднялся с лавки отец удивленно, – зачем ты крестишься?
– Нет, – услышала Алдуте, голос военного заглушал стройный шаг солдат, раз-два, раз-два, песню за-пе-вай, они удалялись от их дома, оставляя за собой облака пыли, – Бога нет. Зато есть товарищ Сталин. Он нам и бог, и отец родной. 
Последние слова утонули в звуках военного марша…

– Одевайся теплей, – сказала Алдуте дочери. – А лучше, – она замялась на секунду, – лучше надень на себя побольше, сколько сможешь, штаны, юбку, платье, даже несколько платьев. Чем больше ты наденешь, тем меньше нам нести в руках. И шубу. Надень обязательно шубу. Ту самую, новую, которую я подарила тебе недавно. 
– Сейчас же лето, мамочка, – удивилась дочь, – да и шуба мне немного велика, ты же сама говорила, что на вырост. 
– Вот и хорошо, что велика, – сказала Алдуте и замолчала. Не знала, что еще ответить дочери. Не умела врать. А правду… как тут скажешь ребенку правду. Чувствовала сама, не на месяц едут, не на год, надолго. 
– Там нет лета, – чиркнул спичкой Гинзбург, услышав девочку, и закурил. – Слушайся маму, дочь. Родителей всегда надо слушаться. Родители хотят детям своим только добра. 
Сказал и замолк, выпуская кольца дыма в темный потолок. Словно задумался о чем-то личном. Может, о детях своих…
Скушинскасы начали собираться.

 *  *  *

Паланга – маленький город, стайка улиц параллельных морю. Одна центральная, вытянувшаяся на несколько километров, от нее до кромки воды шагов пятьсот, семьсот, десять минут не торопясь. На улице магазины, кафе, гостиницы, костел. Другие, поменьше, поскромней, сеткой своей перерезают ее, как пирог, слева, справа, поперек. Направо к морю, налево – от него, на выселки куда-то, в поля, лес потом. Здесь все вокруг лес. К морю по любой, хочешь – по этой, хочешь – по другой. Заблудиться нельзя. Везде указатели. Можно просто идти по ветру. Кренятся сосны, верхушки мечутся, как флаги, сильный сегодня. Ветер дует с моря. Или наоборот. Главное, не забыть, не перепутать. Утром в одну сторону, вечером в другую. Можно не думать о ветре. Можно идти по людям. Утром поток направо, значит, справа море. Вечером налево, значит – слева все отели. В Паланге нельзя заблудиться. 
Ботинки в руках. Я иду по пляжу, загребая босыми ногами песок. Он просачивается сквозь пальцы, прохладный, мелкий, почти белый. Я щурюсь от яркого солнца, далекие детские воспоминания накатывают на меня волнами. 
Черное море, лето, июль–август, недалеко от Одессы, пансионат с простым русским названием – Сергеевка, давным-давно, рядом с лиманом, пока отец на шабашке строит железную дорогу где-то под Якутском, ломает спину тяжелыми шпалами, платят за лето больше, чем он инженером зарабатывает в год, я – ребенок, всего-то восемь, с мамой, с дедом, втроем. К деду мы приезжаем каждое лето. В Кишиневе дешевые фрукты, беззаботная жизнь и яркое солнце. Фрукты растут везде. В садах, за забором, во дворе, просто на улице. У нас в городе липа, американский клен, а тут – вишня, алыча. Поднимай руку, срывай ягоду, вытирай ее о край майки и в рот. Неделю в Кишиневе и майку не отстирать. Под тутовником на асфальте чернильные кляксы. Голуби ходят важно, квелые от зноя. Из фонтана черпают клювом воду горлицы. В Кишиневе жарко и душно. Городу не хватает воды, городу не хватает моря. Моря здесь нет. Только Комсомольское озеро, теплое, грязное, вобравшее в себя пот тысяч отдыхающих. Дед военный, в отставке, майор, в те годы инженер-строитель, развелся с бабкой моей еще до войны. Так и живет один, бобылем, скоро пенсия, жениться уже не судьба, да и не надо ему, спокойней холостяком, привычней. К деду иногда приходит женщина, готовит, убирает, стирает. Ветеранам войны в стране почет. Дед один из них. Дед – мирный военный. Хотя медалей во всю грудь. Когда немцы начали отступать, они взрывали за собой все мосты. Надеялись остановить наступление советских войск. Дед мешал их планам. Он появлялся возле взорванного моста и вместе со своими подчиненными строил переправу. Каждое лето профком дает деду бесплатную путевку в пансионат. Мы едем с ним второй раз. Электричкой до Одессы, потом на автобусе. Приезжаешь, бросаешь чемоданы в номер, хватаешь ведро в одну руку, пакет еще побольше с собой, в другую бутерброд, я побежал, говоришь, поешь нормально, кричит вдогонку мама, а ты уже далеко. Лиман. Три часа назад пыльный, душный город вокруг, и вот…По колено воды всего, и ты идешь по ней босиком, засучив штаны. Мидий ворох в песке под слоем зеленой воды, иди аккуратно, не обрежься, сотни их под ногами, сотни, тысячи. Да что там тысячи – миллионы. Черные, блестящие, в иле чуть, водорослями обросли. Карим смотрят на тебя глазком с белым обводом, это я, забирай, если нужны, конечно. Дразнятся. И песок на мелководье весь дорожками изрезан, плетет тварь морская свой узор, ползет куда-то, куда ползет? Ищет еду, пищу, корм. И ты с ведерком, хвать ее со дна, не краб, не убежит, закрылась сразу, думает, не возьму. Вон другая, третья вон; быстро ведерко полнится.
Мидии не по мне. Да и кому их тогда с лимана. Подножный корм. Не для нас! Тогда не ел никто. Да и не знал, что можно есть. Некому сказать было. Это сейчас деликатес. В ресторанах официанты в белых рубашках с бабочками – вам спагетти с вонголе или с мидиями? Сколько граммов? Как граммов, вон их ведром под Одессой черпай. Так у нас мидии французские, с Лазурного берега, там другой вкус, собственно. А еще суп бельгийский с ними, вкуснотища такая, сейчас в Брюсселе на каждом углу, от десяти евро до пятидесяти в сезон, по текущему курсу-то ого-го-го, с овощами бульон еще, с сельдереем, прямо из кастрюльки, на стол ее, пиво в разлив, хотите обычное, хотите с фруктовым вкусом. Триста сортов пива. Мидии руками достаешь, разваренные, раскрытые, горячие, мясо сочное морем дышит. Свежие, не со льда даже, просто свежие, из моря. То сейчас. А для нас, пацанов тогда, что такое мидия? Ничего. Маета, мусор под ногами, грязь, нечисто, склизь. Как такое есть?
Не ели. Не себе собирали. Бычкам корм. Не корм точней, а наживка. Да нет, не тем бычкам, что на поле, му-му. Те силос да траву. Будут они мидиями питаться, как бы не так. К лиману и не подойдут. Хоть и не море, а соленая вода, не попьешь. Другие бычки есть, в лимане том же живут, мелкие, с ладошку, и это большой еще, а так с пол-ладони всего. И голова в половину. А от той половины половина рот. Всю мидию проглотить готов, с раковиной вместе. Но тоже рыба. Та еще, соленую завялить коль. На солнце лиманском жарком, за тридцать, красота – день, ну два от силы, и готов твой деликатес. Вкуснотища. Дед пивом запивал, ходил в поселок с трехлитровой банкой, полную наливал, выпивал за день, редко за два, покрякивал от удовольствия, я облизывался только, мне пива нельзя, мал еще. Я так бычков ел, всухомятку. Голову отрываешь у него, шкуру за плечо в песок и в рот, что осталось, с чешуей, с костями. А что там кости – мелкота. На зубок перемолоть. А мидия для бычка наживка. Хорошо шел бычок на мидию. С настроением. Самому ему из раковины ее не достать. Крепок дом, надежно защищен, от таких, как бычок, не одно тысячелетие спасается. А от человека спасения нет. Ножиком ее из панциря вытащишь, что, думала, не достану, куда там, сопротивляется, пищит, скрипит, на крючок ее и леску с мостков, там мостки через лиман, высокие, воды не видать. Леску много раз на палец намотал, чтоб не утпустить, и ждешь сидишь, в натяг. Вдруг, чу, задергалось внизу. Ты тоже дерг, и тянуть. Раз, два, три и вот он в руке, рот, хоть кулак засовывай. Ну с почином, что ж, в пакет ее, а из ведра другую мидию и снова ножом створки ее раскрывать, не достану, говорила.
И весь пансионат бычками пахнет на третий день. Вон висят на бечевке – и здесь, и здесь, у каждого домика, гирляндами серых хвостов. Хватит бычков на всех. А закончатся если, нарожает еще лиман. Сколько надо, столько и нарожает. 
А надоест за леску дергать каждый день, тогда у берега с тем же ведром в поход. А ведро лучше побольше взять, или сразу два. Корзину бы, конечно, но где ж ее корзину добыть на лимане-то. Курятник тут стоял лет десять назад, говорят местные, тутова и сгорел, сторожа по пьяни подпалили. Для шампиньонов лучшее удобрение помет куриный, его в земле у лимана на сто лет вперед. Не клюет если бычок, вон по траве у берега врассыпную, белые, видишь, головки в земле, спрятаться решили, а куда спрячешься, надо было желто-коричневый окрас у природы просить. Только один срежешь гриб, а рядом – другой, третий, хлоп, и ведро до краев, некуда больше класть. Это вам не в гастроном за искусственно выращенными. А времени-то всего полчаса прошло. Хватит, говорит дед, на жарешку набрали. С укропчиком, с лучком да маслом хорошо пойдет. А на завтра что хранить. Завтра бог новых пошлет, хоть с места не сходи. Шампиньоны быстро растут, главное, дождичком ночью землю сбрызнуть слегка.
Картошку к шампиньонам. Это на базар, мелкая как горох, молодая, утром с земли, чуть желтоватая, вся в черных родинках. Ее и чистить не надо. Помыл под краном и в кастрюлю варить. На десерт арбуз. Арбуз тот с бахчи. Не с грузовика, уже срезанный, а с бахчи. Руками не обхватить. Такого не видал никогда. В город наш мельче привозят, да и спелости нет той. На баржи недоспелые грузят, чтобы зрели в пути. Какой тебе арбуз, мальчик, а? – говорит шайтан. – Иди выбирай. Это все зовут его так, шайтаном. Узбек ли, молдаванин, татарин крымский, разве разберешь. Одна национальность на всех. Загрубела кожа на южном солнце, ветер выдубил ее совсем, коричневая, как земля, глаза в щелку, что думает – не разглядеть, да и зачем чужие мысли читать. Я бегу по бахче. Арбузы вокруг, как футбольные мячи, зеленые, с продолговатыми полосками, покрытые пылью, вон, вон, еще вон. В сандалетах земля, на ночь ноги черные, босиком, помыть не забудь. – Этот, – показываю я на мяч. Он самый большой, лупится боком на ярком солнце, засохшей почти уж веточкой чуть вниз. – Берем, – говорит дед. Шайтан вынимает из-за ремня свой нож, ятаган, он полукруглый, как месяц на небосводе, колдует, стоит у мяча, гладит, словно прощается. Режет шайтан с размаху ветку, раз, словно пуповину у младенца, я зажмуриваюсь, и вырывает своей коряжистой рукой арбуз из земли. Вырывает и поднимает наверх – вот! Арбуз заслоняет собой солнце. На секунду становится темно. Нет, это просто я закрываю глаза. Пятьдесят копеек, – говорит шайтан. Двадцать килограмм. На глазок говорит, рука наметанная. Дед лезет в карман и расплачивается. Что за деньги теперь. Да и тогда…
Я открываю глаза. Передо мною море. Не Черное, другое. Прохладное, Балтийское море, дюны, завернутые в низенькие ивовые заборчики, чтобы не убежали, волны, набегающие на берег и растворяющие построенные на песке замки.
У моря женщины, сотни женщин, красивых, летних, легких, обнаженных. Совсем обнаженных и не совсем, только наполовину. Женщины, как арбузы, немного в песке, лишь немного. Смуглые, загорелые, белокожие. Мне нравятся все. Особенно те, что моложе. Эту, – показываю я шайтану, лезу в карман за пятьюдесятью копейками и снова закрываю глаза.
– Молодой человек, вы на женском пляже, – кто-то трясет меня за плечо. – Мужчинам здесь нельзя, там перед мостком висит знак.
Я открываю глаза. Вокруг – осуждающие меня взгляды. Шайтана нет рядом. Шайтан остался на бахче. Это не арбузы, это женщины. Они не стоят пятьдесят копеек. Хотя у некоторых формы те же.

 *  *  *

Поезд прибыл в столицу Литвы рано утром. В пять часов. Еще тридцать минут до гостиницы. Нас встретил туристический автобус. Мы где-то в центре города. Темно, за окном начало января, совсем недавно мы отмечали Новый год, минус десять по Цельсию, чистое небо, длинные ночи, на морозе искрятся звезды, им вторит мерцанием своим снег. Завтрак в девять. Не в гостинице, напротив, в столовой. В самой гостинице почему-то столовой нет. До восьми можете спать спокойно, сообщает нам старший по группе, потом начинайте просыпаться. Сбор в холле. Никому не опаздывать. Завтракаем и сразу в автобус, в номера уже не возвращаемся, поедем на обзорную экскурсию по городу. Вернемся к обеду. Одеваться потеплее, холодно. Отбой. Все падают в кровати. Все – это моя группа. Мы ехали в поезде практически два дня. В плацкартном. Знакомились, болтали, играли в карты. В дурака. Я чаще всех оставался, не умею играть в карты. Нас человек тридцать. Студенты университета, примерно одного возраста. Восемнадцать, девятнадцать, двадцать. В моей комнате я и еще трое – Мишка, Славик и Вовка, первокурсники. Так нас поселили. Я на год старше. Мы – спать, говорят они мне. А я – гулять, отвечаю. Они безразлично пожимают плечами. Как можно гулять в шесть утра на морозе, читается в их взглядах. Да и зачем. Днем ты увидишь город во всей красе. Можно! Нужно! Днем это будет совсем другой город. Я закрываю дверь и выхожу в заснеженную стужу.
Вы когда-нибудь видели, как просыпается город? Как медленно приподнимает он веки, словно сказочный Вий, переворачивается с боку на бок, зевает. Высовывает нос из-под одеяла. Ой, как темно, думает город, куда мне так рано, я полежу еще пять минут, полежу. Город закрывает глаза и, кажется, начинает уже посапывать, засыпая снова. А потом вдруг дергается во сне, нет-нет, надо вставать, надо, надо, надо, там люди, им скоро на работу, я за них в ответе, меня ждут, как же они без меня…
Нет? Никогда не видели? Да что вы… Приезжайте в Вильнюс и выходите на улицу рано утром. Только очень рано и лучше зимой. Летом не так заметно. Большие города летом не спят совсем, столичные тем более, Вильнюс – столичный город, летом он, если и спит, то с полуприкрытыми глазами, словно глядя сквозь ресницы – что-то там делают населяющие его жители. Приезжайте зимой. Выходите на улицу и смотрите. Только постарайтесь замечать все. Все-все. Город – это же не человек. Человек открыл глаза, зевнул, помотал головой, встал, поправил пижаму, брызнул в глаза водой... бррр, холодная... и все! Проснулся! Город просыпается иначе. Я иду по Вильнюсу и смотрю на его утро. Чирк, словно маленькие спички, свечки, огоньки, лампочки начинают зажигаться окна. Одно, два, три, десять, сто, хаотично, безо всякой логики, рисунка, включаются они, подмигивают, будто здороваясь друг с другом. Смотри, вот в этом доме уже почти все проснулись, а в этом окна еще черны. Почему? Этот дом жилой. Видишь, вот подъезд с лавочкой. Там – люди, их семьи, кошки, собаки, столы, стулья, холодильники, стиральные машины. Люди там живут, завтракают, обедают, ужинают, любят друг друга, рожают детей, воспитывают их. Там и свет какой-то мягкий, домашний, уютный. Окна с занавесками. В полосочку, цветочек, горошек, просто цветные. А в этом доме офисы, работа, эти окна зажгутся позднее, через час, может быть, где-то через два. Сюда люди придут трудиться. У этих домов другая жизнь, они спят дольше, ложатся раньше. И глаза у них холодные, без тепла, с лампами дневного света, одинаковые, чужие. Их окна закрыты шторами, жалюзи или не закрыты вовсе.
На улице пусто, пока пусто. Словно кого-то ждут. Что-то сейчас должно начаться. Какая-то жизнь. Вот появляется первый троллейбус. Он совсем одинокий. Троллейбус грустно едет по городу, шевеля своими длинными усами, притормаживая возле каждой остановки, словно не выспавшийся таракан. На остановках никого нет. Эй, люди, где вы? Все еще дома, доедают свою яичницу с беконом, овсяную кашу, бутерброды с сыром, колбасой, джемом, творог. Творог. В Литве самый лучший творог. Из всех, которые я ел. С ним может сравниться лишь белорусский. Люди допивают крепкий кофе, черный чай, какао, молоко, 
сок. Троллейбус обиженно останавливается на остановках, привычно открывает двери в нетерпении, он ждет, что кто-то все-таки войдет в тепло его салона, купит билет и сядет в мягкое искусственной кожи кресло. Пока никого… Неожиданно я вижу спешащего человека, он торопится, боится не успеть, ведь тогда следующего троллейбуса этого маршрута придется ждать, ждать целых десять минут. А на улице холодно, морозно. Троллейбусу некуда торопиться, он рад, что встретил первого пассажира. Не беги, я подожду, словно говорит он. Ему одному скучно. «Осторожно двери закрываются». На литовском, потом на русском. Следующая остановка «Ратуша Гедиминаса», говорит пассажиру троллейбус. Пассажир кивает, он ездит по этому маршруту целых двадцать лет. Ему знакомо все, ему можно не объявлять. Он сегодня первый. Ему надо на работу раньше всех. А впрочем, вон еще один человек, и еще. Пять, десять, пятьдесят. Город постепенно заполняется своими обитателями. На остановках становится оживленней. Троллейбусы-тараканы начинают ездить быстрее, радостно шевеля усами. В их движениях появляется смысл. Вслед за людьми просыпаются автобусы. Они всегда выходят на маршрут чуть позже. Почему позже? Кто-нибудь знает? Может быть, чтобы не мешать городу спать. Автобусы не такие тихие, как троллейбусы. И к тому же у них выхлопные газы. Становится немного шумно, на улицы выезжают машины, десятки машин, сотни. Гудят таксисты. Они и не спали вовсе, подхватывали тех зимних, замерзших, запорошенных январским снегом, которым нужно срочно, домой, в аэропорт, на вокзал. Мне никуда не нужно срочно. Разве что только на экскурсию. Обзорную экскурсию по Вильнюсу. Я приехал отдыхать. Я сдал три сессии на одни пятерки. Я иду по улицам зимним морозным утром, иду и вижу, как просыпается город. На часах восемь… уже восемь. Пора обратно. Иначе я опоздаю к завтраку. Город проснулся. Стало светло. Доброе утро, Вильнюс. Labas rytas.

Виктор КАРПЕНКО

Родился в 1951 году в Чулыме, Новосибирская область. Окончил Ставропольское высшее военное командное училище, Киевский госуниверситет, Институт прикладной экономики при Волго-Вятской академии госслужбы. Служил в ракетных войсках стратегического назначения, подполковник запаса. Работал директором Нижегородского областного департамента культуры и искусств, замминистра культуры Нижегородской области, исполнительным директором фонда «Народный памятник», председателем Нижегородского отделения Литфонда России.
Писатель, историк, краевед. Директор издательства «Бикар», главный редактор альманаха «Нижегородцы». Член Союза писателей России. Живет 
в Нижнем Новгороде.

БИТВА НА ВОРСКЛЕ
Глава из исторического романа «Яр, ордынский князь»

1

К середине лета 1399 года князь Витовт собрал под Киевом огромное войско. Дружины привели русские князья, князья польские и литовские, великий магистр Ордена прислал большой отряд рыцарей и кнехтов, хан Тохтамыш поставил под свою длань свыше десяти тысяч всадников, пришла жмудь, полки волошские, из Булгарии привёл шеститысячную рать ошельский князь Ярослав. Свыше сорока князей стали под знамёна литовского князя, и среди них герои Куликовской битвы Андрей Ольгердович полоцкий, Дмитрий Ольгердович брянский и Дмитрий Михайлович Боброк-Волынский, а также князья Иван Борисович киевский, Глеб Святославович смоленский, Дмитрий Данилович острожский, Спытко из Мельштина, рыцари Маркварт фон Зальцбах и комтур Рагнита... А всего Витовт собрал свыше семидесяти тысяч воинов. Большие надежды питал литовский князь на пушки и пищали, бывшие в отрядах смолян, поляков и литовцев. Князь Витовт стремился этим походом снискать славу Дмитрия московского, победителя Куликовской битвы, а также славу королей-крестоносцев, шедших в Палестину защитить гроб Господень. Дело в том, что Витовт и всё его войско получили от Папы Бонифация IX благословение. Папа особой буллой к духовенству Польши и Литвы велел проповедовать крестовый поход против нечестивых мусульман и дал разрешение от грехов всем его участникам.
Перед выходом в поход к литовскому князю прибыли послы от Темира-Кутлуя. Хан в своем послании писал: «Выдай мне беглого Тохтамыша. Он мой враг. Не могу оставаться в покое, зная, что он жив и у тебя живёт. Потому что изменчива жизнь наша: нынче хан, а завтра беглец; нынче богат, завтра нищий; нынче много друзей, а завтра все враги. Я боюсь и своих, не только что чужих, а хан Тохтамыш чужой мне и враг мой, да ещё злой враг; так выдай мне его, а что ни есть около его, то всё тебе».
Князь Витовт ответил коротко, но ясно: «Хана Тохтамыша не выдам, а с ханом Темир-Кутлуем хочу видеться сам». Это было равносильно объявлению войны.

Переправившись через Сулу, Хорол и Псёл, объединённое войско подошло к Ворскле. Дальше князь Витовт дружины не повёл. Обозы растянулись настолько, что стало опасным дальнейшее продвижение. Собрав князей и воевод, Витовт объявил:
– Здесь, на берегу реки, ставим лагерь. Дальше не пойдём, пусть хан Темир-Кутлуй сам нас ищет. Кому где стоять, скажу позже, как подойдут полки.
Ошельской дружине было указано место на левом фланге рядом с подольской дружиной Спытко мельштинского. Князь Спытко, весельчак и балагур, предложил поставить шатры рядом, чтобы далеко не ходить друг к другу в гости. Ярослав и Василий были не против такого соседства. Но вечером поднять чаши за знакомство и добрососедство не пришлось: Витовт пригласил князей в свой шатёр.
– Пришло посольство от Темир-Кутлуя. Хан пишет: «Князь Витовт, зачем ты на меня пошёл? Я твоей земли не брал, ни городов, ни селений твоих. Ты же пошёл на меня войском. Я хотел лишь одного от тебя: взять врага моего – хана Тохтамыша. Передай хана и уходи». – Князь швырнул послание на войлок шатра. – Ну, что решим? Отдадим хана и уйдём? – рассмеялся Витовт. 
– Пришли – без победы не уйдём!
– Веди на ворога! – раздались выкрики. – Хана Тохтамыша не выдадим!
– Пиши! – кивнул Витовт в сторону сидевшего над пергаментом писца. – Бог покорил мне все земли, покорись и ты мне, будь мне сыном, а я тебе буду отцом, и давай мне всякий год дани и оброк, если же не хочешь быть сыном, так будешь рабом, и вся Орда твоя будет предана мечу! – Подумав, Витовт продолжил: – И чтобы на ордынских монетах ставилось впредь литовское клеймо... Что ещё добавить? – обратился он к собравшимся князьям.
Те наперебой начали предлагать:
– ...и пусть целует следы ног твоих, князь Витовт!
– Всякий день хвалу произносит тебе и сам хан привозит выход!
– Ладно, пождёт хан ответа, не к спеху. Собрал я вас не только для того, чтобы услышали слова Темир-Кутлуя, а для того, чтобы поднять кубки за будущую нашу победу. Хан в четырёх днях пути. Войска с ним три тумена и с обозом около пяти тысяч пешцев. Мы переходить реку не будем, дождёмся прихода всех дружин и обоза. 
– Может, пока татары идут, пощипать их на подходе, – предложил пан Рыльский, стоявший во главе польских улан. 
Витовт согласно кивнул, но ответил категорично: 
– Нет! Пусть идут спокойно. Нам нужно время. Пушки подвезут только завтра к вечеру. Ударим всей силой! А сегодня вы мои гости!

2

Темир-Кутлуй метался по шатру, не зная, что ещё предпринять, чтобы потянуть время. Он и так согласился на все требования литовского князя и даже на то, что монеты в Орде будут печатать с профилем Витовта. Необходим ещё день. Ближе к ночи придёт эмир Едигей с основными силами, и тогда... «Держись, заносчивый литовец! Не я, а ты будешь печатать монеты с моим профилем!»
– Что Витовт? – спросил хан вошедшего в шатер темника Селима. 
Тот, упав на колени, доложил:
– Подошёл обоз. Я видел, как устанавливали на берегу реки пушки...
– А войско? Что войско? 
– Стоит, как и прежде, лошади в табунах...
– Это хорошо, – облегчённо вздохнул хан, – сегодня битвы не ожидается. А завтра... Ты вот что, Селим, пошли гонца в стан литовца. Пусть передаст мои слова: мне не нужен Тохтамыш, пусть живёт с миром.
– Повинуюсь, светлейший хан, – коснувшись лбом войлочного настила, темник выскользнул из ханского шатра.
«Может, это задержит Витовта на какое-то время...»

Князь Василий стремительно вошёл в шатёр и, не говоря ни слова, швырнул на походное ложе пояс с мечом. Сам же, схватив со стольца серебряный кувшин с можжевеловым квасом, разом опорожнил его.
– Что с тобой, князь? Угомонись! Кто так досадил тебе, что ты себя не помнишь? – встревожился Ярослав.
– А-а, – огорчённо махнул рукой Василий. – Только что виделся с братом Семёном. Здесь он. У хана Тохтамыша в услужении. Говорил с ним. И знаешь, что он мне заявил? – Сделав многозначительную паузу, выпалил: – Не Семён он уже, а Сагиб, и веру поганых принял, и жена у него ни много ни мало младшая сестра Тохтамыша! Говорит, что не вернётся на Русь! Видано ли дело, поганым продался!
– Не печалуйся, – Ярослав полуобнял князя Василия. – На все божья воля. Может, ещё одумается. Кровь-то – она крепко держит. На Руси жена ждёт, детишки...
– Веришь, здесь всё кипит, – хлопнул себя Василий по груди. – Собственной рукой Семёна бы прибил!
Разговор князей был прерван вошедшим в шатёр боярином Асаном. От былого лихого степника в его облике остались разве что тяжёлый исподлобья взгляд да ордынский меч полумесяцем. Крякнув, медленно ворочая языком, доложил:
– К Темир-Кутлую подходит подмога. Сотня нукеров, что я утром отправил в степь, вернулась. По бунчукам насчитали шесть туменов, но, может быть, их больше.
– Досиделись! – Ярослав досадливо скривился. – Натешился Витовт смирением хана Темира, а тот лишь выжидал... Ты вот что, – кивнул он Асану, – прикажи, чтобы лошадей привели да воины зброю надели.
– Уже распорядился, господин. 
– Я к Витовту, а ты, – Ярослав встряхнул Василия за плечи, – выкинь Семёна из головы, не ко времени... Сходи лучше к Спытко, упреди соседа.
Витовт пребывал в радужном настроении. Только что его посетил ханский посол и принёс добрую весть: хан Темир-Кутлуй отказывается от притязаний на земли Тохтамыша на правобережье и от самого хана. 
– Это ещё раз говорит о его слабости. Надо дать сражение, – в который раз за последние три дня настаивал Тохтамыш. – Окружить, раз позволяет войско, и порубить его нукеров.
– В тебе, хан, говорит месть, а месть – плохой советчик. Ты иди, мне подумать надобно, – мягко, чтобы не обидеть хана, сказал Витовт.
Оставшись наедине с боярином Сикорой, спросил его:
– Что думаешь, прав хан и надобно дать сражение?
Сикора, долгие годы служивший князю и изучивший его как самого себя, уже знал, каких слов ждёт от него Витовт, ответил:
– Плод должен созреть и упасть к ногам. Хан Темир-Кутлуй ещё не созрел. Он не предлагает откупного. А что до Тохтамыша, то и без него с таким войском, что пришло, князь, под твои знамёна, можно не только Русь, но и саму Орду на копьё взять.
– Вот и я думаю, что ещё не время, – и, услышав шум за пологом шатра, крикнул: – Кто там?
Увидев Ярослава, Витовт махнул рукой.
– Входи. Что привело тебя ко мне?
– Князь, к хану Темир-Кутлую идёт подкрепление. Мои дозорные насчитали более шестидесяти тысяч. Идут споро, налегке. Обозы либо отстали, либо идут без обоза.
Витовт потемнел лицом. Сквозь зубы процедил:
– Я даже знаю, кто привёл тумены... эмир Едигей.

3

Едигей на своих коротких кривоватых ногах ворвался в ханский шатёр, где Темир-Кутлуй совещался со своими советниками и темниками. Прямо с порога, не смущаясь присутствия подданных, Едигей выкрикнул:
– Позор моей седой голове! Ты склонился перед литовским князем! Да лучше смерть принять, чем быть в подчинении! Чему я тебя учил? Покорству? – и, наконец, заметив ханских помощников, крикнул: – Вон! Ступайте к своим туменам! – И когда советники и военачальники спешно покинули шатёр, эмир, брызжа слюной, выкрикнул: – Трус! 
Я сам поведу войско! А ты ступай к своим наложницам, они тебя утешат!
Ночь прошла в подготовке войска к сражению, и лишь только забрезжил рассвет, 12 августа 1399 года эмир Едигей отправил посла к князю Витовту с просьбой о личной встрече. Князь согласился. 
Только узкая полоска воды отделяла противников: стройного широкоплечего литовского князя и низенького пятидесятилетнего эмира. Они виделись впервые и не без интереса разглядывали друг друга. После приветствий Едигей осторожно начал:
– Ты, князь, по праву взял нашего хана в сыновья, потому что ты старше его. Но подумай сам: как я старше тебя, так ты моложе меня, и подобает мне над тобой отцом быть, а тебе у меня сыном; и дани, и оброки каждое лето мне платить со всего твоего княжества; и во всём твоём княжестве на твоих деньгах чеканить моё клеймо! 
– Ты сошёл с ума, старик, – вспылил Витовт, – и о сказанном пожалеешь! Больше нам говорить не о чем! – Князь резко повернулся и, едва сдерживая гнев, стремительно направился к войску.

Приложив руку ко лбу, чтобы солнце не мешало, князь Василий старательно высчитывал:
– ...три, четыре, пять, шесть. Что, шесть туменов выставил Едигей? А где остальные? Было три да шесть пришло, девять. А где ещё три?
– Хитрит эмир, припрятал три тумена, но где? – откликнулся Ярослав. – Ты вот ещё на что посмотри: каждый тумен делится на три кула.
– А тебе откуда то ведомо? – удивился Василий.
– Знамёна видишь? У каждого эмира своё знамя. Справа и слева ещё по знамени, но воинов поболе трёх тысяч, как в кулах туменов. Значит, на флангах тысяч по семь-восемь. Вот ещё один тумен. Но где-то ещё два тумена затаились. 
– А где хан Темир-Кутлуй? Эмир Едигей?
– Вон там, – показал рукой Ярослав. – Зелёный с золотом туг великого хана видишь? Там и эмиру быть.
Но ни Ярославу, ни другим князьям союзного войска не удалось обнаружить резерв. А он был рядом: по центру за туменами. В большом и глубоком овраге укрылись два тумена, во главе которых стал сам эмир Едигей. Впереди татарского войска в нетерпении гарцевала лёгкая татарская конница, вооруженная луками.
Напротив них выстроились дружины и полки русско-литовско-татарской армии. Перед строем союзной рати были установлены лёгкие бомбарды, аркебузы и застыл строй арбалетчиков. Князь Витовт за реку не пошёл. Он остался на высоком её берегу, откуда было видно расположение войск, как своих, так и противника.
Гул тысяч голосов разорвал вой труб, удары барабанов, причём почти одновременно с одной и другой стороны. Войска стронулись с мест и двинулись навстречу друг другу. Лёгкая татарская конница, развернувшись лавой, устремилась к медленно движущейся рати, состоящей из смоленских, черниговских, киевских и новгород-северских пешцев. Но залп пушек, аркебуз и арбалетов смёл передние ряды всадников, и те, повернув вправо, понеслись вдоль строя литовцев и поляков, осыпая их стрелами. Развернувшись по дуге, они вновь пронеслись вдоль медленно надвигающихся на татар русско-литовских полков. Второй налёт был менее успешным, так как из-за ошельской и мельштинской ратей навстречу лёгкой коннице Темир-Кутлая ринулась конница Тохтамыша. Стычка была скоротечной, татары, одетые и вооружённые одинаково, перемешались... Кто кого рубил, кто побеждает… не понять. Через несколько минут две конные лавины разомкнулись и ушли за своими темниками всяк в свою сторону, оставив на месте сшибки сотни убитых, стонущих раненых и бьющихся в агонии лошадей. 
Русско-литовская армия, на ходу перестраиваясь в клин, неотвратимо приближалась к противнику. В свою очередь конные ордынские кулы, опустив к земле острия копий, также построив ударный клин из закованных в железо всадников, стремительно приближались. Земля дрожала от тысяч конских копыт... В момент столкновения над полем битвы раздался страшный грохот от треска сломанных копий, раздираемых доспехов, предсмертных стонов и хрипов тысяч людей и лошадей. Клин ордынцев оказался мощнее, и полки князя Витовта подались, но устояли, сдерживая мощный напор тяжёлой татарской конницы. Всадники, побросав копья, мешающие в тесной конной сшибке, бились мечами, саблями, топорами и кистенями. Позже, в тиши монастырской кельи, летописец расскажет: «...Началась схватка сильная и жестокая: отсекались длани и руки, резались тела, рубились головы; было видно, как на землю валились мёртвые всадники и насмерть раненые. И крик, и шум, и звон мечей были таковы, что и грома Божьего не услышать» 
Сражение требовало всё новых и новых подкреплений. И эмир Едигей, и князь Витовт бросали в бой свежие силы, которые, вклинившись в ряды врага, вязли в живом организме сражающихся полков. Никто не мог добиться ощутимого успеха. Сила не могла одолеть силу. 
Ожесточённая борьба разгорелась на флангах. Здесь конные русско-литовские полки сумели потеснить ордынцев. Особенно преуспели в этом ошельцы, так как их тела закрывали лёгкие и неимоверно крепкие арабские кольчуги, воины были умелы в рукопашном бое, а также каждый имел арбалет... Ярослав был доволен своими ошельцами. Годы тренировок не прошли даром. Ошельская конница шла плотно, колено в колено, единым монолитом. И хотя сражение уже шло больше двух часов, закрываемый гридями охраны, Ярослав ещё не обагрил своего меча. Дважды ошельцы прошивали строй ордынской конницы и сквозь ряды противника возвращались к мельштинскому полку. 

Над полем боя повисло облако пыли. Что-либо разглядеть в этой серой взвеси было крайне сложно, но Ярослав, ориентируясь по звукам боя, по вырывающимся из кровавой сечи конным отрядам, на тот или иной момент определял, кто из противоборствующих сторон добивался преимущества. Шло время... И Темир-Кутлуй, и Витовт вводили в сражение всё новые и новые резервы. Наконец, ближе к вечеру крылья ордынского войска дрогнули и начали сворачиваться. «Вот бы ударить резерву во фланги!» – подумал Ярослав и пожалел, что не он руководит сражением. Но князь Витовт почему-то решил нанести решающий удар в центре. Свой последний резерв, состоявший из немецких, польских и литовских рыцарей, он бросил против головного полка татар. Железный рыцарский клин вошёл в массу ордынских воинов разрывая его пополам. Центр прогнулся... Казалось... ещё усилие... и враг побежит. Но чуда не произошло. Центр прогибался всё глубже, всасывая лучшие союзные силы в кровавую круговерть, словно в воронку бездонного омута. Лучшего момента для удара скрытых туменов личной гвардии хана невозможно было подыскать, и Едигей воспользовался оплошность литовского князя. Тяжёлая ордынская конница обрушилась на фланги объединенного войска и замкнула его в кольцо. Князь Витовт это понял слишком поздно. Он дал сигнал к отступлению. Русско-литовские полки пятились, оставляя на поле битвы тысячи раненых и убитых. Ярослав, скрежеща зубами, наблюдал, как первыми показали спины татары Тохтамыша и он сам, но прорвалось их немного, навскидку – до трех-четырех сотен. 
Полки ещё сдерживали натиск татар, но те, окрылённые успехом, с каждой минутой наращивали натиск. Князь Витовт, видя, что сражение проиграно, со своей личной охраной ринулся на прорыв, но завяз. И это видел ошельский князь. Указав на Витовта, он приказал князю Василию:
– Бери тысячу и помоги великому князю литовскому. Прорвешься, нас не жди. Уходи, – и найдя глазами Асана, крикнул: – Помоги ему!
Ошельцы, взломав массу тяжёлой татарской конницы, пробились к литовскому князю, к таявшей на глазах княжеской охране и, следуя указанному направлению боярином Асаном, устремились на прорыв. У татар не нашлось сил остановить единый железный молот. 
Ещё раз оглядев место сражения, в котором Ярослав так и не обагрил своего меча, с огорчением выдохнул:
– Что ж, нам здесь делать нечего! Уходим! – и показал направление прорыва неожиданное даже для бывалых воинов: он указал не в сторону, куда бежала разгромленная русско-литовско-польская армия, а в противоположную – за Ворсклу. Через несколько минут ошельцы поняли замысел своего князя и порадовались в очередной раз за него и за себя. Ярослав, введя ошельскую дружину в пылевое облако, укрывшись в нём, так и следовал по ветру, никем не видимый. Уйдя с места сражения на несколько вёрст, он изменил направление движения и вскоре оказался опять у Ворсклы, но выше по течению. Приказав спешиться, подозвал тысячников.
– День был длинным и трудным. До захода солнца ещё есть время. Всем помыться, почистить лошадей, поесть. Пойдём ночью. Мы своё дело сделали, пора и честь знать. 

Разгром был полным. Почти вся объединенная армия полегла в сражении и после него, когда бежала. Свыше двадцати князей полегли головами, и среди них Дмитрий Боброк-Волынский, оба князя Ольгердовича, князь смоленский Глеб Святославович, князь киевский Иван Борисович, князь брянский Дмитрий Корибут, бельский князь Иван Юрьевич, мельштинский князь Спытко, не убереглись от татарских мечей и тевтонские рыцари Ханнус и Томас Зурвилле... Скорбя сердцем, позже летописец напишет: «...погибло двадцать четыре князя... а иных воевод и бояр великих, и христиан, и Литвы, и Руси, и Ляхов, и Немцев множество убито – кто сможет сосчитать?» 
Едигей, гоня остатки союзной армии, подошёл к Киеву. Киевские бояре были настолько напуганы поражением русско-литовского войска, что отдались на волю победителю. Правда, ворот города Едигею не открыли, но посольство к эмиру отправили. Тот согласился на выкуп. Взял три тысячи серебром и ещё тридцать рублей с монахов Печёрского монастыря. Пройдя ещё пятьдесят вёрст, он распустил свои полки в изгон – грабить и разорять Южную Русь. Лишь дойдя до Луцка и Великих Лук, татары насытились и кровью, и серебром, и иным добром. Отягощённые добычей, неспеша ушли в степь. 
Вскоре после завершения похода не без помощи Едигея тихо почил хан Темир-Кутлуй, а на его место всесильный эмир возвёл его младшего брата – покладистого и безвольного Шадыбека.

4

– Как ты можешь радоваться победе врага? Мой отец и мой дядя Сигизмунд едва не погибли в сражении! – дрожа голосом от возмущения, кричала на своего мужа великая княгиня Софья. – А ты знаешь, кто их спас? Князь Василий Дмитриевич нижегородский! А ты его хотел заковать в железа! 
– Не сама ли посоветовала мне это сделать? – вспомнив, огрызнулся великий князь московский Василий. – И где тот князь ноне? 
– Он сопроводил отца моего до самой Вильны, а теперь в Витебске. 
– Откуда знаешь? – недоверчиво поинтересовался Василий.
– Отец довёл.
– И что теперь?
– А то сам не ведаешь... Князь Василий, живота не щадя, отца от смертушки уберёг... Дай ему за то от щедрот своих земель. Не убудет с тебя! Он где хотел сесть? В Нижнем? Дай ему Нижний в кормление. 
– Ишь чего захотела! За отца – земель... А тебе ведомо, что Витовт хотел на Москве сидеть? Земель моих домогался? С Тохтамышем сговорился меня погубить! – запылал лицом князь Василий. 
Софья поморщила носик и, снизив голос до шёпота, произнесла:
– Ты, Василий, сказал о видимом, а правда от тебя сокрыта. Правда же в том, что родитель мой пригрел у себя ослабевшего хана, чтобы посадить его в Сарай-Берке. Ты что думаешь, Тамерлан не вернётся? Единожды на Оке Господь тебе помог, отвратил ликом Богородицы от Руси беду. Так ли он будет защитой тебе, коли Великий Хромец возжелает твоих земель? – Помолчав, добавила: – Ты отца моего держись. Он тебе плохого не присоветует и поможет, коли что. Это Витовт ноне после битвы ослаб, воинов много потерял. Но пройдёт время... – Софья смолкла и чуть погодя уже громко и властно продолжила: – А Василия к себе привяжи. За ним не только тысяча воинов, что сейчас в Витебске сил набираются. За ним князь Ярослав, что ходил с отцом моим на хана Темир-Кутлуя. А у князя ошельского тридцать тысяч воинов! А коли надо будет, так под его руку и другие булгарские князья станут. Им-то тоже нелегко под татарами ходить.
– Так что, послать за князем Василием? – сник голосом великий князь.
Софья, просветлев лицом, кивнула.
– Но только Нижнего не дам. С Василия и Городца достанет! – оставил за собой последнее слово великий князь московский Василий Дмитриевич.

Вехи памяти

Игорь ЗОЛОТУССКИЙ

Историк литературы, писатель, исследователь жизни и творчества Николая Гоголя. Родился в 1930 году в Москве. Отец был репрессирован в 1937 году, мать – в 1941-м. Воспитывался в детдоме. Окончил филологический факультет. Работал учителем в школе, корреспондентом газеты «Молодой дальневосточник», Хабаровского радио, «Литературной газеты», обозревателем журнала «Литературное обозрение», редактором «ЛГ» по разделу русской литературы.
Автор многочисленных книг и статей о классической и современной русской литературе, в том числе знаменитой книги о Гоголе (серия ЖЗЛ, издательство «Молодая гвардия»), которая переиздавалась 9 раз и считается классикой биографического жанра. Автор многих телефильмов о наиболее ярких фигурах русской литературы. Лауреат Литературной премии Александра Солженицына (2005), Всероссийской Тютчевской премии (2009), Государственной премии Правительства РФ (2011).
Президент Международной ассоциации творческой интеллигенции «Мир культуры», председатель Гоголевского фонда в Москве, почетный председатель Общества любителей российской словесности. Член жюри литературной премии «Ясная Поляна». Живет в Москве.

ЕСЕНИН И ШОЛОХОВ. ВОСХОД И ЗАКАТ

Может быть, многих удивит, что эти две фигуры взяты рядом. И 
к какойиз них относятся слова: восход и закат? Но ведь и закат и восход бывают у каждого из нас, такова человеческая жизнь, такова судьба каждого человека. Закат, в данном случае, – не маразм, не предательство, не падение, а просто: исчерпаны силы, и жизнь на исходе. Хотя все великие писатели остаются с нами, но ведь был свой закат и у Пушкина, был он и у Гоголя, у Лермонтова... 
Но почему, однако, рядом поставлены эти две фамилии? Ведь, во-первых, Есенин – поэт, а Шолохов писал прозу. Во-вторых, разница в возрасте, небольшая, но существенная: Шолохов родился в 1905-м, а Есенин – в 1895 году, десять лет разницы, но это уже девятнадцатый век. Любопытное совпадение, хоть и не оно подвигло меня поставить их рядом: дед Шолохова был выходцем из Рязанской губернии, откуда родом и Есенин. Отец Шолохова был «шибаем», то есть кем-то вроде приказчика, который скупал скот, пшеницу, он женился на дочери станичного атамана, которая и стала матерью Михаила Александровича.
А Есенин родился в селе Константинове, которое известно всей России, в крестьянской избе.
В 1925 году Есенин уже ушел из жизни. В это же примерно время (22-й, 23-й годы) Шолохов только входит в литературу.
Есенин в детстве пережил тяжелую травму: его мать ушла из дома, и он жил с бабушкой и с дедушкой до семи лет. Мать его, Татьяна Есенина, которой он потом посвящал известные всем стихи, не любила своего мужа, Александра Есенина, хотя он был красивый мужчина и благородный человек. Она любила другого: ее выдали замуж против воли, и через некоторое время она ушла из дома, соединилась со своим возлюбленным, родила ребенка, как говорят, «на стороне», и, естественно, это не могло не отразиться на мироощущении и отношении к жизни у будущего поэта. Это была драма. Ему было семь лет, когда она вернулась в дом и родители снова соединились, но любви-то не было, а дети это чувствуют очень остро. Может быть, именно поэтому в Есенине такая неистребимая, невиданная в русской поэзии нежность по отношению ко всему живому – к природе, к жизни, в отношении к животным, деревьям, к полям, к хлебу, который растет в поле, к телятам, к коровам, собакам... Он как-то сказал: «Всех хочу любить, ничего не желая от этого».
Хотя детство его прошло не без любви, конечно: и дед, и бабка холили его, рассказывали сказки, заботились о нем. Он был очень красивый мальчик: синеглазый, золотоголовый. И все-таки боль от расставания родителей осталась в его душе и отозвалась чувством приязни, сопереживания всему живому: вспомним хотя бы стихи о собаке, щенят которой хозяин хочет утопить; а ей месяц на небе кажется одним из ее щенков. Похожее стихотворение есть и о корове, у которой отобрали телка.
Я жил в деревне; знаю, что такое жить там, что такое деревенская изба, какое там отношение к животным, будь то лошадь, корова или овца. И Есенин всегда об этом вспоминает, в своем очерке об Америке «Железный Миргород» он вспоминает, что в крестьянских избах всегда под боком или теленочек, только что родившийся, или свинья, только опоросившаяся, со своими поросятами, которым иначе было бы холодно на улице. То есть стены между человеком и природой в деревне нет: это единый мир, и Есенин может написать в ранних стихах, что «клененочек» у своей мамы «кленовое вымя» сосет, уже перенося эту любовь и внимание на деревья. О березах он пишет только как о девушках, прекрасных девушках. Повторяю, это редкий в русской поэзии наплыв, половодье любви ко всему живому. Он поднимает Есенина и отличает его от поэтов двадцатого века.
В последние годы много пишут о поэзии Серебряного века. Есенин начинал как раз в те годы: первые его стихи написаны в 1910 году, когда ему было пятнадцать лет. И это уже прекрасно сложенные стихи, с правильным ритмом и точной рифмой. А самое главное в них – точность видения мира и одновременно – простота. Они как промытое стекло, сквозь которое видно все. От его чистых стихов, чистого размера веет чистотой русского поля, деревенской дороги, рощи – всего, что есть в нашей родной земле. К счастью, я принадлежу к тому поколению людей, которое эту землю еще видело в таком обличье, когда можно было прямо под Москвой уйти в лес и собирать землянику, я уж не говорю о других местах. Этот прекрасный портрет России, который озвучен, от которого веет запахами наших трав, наших полей, – Есенин внес в русскую поэзию, и до сих пор его поэзия остается такой же чистой, такой же лечащей и облагораживающей каждого человека, у которого хоть полструны русской звенит в душе.
Я уважаю поэтов Серебряного века. Но все-таки влияние Серебряного века – отчасти тлетворное, декадентское, оно чувствуется даже 
в ранней поэзии Пастернака, он только к концу жизни приходит к ясной, чистой глубине. Есенин резко выделяется на фоне этой поэзии, которая во многом зависит от культуры, от литературы, от техники и так далее. Эти внешние качества, конечно, нужны поэту, но вот он, кажется, пишет без знания всего этого. Это настоящая чистая вода, родник, из которого истекала и, надеюсь, еще истекает, скажем, Волга, хотя сама она уже давно нечиста, а вот исток ее – чистый.
Есенин учился в церковно-приходской школе. Он очень хорошо знал Евангелие и рос в атмосфере православия. Образы Евангелия вошли в его стихи: уже в первых стихах его появляется кроткий Спас. Он опирается на чистоту жизни Христа. Начало поэзии Есенина начинается в ореоле христианского отношения к миру, к жизни, к людям. Отсюда и ощущение того, что мы попадаем в зону чистого, свежего воздуха, которого нам так не хватает.

Гой ты, Русь, моя родная,
Хаты – в ризах образа...
Не видать конца и края –
Только синь сосет глаза.

Как захожий богомолец,
Я смотрю твои поля.
А у низеньких околиц
Звонно чахнут тополя.

Пахнет яблоком и медом
По церквам твой кроткий Спас.
И гудит за корогодом
На лугах веселый пляс.

Побегу по мятой стежке
На приволь зеленых лех,
Мне навстречу, как сережки,
Прозвенит девичий смех.

Если крикнет рать святая:
«Кинь ты Русь, живи в раю!»
Я скажу: «Не надо рая,
Дайте родину мою».

Может быть, для современного поэта это звучит как анахронизм, но почему-то современных поэтов, многих из них, мне читать совершенно не хочется. У них нет нежности, нет музыки и этой, от природы данной, чистоты.

Позабыв людское горе,
Сплю на вырублях сучья.
Я молюсь на алы зори,
Причащаюсь у ручья.

Или:
Лица пыльны, загорелы,
Веки выглодала даль,
И впилась в худое тело
Спаса кроткого печаль.

Или:

Прошлогодний лист в овраге
Средь кустов, как ворох меди.
Кто-то в солнечной сермяге
На осленке рыжем едет.

Прядь волос нежней кудели,
Но лицо его туманно.
Никнут сосны, никнут ели
И кричат ему: «Осанна!»

Видите, даже природа присягает Спасителю. Так Есенин начинал.

Льется пламя в бездну зренья,
В сердце радость детских снов.
Я поверил от рожденья
В Богородицын покров.

Читая Есенина, как будто смотришь на творение художника, потому что видны краски:

Лижут сумерки золото солнца,
В дальних рощах аукает звон...
По тени от ветлы-веретенца
Богомолки идут на канон.

Или вот, та самая «Корова»:

Дряхлая, выпали зубы,
Свиток годов на рогах.
Бил ее выгонщик грубый
На перегонных полях.

Сердце не ласково к шуму,
Мыши скребут в уголке.
Думает грустную думу
О белоногом телке.

Не дали матери сына,
Первая радость не прок.
И на колу под осиной
Шкуру трепал ветерок.

Скоро на гречневом свее,
С той же сыновней судьбой,
Свяжут ей петлю на шее
И поведут на убой.
Жалобно, грустно и тоще
В землю вопьются рога...
Снится ей белая роща
И травяные луга.

Это ведь все написано очень молодым человеком, пятнадцати-семнадцати лет всего. И он сразу начинает как подлинный поэт, без ученичества, без «шатания» стиха или его ритма. Музыка поэзии пришла к нему с раннего детства.
Он дитя начала двадцатого века. Его эпоха совсем не та, которую застанет второй наш герой, Шолохов. Это была эпоха до четырнадцатого года, когда Россия поднималась, становясь одной из самых мощных держав мира, когда в поэзию, культуру вошло крестьянство, вошли самые низы русского народа. К ним и принадлежал Есенин.
Казалось бы, Шолохов тоже пишет о людях, которые живут «внизу», но нет: Есенин – наследник крепостных крестьян (дед его был крепостным), простого русского крестьянства. Казаки же донские никогда не были закрепощены, находясь на особом социальном положении в России. При них не было помещиков, которые считали бы их своей собственностью. То были люди, принадлежащие государству, более того – 
государственному войску. Казак имел не только свой надел, свою землю в станице или на хуторе, но имел винтовку и коня и военную форму и служил Отечеству в военных частях. Это были свободные люди. Есенин же вышел из тех крестьянских слоев, которые считались дворянской собственностью. Поэтому у него встречаются упоминания о надменности дворянства, высокомерии. Он с детства на стороне своего мужика-крестьянина, матери, сестер. Они не ведали никакой «воли», казаки же были совсем другого рода.
Та народная масса, которая пришла в роман Шолохова и поразила мир трагедией разрыва прошлого с настоящим, трагедией раскола страны на «белых» и «красных», наконец, трагедией расказачивания, призрак которого носился в воздухе: слово «расказачивание» принадлежит Троцкому. Тот считал, что казачество как социальный слой должно быть убрано с авансцены истории, да и вообще из истории. Они просто должны стать крестьянами, которые трудятся на своей земле.
Я никогда прежде о Шолохове не писал. Он стоял в стороне от моих интересов, хотя я и понимал мощь романа «Тихий Дон». Так вот, многие объясняли, почему этот роман был так поддержан Сталиным (ведь эта книга появлялась в свет благодаря не только поддержке, но и приказу Сталина): не потому, что тот так ценил роман (хотя он его ценил), а потому что он сделан в противовес политике Троцкого на расказачивание.
Так вот, Есенин уходит в 1925 году, а Шолохов в этом году начинает писать «Тихий Дон». Пришла совсем другая эпоха, Есенин ее не застал, а судьба Шолохова вынужденно оказалась связанной с судьбой власти. Власть стала сильной, тиранически сильной, и неподчинение ей грозило гибелью. В этих условиях он и начал писать.
Что касается Есенина, то он еще на обломках Серебряного века позволял себе все, что хотел. Окончив церковную школу, он уезжает из своей деревни, сначала в Москву, потом в Петербург, пишет стихи, является к Блоку, тот его одобряет, говорит ему добрые слова, за которые тот ему будет благодарен до конца жизни. Затем начинается Первая мировая война, Есенина призывают в армию, он служит в санитарном поезде номер 143 в Царском Селе. Там он читает стихи перед императрицей Александрой Федоровной, которая даже распорядилась наградить его за это чтение золотыми часами. Но ктитор Федоровского собора полковник Н.Д. Ломан, которому переслали эти часы, не передал их поэту.
Есенин без стеснения, без ощущения своей неполноценности входит в дома и дворцы, в такие круги, куда, казалось бы, он не мог быть допущен. Он быстро знакомится почти со всеми известными литераторами Серебряного века, в том числе с Мережковским и Гиппиус. Позднее он о ней напишет довольно-таки злой фельетон под названием «Дама с лорнетом». Его отталкивала суетность и суетливость интеллигенции Серебряного века у подножия трона Господа Бога. Образовывались религиозно-философские общества, где крестились и говорили много о Боге, и Есенину, этому младенцу синеокому, который родился и вырос под иконой, – ему это было чуждо. И он ничего не взял ни у этой поэзии, ни у этой интеллигенции.
Вот говорят, что Некрасов сочувствовал крестьянству, написал «Кому на Руси жить хорошо», писал о русской женщине действительно с любовью, но так, как сказал Есенин об основной массе русского народа, не сказал никто.
Повторяю, что Шолохов писал о верхушечной части крестьянства, военизированной, служащей государю, имеющей много привилегий. Эта простая крестьянская речь и судьба вырвалась и запечатлелась в поэзии Есенина.
Я очень люблю Есенина и считаю его великим русским поэтом. Конечно, старая Россия уже при нём стала уходить. На этой развилке истории поэта застала трагедия ухода старой России, ухода крестьянской России, чистоты ее лугов, ее воды, ее земель, ее обитателей. Есенин пишет, что деревню схватили жестокие руки шоссе. Побывав с Айседорой Дункан в Америке, он написал очерк «Железный Миргород». Из Америки он очень быстро уехал, не желая там оставаться долго. Эта цивилизация была не его цивилизацией. Я думаю, что та цивилизация, которую хотят привезти сейчас на нашу землю некоторые идеологи и политики – тоже не цивилизация русского народа. 
Прежде чем нам принять успехи этой западной цивилизации – успехи несомненные, конечно, – стоит перечитать драматическую поэму «Страна негодяев». Есенин написал ее в конце своей жизни. Это даже не поэма, а пьеса с почти детективным сюжетом, где бандит Номах (в нем легко угадывается Нестор Махно), грабит поезд, в котором коммунисты везут в свою очередь награбленное золото. Коммунисты тех лет, как известно, не чурались грабить банки, «экспроприировать» имущество у богатых. В пьесе, помимо бандита Номаха, есть также персонаж Чекистов. Махно не был коммунистом, не был белым, он искал какой-то третий путь. И в этом очень неглупом человеке Есенин изобразил и самого себя. Он не хочет быть ни королем, ни правителем, он не тщеславен в смысле стремления к власти; да, он грабит поезд с золотом, но чтобы раздать его бедным. А для чего золото нужно таким людям, как Чекистов?
По существу, в этой поэме идет философский открытый спор о будущем России. Он написан Есениным уже возмужавшим, серьёзным и заканчивавшим свой жизненный путь. И я потом ещё скажу, какой провал открылся в его душе сразу после революции, когда он напишет поэму «Инония», в названии которой видится намёк на появление иной страны и где есть чудовищные, кощунственные строки о Боге. Но об этом позже.
Так вот, Чекистов. Он, прежде всего, ненавидит народ:

А народ ваш сидит, бездельник,
И не хочет себе ж помочь.
Нет бездарней и лицемерней,
Чем ваш русский равнинный мужик!
Коль живет он в Рязанской губернии,
Так о Тульской не хочет тужить.
То ли дело Европа?
Там тебе не вот эти хаты,
Которым, как глупым курам,
Головы нужно давно под топор...

Он это говорит дежурному по станции, некоему Замарашкину. Интересно, что похожий персонаж фигурирует в пьесе Гоголя «Игроки»: там есть некий Замухрышкин, с помощью которого шулеры обманывают друг друга.

Чекистов:
Я гражданин из Веймара 
…
А как обладающий даром 
Укрощать дураков и зверей… 

За дураков и зверей ведь он нас принимает, да?
А вот дальше что говорит об Америке один коммунист:

Вместо наших глухих раздолий
Там, на каждой почти полосе,
Перерезано рельсами поле
С цепью каменных рек-шоссе.
И по каменным рекам без пыли,
И по рельсам без стона шпал
И экспрессы и автомобили
От разбега в бензинном мыле
Мчат, секундой считая долла́р.
Места нет здесь мечтам и химерам,
Отшумела тех лет пора.
Все курьеры, курьеры, курьеры,
Маклера, маклера, маклера...
...Проходимец и джентельмен –
Все в единой графе считаются
Одинаково – business men.
На цилиндры, шапо и кепи
Дождик акций свистит и льет.
Вот где вам мировые цепи,
Вот где вам мировое жулье.
Если хочешь здесь душу выржать,
То сочтут: или глуп, или пьян.
Вот она – Мировая Биржа!
Вот они – подлецы всех стран.

Трудно поверить, но кажется, что Есенин дожил до наших дней. 
Физически дожил до торжества этой буржуазной наглости и воли, 
буржуазного воровства, обмана, переложения всех ценностей на банковский счет. Есенин остается с нами, уже не как поэт, а как личность, как человек, который сумел увидеть, что будет впереди. Это не просто протест человека «от сохи», который не хочет видеть паровоза или самолета; Есенин как раз активно пользовался этими транспортными средствами, объездил всю страну, пересекал океан, был и в Америке и в Европе. Он не был «темным», непросвещенным человеком, но он выразил тоску по чистоте идеи самой истории и ее движения – спокойного, медленного и считающегося с духом народа, его настроением, его традициями, его опытом. Поэтому, естественно, он писал иронические стихи не только о Маяковском. У него есть такие строки в стихотворении о своей сестре:

И вот сестра разводит,
Раскрыв, как Библию, пузатый «Капитал»,
О Марксе,
Энгельсе...
Ни при какой погоде
Я этих книг, конечно, не читал.
(«Возвращение на родину» 1 июня 1924 года)

Это не умерло в нас, это осталось. Да, я тоже был в Америке, тоже видел и комфорт, и технику, и все, что хотите, но и мне дороже вот это. Это моя прародина, это мои родители, это мой дом, моя любовь. 

О Матерь Божья,
Спади звездой
На бездорожье,
В овраг глухой.

Пролей, как масло,
Власа луны
В мужичьи ясли
Моей страны.

Срок ночи долог.
В них спит твой сын.
Спусти, как полог,
Зарю на синь.

Окинь улыбкой
Мирскую весь
И солнце зыбкой
К кустам привесь.

И да взыграет
В ней, славя день,
Земного рая
Святой младень.

Сколько же здесь нежности! Как нежно сравнение с детской зыбкой этого, в общем, горячего шара Солнца, которого Фет, прекрасный поэт русский, назвал «пылающий мертвец».
Эта нежная, нестойкая душа и сердце поэта, конечно, заколебалось, когда все в стране начало колебаться, ходить ходуном, и революция представилась ему пусть не музыкой, как Блоку, но освобождением, потому что крестьянство еще помнило о своем закабалении. Верили мужики, что землю дадут: но показали им фигу, отобрали у них землю.
Есенин пишет о том, что творится в деревне, что вымирает русское крестьянство; а в 1932 году Шолохов пишет «Поднятую целину», где прославляет коллективизацию. Я не осуждаю Шолохова, я просто сравниваю исторические факты. Судьба Шолохова тоже трагическая, я позже об этом скажу.
А вот строки из поэмы «Инония» (1918); кажется, что написал ее совсем не Есенин. Посвящена она пророку Иеремии. Известно, что Иеремия – пророк страдающий, пророк обличающий и предвидящий грядущие катастрофы на Земле:

...Время мое приспело,
Не страшен мне лязг кнута.
Тело, Христово тело,
Выплевываю изо рта...

(Кажется, что это написал Маяковский, не правда ли?)

...Протянусь до незримого города,
Млечный прокушу покров.
Даже Богу я выщиплю бороду
Оскалом моих зубов...

...Языком вылижу на иконах я
Лики мучеников и святых.
Обещаю вам град Инонию,
Где живет Божество живых!..

...Проклинаю тебя я, Радонеж,
Твои пятки и все следы!...

(Это ведь о Сергии, нашей национальной святыне.)

Радуйся, Сионе,
Проливай свой свет!
Новый в небосклоне
Вызрел Назарет.

Новый на кобыле
Едет к миру Спас.
Наша вера – в силе.
Наша правда – в нас!

Если вспомнить раннюю публицистику Платонова, можно заметить, что он примерно то же самое писал. Но это были великие русские таланты, и они не могли на этом остановиться. Они не могли остановиться на Ленине, например, которого Есенин в одном стихотворении называет «капитаном Земли».
Эта страшная смута в его душе, боль за свое Отечество, за свое родное крестьянство, за свой дом, за клен возле дома, за плетни, за коров, за детей, за маленьких щенят соединялось в нем с какой-то болезненной жаждой нового, которую он даже не мог осознать, а тянулся к этому, ломался, но не сломался.
Все-таки я воспринимаю поэзию Есенина как восход, восход чистых русских красок, чистого русского размера, чистого языка, чистых образов, чистой любви и необыкновенной нежности, абсолютно противоречащей эпохе. Да, Есенин срывается, после чего начинаются уже житейские страдания, это была беда и болезнь. Недаром перед смертью он попал в психиатрическую клинику, недаром написал поэму «Черный человек», каясь в своих срывах.
В одном стихотворении он признается:

Стыдно мне, что я в Бога не верил,
Горько мне, что не верю теперь

– и просит отпеть себя под иконами. То есть он после смерти хочет как бы вернуться туда, в свое детство, к своим истокам, в свой восход.
Трагическая история его жизни, трагические потери детей. Первый ребенок от Анны Изрядновой, чудный мальчик, ребенок, которого поэт любил. Есенин не был образцовым отцом, однако этого своего Юру ласкал, баюкал; перед смертью, встретившись с его матерью, он просил заботиться о нем. Сына расстреляли в 37-м году за причастность якобы к террористической организации и за покушение на Сталина. Так похоже на судьбу сына Платонова...
Последнее его стихотворение у всех на слуху:

До свиданья, друг мой, до свиданья.
Милый мой, ты у меня в груди.
Предназначенное расставанье
Обещает встречу впереди.

До свиданья, друг мой, без руки, без слова,
Не грусти и не печаль бровей, –
В этой жизни умирать не ново,
Но и жить, конечно, не новей.

Оно написано уже в гостинице «Англетер», кровью. Это не был какой-то артистический жест, это была его жизнь, которая уходила, утекала. Все его существо, его душа не могла выдержать такого натиска эпохи. И она иссякала, истекала, как кровь из руки.
В серии «Жизнь замечательных людей» вышла книга Станислава и Сергея Куняевых о Сергее Есенине. В этой книге утверждается, что поэт не покончил с собой, повесившись в пятом номере гостиницы «Англетер», а что это было убийство, политическое убийство, потому что Есенин был неугоден властям, и они это сделали через своих агентов, среди которых было много нерусских. Я не хочу касаться этой истории; существует целая библиотека книг, воспоминаний, гипотез и домыслов по поводу случившегося.
Есенина не стало – и сразу обеднела русская поэзия. Да и Россия – 
тоже обеднела, потому что потерять такого златокудрого сына – это великое несчастье для страны. И она могла бы так же, как корова 
по своему телку белоногому или собака по своим щенкам – плакать о Есенине. Это наше богатство, это наша кладовая золота, только не металла золотого, а душевного золота, из которой мы можем черпать, черпать и черпать, понимая трагедию и счастье жизни такого замечательного человека и поэта.
Фигура Шолохова также трагическая. Он, повторюсь, тоже рязанских краев, как и Есенин, дед его, купец Михаил Михайлович Шолохов,  приехал из Зарайска на Дон в 1852 году, чтобы покупать хлеб. В Зарайске и поныне немало Шолоховых. Отец же был занят на разных работах – то на паровой мельнице, то приказчиком у богатых людей. Женился, как уже говорилось, на дочери станичного атамана, и в 1905 году появился на свет Михаил Шолохов. Он не был Шолоховым с рождения, потому что его родители не были венчаны: они жили в гражданском браке. До восьми лет их сын Миша носил фамилию первого мужа своей матери – Кузнецов. Казалось бы, частность, но это тоже ложится на душу человека, не забывается. То, что с детства помнится, в старости не забывается.
Как растет Шолохов? Да, он не кончает церковно-приходской школы, да, он далек от религии, хотя в семье тоже висели иконы. Он кончает четыре класса гимназии, попадает в Москву, в литературную среду, начинает печатать первые рассказы, а до этого служит у красных, состоит в продотряде и конфискует крестьянский хлеб. Да так ревностно, что его даже привлекают к суду. Суд, правда, смилостивился, учел, что Михаил несовершеннолетний, присудил ему год условно.
Василий Белов бывал в Вешенской. Он как-то рассказывал мне, что в тесной кампании Шолохов признался, что, когда они отступали из села, куда должны были вот-вот войти белые, там остались их раненые товарищи: они их не взяли с собой. Они их порубали насмерть.
В жизни Шолохова смолоду были такие страшные, трагические минуты. Когда раскололась страна. Когда надо было выбирать. Когда метался человек, не зная, к какому берегу пристать. Он пристал к этому берегу, что и стало началом его большой трагедии.
Я не буду касаться того, что пишут об авторстве «Тихого Дона». Не имею на это никакого права, никакой индульгенции мне никто не давал, чтобы я судил об этом. Но вы прекрасно знаете, что многие считают, что главную книгу Шолохова писал не он. Не буду углубляться в эту историю, напомню только, что в 20-е годы, когда печаталась первая книга «Тихого Дона», была создана комиссия под руководством сестры Ленина Марии Ильиничны Ульяновой, которая должна была или осудить писателя за плагиат, или оправдать его. Он представил рукописи, комиссия их изучила, и решила дело в его пользу. Это не остановило тех людей, которые потом писали и говорили, что это не его книга.
Нам сейчас важно не это, а важно то, что все-таки «Тихий Дон» – великая книга. И она принадлежит к русской классической традиции. В ней нет мет и отпечатков модернистского «Серебряного века». Это чистая русская литература. И это книга о трагедии русского народа, который действительно раскололся в годы революции и гражданской войны, когда брат пошел на брата, отец на сына, сын – на отца... Это было. И эту трагедию автор романа поднял на большую высоту. Книгу эту читать без боли, без сострадания нельзя.
 «Тихий Дон» был начат в 1925 году. Это год ухода Есенина. И это было уже другое время. Не стало «капитана Земли». Появился другой человек на этом месте.
Судьба связала жизнь Шолохова с именем Сталина. Писатель встречался со Сталиным двенадцать раз. Один раз на даче у Горького, а все остальные случаи – наедине и только в Кремле. Сталин принимал Шолохова безоговорочно. Я имею в виду – принимал у себя в кабинете. Эта веревка связала писателя с самым сильным, самым страшным человеком в стране и вместе с тем очень умным. Если Булгаков, скажем, прибегал к тому, чтобы писать письма Сталину (а письма Сталину писали многие), но не получал никакого ответа, один раз только Сталин ему позвонил, не обойдясь без иронии. Шолохов регулярно получал ответы Сталина и регулярно был в его кабинете. С одной стороны, не кто иной как Сталин разрешил печатать третью книгу романа, самую проблематичную, самую «непроходимую», казалось бы, все предрекали, что она не будет напечатана, но Сталин – разрешил. Он продолжил опекать Шолохова и дальше, потому что писатель, и тут я должен сказать о его достоинстве, застал коллективизацию, самое страшное событие для русского крестьянства, и в том числе казачества, и он увидел, что делается на его родной земле. Стали лететь письма Сталину с рассказами о том, что крестьянин голодает, ест дубовую кору, ест падаль, что у него отбирают весь хлеб, что люди мрут, что коллективизация – это преступление. Пусть он и не пишет это слово, но получается, что так оно и есть. Сталин отвечает ему, присылает поезд с продуктами для казаков Вешенской станицы, принимает его в Кремле, соглашается с ним, что есть перегибы. И Шолохов уже привязан к Сталину как бы благодарностью за такую опеку, и это страшная трагедия писателя. Недаром сын Шолохова, Михаил Михайлович, замечательный человек, мы с ним познакомились в Вешенской и много разговаривали, – он рассказывал, да и не только мне, он даже по телевидению это рассказал однажды, – как он видел отца, лежащего на диване и горько рыдающего... Казалось бы, первый лауреат Сталинской премии – в сорок первом, когда появились Сталинские премии, он первым получил эту премию первой степени, сто тысяч рублей тогда это было, и он отдал эти деньги в Фонд обороны, потому что началась война, – Шолохов-академик, Шолохов – член ЦК КПСС, депутат Верховного Совета... Уже потом, после Сталина, он дважды Герой Социалистического Труда, наконец, лауреат Нобелевской премии...
Все, чего может достигнуть внешне человек, казалось бы, есть. А он рыдает, как ребенок, лежа на диване. В чем дело? Дело в том, что эта опека стоила ему слишком дорого. Он сопротивлялся ей. Он защищал не только своих земляков, которых уже выпускали из тюрем, он вытащил из лагеря сына Платонова. Он помогал очень многим людям искусства, ходатайствовал за них перед Сталиным, и их не арестовывали и не расстреливали. И все равно он чувствовал, что крепкая рука держит его. До последнего – в сорок первом году его убеждали в том, что он должен закончить «Тихий Дон» торжеством советской власти, апофеозом нового, прекрасного, что уже случилось, а мы помним, как кончается роман. Григорий, одинокий волк, талантливый русский человек, кавалер четырех Георгиев, бежит со своей возлюбленной Аксиньей и не знает, как найти пристанище, потому что земля горит под ногами, ее подожгли, и негде сеять хлеб, негде любить, негде детей растить... И они нарываются на какую-то заставу красных, на лошадях пытаются уйти от них, и Аксинью убивают, пулей навылет под лопатку. Следуют страшные страницы оплакивания своей возлюбленной. Самое сильное чувство – любовь к женщине, такая незаконная, казалось бы, такая 
осуждаемая людьми, такая горькая и такая прекрасная, вместе с тем, потому что она истинна, она искренна, она Богом дана, наконец. И вот она погибает у него на глазах, он шашкой роет могилу в лесу, чтобы похоронить свою судьбу, и происходит следующее: всегда, когда говорят о беспощадном реализме Шолохова, вспоминают образ черного солнца, которое Григорий Мелихов увидел в конце романа. Но все-таки в конце романа нет черного солнца. В конце романа Григорий возвращается на свой хутор, весна, он бросает под лед винтовку, патроны и встречает своего сына Мишутку. И дальше его судьба должна развернуться под этим, как пишет Шолохов, холодным солнцем. Холодным, потому что весна.
А черное солнце Григорий видит тогда, когда погибает Аксинья. Он смотрит на небо, погибает любовь, и как бы мир затмевается, он видит черное солнце на черном небе, хотя стоит день. Когда черное солнце может показаться на черном небе? Только во время затмения, когда солнце затмевается и наступает ночь. Как многозначна эта метафора – 
с одной стороны, черное солнце – это черная судьба, горе, не только Григория, а русской земли. Надежда одна в этом маленьком детеныше, Мишутке, которого в конце романа Григорий берет на руки.
Шолохов, как говорит его биография, писал Григория Мелехова с Харлампия Ермакова, тоже кавалера четырех Георгиев, тоже с такой же судьбой человека, но, к несчастью, арестованного и расстрелянного еще при жизни Шолохова. И Шолохов даже просил разрешения прийти к нему в тюрьму, чтобы тот дорассказал ему свою жизнь, а жизнь сама дорассказала эту историю, и можно предположить, что, вернувшись в родной хутор и взяв на руки сына, Григорий не будет свободен, что ему просто отомстят за то, что он был в Белой гвардии. Он был и в Красной армии, был и в Белой. Два этих цвета смешались в судьбе народа, в судьбе так прекрасно написанного романа.
У меня были некоторые вопросы к Шолохову как у читателя, и я спрашивал себя, почему, когда Григорий порубал там донецких шахтеров, есть такая сцена в романе, – почему он плачет? А когда он рубал белых офицеров, то не плакал? Так проникло в роман давление извне. Отсюда появились в романе Кошевой, коммунист, и другие некоторые сцены, отсюда очень странным выглядит заседание верхушки казачества в Новочеркасске, которой Шолохов не мог видеть и знать... Вы знаете, что офицерство – это привилегированная часть казачества, они знают, где положить вилку, где ножик, но ничего этого нет в этой сцене, чувствуется незнание среды. Но это только мои читательские вопросы к автору, запоздалые, потому что это никак не затмевает романа и не бросает на него никакой тени.
Странное впечатление оставляет дом Шолохова в станице Вешенской. Это типовой дом, из тех, которые государство строило для академиков. Там есть зала для приемов, но там совсем нет жилого духа… Совсем. Даже в спальне, даже в столовой.
Там нет библиотеки. В столовой стоит стеклянный шкаф, в котором выставлены воспоминания военачальников о Великой Отечественной войне. Очевидно, они были нужны Шолохову, когда он писал роман «Они сражались за Родину».
Но больше там ничего не было. Ни Толстого, ни Пушкина, ни Тютчева, ни Гоголя, ни Достоевского. Ни одной книги. Это меня поразило. То ли так устроители музея поступили... Ведь музей – это всегда выдумка тех, кто его создает.
Но жить в казенном доме ему пришлось. Эти стены, созданные для официальных приемов, встреч, где, может быть, даже были спрятаны микрофоны, я допускаю и это. Допускаю, что за академиком, членом ЦК, нобелевским лауреатом следили до последних дней его жизни, боялись срывания оков.
Он вступил в партию, когда ему было 27 лет. Это был тридцать второй год. В тридцать втором году уже он пишет «Поднятую целину». Которая, конечно, сильно отличается от «Тихого Дона», не языком, который всегда у Шолохова очень хорош, не описаниями природы, а именно тенденцией своей, когда он уже окончательно перешел на эту сторону. На ту сторону, куда вернулся и Григорий, но вернулся для своего несчастья.
Была война. Шолохов на фронте. Вернулся. Есть у него несколько очерков о войне. В публицистике Шолохов неинтересен совершенно.
50-е годы. Шолохов резко выступает против Симонова, как плохого писателя, прислужника власти. Шесть Сталинских премий и так далее... А самое главное – человек, который берет себе псевдоним: он на самом деле не Константин, а Кирилл. И Шолохов довольно резко, даже грубо говорит об этом. Так же резко он говорит о Фадееве, выступая на XX съезде партии: что Фадеев погубил себя, став чиновником. После этого Фадеев кончает жизнь самоубийством, буквально через месяц.
А в 1957 году Шолохов пишет рассказ «Судьба человека». Это последняя его вещь, напоминающая раннего Шолохова. Там тоже ребенок в конце, тоже спасение в ребенке. Ну и, в общем, правда о плене. Плен был запретной темой. Последняя вещь Шолохова как писателя.
Дальше к нему приезжает Хрущев. Для этого в Вешенской специально строят аэродром, и Хрущев начинает его убеждать, что он должен написать вторую книгу «Поднятой целины», и чтобы там уже полностью торжествовала коллективизация. И Шолохов берется за перо.
Между прочим, у него в доме есть кабинет. Официальный кабинет, где стоит большой стол. Но писал он не за этим столом. Есть маленькая комнатка, где он писал. С узкой бедной кроватью, маленьким столиком, который очень тронул: все-таки он уединялся куда-то, чтобы не видеть секретарей обкома, кагэбэшников, энкавэдэшников, которые кишели в Вешенской. К нему ведь так запросто нельзя было попасть при жизни вообще. Его охраняли. В Ростовском обкоме партии был специальный отдел, который занимался Шолоховым. С одной стороны, охранял его, с другой – возил ему шампанское. Потому что он пил только шампанское. Он был за железной стеной. Притом что считался первым писателем Советского Союза.
Я думаю, что эти слезы на диване, эти рыдания – это следствие того, что жизнь погибла в конце концов, еще до смерти. Что все-таки его сломали. Что его заставили делать то, что он не хотел.
Уже при Брежневе, выступая на каком-то съезде, он говорит: «Мы пишем по велению своего сердца, а наши сердца принадлежат партии».
Повторяю: я не осуждаю его. Я не был на его месте и не знаю, какова эта доля.
С одной стороны – мировая слава, с другой – несвобода. Для писателя это смерть. Можете себе представить, чтобы Толстой сказал такие слова? А Шолохова сейчас называют гением. Обидно. Для гения это обидно.
И когда читаешь роман «Они сражались за Родину», видишь, с одной стороны, какие-то честные сцены боев – потом еще фильм поставили 
по этому роману, а с другой стороны – передовые статьи газеты «Правда». То есть язык Шолохова увял. Выцвел и вымер. А это было самое сильное его оружие, его прекрасный язык. Что случилось? Что могло изменить то, что дал Бог?
Эти трагические куски из жизни Шолохова – это трагедия не одного его, а, можно сказать, всех нас. Да не осудим мы его. И не посмеемся над ним. Пожалеем его.
Стоит в Вешенской этот казенный дом, а рядом – поляна, где похоронен Михаил Александрович и его жена. Прямо над обрывом, над Доном.
В доме, повторю, ни одной книги Толстого, но целая комната, заполненная оружием. И автоматы, и пулемет, и винтовки, и все что хочешь. Для охоты, наверное.
Открываешь гараж – там стоит «джип», еще старого военного типа, грузовик, «Победа», роскошный лимузин для приема правительства. Думаешь – зачем все это нужно?
А потому что – неволя. Полная неволя.
В 1984 году Михаил Александрович Шолохов умирает от рака гортани. Он очень много курил, и даже в музее стоит пепельница, где он погасил свой последний окурок. За дверью – спальня, тоже как в гостинице, две кровати с жестяными бирками, как у государственной мебели. И видно кресло – он уже не мог ходить, его возили в кресле.
Так горько, хочется склонить голову перед этой трагической судьбой, в которой отразилась трагедия Отечества нашего. И нас всех.
Я не говорю по поводу его статей и речей – это не имеет никакого значения. Это уже исчезло, как пыль. А «Тихий Дон» – останется. И после нас его будут читать. И будут плакать.

По материалам публичной лекции в Государственном центральном театральном музее им. А.А. Бахрушина

Захар ПРИЛЕПИН

Родился в 1975 году в д. Ильинке Рязанской области. Окончил Нижегородский госуниверситет им. Н.И. Лобачевского, филологический факультет. Работал разнорабочим, охранником, служил командиром отделения в ОМОНе, принимал участие в боевых действиях в Чечне.
Русский прозаик, публицист. Автор романов «Патологии», «Санькя», «Грех», «Чёрная обезьяна», «Обитель», сборников прозы. Лауреат многочисленных премий, в том числе премии «Ясная Поляна» (роман «Санькя», 2007), «Супернацбест» (за лучшую прозу десятилетия, 2011), «Книга года» и «Большая книга» (роман «Обитель», 2014).
Секретарь Союза писателей России. Генеральный директор нижегородского представительства «Новой газеты» и шеф-редактор сайта «Свободная пресса». Живет в Нижнем Новгороде.

КРЫМСКИЙ СПЛИН,
или Песни о русских ратниках

Сделать несколько горестных замет побудили нас в некоторым смысле коллеги по ремеслу: сначала певица Земфира, на концерте в Грузии с удовольствием взявшая украинский флаг и принявшаяся размахивать им, а следом где-то попавшееся интервью лидера группы «Сплин» Саши Васильева. В интервью Александр, ничтоже сумняшеся, совершенно спокойно рассуждает, что если б в наши дни жил Пушкин – то он дружил бы с ними: с Борей Гребенщиковым, с группой «Сплин». Потому что Пушкин был прикольный чувак, как и все они. А прикольные чуваки любят тусоваться вместе.
Раз представилась такая возможность, я хочу заранее признаться в любви ко всем перечисленным: песни Земфиры – наш золотой запас, все альбомы группы «Сплин» я знаю наизусть, а про БГ вообще молчу (в том числе потому что уже неоднократно писал на эту тему оды).
Однако представление о Пушкине как о бесконечно дружелюбном раста своего времени, который всегда был за всё хорошее против всего плохого и в свободную минуту рисовал «пацифик» на стене, действительности, конечно же, не отвечает вовсе.
Пушкин был, для начала, человек, назовём это так, государственный, мыслящий государственными категориями, к тому же – историк. То есть Пушкин – это точно не «рок вне политики» (представил себе Пушкина с плакатом «Я вне политики» или рисующим «пацифик» на Зимнем дворце, или с украинским флагом в руке, и не знаю, что сделать: заплакать или засмеяться).
Наконец, Пушкин был в известной степени милитарист, и даже туманные обрывки школьного образования легко предоставят вашей памяти картины воинской доблести, созданные им. Но даже в ужасном сне мы не можем себе представить песню о войне, сочинённую нашими рок-идолами. Потому что война – это плохо, про неё не поётся.
В целом политические взгляды наших идолов рок-н-ролла строятся на двух основаниях.
Во-первых, Советский Союз был не хороший, потому что там не продавали дисков «Роллинг Стоунз», не было прикольных примочек для гитар, люди редко ездили за границу, и поэтому мы жили полными дикарями.
Во-вторых, сейчас все политики преследуют только личные интересы и поэтому имеют нас в мозги.
Отчасти это правда, только не очень ясно, отчего рок-идолы уверены, что имеют в мозги их только здесь, а не, скажем, в Европе? Или ещё дальше, за океаном? Ведь там они не испытывают настолько острый конфликт с действительностью – несмотря на то что «цивилизованный мир» ведёт войну за войной, буквально не останавливаясь передохнуть.
В связи со всеми этими уже несколько набившими оскомину парадоксами нам захотелось рассказать не столько о Пушкине – позиции которого в целом ясны, и трактовать их противоположным образом просто невозможно, – а о другом поэте, с очень любопытной биографией и системой взглядов.
Это Пётр Вяземский. Вяземского считают «поэтом пушкинского круга» – хотя он был старше Александра Сергеевича и надолго пережил его.
Вяземский участвовал в Бородинском сражении – под ним убило несколько лошадей в бою. (Иной раз я пытаюсь представить современных поэтов на лошади в каком-нибудь сражении, но отчего-то пока куда проще их представить получающих гражданство какой-нибудь другой страны при первых звуках канонады.)
На этих героических страницах жизни поэта мы останавливаться не станем: по известным причинам нас интересует Вяземский периода Крымской войны.
Именно в те годы, поэт, до сих пор предпочитавший медитативную лирику иным жанрам, совершил, в некотором смысле, творческий переворот.
Уже в 1854 году он опубликовал небольшую поэтическую книжку с прозрачным названием: «К ружью!»
Наименования стихов, вошедших туда, говорят сами за себя: «Песни русского ратника», «Нахимов, Бебутов, победы близнецы...», «Зарёю бурной и кровавой...», цикл «Дунайских песен», среди которых, например, есть такие тексты как «Там, за матушкой-Москвой...», «Чести русского солдата» или «Заспесивился турчонок...»
Важно заметить, что Вяземский в нынешнем понимании никогда не был «ватником» и, более того, не очень любил патриотические жанры, заявляя, что «в нашем самохвальстве есть какой-то холопский отсед… Как мы ни радуйся, а всё похожи мы на дворню, которая в лакейской поёт и поздравляет барина с именинами...»
Однако трезвое понимание некоторых особенностей национального характера нисколько не противоречило и другим убеждениям Вяземского – но, напротив, благоприятствовало им.
Накануне Крымской войны, в 1852–1854 годах, Вяземский совершил путешествие по Европе, объехав Германию, Австрию, Швейцарию, Италию и, – здесь внимание, – был поражён оглушительной пропагандистской кампанией, развёрнутой европейскими газетами против России.
Вяземкий писал: «...La Presse врёт и беснуется. Журналы не имеют никакого понятия о России и Турции, но расправляются ими как своей собственностью».
«(Журналы) вопиют и беснуются против так называемых самовластных и неслыханных требований России. Дура публика не обращает внимания на официальные документы и увлекается криками журнальных крикунов».
«Журналы уморительны своей нелепостью… кричат и шумят, а ничего не объясняют».
В ответ на «информационную войну», развязанную тогда, Вяземским были написаны «Письма русского ветерана 1812 года» (причём по-французски).
Характерно, что Вяземский воспринимал и свою публицистику и, затем, свои милитаристские стихи как способ вразумления не только европейской публики, но и российской тоже – которая, и тогда уже испытывая к Европе чувства глубоко подобострастные, элементарно не осознавала глубины некоторых противоречий.
О русской дипломатии того времени Вяземский писал так: «Весьма ошибочно, что мы можем озадачить турков словесными требованиями. На словах они ничего нам не уступят, и наши попытки всегда будут безуспешными. Нам нужно негоциировать не с пером в руках, а с дубинкою Петра Великого».
И далее ещё раз об этом: «С турками и Европою у нас один общий язык: штыки. На этом языке ещё неизвестно, чья речь будет впереди. А на всяком другом нас переговорят, заговорят, оговорят и, по несчастью, уговорят».
«С турками должна быть у нас и дипломатика азиатская, которая впрочем нам очень сродна. А мы отказываемся от своей полуазиатской природы и дипломатизируем на французский и английский лад, отчего и действуем не свободно и вяло, и уступаем первенство англичанам и французам».
«Каждый раз, когда мы прибегаем к дипломатической уловке, есть в поступке нашем что-то ребяческое и неловкое».
Возникают некоторые смутные ассоциации с нашими временами, не так ли? Или даже не смутные?
Обратите внимание, что про «полуазиатскую природу» России и русских спокойно и свободно говорит русский аристократ, – в то время как нынешние разночинцы рядятся в европейцев. (И чем больше рядятся, тем смешней выглядят.)
Не стоит гадать по звёздному небу, что Вяземский – спустя пятнадцать лет после смерти Пушкина – занимал ту позицию, которую, безусловно, занимал бы и Пушкин тоже.
Во всей этой истории нас забавляет и ещё один факт.
Поэт Иосиф Бродский считал Вяземского одним из любимых своих поэтов и неоднократно об этом говорил.
Далеко идущих выводов об этом делать не стоит, но и, с другой стороны, не делать никаких выводов – тоже нельзя.
Ну, хотя бы, сделаем хотя бы один вывод.
Высокий аристократизм русских поэтов, их знание и Европы, и европейских языков, и европейских нравов, их скептическое отношение к российским держимордам, их высокое гуманистическое чувство, их великий дар – всё это вовсе не мешало им трезво смотреть на историю, на эпоху, на русскую государственность и на очередной кровавый конфликт с теми или иными соседями.
Русский солдат был для русского поэта – роднёй и собратом.
Песню для русского солдата русскому поэту написать было не западло.
Иначе какой бы он был русский поэт. Он был бы просто «прикольный чувак».

КРЕСТИК, НОЛИК, ВОЗНЕСЕНСКИЙ
О книге Игоря Вирабова «Андрей Вознесенский»

Книга Игоря Вирабова – сто лирических отступлений к биографии Вознесенского.
Почти бесконечный, талантливый, рассыпчатый, вдохновенный монолог.
Забегает вперёд, отбегает назад. Будто написал кипу листков, немного, перетасовал (но не перепутал) и дал в печать.
Шампанская книжка – и в то же время больная, словно ранка недавняя – видно, что писалась книга весь последний год: очень много про Украину, про Новороссию, про Дом профсоюзов; вроде бы не совсем правильно, что Вознесенский взят автором в свидетели нашей национальной правоты – он же ж не в курсе, что тут у нас творится, – но мне это тоже нравится у Вирабова.
Тем более после того, как либерал-прогрессисты сдали Бродского («забирайте себе вашего имперского ватника»), они Вознесенского сдадут с ещё большей лёгкостью. Этот им вообще не нужен.
Добавим в копилку тех, кто собирает известия о Бродском-империалисте – из книги Вирабова.
Что-то случилось такое после распада СССР – что примирило Бродского с Вознесенским: до тех пор Иосиф Александрович его терпеть не мог.
Но теперь уже оба оказались вроде как и не «ахматовские сироты» или там пастернаковские – а просто сироты.
Бродский пригласил Вознесенского к себе, сидели вдвоём, водку пили.
– Империю жалко, – сказал Бродский.
– Империю жалко, – сказал Вознесенский.
Два поэта империи, два поэта большинства.
«На одной только иронии не уедешь. Где путь? Нужен идеал», – сказал тогда Бродский.
Гениально. Иронисты, постмодернисты только начинались, а Бродский уже заскучал. Умер, чтоб не видеть этого кривлянья.
Не то чтоб в России стоит жить долго, но читать надо много, чего только не узнаешь.
Я узнал про женщин Вознесенского – был удивлён: как действовала тогда поэзия, Боже мой. Актрисы поэтам больше не дают, жёны президентов не летят к ним на встречу через океан. Только имперским поэтам такие, как их, бонусы перепадали.
И ещё думаю: надо поставить памятник жене Вознесенского – Зое Богуславской. Кто последние страницы книги Вирабова читал – тот поймёт.
Вирабов так пропитан Вознесенским, что сам становится поэтом. Всё время что-то пытается договорить не столько о Вознесенском, сколько за него.
Книга тостов. Незримый Вознесенский слушает и кивает старой головой, чуть перебирая губами. Он был добрый. Он был добрый поэт. Слишком добрый для русского поэта.
Иногда у самого Вирабова случайно получаются стихи: так пропитался. Вот пример, почти навскидку.
«Заметив Вознесенского на похоронах Нины Искренко, кто-то записал: был тих, удручён, рука на перевязи. Молодые поэты не то чтобы злословили, нет. Иронизировали».
Это ж поэзия. Давайте их в четверостишие поместим, и получится почти себе Вознесенский.

Заметив Вознесенского на похоронах Нины Искренко,
кто-то записал: был тих, удручён, рука на перевязи.
Молодые поэты не то чтобы злословили, нет.
Иронизировали.

А порой у Вирабова получаются стихи осмысленно и, на мой взгляд, бесподобные. Куда злей, чем Андрей Андреич мог себе позволить.
«…Вот именно, казалось бы, в новейшую эпоху – когда ну столько явится нам г… (залипла буква „г“ на клаве), ну, г-гениальных инсталляций! Когда из всякой книжки, всякого журнала выпрет г… ну, глянцевость обложки! Когда телеканалы разукрасят г… ну, г-гирлянды г… ну, г-гиперсериалов! Кино – о, явит нам чистейшей прелести чистейший г… ну, г-голивуд, почти что! А кучи г… ну, гегелей из Интернета? А торжество всемирного г… ну, все поняли, г-гламура? Казалось бы, какие Вознесенские, какие тут "Юноны"?»
Ошеломительно, хоть в рамочку и на стенку. Чтоб, когда «владельцев дискурса» поставят в угол к стенке, они почитали и посмеялись. (И потом их отпускать на все четыре стороны, владеть дискурсом дальше, а то мало ли что вы подумали).
Вирабов в своей книге цитирует несколько раз Эдуарда Лимонова и несколько раз Владимира Бондаренко. Ещё – философа Александра Зиновьева.
Я же говорю: наш человек. Не человек круга Вознесенского. Если он остался ещё, этот круг.
Вирабов сделал дело: нарисовал свой круг вокруг Вознесенского, чтоб всякая нечисть не претендовала на русского поэта и не клевала его в голову.
Но давайте я скажу обидное, что ж поделаешь. Иначе нечего было начинать, не свататься пришли сюда. Тем более что Вирабов, словно заранее зная контрдоводы, всю книгу спорит с невидимым оппонентом. И мы выскажемся, раз так. Обобщённо и потому несколько пошло – но сам жанр рецензии диктует такой подход.
Да, Вознесенский был огромный мастер, автор нескольких удивительных, нечеловеческих, ангелами принесённых стихов, великой поэмы «Юнона и Авось», великой поэмы «Лонжюмо» (я не иронизирую), ещё мне нравилась его поэма «Рапсодия распада», десяток стихов приводили в восторг, и даже целая книжка была в нашей советской деревенской домашней библиотеке, я её прочёл в каком-нибудь 1981 году, едва научившись читать – «Взгляд»: прекрасная.
Но как политический человек – он был чаще всего банальный, мысли его (не наблюдения и жонглёристые мемуары, а «прозрения») были, как средняя температура по палате, думал он только стихами, только в рифму (как в целом и вся эта – «нас мало, нас, может быть, четверо» – 
компания).
Но и в стихах его никаких долгих мыслей нет – декламационность, декларативность, кульбиты, кульбиты, кульбиты, архетипическая архитектура, арматура текстуры, аксиомы самоиска, бесконечная, хотя и привлекательная порой, мутотень – прыжки и нырки – лишь бы рифмовалось, лишь бы вылупливалось и попискивало по-цыплячьи: «самописка-самоиска»: шагу не ступи в его книжках, – наступишь на какого-нибудь пластмассового цыплёнка с дырочкой в боку или вообще из дырочек состоящего.
В финале книги Вирабова даются ответы Вознесенского на вопросы студентов (1999 год, огромная жизнь позади: всё, что вынес).
Мечта? 
«Мечтаю, чтобы люди хотя бы полчаса пожили нормально в нашей стране».
Переделкино застраивают, Андрей Андреевич, какие-то упыри, вы по-прежнему за рынок?
«Да, бывают ведь и другие рыночники».
Ну и далее: «Главное, чтоб строчка стояла».
И самое главное, «…когда среди дерьма остаётся потребность в ландыше».
Невыносимо, это маниловщина какая-то. Лучше б и эти интервью он давал, что ли, в рифму. Хотя бы не запомнилось ничего.
Читаю Вознесенского время от времени целую жизнь, а только тихие языки светят из собак как из зажигалок, а дальше толком ничего не помню, и представить не могу такую ситуацию, чтоб о чём-то подумал строкой Вознесенского, тем более: помолился ей. Может, конечно, со мной что-то не так, но строкой Бродского, Юрия Кузнецова, Геннадия Русакова, Бориса Рыжего – меряю шаги и скорость сердца. Не говоря уж о Есенине, Гумилёве, Блоке…
Вознесенский был, признаемся, вполне себе розовый либерал, такой, с платочком на шее, приятный во всех смыслах человек.
Что-то всё время пел себе: был Советский Союз – пел там, был «Метрополь» – спел с ними, после «Метрополя» уехал на полюс – воспел полярников, началась перестройка – воспрянул, воспел её, продолжилось катастройкой – осудил, но в меру.
Самый героический его поступок – то, что не подписал в 93-м году письмо «Раздавите гадину!» Больше ничего алогичного, поперечного, трагического.
Так могло продолжаться бесконечно, как пластинка. Именно поэтому его тексты так легко исполнялись сладкоголосыми дураками: всё необходимое (всё обессмысленное, унифицированное – зато яркое, стрекочущее) там было заложено.
И при этом: человек-эпоха.
Какая эпоха, такой и человек.
Всякий шестидесятник мечтал про себя, что он как Маяковский или, на худой случай, Пастернак – а жил и думал при этом как игорьсеверянин. Хотя Игорь Северянин был, конечно, приличней и даже последовательней, о Родину сальные руки не вытирал.
Жаль всё-таки, что не дожил Андрей Андреевич «до Крыма».
Знаю одного поэта – такой же большой, как Вознесенский, только из другого города – который написал цикл стихов, восславляющих возврат Крыма. Но публиковать отказался, объяснил: не простят, затравят. (Это в стране-то, где «патриотический угар» и затравили всех либералов. Что-то этот поэт понимает главное, в отличие от наших прогрессивных истериков.)
А Вознесенский – он опубликовал бы своё про Крым (то что написал бы – не сомневаюсь).
Впрочем, стихи могли бы оказаться такие – прочтёшь и не поймёшь: «он за колхозы или против».
«Андрей Андреич, это… вы сами-то за кого?» – «За людей», – ответил бы.
Но могли и не такие стихи у него быть, потому что юношеской бойцовской закваски ему всё-таки хватило, чтоб написать в 2004 году стихи «Металлолом» – о том, как Украина распродаёт русский флот и рыдает, глядя на это, адмирал, и у Вознесенского вырывается: прощаем-прощаем весь этот кошмар, «только рано ещё прощать».
«Только рано ещё прощать».
Так что нечего тут измерять Вознесенского своим вкусом. Кто тут мерило? Вознесенский бы срифмовал к «мерилу» что-нибудь весёлое в ответ.
Никакого спроса нет с Вознесенского: у него есть классические стихи, и он, один из немногих за всю историю человечества (За! Всю! Историю! Человечества!), собирал на свою поэзию стадионы.
У вас такое было? Не было. Вот и помалкивайте. Завидуйте молча.
И такую вдохновенную книгу, как у Вирабова, про вас не напишут.
А про них написали.
Земля вам пухом, Андрей Андреевич.
Или лучше так.
Земляпухом вам, земляпухом.
Или ещё вот так:
Thе, мля, пу Х O м.
(X, O – это крестик и нолик, для несведущих поясняю: у Вознесенского целая книжка есть про крестики и нолики. Всё как он любил, в общем.)

Я  ПАМЯТНИК  ЕМУ ОТКРЫЛ  НЕРУКОТВОРНЫЙ…
О книге Вл. Бондаренко «Иосиф Бродский»

Самое подкупающее в работе Владимира Бондаренко – то спокойствие, с которым он проделал свою работу.
Можно было ожидать некоторого напора и запала, потому что задача, казалось бы, стоит сложная: рассказать о Иосифе Бродском как о русском национальном поэте – о том самом Бродском, которого по большей части считали сугубым западником и человеком, в целом далёким от всякой там русской почвенности, русского империализма и прочей «хтони».
Но книга написана с некоторым даже умиротворением.
Интонации Бондаренко лишены какой бы то ни было нарочитой полемичности.
Всё оказалось куда проще – и главным помощником Бондаренко в этой истории выступил сам Бродский.
Удивительно, что никто не задумался всерьёз проделать такую работу дальше.
Первые сомнения в создавшемся образе могли появиться ещё несколько лет назад, когда вышли переводы на русский язык нескольких исследований европейских славистов, где из работы в работы кочевало то обиняками, то прямо выражаемое удивление: Бродский вовсе не то, что мы о нём думали.
Бродский – консерватор в теме гендерных отношений, его представления чудовищно далеки от новейших европейских тенденций – он откровенный противник феминизма, воспринимает женскую сексуальную свободу как недоразумение и считает, что место женщины – возле люльки и на кухне. Бродский – откровенный ксенофоб и позволяет себе издаваться над отдельными народами и целыми религиями. Бродский – империалист и милитарист. Бродской сплошь и рядом бывает настолько неудобоваримым, что вообще неясно, как ему дали Нобелевскую премию.
Стали раздаваться голоса, что скорей всего, Нобелевку не стоило ему давать.
Естественно, он же нормальный русский писатель, со многими типическими закидонами.
Это ещё что: исследователям пока толком не известна серьёзная часть его литературного наследия, в том числе множество стихов, написанных в ссылке. Но по прямым и косвенным признакам вполне понятно, что они очень многих всерьёз огорчат.
Потому что там Бродский предстаёт как натуральный ватник.
В работе Бондаренко нет ухода от болезненных моментов.
Он спокойно и подробно рассказывает о позорном суде над Бродским, сетует на то, что советское чиновничество повело себя подло и глупо, не разрешив родителям Бродского съездить повидаться к сыну.
Но главные темы, его интересующие, конечно же, несколько иные.
Бондаренко нашёл храм, в котором, скорее всего, был крещён Бродский. Выяснил, кто совершил обряд крещения (о. Павел Орнатский), и предположил, что крёстной Бродского была записана его няня Груня.
Бондаренко анализирует Бродского как глубоко христианского поэта.
Подробно останавливается на русофильских, «народных» стихах Бродского. Его откровенно консервативных предпочтениях в поэзии. Отмечает созвучие стихов Рубцова («Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны») и Бродского («Ты поскачешь во мраке, по бескрайним холодным холмам…»). Приводит его интервью, где Бродский говорит составителю избранной антологии русской поэзии прошлого века: «Если… в антологию… будет включена „Погорельщина“ Клюева или, скажем, стихи Горбовского – то „Бабьему яру“ там делать нечего…»
Становится ясно, какой огромный объём работы здесь ещё предстоит сделать: Бондаренко намечает пути, по которым стоит двигаться.
Он пишет о бесспорном: Бродский бродил меж трёх империй – российской, американской, римской, и, по сути, был поэтом имперских пространств, имперских масштабов.
Чеслав Милош, напоминает Бондаренко, писал о Бродском: «Империя – одна из словесных дерзостей Бродского. Римские завоевания не именовались „освободительными“ или „антиколониальными“. Они были не чем иным, как торжеством силы… То, что их страна является империей может быть для русских источником гордости… это неоспоримая реальность. „Империя“ для Бродского означает так же сами размеры континента, монументальность как таковую, к чему он питает слабость».
В свете того, что российские прогрессисты последний год (на самом деле, последние 25 лет, если не больше), как заведённые повторяют, что надо скорее с русской империей расставаться, ибо это фи, моветон – 
мы выходим на ту ступень, когда приходится выбирать – ты с Бродским или с этими ребятами. Исключительно стилистический, но какой важный выбор.
То, что распад СССР не принёс Бродскому радости – это не предположение, а факт.
«Империю жалко», – сказал Бродский Андрею Вознесенскому однажды. С Вознесенским они ведь никогда не общались, Бродский, признаться, терпеть его не мог: Но распад русской империи в каком-то смысле сделал национальных поэтов сиротами – это их примирило.
Соглашаясь с тем, что по своим взглядам Бродский, безусловно, западник, Бондаренко разумно сравнивает его с Герценом – который для Маркса был столь же безусловным русским мракобесом.
Мы слишком мало знаем о Бродском, который бросил по поводу припадочной русофобии Милана Кундеры: «Кундера – это быдло. Глупое чешское быдло».
Никто всерьёз не задумался, почему Бродский назвал роман Анатолия Рыбакова «Дети Арбата» – который в конце 90-х был одним из мировых бестселлеров – «макулатурой».
Мы мало думали о Бродском, блестяще описавшем и предсказавшем тот чудовищный хаос, что воцарился в России после развала Союза:
Иначе – верх возьмут телепаты,
Буддисты, спириты, препараты,
Фрейдисты, неврологи, психопаты,
Кайф, состояние эйфории,
Диктовать нам будет свои законы.
Наркоманы повесят себе погоны.
Шприц повесят вместо иконы
Спасителя и Святой Марии…

Отдельная и немаловажная тема: любовь Бродского к двум русским женщинам – Бондаренко пишет и об этом.
Очень точно подмечено в финале книге о будто бы затянувшейся жизни Бродского, когда конец 80-х – начало 90-х выглядели в его биографии словно послесловие к уже свершившемуся. Оттого Бродский, говорит Бондаренко «…боится прервать строку, потому что со строкой закончится и жизнь».
«Далее мысль уже не вмещается в короткое стихотворение, его приходится растягивать до бесконечности. Поэзия становится прозой, но для прозы – нет динамичного сюжета, нет героев, нет конфликта».
Быть может, это спорно – мне нравится и поздний Бродский, и эта его нарочитая бесконечность напоминает морскую стихию, однообразную и смещающую горизонт. В этом есть своя неизъяснимая прелесть.
Единственное замечание по поводу работы Бондаренко: не очень ясно, отчего повторы одной и той же мысли встречаются там по три раза в одной главе – может, стоило избавиться от этих повторов?
Но за исключением этих, по сути, маловажных деталей мы видим перед собой отличную работу.
«Каждый Генрих Шлиман находит свою Трою», – пишет Бондаренко.
Он Трою нашёл. Теперь уже не зароешь.
…Ах, да, мы ничего не сказали про стихи Бродского на отделение Украины.
Это, конечно, не вывих сознания великого поэта, как в дикой обиде теперь смотрят на это люди, именем Бродского до сих пор клявшиеся и божившиеся.
Это прямое следствие всего его пути.
Ваш Иосиф не предал вас. Он просто никогда не был с вами.
А «Пятая годовщина» его – ну, что, отличные стихи. Я их готов вслух прочитать на любом патриотическом собрании. А вот вы «Оду на отделение…» вслух читать не сможете, голова взорвётся.

Александр БОБРОВ

Александр Александрович Бобров родился в 1944 году на станции Кучино Московской области. Окончил Литературный институт им. М. Горького. Автор 27 поэтических сборников, нескольких книг прозы, ряда авторских телепрограмм. Кандидат филологических наук, член редколлегии журнала «Русский Дом», лауреат премии им. Дм. Кедрина «Зодчий» и премии им. Ал. Фатьянова «Соловьи, соловьи... ».
Секретарь правления Союза писателей России, член-корреспондент Академии поэзии. Живет в Москве.

ОПЫТ БОРЬБЫ С УДУШЬЕМ

В иной стране – прости! – в ином столетьи
ты имя вдруг мое шепнешь беззлобно, 
и я в могиле торопливо вздрогну…
Иосиф Бродский

Вот мы и стали жить в иной стране, в новом столетьи. Эти лирические строки обращены не к бродсковедам, которых становится всё больше, но хотелось бы, чтобы все упоминали имена подлинных поэтов если не с придыханием, то  беззлобно. А не так, как, к удивлению многих, отозвался на книгу Владимира Бондаренко мастер на все руки Дмитрий Быков: «Не зря новую книгу о Бродском в ЖЗЛ написал Владимир Бондаренко, это одна из самых антипатичных мне фигур в современной российской словесности. Он увидел в Бродском имперского поэта. Конечно, Бродский не в ответе за Бондаренко. Но сочетание агрессии и мизантропии в поэтической стратегии Бродского меня отталкивает». То есть мизантроп Бродский «сам виноват», как говорят дети во дворах. Но удивительно, что книга получила изрядную  порцию зубодробительной критики и от тех, кому Бондаренко не так антипатичен (довольно странный подход в критических спорах, неведомый прежде), от многих критиков не только либерального, но и патриотического лагеря. Например, с пространной статьёй в «Российском писателе» выступил Владимир Бушин, который недоумевает: 
«В. Бондаренко сообщает, что "позже (уже в "мировой культуре" или как пропуск в неё? – В.Б.) у Бродского было всё – эмиграция, ернические стихи о России, выпады против христианства, попытки уйти из русской культуры в американскую…" Не хило, правда? И каков вывод? "Он так и остался великим русским поэтом". При всем ерничестве о родине. Хоть стой, хоть падай…» Но я падать не буду, а как автор книги о Бродском, вышедшей раньше в издательстве «Алгоритм», хочу вмешаться в этот спор – и литературный, и мировоззренческий. До сих пор не могу понять, зачем сам-то взялся за книгу, которую назвал «Полтора кота» (так Ахматова звала Иосифа), а потом с издательством решили назвать просто «Иосиф Бродский. Вечный жид». Молодой редактор – поклонник Бродского начал править аннотацию, кромсать моё предисловие (тоже нечто новенькое – напиши свою книгу!), а потом отказался её редактировать. В последний момент название изменили: «Вечный скиталец». Такая глава есть и в книге Бондаренко, хотя эта важнейшая глава тоже называлась «Вечный жид». Что-то побаиваются издатели этого библейского образа, никакого отношения даже к национальности не имеющего, не то что к антисемитизму. Кстати, никого не задела  книга Владимира Соловьёва (не телеведущего) с названием «Два шедевра о Бродском. Три еврея. Post mortem».
Но это так – отступление. Я знаю главный побудительный мотив Бондаренко, о котором мы говорили ещё в давней литературной молодости. И тогда кипели литературно-политические споры с национальным оттенком. И вот как-то в редакции «Литературной России» после очередного спора мы единодушно с Володей решили, что будем по мере сил числить и отстаивать в русском стане, в патриотической поэзии Ахматову, Пастернака, Мандельштама, Ходасевича (дальше по списку). Это касалось и дальнейших персон. Да, они – от Тарковского до Слуцкого –  прежде всего русские поэты по Языку и Судьбе! Потом ему часто пеняли – «заигрывает», «продался», «хочет и нашим, и вашим». Это мы слышим и после выхода книги о Бродском – темпераментной, излишне горячечной, на мой взгляд, по части имперскости и русскости Бродского – обоймы эпитетов, образов; главы в лоб называются «Бунт за русскость», «Бунт за народ». (Кстати, бывает ли бунт «за» или только «против»?)
Так почему же такое неприятие, особенно либералами, еврейскими критиками? Отчего они, например, проглатывали все домыслы Соловьева и Волкова или соглашались с диким заявлением Валентины Полухиной «Бродский – это Пушкин ХХ века!». Ведь Пушкин – государственник, имперец, певец русского оружия и победы над Польшей, которую так любил Бродский?  Вообще Полухина, на которую ссылается и Бондаренко, – типичный бродсковед. На сайте «Зарубежные задворки» написано: «Валентина Полухина, профессор русской литературы Кильского университета (Англия), родилась в Сибири, в несуществующей больше деревне Утюп Кемеровской области. Предки Полухиной по матери были сосланы в Сибирь за участие в польском восстании 1863 года. Отец был раскулачен и часто повторял: "Доченька, если выживешь, беги на запад, как можно дальше на запад"»… И она побежала: после МГУ (какие возможности для детей раскулаченных!) попала в Англию. Теперь запросто читает лекции вроде «Бродский и Данте», говорит категорично: «Бродский застилает горизонт. Его не обойти. Ему надо либо подчиниться и подражать, либо отринуть его, либо впитать в себя и избавиться от него с благодарностью»,  но такая дамская категоричность (многие обходят, не споткнувшись!) никого не смущает.   В чём же дело? 
Ну, во-первых, как сказал Быков, в фигуре самого Бондаренко, а во-вторых, в том, что весомый итог его многолетнего труда сделал самое главное: просто поставил Бродского в РЯД СЛАВНЫХ РУССКИХ ПОЭТОВ, где можно никому не подчиняться и не подражать. Читайте и определяйте сами его место и значение! Понимаете, прежде в литмире само собой разумелось: свои Йосю возносят до небес и делают кумира, неким исключением из всей отечественной литературы (такой поэт не должен был родиться в СССР – частая мысль), а записные патриоты утверждали: нет такого русского поэта – это чистая политика, обман и еврейские игры. Хотя изрядная доля истины в последнем утверждении была. Например, Людмила Штерн, которая тоже переселилась в США, издала книгу воспоминаний «Ося, Иосиф, Joseph» с такими штучками: «Иногда он раздражался, что я его опекаю, как еврейская мама, даю непрошеные советы и позволяю себе осуждать некоторые поступки», а дальше идёт знаменательная фраза: «...Но мы были из его стаи, то есть "абсолютно свои"…» Вот это «из его стаи» тоже, помню, задело меня в ЦДЛе – всё-таки «свой из стаи» или Пушкин ХХ века? –  и отчасти подвигло написать книгу, разобраться. 
Ужасное впечатление произвёл на меня тогда же фильм «Полторы комнаты», обсуждавшийся в программе Александра Гордона (кстати, в книге Бондаренко есть глава «Полторы комнаты» – честный биографический рассказ без выдумок!).  Более антибродского фильма не снял бы и заклятый враг поэта. Мать в исполнении Алисы Фрейндлих – Мася, как зовут её в фильме (так же зовут кошку моих внучек), припечатывает: «Ты прости, Йося, но мы никогда не понимали твоих стихов». То же самое могут повторить все герои и создатели ленты. После просмотра фильма на обсуждении хотелось защищать Бродского – от расхожих штампов, бытового мусора, от навязываемого 5-го пункта, наконец! Кстати, всё время под него подводятся теории. Так, публицистка, живущая в Германии, представительница уже «третьей волны» эмиграции, Соня Марголина, которая, кстати, предрекает, что «того и гляди рухнет европейский мегапроект», говорит: «Еврей – не фантастическая выдумка. Его самосознание начинается с ощущения "отличности". Оно коренится в традиции избранности, которая, потеряв религиозную непосредственность, реализуется в мирской форме чувства превосходства и нарциссизма». Превосходства талантливейшего поэта Бродского над посредственностями и доказывать не надо, а уж нарциссизм разлит во многих произведениях Бродского, особенно в интервью и высказываниях, которые теперь составили томища. Порой читаешь плодовитого Соломона Волкова и думаешь: говорил ли это сам Бродский и с какой интонацией говорил? Огромной заслугой Владимира Бондаренко является то, что он снял налёт этой исключительности и, в частности, как истинный исследователь съездил в Череповец, разузнал всё о крещении Иосифа, названного отцом в честь Сталина, и опубликовал редкое фото с нательным крестом. Я много перебирал иллюстраций, когда готовил книгу, а такой не встречал – это фото и надо было вынести на обложку!
Ещё важный момент – убийственные вывихи ТВ: 24 мая теперь редко по ТВ вспоминают о празднике славянской письменности и культуры, о дне рождения великого писателя Михаила Шолохова, зато все телеканалы и газеты наперебой обращаются не столько к поэзии, сколько к биографии Иосифа Бродского – можно ведь сгонять в США, в Венецию и Швецию. Так и сыплются анонсы: «Название нового документального фильма на Первом – "Бродский не поэт", и это можно толковать по-разному. Предваряя фильм, его авторы дают понять, что друзья-поэты, восторженные женщины, любовь всей жизни Марина Басманова, две психушки, допросы в КГБ, народный суд, тюрьма, ссылка, принуждение к эмиграции – все это было в жизни поэта до 4 июня 1972-го, когда самолет с Бродским поднялся над аэропортом "Пулково"». А потом, мол, и началось…  «Наша главная цель – показать западное становление Бродского. Его превращение из советского эмигранта в писателя 
и общественную фигуру с мировым именем», – морозит глупость автор-конъюнктурщик. Именно об этом – непоказанном, но самом главном в жизни Бродского и в его поэтическом и гражданственном становлении – ярко рассказал Бондаренко.
Теперь – о том, что огорчило больше всего и не заиграло яркими красками, – увы, о поэзии самого Бродского. Хотя и тут логика для меня есть – поставил в ряд славных русских поэтов, вырвал из касты неприкасаемых, ну и судить можно по высшему счёту, по реально написанному, а не восторженно поданному (кстати, столько программ на ТВ, а стихов-то его почти не читают!). Сам Бродский сказал в интервью, что не любит Блока за пошлость и дурновкусие, а зачем-то написал, плоско его перефразируя:

И вечный бой.
Покой нам только снится.
И пусть ничто
не потревожит сны…

Поэзия должна тревожить… Бондаренко отмечает как заслугу то, что почти перед каждым Рождеством поэт с библейским именем писал стихи. Нам и телеведущий Александр Архангельский о том лицемерно говорил: «Вот 24 мая – надо спокойно понимать, что родились два гения, надо равно воспринимать "Тихий Дон" и "Рождественский романс" Бродского». Но позвольте: равно воспринимать может только тот, кто ничего не смыслит в русской литературе и истории, в самой поэзии, наконец. Я лично, как сын Замоскворечья, никогда не мог без содрогания читать эти строки: 

Плывет в тоске необъяснимой 
пчелиный ход сомнамбул, пьяниц. 
В ночной столице фотоснимок 
печально сделал иностранец, 
и выезжает на Ордынку
такси с больными седоками, 
и мертвецы стоят в обнимку 
с особняками. 

Какие мертвецы на одной из самых живых и теплых улиц, столь любимой Ахматовой? Что в этом скучном стихотворении, посвященном Евгению Рейну, может привлекать Архангельского? Ну всё по своему духу, стилистике – не про Москву, с каким-то корабликом «из Александровского сада», не про славное Замоскворечье, даже не про Рейна! Но это демонстративно ставится на одну доску с народной эпопеей. 
Вот и человек совершенно другого круга  – Захар Прилепин, отмечая книгу Бондаренко, пишет: «Мы мало думали о Бродском, блестяще описавшем и предсказавшем тот чудовищный хаос, что воцарился в России после развала Союза:

Иначе – верх возьмут телепаты,
Буддисты, спириты, препараты,
Фрейдисты, неврологи, психопаты…»
Чего тут блестящего? – инвентарная книга, скука, а не поэзия.
В книге присутствует бывший настоятель киевского храма прп. Агапита Печерского – скромной деревянной церкви в микрорайоне у метро «Берестейская»  протоиерей Андрей Ткачев. Прихожанином храма и поклонником книг батюшки является мой армейский друг Вадим, который, помню, выкидывая пачку листовок из почтового ящика, ворчал: «Завалил этот Бродский своими приглашениями и бумагами». Оказывается, поклонник поэта Бродского протоирей Ткачёв, пострадавший за проповедь против майдана,  по иронии судьбы окормлял тот округ, где депутатом горсовета является…  скандальный Михаил Бродский. Он ведь, как и Бондаренко,  писал о еврейском местечке Броды в Галиции, откуда пошла эта фамилия. Но ещё отец Андрей, уехавший из Киева в Россию, написал в журнале «Отрок» большую статью, которую Бондаренко цитирует, включая и эту не самую поэтичную метафору: «Ещё Бродский напорист. Он вгрызается в языковую ткань с упорством голодной мыши, вгрызающейся в сыр. Поэт любил повторять слова У. Одена о том, что поэты – это органы существования речи. Через поэтов язык жив, и язык сам, как некое лично живое существо, выговаривает прячущиеся в нём идеи». Но разве в идеях дело? Мы этак и завет Пушкина забудем, что поэзия должна быть глуповата, в русской поэзии «песня зреет» без вгрызания. Ткачёв восторженно пишет: «…Я с жадностью читал стихи, тем более что многое в них было написано и даже озаглавлено как назидание. Многое я помню до сих пор, как, например, вот это: 

Гражданин второсортной эпохи, гордо
признаю я товаром второго сорта
свои лучшие мысли и дням грядущим
я дарю их как опыт борьбы с удушьем. 

Кто не задыхался, пусть проходит мимо, насвистывая шлягер…» Ну, не прихожу в восторг от приведённой строфы, несмотря на самоуничижение паче гордости, лишь ревниво не могу понять, почему второсортной-то (Бондаренко уверяет, что Бродский ценил и защищал советскую эпоху?), любой образный эпитет готов принять, но этот... Тем более странно слышать от того, кто в нынешнюю, действительно страшную эпоху чуть было физически не был удушен нацистами! Кстати, и запомнить наизусть подобные строки не могу, хоть убей, как и шлягеры современные. Но отец Андрей в книге продолжает сравнение: «Он, словно кит, пропускающий сквозь себя десятки тонн воды ради планктона, пропускает через мозг и сердце речь, и благодарная речь шифруется в шедевры». Что я могу поделать: и грызущую мышь представляю, и с некоторым трудом кита (люблю чудо-юдо рыбу кит у Петра Ершова!), а вот шедевров почти не вижу – больше планктон зашифрованный. 
Начал специально как филолог уже, а не любитель русской поэзии, помнящий сотни строк, перечитывать книгу Бондаренко «поцитатно» – 
те страницы, где он приводит стихи не как отсылки к событиям и доказательствам, не как иллюстрации к собственным публицистическим рассуждениям, а просто – как перлы поэзии. И снова – разочарование: ну, не смог меня автор переубедить – не русская это поэзия в своём парении при всём обилии определений и глав с прилагательным «русский». Автор пишет: «Вообще, вся его поэзия, особенно поздняя, 
напоминает письма, упакованные в бутылки и брошенные в открытое море, куда-то – неизвестно когда и неизвестно куда – обязательно доплывут». Ну, доплывут и что поведают потомкам?
Я честно плыл, но попался риф,
и он насквозь пропорол мне бок.
Я пальцы смочил, но Финский залив
тут оказался весьма глубок…

Цитата издевательски обрывается, но что заключено в этом послании? Да, залив бывает глубок, а бывает мелок вне зависимости от смоченных пальцев. И что? Ей-богу не могу воспринять… Я не хочу множить эти примеры, завершу ещё одной цитатой: «В одном из последних стихотворений он писал с предельной откровенностью:

…И если за скорость света не ждёшь спасибо,
то общего, может, небытия броня
ценит попытки её превращенья в сито
и за отверстие поблагодарит меня.

Я думаю, здесь и заключалось величие его замысла, сила его честолюбия…» Меня просто охватывает отчаяние: Володя, неужели я ничего не смыслю в стихах, потому что не вижу величия за этими тяжёлыми, смутными строками. От кого надо ждать спасибо за скорость света (?), почему вообще броня небытия должна превратить в сито с ещё одним отверстием от Бродского? Постоянное цитирование подобных бескрылых и угловатых строк приводит самого стилиста Бондаренко к суконному канцеляриту: «Предпочтение воды другим стихиям является одной из причин внимания Бродского к морю:

Что на вершину посмотреть, что в корень –
почувствуешь головокруженье, рвоту;
и я предпочитаю воду…»

И тут же идёт блестящий кусочек из эссе «Набережная неисцелимых», где Бродский пишет: «В любом случае я всегда считал, что раз Дух Божий носился над водою, вода должна была его отражать. Отсюда моя слабость к воде, к её складкам, морщинам, ряби и – поскольку я северянин – к её серости». Просто и сильно! Может, правы те, кто утверждают, что Нобелевскую премию дали Бродскому не за стихи, а за эссе – формулировка-то, в отличие от шолоховской – 
туманная? 
Самое поразительное: я бывал и теперь реже, но бываю  в разных компаниях творческих людей, не только поэтов. Никогда, нигде – клянусь! – я не слышал, чтобы читали вслух и наизусть Бродского, кроме как «На Васильевский остров…» Например, воскликнул бы пафосно: «Я дарю их как опыт борьбы с удушьем». Ну, может, не с теми сижу. А вот буквально на днях, на крутом берегу Клязьмы, мы читали наперебой любовные стихи Владимира Соколова – спонтанно, для приглянувшихся женщин. И никогда бы в голову мне не пришло прочитать им нравящиеся мне своей какой-то маркетинговой расчётливостью строки Бродского:

Приехать к морю в несезон,
помимо матерьяльных выгод,
имеет тот ещё резон,
что это – временный, но выход…
Казалось бы, безвыходное положение: я высоко оцениваю серьёзную книгу, многое поставившую на место и потому вызвавшую громкие споры, но не воспринимаю душой (а то и разумом) её поэтическую основу. Считаю: нормальное явления для филолога и поэта, который понимает, что литература шире наших субъективных пристрастий. Своим студентам-журналистам в Московском государственном институте культуры читаю курс «Сценарное мастерство» для заочников и даю перед экзаменом  задание: написать телесценарий клипа по двум стихотворениям на выбор – Николая Рубцова «Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны» или Иосифа Бродского «Ты поскачешь во мраке по бескрайним холодным холмам». За три потока выявилась любопытная закономерность: все, кто уже отравлен современным ТВ (многие же работают) и судит поциничней, все нерусские москвичи (питерцы имеют свой Университет культуры) и, напротив, пыжащиеся провинциалы – выбирают Бродского; все, кто ещё не привык выпендриваться и верит в высокое предназначение журналиста, кто обладает более органичным творческим потенциалом, выбирают Рубцова. Тех и других – почти поровну, я не давлю и о пристрастиях своих не говорю, но работы по стихам Рубцова – образнее, внятнее и ярче. Такова объективность! И в нашей реальности книга Владимира Бондаренко очень нужна, как выношенное слово правды, как опыт борьбы с удушьем, и впрямь охватившим сегодня Россию.

Ирина KИСЕЛЕВА 

Родилась в Санкт-Петербурге. Кандидат филологических наук, преподаватель русского языка и литературы, член Союза писателей России и Северо-Запада. Автор 12 поэтических сборников, трех книг прозы. 
Живет в Томске,

«ПАХНЕТ РОДИНОЙ И РОЗОЙ...»
К 40-летию со дня смерти Ариадны Эфрон, 
дочери Марины Цветаевой

Не стыдись, страна Россия!
Ангелы – всегда босые...
Сапоги сам черт унес.
Нынче страшен – кто не бос!
Марина Цветаева
  
В 2015 году исполнилось 40 лет со дня смерти Ариадны  Сергеевны 
Эфрон (1912–1975) – переводчицы (ее переводческое наследие до конца не исследовано), писательницы и поэта (при жизни стихи не печатались), одной из лучших представительниц  эпистолярного жанра в России, автора уникальных воспоминаний о своей матери – Марине Цветаевой.
Роль Ариадны Эфрон  в словесности, в культуре нашего времени очень велика.   Многогранный ее  талант  проявился почти во всех сферах искусства, но так и не был в полной мере востребован, реализован  при жизни.  А жизнь Ариадна Эфрон прожила  трагическую, полную трудностей, скорби – арест, лагерь, ссылка, потеря горячо любимых родителей. Но в своем творчестве и жизни она сохранила дух, веру, способность к состраданию, милосердию.  Кроме того, она  взяла на себя большой подвиг – сохранить и передать грядущему поколению бесценное наследие матери.
Аля-Ариадна буквально с младенчества  была  всем своим существом благодатной почвой, на которую упали зерна материнского творчества, – «абсолютным слушателем» своей гениальной матери, которая «вкачала как насосом» всю свою поэзию в одаренного, обостренно восприимчивого душевно, необыкновенного  ребенка. Марина поит дочь из «раскрытой жилы» своей лирики –  пишет стихи и читает своей Але:
Были мы, помни об этом
В будущем, верно, лихом,
Я – твоим первым поэтом,
Ты – моим лучшим стихом.

Как безусловно верно отмечает Г. Данильева в своем предисловии к публикации «Туруханских писем» к Алле Беляковой:  «Ариадна Эфрон – 
поэт по дыханию, по способу видения мира, по обещанию начала – детства, по звучанию всей жизни». Начиная с двухлетнего, трехлетнего возраста  в  своеобразной изначально душевно девочке обнаруживались  явные поэтические задатки, о чем говорят дневниковые записи М. Цветаевой. В шестилетнем возрасте девочка уже вела дневники,  писала заметки, стихи. Цветаева мечтала издать книжку высказываний Али, ее стихов, – «жизнь души шестилетнего ребенка», а в 1923 году включит стихи дочери в свой сборник «Психея». Мечта Цветаевой осуществилась  – к столетию со дня рождения Ариадны Эфрон. 
Стихи и заметки шестилетней Али поражают глубиной проникновения во внутренний мир матери, которая для нее божество, ангел,  нечто высокое, необычное, таинственное:

 Вы Воин. Женщина с мечом и в латах,
 Отстраняйте всех!
 Марина! – Ваше им смело. 
 А на руке – кольцо.
…
Я Ваш паж, Я  дарю Вам себя – навеки:
Я дарю Вам высокую стражу,
Я дарю Вам Ваш верный табак,
Я дарю Вам французские книги.
Охраняю Ваш сон...

 «Марина! Я бы хотела построить дом для поэтов, чтобы камины пылали, кофе кипел. А они бы ничего не делали, только писали стихи!»

Пахнет Родиной и Розой,
Вечным дымом и стихами,
Из тумана сероглазый гений
Грустно в комнату глядит.

Тонкий перст его опущен
На старинный переплет,
А над изголовьем грозным
Серебром сверкает ястреб,
Царь ночей.

«Солнце – свято. Снег – денные звезды. Марина! Дым – женщина, туман – женщина, гром –  мужчина, я люблю корону и морскую звезду! Старый год – пророк...» (19 июля 1919 г.) 
Это ли не восприятие поэта? 
Аля  не просто знала и любила стихи, она понимала  их; она переписывалась с Ахматовой,  Волошиным, Бальмонтом. В своих  воспоминаниях Бальмонт пишет: «Марина   живет   одна   со  своей семилетней девочкой  Алей,  которая   видит   ангелов, пишет мне письма, самые красивые из девических писем, какие я только получал когда-либо в жизни, и пишет стихи, совершенно изумительные. Припоминаю 
сейчас одно, которое могло бы быть отмечено среди лучших японских трехстиший:

Корни сплелись.
Ветви сплелись.
Лес любви...»  

«Я чувствую, как души Лермонтова, Ломоносова, Пушкина, Некрасова, Г<рафини> Ростопчиной, Каролины Павловой, Тургенева – и всех таких поэтов носятся над Вами», – писала она  в письме к матери.
В день рождения Али, когда той исполнилось три года (5 сентября 1915 года), М. Цветаева  описывает свой лирический сон («В тумане синее ладана...») – летящее в тумане перо.

В тумане, синее ладана,
Панели – как серебро.
Навстречу летит негаданно
Развеянное перо.

Она слышит во сне чей-то голос, видит «легкий лик», во сне ей светят «два солнца» любимых глаз Эфрона. И глаза дочери, так похожие на глаза отца. Можно расшифровать «творческий сон» с летящим в тумане пером как предвестие творческой судьбы дочери. В нем – тема поэта-птицы: летящее, неземное, путеводная ниточка (Ариаднина нить) – 
в какое-то иное измерение.
 И в подростковом возрасте  Аля продолжает писать свои замечательные дневники и стихи, посвященные  Марине, своему «огненному ангелу с небес». Конечно, часто они беспомощны, подражательны, но всегда продиктованы искренним  романтическим чувством любви. У Али замечательный дар слова, оттачиваемый матерью. Среди записей, относящихся к 1928 году (Франция), обращает на себя внимание романтическое повествование Али о Тристане и Изольде – стихи, родившиеся под воздействием этого сюжета.

Я Вас люблю, Тристан, глазами,
Руками, памятью, губами,
Как Горвеналь и как Динас,
Вам предана, я верю в Вас...

Стихи Али в юности возвышенны, утонченны, образны:

Под небом туманным, как очи сквозь слезы,
Прямые, как свечи, сияют березы… 

(Стихотворение « Осень»)

Свои стихи она сопровождает  исключительными по пластике и чувству линии рисунками. Обучалась рисованию в течение шести лет (1927–1933) – книжной графике в училище прикладного искусства при Лувре. «Она бесконечно даровита – сплошной поток», – пишет Цветаева А. Тесковой 1 января 1929 года.   Художница Наталья Гончарова, с которой Аля занималась зимой 1928–1929 годов, находила у Али несомненный талант. Дневниковых записей и стихов этого времени 
и позже  становится все меньше:  она предельно загружена – маленьким братом, родившимся в 1925 году, учебой, появились другие интересы. И нужно было зарабатывать на жизнь: материальное состояние семьи было бедственное. Часто ее доходы были единственными для семьи. Стихов в этот период,  видимо,  не было. Остались записанные со слов Ариадны Сергеевны   Е.Б. Коркиной «Устные рассказы», относящиеся к парижскому периоду жизни. 
1 марта 1937 Ариадна Эфрон уезжает на родину. Очень точно пишет Е. Эткинд в своей небольшой заметке «О поэтическом творчестве  Ариадны Эфрон»: «Родина, куда стремилась ее душа, оказалась злобной мачехой... Убила ее отца, довела до петли ее мать, погубила всех, кого она любила.... Она  могла бы вслед за Бодлером написать "Бочку ненависти", а писала  она  о красоте сибирской природы, о неотразимости народной песни и русской речи, о бессмертии неба и земли».
27 августа 1939 года  она была арестована органами НКВД и осуждена по статье 58 особым  совещанием на 8 лет  исправительно-трудовых лагерей как «изменник Родины». В феврале 1949 года ее арестуют вторично, обрекут на вечное поселение в Туруханском крае. К этому  времени и относятся ее стихи, вынесенные в эпиграф, новые стихи, которые  родились в суровых условиях туруханской ссылки, блестящие  акварели, на которых живет и дышит северная природа,  великолепная проза, говорящие о том, что Ариадна Эфрон – большой  писатель, художник, и, безусловно, поэт. Вот  поэтическое  описание туруханской зимы: «Природа сделала белую страницу из своего прошлого, чтобы весной начать совершенно новую биографию. Ей можно». 
За кратким:  «Ей можно» – трагедия жизни  Ариадны; для нее многие возможности прекратились с арестом и ссылкой. 
Звучит суровый ритм стихотворения «Енисей сливается с Тунгуской…»:

И железные проходят зимы,
И чудесные проходят весны
Над моею жизнью нелюбимой,
Над чужой землей орденоносной.
Над чужбиною.

Ариадна Эфрон сохранила в нечеловеческих условиях ссылки и лагеря лучшие человеческие качества – мужество, великое терпение, способность к состраданию и милосердию. А также умение радоваться  жизни – черничным зарослям,  брусничным россыпям («В тайге прохладной ребячьей радостью, ребячьей сладостью встречают ягоды...»), клину гусей, улетающих на сторону вольную «солдатским письмом треугольным»; она приветствует весну – «не певунья и не красавица, по-медвежьи  трудится, старается, напрягается тучами, кручами, всеми реками сонно-могучими» (стихотворение «Весна»). Она ждет вместе со всеми красноярского самолета с почтой, а ночью выходит на улицу, где под северными звездами болью отзываются стихи-вызов, обращенные к Богу (стихотворение «Ночная молитва»):

В глиняный лоб мне вставь золотые глаза,
Чуткие уши из розовых раковин сделай.
Только души мне не надо. Возьми мою душу себе.
Будет твоя. Сам поживи с ней, попробуй!
Потрясающей силы трагедийные образы, сложные метафоры, не-
обычные сравнения, живописность, идущая от художнического восприятия страшной реальности. Это прослеживается и в других стихотворениях, через которые лейтмотивом проходит:  «Ах, и белы моей земли снега, моей зимы снега...». За этой бесконечной зимой  – город, что «смолоду мне обещан, матерью мне завещан»:

Веретенами фонарей
Отражается ночь в реке,
Не сожму я твоей руки
В опустевшей своей руке.

За этой зимой «первый шаг, первый путь» по Борисоглебскому переулку, где рождались первые стихи 6–7-летней Али. За этой зимой,  которая все равно кончится – рассветом, освобождением (в 1955 году), – еще  двадцать лет подвижнического труда. Дочь, наследница, «абсолютный слушатель», становится хранительницей архива, пишет воспоминания – 
самый достоверный источник памяти о поэте.

По возвращении из ссылки, в 1957 году, уже активно, Ариадна  Сергеевна профессионально занимается также переводами (это было, по сути, единственным иcточником заработка) – главным образом из французской поэзии XIX и XX веков. Бодлер, Верлен, Теофиль Готье, переводила и современников – Арагона, Жувэ, Реверди. Переводила Беранже, Мольера, Малларме, прибалтов (эстонских поэтов XIX века). И даже Р. Тагора.
 К моменту, когда берется за переводы Петрарки, она уже известный переводчик. Е. Эткинд пишет : «...А. А. Эфрон – один из лучших поэтов-переводчиков нашего века: ее воссоздания Бодлера, Верлена, Готье превосходят почти все, что было сделано ее многочисленными предшественниками». Сама  А. Эфрон четко сформулировала свое переводческое кредо:
«Тайна содружества, сотворчества поэта и его переводчиков  "велика есть"  – подобно тайне сотворчества, скажем, композитора и – его исполнителей: нас, исполнителей, много, и мы – разные, а творец  один и един. И в чем-то всегда, и, может быть навсегда, неприступен, недоступен своим толкователям и иносказателям: в этом залог  практической бесконечности переводческих поисков, находок и потерь, в этом – 
утешение переводческих неудач и узда – удачам.
Поскольку русский язык – язык страстей, а не сантиментов, красоты, а не изящества, язык глубинный и вершинный, то лучше всего на него перелагается наитруднейшее,  наисильнейшее, одним словом – настоящее; подделок он не терпит. 
Тут сразу видно, что ты сумел и как, если сумел вообще, и гол ли по твоей вине король.
Из всего, что переводишь, дороже и ближе, по-видимому, то, что еще надеешься перевести: у многих так, наверное, вот и у меня  – любимое, с детства и по сей день – средневековая поэзия Франции».
Е. Эткинд, тончайший стилист, оценивает переводы  А. Эфрон очень высоко: «Богатство Бодлера впервые обнаружилось под пером Ариадны Эфрон... Мать перевела поэму Бодлера "Плавание", дочь – несколько знаменитых стихотворений из "Цветов зла", и ее переводы не уступают переводческому шедевру Цветаевой. Можно ли забыть ее стиховые формулы? Ее Бодлер врезается в память навсегда». 
Потрясает перевод (безусловно выстраданный) бодлеровского «Из глубины взываю»

К тебе, к тебе одной взываю я из бездны,
В которую  душа низринута  моя...
Вокруг меня – тоски свинцовые края,
безжизненна земля и небеса беззвездны.

По мнению Эткинда и Арагон у переводчицы – сильнее, чем в оригинале. Это, безусловно, говорит, о мастерстве  А. Эфрон как переводчика и поэта, глубоко проникающего в замысел, настроение автора. «Когда читаешь туруханские стихотворения самой Ариадны Эфрон, трудно поверить, что эти народные русские песни, заклинания, присказки, каторжные напевы написаны той же рукою, которая вослед за Полем Верленом набросала портрет Пьеро:

Отверстия глазниц полны зеленой мути,
И белою мукой запудрено до жути
бескровное лицо – и заостренный нос».

Удивительная точность, глубокое проникновение в ткань оригинала, легкость и изящество. Ариадна Сергеевна предельно строга к себе. У нее безукоризненное чувство стиля. В одном из последних писем к Е.Я. Эфрон о переводах из Петрарки: «...сонеты его – прелести, чистоты, простоты несказанной. Тут, помимо всего и прежде всего, переводчику талант требуется, у меня только понимание, и, в частности, понимание непомерности задачи, что не окрыляет...» (2 июня 1973 г.)   
К 1973 году  существовала традиция переводов  Петрарки от Батюшкова до Вячеслава Иванова  и  Мандельштама. Мы располагаем 19 сонетами в переводе А. Эфрон. В переводах она стремится  к максимальной точности, для чего порой отказывается от «суперклассической» рифмовки; точна она и в воспроизведении колорита подлинника. Использует аллитерации, архаичную лексику (возвышенный стиль) для создания эффекта классического образца.  
После смерти Ариадны Сергеевны продолжали выходить ее новые переводы. Среди многочисленных  посмертных публикаций  важное место занимает ее книга «Переводы из европейской поэзии», составленная Р. Вальбе.  В ней – переводы любимых Ариадной Эфрон авторов: Петрарки. Верлена, Теофиля Готье. Четверть века посвятила Ариадна Эфрон переводам.
Три года назад, в 2012 году, исполнилось 100 лет со дня  рождения  А. Эфрон: в  этом году – 40 лет со дня ее смерти. На ее могиле в  подмосковной Тарусе установлен памятник из голубовато-зеленого лабрадора  под цвет ее глаз.  На памятнике высечены слова:
 «Ариадна Эфрон. Дочь Марины Цветаевой и Сергея Эфрона, погибших в 1941 году».
Она ушла, оставив на земле свой след.

Публицистика

Василий АВЧЕНКО

Писатель и журналист. Родился в 1980 году в Иркутской области. Вырос в семье геологов во Владивостоке, где и живёт. Окончил журфак Дальневосточного государственного университета (тема диплома «Теория и практика политических манипуляций в современной России»). С конца 1990-х годов и по настоящее время штатно и внештатно работает в различных СМИ Владивостока и Приморья.
Автор документального романа «Правый руль» (М.: Ad Marginem Press, 2009), вошедшего в лонг-лист премии «Большая книга», в шорт-листы премий «Национальный бестселлер» и «НОС». В 2011 году издательство АСТ выпустило книгу Ильи Лагутенко и Василия Авченко «Владивосток-3000. Киноповесть о Тихоокеанской республике».

ДОРОГА ЖИЗНИ
Практические уроки географии и демографии 
от русской дороги и японского «сурфа»

Российским расстояниям соразмерны самолётные, если не космические скорости. Правда, самолёт, прекрасный как средство быстрого перемещения на большие дистанции, практически бесполезен в качестве средства познания страны. Здесь он проигрывает такому транспорту, как ноги.
Однако пешком Россию обойти трудно. Остаётся автомобиль – вот чем можно ощутить гигантское тело нашей страны физически.
Речь, понятно, идёт лишь о тех местах, где проложены дороги. А их не так много, как кажется городским людям. Для остальных территорий остаются всё-таки ноги, вездеходы, снегоходы и вертолёты.
Так думали мы с товарищем, перегоняя две японские праворульные машины из Владивостока в Красноярск.

Владивосток – Хабаровск: первые 760 км

Под ногой – упругая педаль газа заслуженного боевого «сурфа» в сто восемьдесят пятом кузове. Руки – на руле, направление – строго на север.
На дороге – мельканье номеров 27 и 28: это приамурцы едут в Приморье отдыхать или возвращаются домой.
В решётку радиатора гроздьями набиваются крупные мясистые чёрные бабочки, которых здесь называют без разбора «махаонами».
Дорога – так себе. «Антисонный» асфальт трассы М-60 «Уссури» пёстр и неровен. Покрыт жирными зигзагообразными росчерками тормозных следов, усеян обрывками грузовых покрышек с торчащими проволочками корда. То и дело – участки ремонта: грунтовка, перегретая пыль. Вдоль дороги продают увесистые спасские арбузы – местная гордость. От жары, особенно после овердрайвово-адреналиновых обгонов, когда пробивает пот, спасает кондишка.
С первыми сотнями километров отвыкаешь от городского мельтешения и входишь в ритм трассы, где и машина, и сама дорога ведут себя по-другому, нежели в городе. Нога прирастает к педали – уже непонятно, где кончаешься ты и начинается машина.
Где-то под Дальнереченском телефон впервые ловит через близкую границу сеть China Unicom. От Китая нас отделяет здесь только река Уссури, как раз в этих местах в 1969-м случились кровавые «даманские события».
Но вот радиоприёмник напрочь утихает, и слышен только ровный хрипловатый баритон бензинового сердца «сурфа». Скоро – «Хабара», с ударением на последний слог.

Хабаровск – Чита: ещё 2100

Едем по грандиозному мосту через Амур. Хабаровск, где мы ночевали, пройден.
В окрестностях Биробиджана магнитола напрочь отказывается ловить любое радио, кроме китайского – «Джунго-FM», что ли. Еду под бодрые пекинские гимны.
Ещё вчера был суетливый город, всеобщее мелькание и мельтешение, – а сегодня как будто провал: никого нет. Цивилизация закончилась. Она на Дальнем Востоке существует малыми островками: Владивосток, Хабаровск… И – снова пустыня, огромные просторы, которые в наших краях принято измерять европейскими странами, какими-нибудь Португалиями или Бельгиями. Мы словно вышли в открытый космос, покинув знакомую околоземную орбиту, изобилующую спутниками, ракетами и космонавтами.
Под покрышками – трасса «Амур», связывающая Хабаровск и Читу. Ещё недавно – самый глухой и гиблый участок, пользовавшийся у автоперегонщиков дурной славой. Сколько здесь оставили разорванных в лоскуты покрышек, разбитых машин, а то и потерянных жизней – не счесть. Трасса была слабо приспособлена для движения. На ней легко можно было заблудиться, заправок не хватало, бензин был палёный, и к тому же сновали туда-сюда суровые разводбригады с лозунгом: «У нас дороги платные!» Многие «перегоны» брали с собой стволы – травматические, охотничьи, какие были. Или же друга-силовика в форме и опять же со стволом.
Потом началась – с большой помпой – реконструкция этой трассы. Путин торжественно открывал (кажется, даже не раз) новую дорогу между Хабаровском и Читой и лихо проехался по ней на канареечного цвета «Калине», когда хорошего асфальта здесь было ещё совсем чуть-чуть. Мы все тогда мы смеялись над показушностью. Кое-кто даже предполагал, что на деле никакой дороги вообще не стро-
ится – лишь одна фикция. Смех над властью – дело приятное и обычное, но теперь могу ответственно заявить: обновлённая дорога между Хабаровском и Читой – пожалуй, лучший участок всей зауральской России.
Дорога здесь неширокая – по одной полосе в каждом направлении, зато сделана по уму: леера, разметка, знаки, указатели… Не заблудишься, навигаторы не нужны. Всё – в асфальте, и только дикие пейзажи вокруг диссонируют с этой образцово-показательной трассой, напоминающей европейские автобаны.
Трасса похожа на взлётную полосу. Она теряется за горизонтом, неслышной лентой убегает под капот. Ровная, прямая, позволяет без напряжения держать 140–160 км/час и даже больше. По-2 – знаменитые фронтовые трудяги-«кукурузники», ночные бомбардировщики – летали тише (до 150). А кто-то ещё говорил, что «сурф» с 2,7-литровым мотором «не едет»; едет ещё как. Не морщась, глотает русские километры и русский же бензин любого качества.
Да, трасса то и дело «плывет», проваливается, вспучивается – то ли из-за просчётов, то ли из-за неизбежных «распилов», то ли в силу самих особенностей рельефа и климата (здесь ведь уже вечная мерзлота). Но её постоянно ремонтируют, кладя в забайкальские пустыни все новые тонны дымящегося асфальта, а каждый неровный участок снабжают особым знаком. На обочинах даже стоят бочки для мусора – 
вот она где, настоящая Европа. И по всей трассе – отличная телефонная связь (а вот в Чите и в Улан-Удэ мой телефон, подключённый к одному из федеральных операторов «большой тройки», вдруг наглухо замолчал).
Констатирую: теперь Дальний Восток накрепко привязан к туловищу России не только Транссибом, но и отличной, без дураков, автодорогой. Две тысячи сто километров между Хабаровском и Читой – лучшая дорога, которую я видел. Да, вероятно, в Японии или США дороги не хуже. Но только там они не проложены по необжитым местам, где в буквальном смысле «кругом пятьсот», как пел Высоцкий; по такой вот глуши, где нет ни людей, ни других дорог, а есть только тайга и вечная мерзлота.
Здесь это не просто «ещё одна дорога» – единственная дорога жизни, хрупкий хребет, кровеносная артерия.
Худший участок превращён в лучший. Но такими, как трасса «Амур», должны быть все дороги. В самой большой стране мира «приоритетным нацпроектом» следует делать именно дороги, и ещё – 
свободу передвижения вплоть до развития пассажирского морского и речного судоходства и дотаций на внутренние авиарейсы, особенно в тех краях, где особенной альтернативы вертолёту или небольшому самолёту нет. Мы должны иметь возможность просто и недорого перемещаться в пределах России (заграница – это уже всё-таки роскошь), чтобы ощущать страну, в которой живём, не только умозрительно, а всеми органами чувств сразу: видеть её, слышать, осязать…
Дорога – национальная идея России и важная составляющая нашей коллективной ДНК. Русская дорога – текст, до которого далеко западным легкомысленным «травелогам». Русские травелоги – это Радищев, душа которого «страданиями человечества уязвлена стала», едва он отъехал от столицы, и отчаянно стремившийся на каторжный Сахалин и на русско-японскую войну Чехов.
Даже если взять легкомысленную подмосковную электричку – и то выйдет экзистенциальный кошмар ерофеевских «Петушков».
*  *  *

Амурская область. Ряды ЛЭП, уходящих за горизонт – наверное, в Китай. Отсюда гонят на экспорт электричество, причём китайцам его продают по меньшей цене, чем жителям самой Амурской области. Вот настоящая «жёлтая опасность»: она не в Пекине – в Москве. А та «жёлтая опасность», о которой мы привыкли слышать от столичных аналитиков, – всего лишь миф.
В тайге – лиственницы: примета более северной, сибирской природы. В лесу – ковёр из поспевающей брусники. Можно остановиться, прогуляться, собрать горсть ягод и положить их в рот.
Раньше на сопках ставили кресты, храмы, пикеты, маяки… Теперь «господствующие высоты» сплошь заняты ретрансляторами сотовой связи. Наверное, это нормально. Вот только ушёл навсегда Большой Стиль других времён, и это немного печально.
На ветровом стекле – разноцветные шлепки насекомых самоубийц. Такими же чёрно-жёлто-красными узорами густо покрываются бампер, решётка радиатора, скос капота…
Обгоны – стремительные и рискованные, как лобовые атаки. Иногда дальнобойщики подмаргивают правым поворотником, когда можно обгонять, и левым, когда обгонять опасно, – старая школа водительского общения и дорожной этики. Когда-то это был настоящий невербальный язык.
…Фура с цистерной лежит на склоне. Водитель жив. Говорит, что ночью заснул и улетел с трассы, своротив леера. Ждёт помощи. Оставили ему воды.
Заправка. Глухой забор, из-под него торчит морда собаки. На заборе – корявая надпись на листке: «ДТ» и телефон.

*  *  *

Ночуем где-то за Шимановском, заметив заезжку – современную «яму» или «станок», где можно заправиться, поесть, переночевать, попросить помощи, отдохнуть.
Заезжка не спит даже ночью – шуршит шинами, тарахтит дизелями, мигает электрическим светом, переговаривается вполголоса. Она – как маяк. Или как погранзастава.
Знакомимся с Женей – водителем автовоза из Тольятти. Он везёт в столицу российского автопрома японские праворукие тачки.
Золотой век правого руля и большого перегона вместе с 90-ми и незрелыми «нулевыми» остался позади, но хоронить всю эту зауральскую субкультуру, право слово, рано. На трассе по-прежнему встречается множество «перегонов». Одни по старинке везут по две машины на сцепке, причем «морда» задней машины защищена от камней и насекомых фанерой, а «морда» передней обклеена особой бумагой. Другие перевозят японский секонд-хенд в автовозах. Неред-
ко везут даже откровенно старые машины. Автоматически отмечаю: вот «ипсум» первого поколения, вот «краун» какого-то лохматого года – видимо, под заказ, «под полную пошлину», не «распилом». Красавец «марк» в 90-м кузове, шильдик «tourer V» на багажнике – 
тут всё понятно, это турбовый, есть фанаты именно таких машин, пусть им уже 20 лет.
На восток автовозы чаще идут пустыми – за новой партией драгоценного праворульного металла.
В крупных дальневосточных городах (относительно, конечно, ибо по-настоящему крупных городов здесь нет, 600-тысячный Владивосток – первый по численности живущих на Дальнем Востоке), где немало состоятельных и следящих за «трендами» людей, становится всё больше новых леворульных машин. Это относится и к Владивостоку, и к Хабаровску… Зато консервативная сельская глубинка, когда-то упрямо не спешившая отказываться от ветхих «жигулей», сегодня не спешит расставаться с правым рулём и бережёт свои потрёпанные, залатанные «короллки» и «литайсы», как раскольники – старую веру.
Ни европейские иномарки на Западе, ни японские тачки в самой Японии не стали для их владельцев тем, чем они стали здесь для нас. Там они были всего лишь средством передвижения – здесь стали важной частью зауральского российского мира, прочно вросли в суровый таёжно-урбанистический пейзаж, где маньчжурские сопки подпирают серые «гостинки». Они формировали в последнюю четверть века самих нас, дальневосточников, – нашу эстетику и психологию. Поэтому «наезды» на правый руль со стороны столицы воспринимаются нами как покушение на нашу идентичность, как религиозные гонения. Мы не делаем этих машин – но мы создаём им добавленную культурную стоимость, обогащая и сами машины, и наши ландшафты новыми смыслами.
Так, как чувствуем эти машины мы, их не почувствует ни москвич, ни японец. Наша оптика создана нашей историей и нашими пространствами, поэтому она не может и не должна быть всеобщей.
Это не означает, что японец или москвич не смогут нас понять. Понять можно – если только хотеть понять.
…Повсюду – до боли родные лица японских машин, разве что меняются вместе с климатическими и часовыми поясами их номера – с 25 на 27, потом на 28, 14, 75, 03, 38… Везде – те же простоватые «адэшки», прокачанные «марки», разрисованные «легаси»… Эстетские капоты японских легковушек торчат прямо из тайги – на них расставлены на продажу банки с мёдом. Они давно обрусели, стали своими на пространствах Зауралья (как когда-то стали своими мы, придя в Сибирь из той, корневой России), они здесь – всерьёз и надолго. Они сшивают легкомысленно разорванные нами пространства России, как японские военнопленные, помогавшие отстраивать разрушенную страну после войны. «Тойоты» и «ниссаны» – новые легионеры, работающие не против Российского государства, как может показаться, а на государство, подобно Берингам, Беллинсгаузенам и прочим шведам. Такова диалектика правого руля и диалектика большой страны, обращающей себе на пользу всё – от бунтов до войн.

*  *  *

Утром на всякий случай проверяю уровень масла, хотя в его жоре «сурф» не замечен. Машина в таких местах воспринимается не как средство комфортной доставки себя на работу или куда-то ещё. Это и «конь», и дом, и – порой – сама жизнь. Здесь вообще иначе ценишь простые вещи – кружку чая, нож, канистру бензина…
Невер: отворот на Тынду и Якутск. Эта дорога идёт на север, а потом на восток – на Магадан.
Большая «заезжка» – тут и АЗС, и СТО, и даже детская площадка. Весёлые местные кавказцы на сотом «марке» газуют на месте, проворачивая колёса. Резина оставляет на асфальте жирные чёрные следы.
Посёлок Ерофей Павлович. Наряд ДПС из трёх человек стоит у обочины и лениво помахивает палочками, как коровы, отмахивающиеся от оводов хвостами. Вагон, стоящий у кого-то прямо в огороде. Строящийся храм – причём строят его китайцы. И не потому, что дёшево.
– Китайцы уже давно – не дешёвая рабочая сила. Они теперь ценятся куда выше узбеков и даже корейцев, – говорит нам настоятель.
С заправками не везде так хорошо, как с асфальтом. Самый глухой участок – граница Амурской области и Забайкальского края: Сковородино, Амазар, Могоча («Бог создал Сочи, а черт – Могочу»)… В этом самом Ерофее решаем на всякий случай залиться «под жвак» на сомнительной заправке с допотопными колонками. «Сурф» безропотно переваривает здешний 92-й, а вот вторая машина – сотый Land Cruiser – тут же выдает «чек энджин». Видимо, накрылся лямбда-зонд, на палёном бензине это обычное дело.
Самый дорогой бензин оказался в Забайкальском крае, тогда как дальше, в соседней Бурятии, – рублей на пять с литра дешевле. Чем дальше на запад – тем ниже цены на топливо, да и на жизнь в целом.
А пока пересекаем границу между Дальним Востоком и Сибирью. Амурская область позади, под покрышками – уже Забайкальский край. Безжизненные пространства вскоре заканчиваются, появляются признаки спокойной размеренной жизни в виде коров на дорогах, например. Неторопливых местных жителей то и дело обгоняют стремительные «перегоны», не ездящие медленнее 150. Дальнобойщики, отпускники со скарбом на крышах, чьи машины напоминают цыганские кибитки, хипповатые автостоперы, байкеры, магаданцы, сибиряки, уральцы, даже иностранцы…
Очередная ночёвка – в районе Сбеги, под крики изюбря с одной стороны и сдержанный шум трассы – с другой.
Дорога – по-прежнему прекрасная, но в этом её коварство. Здесь я понял, как люди засыпают за рулём: от многочасовой плавной монотонности начинают слипаться глаза и выключаться мозг. Раньше не понимал, как это бывает. Казалось, дорога не даёт уснуть, взбадривает.
Вдоль всей дороги – венки на обочинах. Им не повезло – а нам пока везёт, постучим по дереву.
Время за рулём проносится, как фура по встречной. Можно даже не есть до вечера – как-то не до того. В день, проверено опытным путём, спокойно проезжается по 1000 км, можно и больше, но мы же не особенно спешим.
Мы как будто в какой-то сказочной стране, если судить по названиям: магическим, чарующим, русским и одновременно нерусским. Они словно залетели сюда из других историй и географий – кавказской, французской, японской, греческой? Большие реки – Бурея и Зея. Маленькие речки – Уркан и Урка. Аур (место с аурой?), Икура (так японцы называют красную икру, позаимствовав это слово у нас), Лондоко (то ли лондонское, то ли французское), Кульдур (там, кажется, добывают породу «брусит»), Архара (от архаров или архаровцев?). Лагар-Аул. Белогорск и Свободный – отсюда родом артист Валерий Приёмыхов, учившийся во Владивостоке. Аксёново-Зиловское – кто-то считал, что фамилию «Зилов» байкалец Вампилов выдумал, а он просто взял её из окружающей действительности, подобрал подходящую для героя своей «Утиной охоты». Углегорск – тут строят космодром «Восточный». Селёдочный Селеткан, сивые Сиваки, ушуистско-шаманский Ушумун, разухабистые Магдагачи, Нюкжа, Невер (неверие?), тарахтящая Тахтамыгда, Улятка-улитка, Ерофей Павлович (действительно, почему бы посёлкам не иметь отчеств), amazing Амазар, Сбега (туда сбегали, должно быть, староверы?), угрюмый Урюм, джеклондоновская Джелонда, Жирекен, Новый Олов, Шилка и Нерчинск из песни, Урульга, Итака… Откуда здесь Итака? Да из «Одиссеи», конечно, только тут это не старик Гомер, а старый Хонда-сан со своим Honda Odyssey…
Вы бывали в Таиланде или, может быть, ездили на арендованном автомобиле по Европе? Вы не были в России. Такой дороги, как здесь, больше нет нигде.

Чита – Иркутск – Красноярск: и ещё 2150 км

Покидаем Читу. Старые деревянные дома, на одном написано, что в нём жил Фрунзе. Огромное здание бывшего правительства Дальневосточной республики (столица этого фантомного буферного государства, существовавшего в 1920–1922 гг., кочевала из Верхнеудинска, ныне Улан-Удэ, в Читу). Степи, горы, русские и бурятские лица. Ленточки на деревьях – здесь край буддистов. Лаконичное объявление в степи: «Юрты». Грандиозная гора Спящий Лев, широкие плёсы Селенги. Улан-Удэ: салон «Бурят Моторс», Богатырский мост, машина с монгольским номером… Объявление на обочине: «Японский мотор в ваш УАЗ, ВАЗ, ГАЗель». Эти места – тоже владения нашей праворульной империи, столица которой – Владивосток.
Трасса «Байкал», идущая от Читы к Улан-Удэ и далее к Иркутску, хуже качеством, чем «Амур». Асфальт напоминает стиральную доску. Качество покрытия даже хуже, чем на трассе «Уссури» между Владивостоком и Хабаровском, которую никак не доведут до ума.
После Улан-Удэ дорога становится получше, но и оживленнее – толком не разгонишься.
На границе Иркутской области, у стелы с бабром (фирменный иркутский зверь, фантастический гибрид, родившийся от реального тигра и бюрократической неразберихи и потому напоминающий одновременно бобра и булгаковского кота Бегемота с соболем в зубах), телефон мой, молчавший с Читы, наконец ожил.
В стороне грохочет Транссиб. Глаз выхватывает знакомые каждому тихоокеанцу контейнеры FESCO и Hyundai.
Километровый столб с цифрами 5360 – расстояние от Москвы. Вот она, настоящая Центральная Россия – в математическом, географическом, а может, и ещё каком-то смысле. В самом деле, если Сахалин – это Дальний Восток, то Москву справедливо отнести к Дальнему Западу.
Какое-то время трасса идёт вдоль Байкала, прямо по берегу, параллельно железной дороге. Вдали видны трубы остановленного целлюлозно-бумажного комбината – того самого, скандального.
В Култуке, как полагается, покупаем омуля – копчёного и слабосолёного. Последний, на мой вкус, лучше всего (прости меня, родная морская тихоокеанская рыба!).
Огибаем Байкал, промахиваем Иркутск.
Промелькивает в окне Кутулик – родина Вампилова: разбросанный одноэтажный посёлок, широко растянувшийся вдоль трассы слева.
Ночью добираемся до Нижнеудинска.
А на следующий день были Канск и наконец – Красноярск. Добрались. На одометре прибавилось пять с лишним тысяч километров. Пожелание «ни жезла, ни гвоздя» сбылось.

*  *  *

Расстояния, видится мне, относительны. Или же сибирский и дальневосточный километр имеют иную длину, нежели европейский. «Аршином общим не измерить».
Для условного москвича и Новосибирск, и Владивосток – где-то «там», за Уралом, вроде бы почти рядом. На деле «Нск», как ни странно, ближе к Москве, чем к «Владу» – и по километражу, и по часовым поясам: со столицей разница – три часа, с Приморьем – четыре.
Но этот наш условный москвич на самом деле прав, потому что дело не в географическом расстоянии, а в ментальном. Сибирь и Дальний Восток – это фантастически огромное, слабозаселённое, почти бездорожное пространство – цельно, едино, накрепко сцементировано, причём не очень понятно чем. Его люди и города непостижимо схожи между собой. Все мы, «восточные русские», – одной крови. Мы, дальневосточники, в Сибири можем бывать реже, чем в той же Москве или, скажем, в Пекине, а родственники у нас могут быть вообще на Украине, – но в любой точке Зауралья мы поймём друг друга с полуслова, как не поймут нас жители столиц. Вот главное открытие, которое я делаю всякий раз, попадая в какой-нибудь наш город (то есть по эту, восточную сторону Урала; другие для меня – потусторонние). Тут ты – дома, среди своих. Ты и в Москве среди своих, но Москва всё-таки – другой мир, а может, другое измерение. А здесь – дом. Петропавловск-Камчатский, Магадан, Южно-Сахалинск, Владивосток, Хабаровск, Благовещенск, Чита, Иркутск, Красноярск, Новосибирск… Как всё это правильнее определить – «Большая Сибирь»? «Русское Зауралье»? Я ещё не был в Томске, Омске и Кемерове, но не сомневаюсь, что и там – точно так же. А вот дальше на Запад – чуть по-другому. По ту сторону Урала у соотечественников неуловимо меняются взгляд, мимика, манера речи. Условная граница между Европой и Азией когда-то была проведена по «Камню» вовсе не случайно.
Только не надо извлекать из моих летучих, трудноуловимых, но чётких ощущений далеко идущих выводов о «дальневосточном сепаратизме». Это такой же миф, как «жёлтая угроза». Все мы в России куда более схожи между собой, чем схожи между собой немцы с разных краёв Германии или тем более китайцы из разных пределов Поднебесной.
И всё-таки между нами есть отличия. Неясные, неформулируемые, но безошибочно фиксируемые каким-то шестым или седьмым органом чувств.

*  *  *

…Проехав эти пять тысяч километров, думаю вот что: Россия – не Красная площадь и не красная икра.
Россия – это огромное пустое пространство, на котором кое-где мерцают редкие огоньки человеческих поселений. Связаны эти островки между собой лишь тонкой ниточкой дороги, узким фарватером жизни, от которого нельзя сделать шаг ни вправо, ни влево.
И это ещё – юг (по нашим меркам; по мировым – едва ли не Заполярье), относительно развитый и местами даже довольно плотно заселённый.
Дальше, на необъятном русском Севере, и этого нет. Вообще ничего нет. Одна география – почти без демографии, где численность живущих не превышает статистической погрешности: то ли есть они, то ли нет их вовсе… И всё равно ты чувствуешь всю эту территорию. Причём чувствуешь её именно как свою, не знаю уж каким органом.
Рукотворный хребет России – стальной Транссиб, продублированный для прочности асфальтовой лентой. С Уралом или, скорее, с Енисеем эта сдвоенная дорога образует тот самый русский крест. Вот она, наша декартова система координат с нулевой точкой отсчёта в Сибири, от которой нам никуда не деться.

Владивосток – Красноярск – Владивосток

Андрей РУДАЛЁВ

Родился в 1975 году в городе Северодвинске Архангельской области. Окончил филологический факультет Поморского государственного университета, два года работал там же на кафедре литературы. После был охранником в ночном клубе, замредактора в рекламной газете, корреспондентом «Северного рабочего», пресс-секретарем Совета депутатов Северодвинска.
Участник Форумов молодых писателей в Липках. Лауреат литературной премии «Эврика!» (2006 г.). С критическими заметками выступает во множестве периодических изданий.

ВИРУСЫ ПОДМЕННОЙ РЕАЛЬНОСТИ

Есть такой принцип – «эффект утюга». Каждый так или иначе с ним сталкивался. Уходишь из дома, а потом начинаешь вспоминать выключил или нет утюг, которым только что пользовался. Когда одолевают сомнения, память может становиться вполне толерантной и не принимать ту или иную сторону и раскачивать твое воображение, пытающее восстановить картину событий. Тем более что нет никаких объективных и материальных доказательств, что ты выдернул вилку из розетки, и вот допущение, что не сделал этого, начинает жить собственной жизнью и форматировать реальность.
Ты начинаешь вспоминать, что совсем недавно уже были предзнаменования и тебе посылались знаки. Вот утром слышал и читал информацию о пожаре. Даже сейчас начинаешь ощущать запах дыма, который все более обволакивает тебя и загоняет дальше в тенета подменной реальности. Ты начинаешь думать, что невыключенный утюг, а значит и последующий за этим пожар – уже безусловный факт и размышляешь, что делать после. Если первоначально у тебя было лишь допущение о включенном утюге, то теперь периодически возникает лишь робкая надежда, что его все-таки выключил и все обстоит хорошо.
Причем этот эксперимент с допущением можно проделать в любой момент и попасть в воронку подменного, которое трансформирует все твое сознание и внушит панический страх. Это допущение, этот мыслительный вирус начнет воздействовать на все органы чувств, вгоняя в полную зависимость. И здесь уж остается бежать домой и удостовериться в очевидном – утюг выключен. Но ведь далеко не всегда возможно избавиться от подменной реальности при помощи безусловного очевидного факта. Поэтому человек часто легко впадает в зависимость от всевозможных манипуляций сознанием.
О методах манипуляции много писал в своей работе «Манипуляция сознанием» Сергей Кара-Мурза. К примеру, он перечислил широко используемые в СМИ: воздействие на язык (изменение смысла слов и понятий) и эмоции; сенсационность; упрощение, стереотипизация; повторение; дробление и срочность информации; изъятие из контекста; тоталитализм источника сообщения; тоталитаризм решения; смешение информации и мнения; прикрытие авторитетом; активизация стереотипов; некогерентность высказывания. Все эти методы результативны, ведь самостоятельное независимое критичное мышление в наше время большая роскошь. Как правило, все происходит по методу супермаркета, по которому идет человек и набирает в тележку информацию, суждения, мысли, образы, аргументацию какая ему заблагорассудится, руководствуясь вкусом, эмоциями, ну и, конечно, маркетинговыми ухищрениями, которые подталкивают его к нужному решению, воспринимаемое за самостоятельное, но по факту таковым не являющееся. Мышление должно быть контролируемое и выстраиваемое по уже готовым проектам, дабы избежать неожиданностей и подвести к искомому результату.
Люди очень любят конспирологию. Тайны, загадки, секреты. Даже там, где нет никакого подтекста, желательно, чтобы он был, ведь тогда появляется интерес. Кстати, всплеск конспирологии, интереса к загадкам и тайнам: астрологии, уфологии, сверхъестественным способностям и прочему – произошел в СССР под занавес 80-х годов прошлого столетия и явился прелюдией развала страны. Тогда человеку был представлен весь возможный спектр вариантов дивного нового мира: от райского западного капитализма до внеземного разума. Выбирай что хочешь, только не цепляйся за реальность…
Конспирология – это не только теневое мировое правительство, инопланетный разум, рулящий миром, но и желание поставить себя в его центр. В противопоставлении большого мира и маленького человека последнему крайне приятно думать, что до него всем есть дело, что он, несмотря не свою малость, является объектом внимания и приложения могущественных сил. То и дело вскрывающаяся информация о компьютерной и телефонной слежке только подливает масла в огонь.
Самолюбие человека тешит то, что не только он пассивно следит за большим миром через телеэкран или монитор, но и большой мир проявляет схожий интерес к нему и своими методами отслеживает его линию жизни.
Поэтому шепотом, но, как правило, с потаенной радостью человек может вас известить, что его телефон прослушивают. Зачем, почему, какие секреты? Все это не в счет. Прослушивают и все тут. Отслеживают каждый шаг, любую реплику в соцсети. И если ты пытаешься его разуверить, то лишь только больше убеждаешь его в собственной правоте. Если отказываешься поддержать в этих утверждениях и вообще дистанцируешься по понятным причинам, то вот он – безусловный очевидный факт, что ты также включен в систему слежки, ты ее винтик. Любое отрицание здесь лишь только увеличивает силу убеждения. И тут уже на тебя начинают смотреть с точки зрения этой конспирологии, и от этого клейма уже сложно отмыться.
Конечно, это клинический случай. Так возникают мании, в том числе преследования. Но именно таким образом человек организует вокруг подменную реальность, в которую себя помещает. Каждому комфортно жить в своей норе. И конспирологические фантазии, что ты в этой норе занимателен всем и все тобой интересуются, удобны многим и далеко не только в ситуациях клинических.
Кого-то окружают ангелы, кого-то бесы. И часто это не привнесенное, а зависит от той подменной реальности, стены которой сам же и выстраиваешь. В ней возможно все или практически все.
Утюг или ощущение тотальной слежки за собой – это в большей степени курьез частного сознания, но эти же простые методы вполне себе используются и для управления массами. Организуется реальная, а не виртуальная соцсеть, которая разрастается и структурируется по «принципу утюга». И здесь основным элементом и является конспирология – 
допущение чего угодно. Реальность должна быть подменена фантомом, настоящее – подделкой, истинное – ложным. Человек должен приучаться к этому, чтобы переставать видеть и воспринимать подобную подмену. Он должен становиться толерантным к ней, должен развить способность к любому допущению. Сомнению в очевидном. 2х2 – это и пять, и стеариновая свечка, и свечка по преимуществу. Реализм должен быть подменен, человек должен испытывать тоску и усталость от настоящего. В то же время подменное должно будоражить кровь, как наркотик, вводить в новую псевдореальность, по законам которой ты в центре. На эту слабость и воздействует манипуляция, с ней заигрывает. Так возникает мир постмодерна, вирусной псевдореальности.
Эта матрица может развертываться по любому щелчку. Президент не появляется на публике, отменил несколько встреч. Следовательно, он тяжело заболел, даже умер, причем давно, он – двойник, у него родился ребенок, его похитили инопланетяне, он сам инопланетянин. По «принципу утюга» формируется поле подменной реальности, которое своим диктатом и безусловностью при обилии выбора и толерантности (тяжело заболел или двойник) воздействует на твое восприятие, на органы чувств. И от этого сложно отвертеться, ведь есть привычка к допущению, к существованию огромного поля конспирологии. Конечно, проще всего не попасться под обаяние коммивояжеров, гадалок, мошенников или сектантов – с ними не общаться, но в информационном поле информационной цивилизации это практически невозможно. Даже если ты отвергнешь все возможные предлагаемые варианты из того, что произошло с президентом, то допустишь вирус первого утверждения: не появляется, отменил. Соответственно, при последующей вирусной атаке, у тебя уже практически не будет иммунитета от нее: вновь не появился… значит – система, значит, все-таки робот-инопланетянин. Чихнул – неизлечимо болеет. Заноза подменного начинает постепенно заражать, распространяя вокруг себя нарыв.
Подменная реальность легко может возникнуть в твоем личном мире, о котором у тебя есть объективное знание – «принцип утюга». Подменить же большой мир, отформатировать может любой, даже самый идиотский пущенный слух. Относительно него знание как правило субъективно или это вообще дело веры. И здесь подменный невыключенный утюг без каких-либо усилий может спалить и твое жилье, и твой образ жизни.
Подменное не всегда должно быть активировано моментально. Оно может оседать илом и находиться в состоянии покоя до поры, пока не произойдет нужное движение, когда ил взмутит воду и изменит ее качества. Этот ил – привычки, стереотипы, комплексы, фразы, принятые на веру, налипшие на зубах слоганы, обрывки утверждений, ворох часто ненужной информации. Этот частокол постепенно формирует и ограждает мыслительное пространство от реальности. И через какое-то время на мир ты будет смотреть исключительно через призму этого частокола, ведь без него вся картинка начнет размываться, ты к нему привык и без него категорически не можешь.
Через подменную, практически постмодернистскую реальность, устраиваются конфликты, через нее производятся исторические и национальные разломы. Последний из таких мы можем наблюдать в ситуации Россия – Украина. Через нее меняется и самосознание, нарушается ориентация в пространстве и времени, создаются психологические комплексы, а мышление загоняется в систему искусственных стереотипов. Все это ведет к потере себя реального.
Сложно сказать, откуда это повелось. Возможно, от царя Гороха. Возможно, со времен железного занавеса. Нам все время кажется и ощущается, что мы какие-то не такие. Особые. Не в плане мессианства, а, скорее, наоборот. Везде все, как у людей, а у нас все иначе.
Это Россия, сынок… Здесь возможно все и в то же время ничего. В тайне мы радуемся своей непредсказуемости.
Если в свое время любое злоключение человек мог объяснить емкой формулой: за грехи. То теперь вполне достаточно сказать: это Россия... эх. И сразу все встает на свои места. Этим все объясняется. Любая фантасмагория. Все самое невероятное, удивительное и нелепое.
Мы на самом деле ощущаем, что именно здесь у нас находится эпицентр нелепости. Даже на бытовом уровне совершенно автоматически евроремонтом мы называем все самое передовое. Ну а дальше можно просто отмахнуться фразой: такое только у нас возможно.
Русский сервис, русские автомобили, русская валюта, русские дороги… Сейчас к этому добавляют русское образование, здравоохранение. В принципе, считается, что к этому эпитету можно добавить что угодно, и будет правильно, потому как здесь все становится иным. Машины ломаются, законы «передовых» стран не работают. Остается только вслед за Маяковским проговорить про «снеговую уродину».
Если что-то позитивное мы и готовы допустить, то исключительно применительно к кризисным моментам. Тот же пресловутый русский характер проявляется, когда возникает вопрос жизни и смерти. Тогда и возможна русская победа. Все другое время он может пролежать на печи.
Но самое удивительное – все это происходит у нас совершенно автоматически. Эх, Россия!.. Практически как чертыхнуться. Причем у многих подобное бывает. Сам как-то завернул про «русский сервис», только вот друг поправил: не русский, просто отвратительный сервис был, при чем тут русский?.. Действительно, при чем?
Читаю в Интернете новость о том, что в Архангельской области пьяный водитель автобуса насмерть раздавил мужчину, лежащего на проезжей части. Первый же комментарий к ней: «Это только в России может произойти». Вроде как в России все подобное совершенно естественно и не должно вызывать удивления.
Откуда это? Возможно, суровый климат не прибавляет радости. Подобные стенания равносильны разговорам о погоде. Смысла от них никакого, градус на термометре от них не поднимется. Да и незнание себя, отсутствие любви к себе тоже здесь играет немаловажную роль. Об этом еще Николай Гоголь писал в «Выбранных местах».
Из незнания рождается масса вирусов в голове, которые после транслируются автоматически. Мы не живем, а выживаем. Не жизнь, а существование. Это механистически привыкли озвучивать еще в девяностые, а после привычка приросла и переродилась в определенные личностные качества. Например, появляется вечное нытье и постоянный 
плач о том, что все у нас не так, не как у людей. Это такая формула нашего самоуничижения, так мы прибедняемся, ведь гордыня – грех.
Много наносного подменного и в восприятии истории, что постепенно исподволь ее форматирует. В свое время долго нас убеждали в том, что победу в Великой войне страна устлала горами трупов. «Кровавая победа» – охарактеризовал недавно один прогрессивный публицист. Наверное, был доволен этим определением. Соответственно, сложился стандарт батальной сцены в кинематографе: атака на убой, часто с голыми руками, а то и с деревянными кольями на пулеметы, за спиной заградотряд, как же без него. Вирус подменного легко форматирует историю, часто не очевидно. Если даже изменился общий политический вектор: например, с либерального на патриотический, то эти вирусы тоже никуда не пропадут, а только мимикрируют и будут продолжать свое дело по изменению реальности. Эти вирусные штампы, шаблоны, спекуляция на правде на самом деле настолько же вредны, как и любое переписывание истории. Через них и святой Александр Невский будет «коллаборационистом», и Александр Матросов – самоубийцей, как заявил недавно один российский губернатор, да и Зоя Космодемьянская – женщиной легкого поведения.
К вирусным явлениям подменного можно отнести и устойчивое разделение государства и страны, государства и человека. Недоверие к государству, вызванное преступной политикой, приведшей к развалу, революции верхов, а потом и преступлениям девяностых подпитывается устойчивым и настойчивым антисоветизмом. Создается стереотип того, что власть в России – всегда, за редкими исключениями, совершенно чуждое явление народу и стране, что она «оккупирована врагом» – властью. Массам внушается тождественность правителя и преступления. В общественном сознании, начиная с Ленина все правители – это персонажи кунсткамеры, и инерция этого непреодолима. Ну а если посмотреть глубже, то нам объяснят, что тот же Николай II ничуть не лучше, а если взять Петра Первого и Ивана Грозного, то тезис об извечной кровавости русской власти будет доказан.
Это тоже средство разлома, отчуждения. Общество должно ощущать чуждость, преступность власти. Это становится дополнительным аргументом в копилку национальной неполноценности и внедряет хаос в общественное сознание.
Призыв времен войны: «За Родину! За Сталина!» сейчас совершенно непонятен. Его можно объяснить разве что агрессивной пропагандой и насилием. Но то, что страна и власть, властитель – одно – сейчас такое сложно воспринять и принять. Тут же срабатывает вирусный диктат: Сталин – безусловный кровавый диктатор, преступник, безумный человек, обуреваемый страхами и комплексами. Все возражения тут же категорически и гневно отметаются – пытаешься оправдать, значит, безнравственный человек и с таким не о чем вести диалог. А нравственно ущербный – потому как стараниями преступной власти истощился генофонд нации и теперь он ей под стать. Не осталось ничего разумного, светлого, доброго, все вытравлено. Осталась только патологическая непредсказуемость…
Подменное легко внедряется и через произведения искусства. Это еще более простой путь, так как в этой сфере, казалось бы, нет объективной истины, а этика – факультативна. Действует установка, что качество произведения, пусть и не всегда очевидное, но заявленное, уже само по себе является его алиби. Что оно имеет право на существование, что его следует почитать уже только потому, что оно претендует на качественность. И качественное произведение искусства само по себе оправданно и совершенно вторична проблема, что оно несет. Причем это понятие качества далеко не универсальная категория, а оно, как и само произведение искусства, индивидуально и субъективно. Качество может быть очевидно не всем, а только посвященным. Качество становится определенной мифологемой. Любое необходимое произведение может быть интерпретировано с точки зрения качества, и все качественные критерии перешли в область герменевтики, а значит, и пиара. Здесь главное назвать шедевром, после все бытование произведения будет проходить в этом ракурсе.
К примеру, длинный ряд статусных иноземных наград фильму Андрея Звягинцева «Левиафан», который еще совершенно недавно вызвал много шума, автоматом в восприятии переводит его в разряд шедевра, а шедевр – это правда, это глубинные смыслы, которые следует вычленять, и невидимые для обыденного восприятия. На шедевре можно гадать, как на кофейной гуще. Это сакральное в противоположность профанному.
Но, с другой стороны, проблема в том, что подобные произведения искусства являются подменными, они работают на внешней похожести и подспудно подменять реальность. Сами становятся тем самым утюгом. Пусть пока для западного зрителя, роняя реноме страны, пусть отечественный еще сопротивляется, так как понимает, что многое похоже, но не является правдой. Но по прошествии времени претензий на достоверность будет больше.
В свое время «Оскар» получила картина «Москва слезам не верит», показавшая западному зрителю, что в России – империи зла живут такие же люди, как и везде, что у них общие проблемы. Звягинцев же не получил своего «Оскара», но шел к нему достаточно уверенно. И это уже совершенно иной тренд. В нас уже не хотят видеть человеков. Мы орки, мы Мордор. Мы – территория инферно, мировая периферия. Режиссер отреагировал на этот запрос. Но так ли это на самом деле? Или Левиафан – 
обезьяна Бога, транслирующая подменную реальность – это сам фильм Звягинцева?.. Примеров подобного рода сейчас очень много.
Можно вспомнить философа Льва Шестова, который в своей работе «Апофеоз беспочвенности» писал, что на Западе есть «десятки, сотни философских и социологических идей, которыми так ловко окутывают даже самые крайние реалисты "правду жизни", что она совсем перестает быть правдой». Информационная полифония, императив толерантности относительно практически любого высказывания, которому дается право на существование – одна из основных тактик, цель которой – ввести хаос в дефиниции, узаконить не только переоценку, но и отрицание ценностей.
Все это стереотипное, подменное оставляет на мировоззрении человека след от утюга, тоталитарно воздействует на его мышление, меняет самосознание нации. Нужно бежать от этих постмодернистских пут диктата ложного, необходима опора на реализм иначе след от утюга может привести к чему угодно и даже к реальному пожару, что и происходило в стране неоднократно. Следует твердо понимать: утюг выключен, все остальное – это имитация и фантом – матрица подменной реальности, разносящая вирусы.

Михаил ЧИЖОВ

Михаил Павлович Чижов родился в 1946 году в Горьком. Окончил политехнический институт, работал в химическом объединении «Капролактам» в Дзержинске, затем в органах охраны природы.
Автор нескольких сборников прозы и публицистики, лауреат премии Нижнего Новгорода.
Член Союза писателей России. Живет в Нижнем Новгороде.

«ЕСЛИ БЫ В МИРЕ 
ЗАКОНОМ БЫЛА СПРАВЕДЛИВОСТЬ…»

Эта строка из знаменитых во всем мире четверостиший (рубаи) перса Омара Хайяма прямо-таки кричит о самой чтимой и, может быть, потому труднодостижимой категории бытия, как справедливость. Посмотрим на продолжение рубаи:
«Ты бы не был последним на этом пиру».
Но разве только личное благополучие, состоящее в желании не быть «последним», движет человеком и обществом при реализации справедливого решения тех или иных проблем, социального устройства государства, взаимоотношений между людьми?
И, конечно же, представления о справедливости XI–XII веков, когда жил Омар Хайям, существенно отличались, например, от времен Петра I или новейших – либерально-демократических. Но есть непреходящие, независимые от времени аспекты этой категории.
Тут и отношение к правам и обязанностям, и степень соответствия между трудом и вознаграждением за него, между поступком и проступком, между преступлением и наказанием. Последние из двух факторов, требующих справедливой оценки и решения, блестяще показаны, например, в романе Фёдора Достоевского «Преступление и наказание».
Взять хотя бы самую малейшую ссору где-то на рынке или в общественном транспорте или последний случай, произошедший в городе Рошаль Московской области, где глава города ударил 10-летнего мальчика, инвалида, мстя за избиение собственного ребёнка. И сразу же появились разнополярные суждения, свидетельствующие о многообразии взглядов на справедливость. Пожилая женщина, видимо, выходец из крестьянской семьи, оправдывает мэра, говоря, что этот инвалид злобен и беспощаден к своим сверстникам, что неудивительно из-за ограниченных возможностей, портящих характер. И потому он якобы получил по заслугам. Либеральные же органы власти и правосудия говорят о нарушении прав юного инвалида и злоупотреблении силой взрослым, для которого наказание по этой отягчающей причине должно быть ужесточено.
Кажется, единой точки зрения на справедливость не найти. Для прояснения ситуации кинем взгляд на исторические корни этой морально-правовой и социально-политической категории. При первобытном строе, когда ещё условий для выделения индивидуумов не было, справедливость понималась как непререкаемое следование общепринятому порядку. Не уходя в совсем уж далекое прошлое, можно привести более близкий пример: наши деды всего лишь сто лет назад жили в несколько похожих условиях. Речь идёт о крестьянской общине, или так называемом мiре, когда неподчинение принятым общим сходом правилам наказывалось. Прежде всего увеличением количества труда, или, как крайний случай, изгнанием из общины. Так, вышедший на пахоту крестьянин (христианин – в этом кроется смысл корня слова «крестьянин») в церковно-православные праздники признавался нарушителем закона Божьего. Наказание следовало незамедлительное и своеобразное, прежде всего – моральное осуждение. Батюшка сельского прихода мог осудить «изгоя» в проповеди. При ремонте дорог, являющемся частью общинных обязанностей, ему выделялись самые трудные участки, «изгои» наделялись худшими покосами и пашней. Соседи таким людям давали уничижительные прозвища, нередко становящиеся фамилиями.
Благодаря крестьянской общине (мiру) укоренилось в русском обществе своеобразное отношение к правам и обязанностям. Оно резко отличалось от положений римского права, почти две тысячи лет главенствующего в западной юриспруденции и обиходе. Согласно ему права у человека возникали из факта рождения. В русской традиции, особенно в крестьянской среде (на начало XX века сельское население России составляло 81%), первичными были обязанности. Хорошо их выполняешь (даже в области демографии – появился мальчик в семье) – получай дополнительный участок земли к своему наделу, то есть соответствующее право. Предлагаешь на сельских сходах дельные решения – можешь быть избранным старостой. Хорошее исполнение обязанностей приводило к расширению прав. Такое положение считалось справедливым.
Права на Руси шли за обязанностями, то есть были вторичны. Хотя постулаты римского права (юриспруденции в нынешнем понимании) вместе с православием пришли от Византии («второго Рима»), но на Руси они неузнаваемо изменились. В «Третьем Риме» правами подданных наделяло государство в лице великого князя (царя, императора). Потому-то для Руси так характерна единая и сильная государственность. И подобное истолкование прав и обязанностей, положительно повлиявшее на силу государства оказалось, безусловно, оправданным и спасительным средством для отражения бесчисленных агрессий со стороны алчных соседей.
В более широком плане такое понимание прав и обязанностей обеспечило коренное различие между индивидуализмом Запада и русской индивидуальностью. Западному индивидуалисту вечно кажется (и казалось), что русские – рабы по натуре, если они столь долго терпели крепостное право. Он в толк не мог (и не может) взять, что общинные порядки, по сути, коммунистические, обеспечивали справедливый уклад жизни наряду с необходимым для того времени уровнем свободы. Недаром, хотя и немец, писатель Иоганн Зейме (1763–1810) мудро отметил: «Где нет справедливости, нет и свободы, а где нет свободы, там нет и справедливости».
Вообще проблему справедливости лучше всего изучать с привлечением мнений мудрых людей разных периодов истории и разных народов. 
Поняв их, можно отметить тонкие нюансы и с помощью их воссоздать живое полотно под названием «справедливость».
Древние греки прежде всего оценивали справедливость при помощи нравственных критериев. Антисфен из Афин (435–370 гг. до н. э.) назидал: «Справедливого человека цени больше, чем родного». Аспект взаимосвязи справедливости и нравственности Фрэнсис Бэкон (1561–1626) дополнил таким мнением: «Хотя справедливость и не может уничтожить пороков, она не даёт им наносить вред». То есть и для общества, и для отдельного человека справедливость есть тот барьер между добром и злом, через который трудно перепрыгнуть. В этом смысле справедливость тождественна совести. Перепрыгнуть сложно, но можно обойти, как столб. Кроме того, барьер можно взорвать, как совесть заставить замолчать, но это будет равносильно разрушению души в личности, или потери общественной ориентации для государства.
С государственной точки зрения высказывание Августина Блаженного (354–430) наиболее впечатляюще. Его труды «О граде Божием», «Исповедь», «О порядке», «О количестве души» и многие другие определили путь католичества на тысячу лет. Мнение Августина трудно переоценить. «Что есть государство без справедливости?» – спрашивал он и отвечал сам себе и людям, внимавшим ему: «Шайка разбойников».
И не такую ли «шайку разбойников» наблюдали народы СССР в начале 90-х годов прошлого века? Когда всенародную собственность, созданную трудом миллионов, сохранённую беззаветной отвагой и исключительной жертвенностью в годы Великой Отечественной войны, раздавали (да и сейчас продолжают «продавать») за бесценок «своим да нашим», близким по буржуазно-либеральному духу отщепенцам, изменившим социалистическому делу, которому, кстати, клялись.
Несомненно, что тысяча-другая приближенных, получивших в частную собственность народное богатство, считали и считают до сих пор такое распределение справедливым, но не миллионы простых людей, оставшихся из-за безудержной инфляции без личных накоплений. Из этого следует одно и самое главное условие справедливости. Высшая справедливость та, что отвечает чаяниям и понятна большему числу людей, вовлеченных в тот или иной исторический и хозяйственный процесс.
И поэтому социалистический путь развития общества более справедлив для большинства граждан, нежели капиталистический. Особенно это касается монетаристской модели, принятой в России. Взять хотя бы подоходный налог с физических лиц, который одинаков что для нищего, что для долларового миллиардера, нажившего свои миллиарды «непосильным трудом», о котором сказано выше. Всем, от домохозяйки до десятилетнего подростка, известна в России одиозная фигура футбольного тренера из Италии Ф. Капелло, получающего за свой «эффективный» труд более 7 миллионов евро в год. С этой суммы Капелло платит подоходный налог, равный 13%, тогда как в родной Италии с него взимался бы налог, превышающий 45%.
Немудрёный постулат: получаешь много – больше и отдавай обществу, – конечно же, более справедлив, чем принятый в нынешней буржуазной России. Верховная камарилья такую уравниловку объясняет тем, что якобы при внедрении прогрессивной шкалы налога богатые найдут способы вообще «избегать» любых обложений. Сиё объяснение прямо свидетельствует о слабости российской властной вертикали.
Иначе сказать, при слабой власти справедливости не видать, что и подтверждают великие мыслители. Ещё Эсхил (525–456 до н. э.) отметил: «Если сила соединится со справедливостью, то что может быть сильнее этого союза». Забегая вперед, можно сказать, что именно этот союз и сделал советский народ непобедимым в годы Великой Отечественной войны.
Спустя более чем две тысячи лет точку зрения Эсхила подтвердил французский дореволюционный философ Клод Гельвеций (1715–1771): «Справедливость исчезает, когда она не обладает силой». Что мы и видим на Украине, где некая общественная организация, например, «Правый сектор», имеет собственные военные силы, не подконтрольные государству, и может обокрасть, изолировать, а то и убить без следствия и суда любого гражданина в любой точке страны. При анархии, хаосе даже речи не может быть о соблюдении справедливости и такой её неотъемлемой части, как права человека. И потому французский писатель Жозеф Жубер (1754–1824) дополняет коллегу: «Справедливость без силы и сила без справедливости – обе ужасны».
Ещё один важный аспект справедливости, будто заглядывая на тысячелетия вперёд, обозначил древнегреческий поэт и драматург Меандр (343–291 до н. э.). Он сказал нечто замечательное: «Нравственные качества справедливого человека вполне заменяют законы». Несомненно, Меандр имел в виду человека у власти, потому что кому и как пригодятся высокие нравственные качества справедливого раба? Тут же приходят на ум имена трёх самых известных диктаторов XX и XXI веков – Сталина, Гитлера и Ли Куан Ю, автора «сингапурского чуда».
Оперативные, хозяйственные личные решения Сталина и Гитлера в годы Второй мировой войны действительно заменяли законы, по самой простой причине: напряжение военного лихолетья не давало времени на раскачку и принятие законодательных актов. И Сталин, и Гитлер были носителями этих самых законов. Вот потому-то более высокая нравственность Иосифа Сталина и его точно понимаемое чувство справедливости обеспечило победу Советского Союза над фашистской Германией и над его личным противником извергом Гитлером. Бесчеловечность Гитлера и его окружения доказана Нюрнбергским судом.
Сталин принял Россию с сохой, как известно, и поднял её до высот государства, победившего почти в одиночку индустриальную фашистскую Германию, на которую работала вся Европа, и первым отправившего человека в космос.
Недавно скончавшийся Ли Куан Ю – авторитарный правитель Сингапура – вывел с момента обретения независимости (1965) отсталую британскую колонию в число лидеров мировой экономики и торговли. По валовому национальному продукту на душу населения (42930 $) Сингапур находится на 23-м месте в мире, аккурат между Германией и Францией.
До этого момента цитировались мудрые мысли, так сказать, зарубежных мыслителей. Но и русская земля рождала достойных философов. Интересное совпадение взглядов можно обнаружить у русского консерватора Константина Леонтьева(1831–1891)  и китайца Ли Куан Ю, словно последний – ученик русского философа.
«Наружное политическое согласие с Европой необходимо до поры до времени; но согласие внутренне, наивное, согласие идей, – это наша смерть!!» – утверждал Константин Леонтьев. «Если мы не пойдём собственным путём – мы не выживем», – вторит ему автор «сингапурского чуда». Леонтьев уверен, что прочная дисциплина интересов и страстей обеспечивает созидание. «У нас не демократия, у нас дисциплина», – поддерживает его Ли Куан Ю.
Константин Леонтьев в своем главном труде «Византизм и славянство» говорит о ненасытности как о всеобщем пороке людей. Это порок, на котором строят свои замки, отнюдь не воздушные, либерально-демократические маркетологи, делая из людей послушных потребителей. Понимая это, лидер Сингапура создал «Агентство по борьбе с жадностью».
Леонтьев в письме другу пишет: «…я Вам скажу, что у меня все эти Стасюлевичи, Спасовичи и Бильбасовы даже бы не доехали до Камчатки». Ли Куан Ю устраивает публичные порки за нарушения общественного порядка (Сталину далеко до него) и вешает наркокурьеров, не обращая внимания на то, что они подданные других государств. И тишина! И либералы всего мира молчат о нарушениях прав человека.
Почему? Потому, что Сталин и Ли Куан Ю воплощали своими действиями справедливость, понятную простым людям их стран. Тем более что показушным радетелям прав человека не удавалось вбить клин между авторитарными правителями СССР и Сингапура и их народами, что обеспечило многолетнее созидание. И тут впору замечание великого Иоганна Гёте (1749–1832), высказанное задолго до Сталина и Ли Куан Ю: «Народ больше всего ценит силу».
Почему спросим мы, возможно несколько опешившие? И на этот вопрос древние дают ясный и четкий ответ: «Сила обязательно приводит к мирному правлению, а отсутствие силы обязательно приводит к беспорядкам; сила обязательно приводит к спокойствию, а отсутствие силы обязательно приводит к опасности». Это сказал китайский философ Мо-Цзы (475–395 до н. э.). Обратите внимание на четырехкратное употребление слов «сила» и «обязательно». Если полистать учебник истории, то можно без труда найти тому подтверждения.
Как показывают примеры СССР и Сингапура, достаточно поставить у руля страны справедливую, твердую, яркую личность, любящую свою отчизну и готовую для её процветания на жестокую борьбу, не заботясь о своём кармане, как справедливость станет естественным условием внутренней жизни народа. Кстати, первым действием правителя Ли Куан Ю было следующее: «Начните с того, что посадите трёх своих друзей. Вы точно знаете за что, и они знают за что». Нечто подобное мы наблюдали в истории нашей страны в 30-е годы, не правда ли?
Так как же воспитать такое высоконравственное чувство, как справедливость? Другой русский философ и поэт Владимир Сергеевич Соловьёв (1853–1900), кстати, друг и современник вышеупомянутого К. Леонтьева, даёт такой совет: «Справедливость в нравственном смысле есть некоторое самоограничение, ограничение своих притязаний в пользу чужих прав; справедливость является, таким образом, некоторым пожертвованием, самоотрицанием».
И, наверное, ясным будет ответ на вопрос: «Способно ли нынешнее общество безудержного потребления пойти на жертвы ради чужих прав, на некоторое самоотрицание?». Конечно же, нет! Западная цивилизация, достигшая невиданных успехов не только в удовлетворении насущных нужд человека, но и в выдумывании для него новых потребностей, которых «он достоин», конечно же, наступает на грабли неограниченных прав. Изобилие прав приводит к резкому недостатку обязанностей, к эгоцентризму и тщеславию человека. Тщеславный человек не может быть справедливым, он не способен к самоограничению.
Создавая посредством рекламы в СМИ и информационных электронных сетях идеального, то есть недалекого, а то и просто глуповатого потребителя, готового «схавать» всё, что ему впарят, мир всё дальше и дальше удаляется от справедливости. К сожалению, на этот путь встала и буржуазная Россия.
Чрезмерно превозносимые права человека несут угрозу мировой цивилизации и с другой стороны. Ложно понятые, эти самые права приводят человека к самомнению, обозначенному русскими как «я сам с усам». Приводят к отрицанию не только Бога (западный мир уже безбожен), но и к непризнанию любых авторитетов и, как следствие, к непослушанию, неповиновению принятым нормам и дисциплине, а затем и к анархии. Например, система Монтессори уже с младенчества развивает в детях неприятие любого, даже малейшего принуждения со стороны родителей. Тем самым преемственность поколений разрывается, а пропасть между отцами и детьми с каждым годом расширяется. Индивидуализм крепнет, атомизация, разобщение членов общества растёт. Разобщёнными людьми удобно управлять. Такое воспитание преследует глобальную цель создания «нового» человека, слепо повинующегося законам потребления и... хозяину.
Руководители многих уже фирм, понимая трудности управления тщеславными людьми, свято верящими в свои «права», вводят в распорядок рабочего дня утренние молитвы, где словно псалмы, распеваются славословия и обещания верности компании и её начальнику. Не за горами процесс внедрения в мозг детей чипов, якобы для дистанционного обучения их школьным и университетским премудростям. Кстати, такой метод обучения был заложен к реализации в 2030 году в российской программе, представленной тогдашним президентом Д. Медведевым на международной выставке в Шанхае, проведенной в 2010 году.
К такому ли результату были направлены тысячелетние усилия миллионов трудолюбивых рук и человеческого разума, ищущего справедливость? 
И согласится ли Творец с таким бездуховным продолжением?

Литпроцесс

Николай ФОРТУНАТОВ

Родился в 1931 году в Волгограде. Окончил историко-филологический факультет Горьковского государственного университета имени Н. И. Лобачевского. Работал учителем русского языка и литературы, старшим преподавателем и доцентом, заведующим кафедрой русской литературы Нижегородского гос-
университета, где преподает в настоящее время. Профессор, доктор филологических наук.
Член Союза писателей России. Публицист, критик, литературовед. Живет в Нижнем Новгороде.

ЗАГАДКИ «ПОВЕСТЕЙ БЕЛКИНА»

...Блажен, кто крепко словом правит
И держит мысль на привязи свою...

Александр Пушкин

Болдинская осень 1830 года – явление уникальное в мировой литературной практике. В три осенних месяца в деревушке, затерявшейся в средней полосе России с избами, все еще топившимися по-черному, произошел невероятной силы творческий взрыв, напоминавший моцартовский порыв вдохновения. Не то удивительно, что написаны такие гениальные вещи, а что так много написано гениальных вещей: не хватило бы, кажется, времени, чтобы только переписать их, между тем мы знаем, что черновики его, которых осталось множество, стоили ему адского труда.
Все это – загадка и тайна. Но самое загадочное и таинственное из всего, что появилось здесь, – это «Повести Белкина». Пять небольших рассказов. Если не в ладонь величиной, как Чехов весело определял для себя идеал краткости, то в несколько страниц, не больше. Общая норма – 9 страниц. Исключение составляют только «Гробовщик» – 5 и «Барышня-крестьянка» – соответственно 14 страниц (все те же 9 + 5).
«Повести Белкина» – какая-то странная система. Она не подчиняется обычным законам творческого труда. В ней выступает как организующее начало какая-то высшая сила, диктующая свою волю, и автору остается только следовать ей и ее установлениям, не думая о том, что, почему и именно так, а не иначе, выходит у него из-под руки помимо его воли.
В этой системе перестают действовать только причинно-следственные связи, где дает себя знать незыблемое правило: каждая причина рождает соответствующий ей результат. А здесь даже причины еще нет, нет идеи цикла, хотя бы как самого беглого наброска, как общего контура будущей его архитектуры. Но авторское сознание – оно уже каким-то чудом выстраивает строгие закономерности и связи в каждом отдельном элементе – новелле и в общей целостности – всего цикла, хотя он еще не существует даже в воображении автора.
Это не вполне обычная, традиционная причинно-следственная, а более сложная связь, та, которую определяют сейчас как квантовую систему мышления, основанную на двух заповедях: относительность и соответствие.
Таинственная высшая сила, создавшая природу, делает и искусство продолжением природы с законами, отказывающимися подчиняться линейным, механистическим представлениям. Причем эта сила находится вне авторского сознания.
Например, если внимательно присмотреться к творческому процессу рождения «Повестей Белкина», то обратит на себя внимание странная закономерность.
Ее можно и заметить-то лишь благодаря совершенной случайности. Дело в том, что Пушкин имел обыкновение всякий раз отмечать завершение того или иного замысла, оставляя в рукописях свои заметки на этот счет, иногда даже часы фиксировались им. Поэтому с уверенностью можно сказать, что в хронологической последовательности новеллы появлялись в таком порядке: «Гробовщик», «Станционный смотритель», «Барышня-крестьянка», «Выстрел», «Метель».
Но, странное дело, одну от другой их отделяют непременные 5–6 дней, слово он подстегивал себя, чтобы уложиться в заранее намеченный срок. Причем работа была очень напряженной; в одно и то же время сталкивались порой два, три замысла, и каждый требовал больших усилий.
9 сентября закончен «Гробовщик», но перед тем были «Бесы» – первое произведение, написанное на болдинской земле, гениальная стихотворная композиция, высказавшая страшное пророчество для России: бесовщина, как какая-то злобная судьба, неотвратимо преследует ее. Достоевский не случайно эпиграфом к своим романным «Бесам» возьмет фрагмент из этого стихотворения. Но 8-го завершена еще и «Элегия» («Безумных лет угасшее веселье…»), она подвела итог всей жизни поэта, высказав робкую надежду на возможное будущее счастье.
И только 14 сентября написан «Станционный смотритель». Но за это время одно за другим проявляются беспокойные письма к невесте (холера уже гуляла в Москве, он волновался, пытался прорваться сквозь карантины, но заставы преграждали путь уже вдалеке от Большого Болдино, и ему вновь приходилось возвращаться), в то же время появилась «Сказка о попе и работнике его Балде», начата «Сказка о медведихе»; затем последуют «От издателя» (введение к «Повестям Белкина») и «Путешествие Онегина» (тогда отдельная, 8-я глава).
20 сентября завершена «Барышня-крестьянка».
Затем он прервется почти на месяц: в это время создан ряд стихотворений, последняя глава «Евгения Онегина» (это была первоначальная 9-я глава), поэма «Домик в Коломне».
14 октября последовал «Выстрел», а 20-го, как и положено, – «Метель»!
Словно с хронометром в руках пишет он свои рассказы, подстегивая себя и стараясь угодить в срок, поставленный самому себе. Это, конечно же, подсознательная работа творящего сознания, хотя и необычная, потому что в ней сталкиваются два ритма: лихорадочный, пульсирующий, нервный, стремительный ритм переходов от одного замысла к другому, и спокойный, размеренный ритм труда – точно рассчитанные (хотя здесь как раз не было никакого расчета) промежутки времени между отдельными произведениями по мере того, как они одно за другим появлялись из-под руки у автора, работающего, можно сказать, изо всех своих сил, как никогда, не покладая рук и не давая ни в чем себе спуску. Как у него все это соединялось, уму непостижимо. Но ведь соединялось же!
Другая особенность творческой истории цикла не менее удивительна. Если существуют сложные биологические системы, то эта – сложнейшая, потому что связана с человеком, и с каким человеком – с художественным гением! Да еще в момент творческого напряженного порыва. А гений ко всем прочим странностям всегда соткан из резких парадоксов, так что его порой невольно начинают рассматривать, как разновидность помешательства (как это делал итальянский криминалист Чезаре Ломброзо с его книгой «Гениальность и помешательство», где с забавной настойчивостью фиксировались скорее курьезы труда выдающихся и великих мастеров, чем сам труд). Разумеется, это крайняя точка зрения, хотя Бунин в «Освобождении Толстого» пишет о том же.
Пушкин точно схватил это свойство гениальности, афористически-образно высказав свою мысль: «Гений – парадоксов друг». И это совершенно верное наблюдение: гениев с однонаправленным, «линейным» сознанием не бывает. У них все соткано из противоречий, соединяющихся, однако, в какой-то единый, нерасторжимый сплав, будь то процесс творчества, или черты личности творца, или особенности законченного произведения.
Наука о литературе часто не в состоянии схватить самое существенное в пушкинском тексте: сопряжение в нем не просто двух различных, а прямо противоположных стихий – чувства и мысли; причем с доминированием чувства, что и делает искусство искусством.
Она рассуждает, имея в виду, о чем пишется или что изображается писателем в том или ином произведении, и истолковывает понятие темы, самое распространенное и самое популярное в различных теориях искусств, узко, прямолинейно как предмет изображения или предмет повествования, пускаясь во все тяжкие рассуждений: «Прав герой или виноват, и почему он стал избранником героини, ведь в сравнении с ней он мало чего стоит, и что изменится, если пойдут иначе события рассказа? Как он мыслит о мире, и как о нем мыслят другие персонажи, ближнее и дальнее окружение, как автор, а как читатель? Где он тождествен себе, где нет? Честь ли диктует ему его поступки или честь ремесла, или что-то иное; и что значит предпринятый им вот этот шаг?» Подобные импровизации могут вестись бесконечно в пояснениях или отдельных деталей, или подробностей рассказа, или опор общей «идеологии» замысла (в представлении интерпретаторов, разумеется).
Причем в таких случаях забывается, что эти чаще всего совершенно произвольные рассуждения ведутся не о литературе, а всего лишь по поводу литературы и оставляют в стороне саму литературу, т. е. ту художественную ткань произведения, которая, особенным образом организованная, непосредственно воспринимается читателем.
Крайним проявлением такой точки зрения становится отождествление литературы, «самой волшебной из волшебных сказок», по словам Лермонтова, с действительностью, которая дает толчок воображению автора. И вот уже «Борис Годунов» толкуется, как отражение эпохи Смуты, «Война и мир» – как изображение войны 1812 года, а «Тихий Дон» – контрреволюции на Дону.
Зиновий Паперный, известный исследователь драматургии Чехова, обладатель остроумной и острой манеры наблюдений, когда-то пустил гулять по свету гротесковый образ истолкователя классики, холодного резонера, толкующего о пушкинском шедевре так: «Поэт говорит о том, что он помнит чудное мгновение, когда перед ним явилась она». Все очарование пушкинского слова уничтожено в одно мгновение, как только механический каток примитивно работающей логики прошелся по его художественной образности.
Но ведь это не просто комически заостренный портрет воображаемого лица, а точный «портрет» методик, к которым прибегает литературоведение. Такое, к великому сожалению, встречается везде и на каждом шагу, в высшей ли, средней школе, увлекая страждущих знания на путь вольных импровизаций.
Однако и представители естественнонаучных дисциплин оказываются в том же положении, только схваченные по рукам и ногам условиями, прямо противоположными гуманитаристике, – безупречной точностью эксперимента. Можно фиксировать движение сердечной мышцы во время чтения, но ведь эта кардиограмма не передаст волн эмоциональных, тем более духовно-душевных движений испытуемого. Нужно искать пути объединения разных исследовательских направлений, только тогда, возможно, получится толк.
Но как же семиотика? Учение о знаках демонстрирует как будто бы точность анализов. Но за счет утраты самого искусства, если речь идет о нем, в нашем же случае – о литературном произведении. Эстетика восприятия здесь тоже нередко замещается физиологией восприятия или крайней отвлеченностью от художественного материала.
Учение о двух полушариях в работе головного мозга переносится в область толкования законов искусства: правое полушарие – образно-интуитивное, эмоциональное, чувственное восприятие, левое – область рационального. Но, как говорят философы, «истинное» искусство, т. е. искусство, отвечающее своим объективным законам, возникает не там, где господствует разум, а скорее, согласно пословице, там, где ум за разум заходит, где объединяется то, что всегда кажется разъединенным: мысль и чувство. Абраам Моль утверждал, что существует эстетическая и логическая образность. Но в произведении искусства они, вопреки этому выводу, едины. Герой романа Достоевского «Подросток», анализируя поведение своего собеседника, вдруг видит, что у того рационально работающая мысль временами, под влиянием эмоционального порыва, преображается в чувство, и возникает не просто идея, а нечто совершенно иное – «идея-чувство», а Толстой, наблюдая работу детского сознания, двух крестьянских учеников своей школы в Ясной Поляне, замечает, что один из них, стремясь передать чувство, которым захвачен (дети сочиняют рассказ по предложенной учителем – 
им выступал в тот момент сам Толстой – пословице «Ложкой кормит, а стеблем глаз колет»), начинает вдруг «говорить не как рассказывают, а как пишут, то есть художественно запечатлевать словом образы чувства». (Это была его статья первой волны увлечения педагогической деятельностью в конце 50-х – начале 60-х годов XIX века: «Кому у кого учиться писать, крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят?»)
«Идеи-чувства» и «образы чувства»! – гениальные писатели более точны в своих дефинициях, определяющих природу искусства, чем их и ее истолкователи. Семиотика оперирует живыми образами так, что их вполне можно без ущерба для дела заменить буквами или цифрами. Очень редко это приводит к удаче, как у В.Я. Проппа, выдающегося русского фольклориста в его замечательных анализах волшебной сказки с повторами ее сюжетных ситуаций, чаще же возникают иссушающие рациональные схемы, подобные структуральной поэтике. Кажется, что такие анализы при успехе могут дать ожидаемые количественные измерения художественной образности, но всякий раз оказывается, что в качество количество, как ни бейся, не переходит.
В виде примера можно вспомнить сравнительно недавнюю работу В.Н. Топорова, известного исследователя проблем семиотики, с символическим заглавием «Число и текст». Тщательно подсчитывается, сколько раз повторяются числа 1, 2, 3 и т. д. (вместе с фразеологическими производными от них), затем делаются статистические выкладки, но на этом дело заканчивается: со своеобразием поэтики текста эти усилия никак не связаны так же, как и с его структурой.
Есть еще одна особенность творческого процесса Пушкина, остающаяся совершенно непонятной с точки зрения логических построений: предчувствие (и осуществление) автором того, о чем он не может даже предполагать, принимаясь за работу. Сначала, как мы помним, в Болдинскую осень появляется «Гробовщик», а затем «Станционный смотритель», и только после того, как возникает «Барышня-крестьянка», отделив на некоторое время начало работы над циклом от его продолжения, – только после нее появятся «Выстрел» и «Метель».
Но это не просто две новеллы, как и в первом случае («Гробовщик», «Станционный смотритель»), которые отмечают начало и завершение хронологической последовательности в работе автора, а два нерасторжимые, повторяющиеся двуединства-блоки. Он так и будет впоследствии ими пользоваться, ни в чем не нарушая их внутренней связи: появится одна новелла, вслед за ней возникнет другая, закончится один блок, вслед за ним непременно будет введен другой. Каким-то чудом структура частей и целого уже сложилась в его сознании и совершает свою созидательную работу.
Как это могло случиться, когда самого цикла не было еще и в замысле. Но ведь случилось же! Не мог представить, что возникнет двуединый блок повестей, притом построенный по матричному принципу, когда вторая часть каждой новеллы строго повторяла в себе – с небольшими вариациями – структуру первой, и с самого начала работы уже структурировался весь цикл, хотя его не было еще и в помине. Но ведь именно так и произошло!
Это какая-то мистика, почти чудо, если бы не наблюдение, сделанное в точных науках. Поведение живой системы таково, что она несет в себе заранее готовый ответ на импульсы, которые могут поступить извне. Идеи цикла еще нет как определенной постройки, а то, что появляется из-под руки художника, уже несет в себе свойства целого и такие качества элементов, которые соответствуют этому не существующему целому.
Первая стадия творческой истории «Повестей Белкина»: хронологическая последовательность появления текстов, – завершилась в Большом Болдине тем, что Пушкин, тщательно перебелив их, сшил в отдельную тетрадь и оставил в покое до поры до времени. Но вот наступила вторая полоса работы – окончательная компоновка цикла; болдинская тетрадь снова разброшюрована – и первоначальный если не хаос, то беспорядок случайностей сменяется у нас на глазах поразительным совершенством художественного единства.
Для того чтобы это произошло, потребовались ничтожно малое усилье: все уже было готово, чтобы совершиться тому, что должно было совершиться. Поэт только второе двуединство («Выстрел» – «Метель») сделал первым, а то, что в хронологическом порядке возникло прежде всего («Гробовщик» – «Станционный смотритель») ввел сразу же после него, усиливая, дублируя первую структуру. Я поделился на одной из научных конференций (это были «Болдинские чтения») своим наблюдением со знатоком истории русского кинематографа и тотчас услышал в ответ: «Пушкин пользуется приемом монтажа!»
Он действительно обладал способностью забегать далеко вперед: еще и кинематографа не было, а прием уже разрабатывался им и нес в себе громадную силу эмоционального воздействия и экспрессии.
В результате незначительного перемещения в центре оказался «Гробовщик», самая загадочная новелла цикла; по обе стороны от него расположились два крыла: «Выстрел» / «Метель» и «Станционный смотритель» / «Барышня-крестьянка». Причем помимо сюжета, совершенно непоэтичного (общение его героя с загробным миром похороненных им мертвецов), он еще и формально оказался выделен среди других новелл: во-первых, объемом (5 страниц – это почти вдвое меньше обычных 9, во-вторых, особенностями своей структуры. «Гробовщик» единственный среди новелл «Повестей Белкина» построен по принципу обратной симметрии, в то время как другие сохраняют последовательную повторяемость элементов структуры.
На «Гробовщике», таким образом, невольно фиксируется внимание. Центр оказывается центром, хотя в первый момент ничто, кажется, не говорило в его пользу, но он словно сразу же создавался так, чтобы занять это место.
Необычной в цикле оказалась и «Барышни-крестьянки». Ничто не говорило о том, что она уже в момент ее появления несла в себе функции объединения. Скорее, возникнув, она разъединила два однородных структурных единства: «Гробовщик» – «Станционный смотритель» и «Выстрел» – «Метель». Но в момент, когда произошла компоновка цикла, ее связующая функция оказалась подчеркнутой, причем дважды подчеркнутой. Новелла взяла весь цикл в композиционное кольцо-обрамление по принципу контраста. Центральное лицо «Выстрела» (Сильвио) рисуется в трагической ситуации; сюжет «Барышни-крестьянки» тоже романтический, но решен в духе веселого водевиля, да еще с переодеваниями – классическое водевильное действо!
Но, кроме всего прочего, «Барышня-крестьянка» еще и объединила в себе два мира, представленных в двух подхватывающих одна другую структурах: «Выстрел» и «Метель» – привилегированное сословие, дворянство, помещичья среда, люди порой незаурядные (Сильвио, Бурмин); «Гробовщик» и «Станционный смотритель»: мещане, пестрая толпа ремесленников, «народ». Но в «Барышне-крестьянке» все эти люди, так несхожие между собой, разведенные в разные стороны жизнью и своим социальным положением, вдруг пускаются в общий пляс, крепко взявшись за руки, и не разглядишь сразу, где господин, а где его слуга, где барышня-помещица, а где крепостная дворовая крестьянка. Представители двух миров объединились в одном общем хороводе, 
и делает это все та же «Барышня-крестьянка», появившаяся в Большом Болдине, когда не было ни «Выстрела», ни «Метели»!
И еще одна, тоже необычная, особенность «Повестей Белкина»: соразмерность, гармоничность, уравновешенность всей постройки цикла. Еще с доисторических времен сюжетов «1000 и одной ночи» соразмерность считалась признаком высшей красоты.
Но какая это соразмерность, как она реализована в цикле? На чем основана? В чем идея этой гармоничной, совершенной постройки?
И оказывается, что никакой гармоничности и соразмерности, какими они бытуют в обыденном сознании, здесь нет. Или, чтобы быть точным, надо сказать так: они есть, но существуют в виде еще одного парадокса. Его мог открыть и использовать так, как использовал, только гений, совместив несовместимое и приведя в единство то, что способно разрушить любое единство.
Четкость постройки возникает у него из нечеткости, зыбкости, изменчивости составляющих ее элементов! Он использовал в прозе, а «Повести Белкина» единственный завершенный прозаический цикл (вся остальная проза, за исключением «Капитанской дочки» и «Пиковой дамы», осталась либо в набросках, либо в незаконченных замыслах), – 
принципы не просто литературного, а музыкального формообразования! И центрального среди них – повторяемости (или репризности, как сказали бы музыканты). В прозе достичь этого было невозможно: в ней доминирует сюжет, событие произошло, и его не повернуть вспять. Вот почему все попытки писать прозу как музыку ни к чему не приводили, кроме как к неудачам, и даже сильные таланты, словно предназначенные для того, чтобы совершить это, не могли благополучно переступить рокового порога и всякий раз терпели фиаско. В XVIII веке это случилось с Гофманом, писателем и композитором, то же испытали экспериментаторы ХХ века, Андрей Белый с его «Сонатами» в прозе и Олдос Хаксли с романом «Контрапункт».
Самым роковым образом размывался сюжет, исчезала фабула, условность, искусственность вместо искусства резали глаз. И только почти полвека спустя после ухода Пушкина из жизни еще один русский гений из гениев, тогда совсем молодой человек, автор веселых юморесок и пародий, которые приводили на память далекий «Арзамас» (литературное общество, где Пушкин получил имя «Сверчок»), юморист и весельчак, начинавший свой писательский путь под градом упреков суровых менторов, видевших в нем добровольного шута, выбрасывающего забавные коленца на потеху публике, – только он сумел повторить опыт Пушкина. Это был Антоша Чехонте, выступавший под множеством других псевдонимов, уже тогда – дерзкий по молодости и силе таланта первооткрыватель новых литературных форм.
Значительно позднее он скажет: «Краткость – сестра таланта». Причем очень точно скажет, дав миру новую пословицу. Сестра таланта, говорит он, но не сам же талант! Графоман может писать предельно коротко, шедевра он не создаст; заметки натуралиста в пейзаж не сложатся, так и станутся беглыми заметками.
И все-таки Чехов не договаривает, верный своему правилу никогда не комментировать самого себя. Он должен был бы сказать (не забудьте: ведь аналитик был прекрасный, окончил в момент своего писательского становления самый трудный факультет Московского университета – медицинский, а медики не просто оперируют фактами, они всегда ищут скрытый смысл фактов, иначе сама их деятельность будет лишена смысла), – так вот, суть его знаменитой фразы, если ее отнести к его собственному творчеству, заключается в следующем. Он говорит о краткости, достигаемой за счет... повторений! Вот этот великий парадокс Чехонте – Чехова. Но первооткрывателем этого приема был все-таки не он, а Пушкин – в бессмертных «Повестях Белкина». Именно он стал оперировать темой не как предметом изображения, а как гибкой, подвижной эмоционально-образной системой, обладающей способностью к постоянным преображениям, трансформациям, изменениям, всегда при этом оставаясь собой.
Тогда, читатель, вам ничего не остается, как открыть томик этих гениальных (и загадочных) его рассказов. Эффект будет совершенно неожиданным; если давно не перечитывали – тем более ярким. У русских писателей музыкальность, видимо, в крови, и они пишут так, как европейцам не удается писать. Пушкин – первый создатель в истории мировой классики «прозы настроений» или «музыкальной прозы» (по самим особенностям композиционной постройки «Повестей Белкина»).

Роман СЕНЧИН

Родился в 1971 году в Кызыле, Тувинская АССР. Работал монтажником, дворником, грузчиком. По окончании Литературного института вел в нем семинар прозы (2001–2003).
Регулярно публикуется в журналах «Октябрь», «Дружба народов», «Новый мир», «Знамя», «Урал». Автор ряда романов и сборников рассказов. Роман «Ёлтышевы» в 2011 году вошёл в шорт-лист премии «Русский Букер десятилетия».
Заместитель главного редактора газеты «Литературная Россия». Живет в Москве.

РЕАЛИЗМ КАК ИСКУССТВО
О книге Анны Андроновой «Хирургический день»

Имя писателя Анны Андроновой, надо признать, не на слуху. Ее повести и рассказы уже больше десятилетия время от времени появляются в периодике – «Юность», «Волга – XXI век», «Наш современник», «Нижний Новгород», альманах «Земляки», были публикации в сборниках «Новые писатели»; еще в 2004 году вышла первая книга в Нижнем Новгороде (где Андронова живет и работает); в журнале «Огонек» иногда появляются ее очерки о буднях современных российских врачей…
Казалось, в 2011 году об Андроновой должны были заговорить критики, обратить на нее внимание премиальные институты, – в том году усилиями Леонида Юзефовича и Льва Пирогова в издательстве АСТ вышли сразу две ее книги в серии «Приемный покой». Но серия эта оказалась популярна у читателей, но не у критиков. Книги Андроновой прошли литобщественностью практически незамеченными. На следующий год появился составленный Захаром Прилепиным сборник «14. Женская проза нулевых», но и тут рецензенты на повесть Андроновой почти не обратили внимания.
Вот новая книга. «Хирургический день». Издана в Нижнем Новгороде в новой и многообещающей серии «Нижегородское собрание сочинений».
Нижний в последние годы переживает настоящий литературный расцвет. Появляется множество интересных новых авторов, зачастую совсем молодых, и писатели со стажем всё чаще попадают в фокус внимания столичных (а как ни крути, правит литературным балом Москва) критиков, рецензентов, издателей... Быть может, на этой волне и прозу Анны Андроновой в конце концов по-настоящему оценят. Поговорят о ней всерьез, а не двумя-тремя словами. «Хорошая, качественная проза», «пронзительная повесть»…
Да, может быть, заметят и оценят, а может, и нет. И не потому, что проза не придется по душе, а просто слов не найдут.
В последние десятилетия мы всё больше внимания обращаем на сюжетные пружины и извивы, на темы произведений, отмечаем не-
обычный язык, стилистические новшества. В нашей литературе с начала 90-х главенствует принцип, который можно охарактеризовать строчкой из Игоря Северянина: «Пора популярить изыски».
Но русскую прозу по таким критериям оценивать нельзя. Недаром в золотой век отечественной литературы (и одновременно золотой век критики) разговор велся не столько о литературных достоинствах или недостатках того или иного произведения, а о жизни, отталкиваясь от произведения. Иногда приходится наталкиваться на выражение «книга как повод», но поводы зачастую мелкие и короткие, и разговора не получается. Или у автора рецензии или статьи не хватает мыслей и чувств для подробного разговора?
Анна Андронова обладает даром переплавлять руду повседневной человеческой жизни, частных и мелких вроде бы проблем в литературу, в настоящую реалистическую прозу. Дар этот не такой уж, кажется, редкий, но многие писатели его в себе всячески подавляют, стремясь к оригинальности, необычности.
Необычные произведения появляются, как грибы после дождя, 
изумляют, вызывают шум, но жизнь таких произведений обычно так же коротка, как и жизнь гриба.
Впрочем, «необычные» – понятие относительное. Для меня именно проза Анны Андроновой – одно из самых необычных явлений в нашей литературе последних двух десятилетий.
Как принято говорить в отношении таких авторов, Андронова – не профессиональный писатель. Она работает по специальности – врачом в больнице. У нее семья, трое детей. Пишет в свободное от работы и семейных дел время. И писательство для нее не уход от окружающей и личной действительности, как у многих других «непрофессионалов», не отдых от реальности при помощи сочинительства, а художественное осмысление этой действительности, пережитого ею самой и, как можно догадаться, ее близкими людьми.
Хотя где они, настоящие «профессиональные» писатели? Почти все зарабатывают на хлеб насущный журналистикой, публицистикой, колумнистикой, а в прозе дают волю воображению, фантазированию. Отсюда это обилие антиутопий, реализма «с допущениями» фантастики и мистики, алогичных поворотов сюжета.
Конечно, и в прозе Андроновой наверняка немало вымысла, но вымысел этот иного – достоверного, правдоподобного – рода. Подобных писателей сегодня совсем немного – Борис Екимов, Михаил Тарковский, Илья Кочергин, Алексей Серов, Денис Гуцко… На обложке книги «Хирургический день», кстати, есть его высказывание о прозе Андроновой. И это не дежурные слова, вроде «Лучшая книга сезона, читать всем!»
Процитирую Дениса Гуцко: «Эта проза – неопровержимое доказательство того, что в литературе только авторская реальность по-настоящему реальна и жива. В реальности Анны Андроновой подвиг – сущая рутина, любовь навсегда избежала пафоса, а бытовуха, даром что фотографически достоверна, – неожиданно вкусна в каждом кусочке. Здесь пульсирует такая первозданная, надрывная простота, что за ней не сразу вычитывается остальное: таинственное, хищное почти, 
умение в скудных серых буднях добывать высокую радость – и та тихая, несокрушимая витальность, от соприкосновения с которой становишься выше ростом».
Здесь обозначены и достоинства реализма, и его беды.
Сколько раз приходилось слышать досадливо-негодующее: «Зачем читать о том, что я сам вижу каждый день, в чем живу?!» Пресловутого широкого читателя по-прежнему тянет к литературе абсолютного вымысла. Реализм же ассоциируется с фотографией. Хотя, как мы знаем, и фотографии могут быть разными. Есть произведения искусства, а есть запечатленные наугад мгновенья, которые мало кому интересны, в которые мало кто будет всматриваться. (Впрочем, сколько раз бывало, что вроде бы мусор времени становился драгоценностью.)
Повести и рассказы Анны Андроновой при всей их внешней простоте и фотографичности – это произведения искусства. Один из очень немногих, на мой взгляд, вкладов в искусство от современной нашей литературы.
Андронова берет для превращения в прозу тот материал, от которого абсолютное большинство так называемых серьезных авторов попросту шарахается – «это было, было, а это бытовуха, фу!» Но у Андроновой получается не просто реалистическая проза, а какой-то реалистическая лирика в прозе.
Слово «лирика» давно стала ассоциироваться у нас исключительно со стихотворцами, с почти бессобытийной, бессюжетной поэзией. Но заглянем в словарь и увидим, что лирика «отражает жизнь путем изображения разнообразных человеческих переживаний, ею вызванных».
Вот именно – переживаний, вызванных жизнью.
Героини Андроновой укоренены в жизни. Они хотят жить, хотят быть счастливы, хотят работать, приносить пользу, как бы ни патетично это звучало. Но на их жизненном пути встают то крупные, кажется, непреодолимые препятствия, то бесконечная (опять же, кажется) череда мелких проблем. И они их преодолевают. Медленно, но упорно. Как там у Дениса Гуцко – «подвиг – сущая рутина». Да, именно так. Для героинь Андроновой и миллионов их прототипов жизнь, достойная жизнь, – подвиг. И в то же время они не осознают, что совершают подвиг. Просто не понимают, как можно жить иначе.
Читатели моих заметок могут возмутиться: «Чего ты все круг да около. Перескажи, о чем конкретно пишет-то». Но пересказывать сюжеты повестей и рассказов Андроновой бессмысленно.
Нет, пересказать их несложно, как несложно пересказать в нескольких словах, к примеру, «Шинель» или «Анну Каренину», или «Даму с собачкой», но в пересказе эти произведения будут выглядеть плоскими, а то и пошлыми. В этом и кроется секрет настоящей прозы. Ее невозможно пересказывать, ее надо читать.
Отрывки приводить и то рискованно – ткань повествования рвется. Но все же процитирую один кусочек из повести «Детский городок»… Вот нагляднейший пример андроновской лирики:
«"Сейчас я посмотрю на своего ребенка, – подумала Оксана. – Вот сейчас".
– Тряпку взяла? – не поворачиваясь, спросила врач.
– Что?
– Пеленку, говорю, взяла?
– А? Да.
– Легла?
Оксана быстренько улеглась на топчан.
– Юбку и трусы, – скомандовала врач.
– Что?
Врач повернулась и посмотрела на Оксану поверх маленьких прямоугольных очков. Мол, кто тут такой непонятливый?
– Фамилия?
– Бокарёва, – поспешно назвалась Оксана, лихорадочно стягивая юбку через ноги.
– Ну?
Геля было слишком много, он попал на свитер, датчик был холодный и противный, зато он был, как окошко в живот. Можно было посмотреть на экране, кто там внутри. Правда, экран докторша повернула к себе и на робкую Оксанину просьбу просто промолчала. Несколько раз она нахмурилась, покашляла и что-то несколько раз перемерила и пересчитала». (Сразу скажу, что с ребенком всё в порядке.)
Кто-то наверняка пожмет плечами – «ну и что тут такого?», – но кто-то, надеюсь, уловит богатейшую эмоциональную палитру, ежемгновенно изменяющееся настроение героини, столкновение ее радости и предвкушения чуда с пресловутой бытовухой, рутинности.
И из этих контрастов состоят все четыре повести книги «Хирургический день». Я считаю, на сегодняшний день – лучшей книги Анны Андроновой… Раньше автор была местами чрезмерно эмоциональной (не ее героини, а именно автор), повествование, случалось, буксовало в женской скороговорке. Теперь же всего в меру. В неуловимую, драгоценную меру, без которой немыслим ни настоящий врач, ни настоящий писатель. Рискуя вызвать саркастические улыбки, напомню, что Андронова и врач, и писатель…
Я довольно долго не мог понять, почему она не напишет роман. Или достаточно большой текст, который примут за роман. На романы издатели обращают внимание чаще, чем на рассказы и повести.
По-моему, понял, прочитав самую большую повесть в книге – «Соловей». Это почти роман, причем многолинейный, с продолжительным временным отрезком. Но текст настолько плотный, что читать становится тяжело. Сто с лишним страниц беспрерывной настоящей прозы, это слишком.
Да, можно усмехнуться: «Хорошего много не бывает». Бывает. В том-то и дело, что рассказ – это не короткая повесть, а повесть – это не короткий роман. У них разные законы, разные конструкции, разное дыхание. Анна Андронова обладает даром писать повести, писать так, что они становятся искусством. Не верите – проверьте. 

Станислав СЕКРЕТОВ

Родился в 1986 году в Москве. Окончил филологический факультет Московского педагогического государственного университета.
Как критик публиковался в журналах «Новый мир», «Знамя», «Волга», «Нева», «Дружба народов», «Урал», Homo Legens, «Бельские просторы» и других. Живет в Москве.

ИСТОРИЯ ЧЕЛОВЕКА 
И ИСТОРИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА
О книгах Евгения Водолазкина «Совсем другое время» 
и «Дом и остров, или Инструмент языка»

Широкой читательской публике ведущий научный сотрудник Пушкинского Дома Евгений Водолазкин стал известен сравнительно недавно – после выхода нашумевшего «неисторического романа» «Лавр». Доброжелательные отклики и литературные премии вынесли доктора филологических наук на гребень волны. И вот уже подоспели его новые книги «Совсем другое время» и «Дом и остров, или Инструмент языка».
Впрочем, новыми в полном смысле этого слова назвать их нельзя. Сборник «Совсем другое время» включает в себя шесть произведений: роман «Соловьев и Ларионов», повесть «Близкие друзья» и четыре небольших рассказа. «Дом и остров, или Инструмент языка» – новое, дополненное издание книги Водолазкина 2011 года «Инструмент языка. О людях и словах».
«Соловьев и Ларионов» впервые появился еще до «Лавра», правда, выпущен был очень скромным тиражом и сумел собрать достаточно малое число отзывов. В названии – фамилии главных героев: пишущий диссертацию молодой историк Соловьев и предмет его изучения – 
белый генерал Ларионов. Критики справедливо успели окрестить роман «филологическим детективом». Нефилологам читать «Соловьева и Ларионова» может быть трудновато: автор намеренно обнажает приемы построения художественного текста и сближает книгу с серьезным научным исследованием. Получается сложная, тяжеловесная конструкция – своего рода диссертация в диссертации. Есть история жизни умершего в семидесятых генерала, которую по крупицам, как в настоящем детективе, дотошно собирает историк Соловьев. На нее наслаивается история жизни самого Соловьева, так же собираемая по крупицам петербургским ученым Водолазкиным. Оба исследователя предельно внимательны к деталям и источникам информации. В романе почти сотня ссылок на различные книги и статьи. Но в этих источниках кроется филологический юмор. Вот статья о Ельцине в журнале «Трезвость и культура», вот книга о фондах автора с говорящей фамилией Откатов У.Е., вот отсылка к труду Устинова Д.Ф. под редакцией Суслова М.А. «Милитари как эпохообразующий стиль». Серьезный человек, доктор наук умеет посмеяться над собой. Забавные оттенки научной работы в романе встречаются регулярно. Даже первые сексуальные опыты будущего ученого Соловьева строго соответствуют расписанию проходящих мимо его дома поездов.
Однако читатель, привыкший к юмору Петросяна или Comedy Club и не обладающий ученой степенью, увы, может этого не оценить.
В повести «Близкие друзья», также вошедшей в книгу и впервые опубликованной в «Знамени», главных героев трое – Ральф, Ханс и Эрнестина. Любовный треугольник, но вовсе не классический. С детства троица неразлучна, но сперва Эрнестина становится женой Ханса, затем Ханс гибнет, и спустя время ее супругом становится Ральф.
Поднимаемые в «Близких друзьях» проблемы отчасти те же, что и в «Соловьеве и Ларионове». Фоном служит война: в романе мы можем наблюдать крымский этап Гражданской войны в России глазами генерала Ларионова, в повести перед читателем предстают суровые будни Второй мировой глазами немца Ральфа. Всех центральных персонажей двух произведений сближает мотив детского счастья. Вернуться в ту чудесную пору не отказались бы и Соловьев, и Ларионов, и Ральф, и Ханс, и Эрнестина. Сближает их и тема смерти. Понять жизнь через смерть, а смерть через жизнь так или иначе пытается каждый герой. Молодой историк, возрождая генерала путем написания диссертации, не способен оживить умершее в собственной судьбе. Родная станция, где прошло детство Соловьева, заросла и опустела. Ларионов всю жизнь шагал со смертью бок о бок, однако умер глубоким стариком. До старости доживут и мечтавшие во время войны о смерти Ральф и Эрнестина. А погибшего молодым Ханса самое интересное и необычное путешествие в двойном гробу поджидало лишь после смерти.
Это путешествие – привнесенный автором в текст элемент театра абсурда. Такие элементы обнаруживаются и в романе «Соловьев и Ларионов». К примеру, на конференции, где выступает молодой историк, один из участников предлагает послушать доклад о Ларионове как о юродивом, другой высказывает смелое утверждение, что генерал на самом деле был женщиной. Сам Ларионов перед приходом в Ялту красных, по сути, заставляет своих военных превратиться в актеров.
Четыре рассказа, завершающие книгу «Совсем другое время», автобиографичны. «Кунсткамера в лицах» – эпизоды жизней двух колоритных сотрудников необычного петербургского музея. Лидия Георгиевна – родственница автора, прошедшая страшные годы блокады, Юрий Валентинович – ее коллега – пример чудаковатого ученого. Продолжая размышлять о жизни и смерти, Водолазкин делится воспоминаниями об этих людях. Воспоминаниями уже о личной жизни наполнены новеллы «Совсем другое время» и «Дом и остров». В первом – раннее детство героя-рассказчика. Размышления о времени и о себе, щедро припудренные ностальгическим налетом. Во втором – аспирантская молодость – свадьба с Таней, академик Лихачев и баррикады на Исаакиевской площади в 1991-м. Наконец, в рассказе «Служба попутчика» автор раскрывает перед нами случайные истории двух людей, услышанные по дороге из Берлина в Мюнхен.
Два из четырех рассказов перекочевали в сборник «Дом и остров, или Инструмент языка». «Дом и остров» замыкает собой цикл «Мелочи академической жизни». В этом цикле автор с юмором рассказывает о скрытой от взгляда обывателя жизни Пушкинского Дома: литературоведы – мужи с учеными степенями – тоже когда-то ездили на картошку и в командировки, тайком курили и выпивали, смотрели кино, делились смешными перлами студентов на экзаменах. Уже знакомая «Кунст-
камера в лицах» входит в цикл In memoriam, объединивший воспоминания Водолазкина об ушедших из жизни. В цикле «Мы и наши слова» доктор филологических наук говорит о жизни русского языка, а в «Вопросах и ответах» приводит фрагменты своих интервью.
Практически в каждом произведении, вошедшем в сборник «Совсем другое время», по два или три главных героя. Ученый-филолог становится ученым-антропологом, выискивающим сходства и отличия между персонажами. В одном из рассказов Водолазкин признается: «Многолетние занятия историей откроют мне: человечество не имеет цели, цель имеет только человек. Им одним, говоря всерьез, и стоит заниматься. Во всем, что шире человека, есть какая-то ненадежность». Другой любопытный вывод писатель вложит в уста Кологривова – собеседника генерала Ларионова: «Жизнь человека необъяснима. Объяснима только смерть».
Особо остановимся на одном приеме Водолазкина, связанном с этим выводом. Поразительно, но о мертвых героях автор «заботится» лучше, чем о живых. Есть старый писательский метод: если персонаж выполнил все свои функции и больше не нужен, его можно смело убивать. Линии умерших героев Водолазкин чертит очень тщательно, даже указывая, как в научной работе, годы их жизни. Живых же персонажей автор подчас бросает. В романе «Соловьев и Ларионов» путь белого генерала оказывается строго очерченным. А вот Соловьева и всех второстепенных героев вокруг него ждет открытый финал. Найдет ли историк Лизу, ставшую когда-то его первой женщиной? Закрутятся ли у пары дальнейшие отношения? Что подумали о его внезапном отъезде ялтинская Зоя и керченская Дуня? Писатель их не жалеет. Не дает ответа. Хотя к героям финального автобиографического рассказа «Совсем другое время», объединяющего книгу, отношение окажется иным. Повествователю хочется «отмотать время назад», чтобы прошлое вернулось и жизнь одержала победу над смертью.
Впрочем, тогда история человека и история человечества могут стать совсем другими…

Александр КОТЛОВ

Родился в 1976 году на Западной Украине во Львове. По профессии инженер-связист, работает на львовском предприятии.

«ГРАФ  МОНТЕ-КРИСТО». ИСТОРИЯ САПОЖНИКА

По всемирной известности роман «Граф Монте-Кристо» является как минимум вторым (после «Трех мушкетеров») творением Александра Дюма-отца. Его автор всегда рассматривал реальную историю как «гвоздь», на который он вешает свою «картину». 
И нет ничего удивительного, что история реального человека, ставшего прототипом главного героя, была не столь великолепна и завершилась вовсе не хэппи-эндом. 

К началу 1840-х годов Александр Дюма был уже довольно известным писателем. Из-под его пера успели выпорхнуть несколько историко-приключенческих и просто приключенческих романов, немалое количество пьес, сборников прозы и стихов и прочего литературного «скарба». Плодотовитость его как автора была поразительной. Хотя этому есть вполне простое объяснение, поскольку романист пользовался услугами «литературных негров». Самым знаменитым из них был Огюст Маке, которого, вполне вероятно, скоро признают полноценным соавтором, таких, например, произведений, как трилогия о мушкетерах.
Дюма в отличие от него умел прожигать жизнь и, кстати, частенько лез в политику. Он, например, нередко критиковал правительство, возглавляемое известным историком Франсуа Гизо. Тот, в свою очередь, стал в судебном порядке преследовать особенно досаждавших ему писателей и журналистов. Тогда Дюма решил на время покинуть Францию и отправиться путешествовать в южные страны, которые, конечно же, больше всего подходили для его южного темперамента. Сначала писатель в 1841–1842 годах совершил вояж по Италии. Конечно же, он не мог не посетить город Медичи – прославленную Флоренцию. А в ней не мог не «заглянуть на огонек» к Жерому Бонапарту, младшему брату императора Наполеона и в прошлом королю Вестфалии. Они так понравились друг другу, что отставной монарх попросил Дюма сопровождать в круизе по Западному Средиземноморью своего младшего сына – 20-летнего Наполеона Жозефа Шарля Поля Бонапарта. 
Старший сын экс-короля был в это время очень занят. В 1840 году его заключили в крепость Гам после провала очередного заговора против короля Франции Луи-Филиппа. Но юноша своего добьется и станет императором Наполеоном ІІІ, а младший брат получит прозвище принца Плон-Плона. Вот этого-то Плон-Плона и сопровождал великий писатель. Главной остановкой в их путешествии стал остров Эльба. Отец хотел, чтобы сын побывал на острове, с которого его великий дядя начал свой путь к своему последнему триумфу и прошел «...по следам, запечатленным поступью гиганта». 
Затем путники посетили остров Пианоза, где великолепно поохотились. Хотели было заняться тем же самым на соседнем острове Монтекристо. Но здесь выяснился неприятный момент – из людей на острове никто не живет, владельца у него нет, зато после возвращения придется провести неделю в карантине. Пришлось любоваться живописным клочком суши издали.
Проводник рассказал любознательным путникам легенды. В частности, о том, что на острове в Средние века находился богатый католический монастырь, сожженный алжирскими пиратами, которые, однако, не нашли сокровищ и не смогли узнать никаких сведений о них у несчастного приора даже под пыткой. Название острова понравилось писателю, и он тут же решил, что включит его в какой-нибудь из своих романов. 
Вернувшись в Париж, Дюма действительно подписал контракт с одним из крупных издательств на публикацию романа так называемого «фельетонного» типа. Печатались такие романы отдельными главами в известных парижских журналах. Каждая глава имела свой финал, а в завершение сообщалось: «Продолжение следует». И люди, если роман был интересен, расхватывали номера журналов и просто зачитывали их до дыр! 
Подписав контракт, Дюма в поиске свежих идей отправился в одну из самых посещаемых парижских библиотек, и ему в руки попадала книга Жака Пеше, инспектора парижской уголовной полиции, под названием «Мемуары, извлечённые из архивов парижской полиции», изданная в 1838 году, через восемь лет после смерти автора. В главе «Алмаз и мщение» рассказывалась история парижского сапожника, который во времена Первой империи пострадал от клеветы своих завистников и затем жестоко, хотя и довольно оригинально отомстил обидчикам. 
Дюма взялся за перо. Сапожник превратился в моряка Эдмона Дантеса, будущего графа Монте-Кристо. А как же иначе! На таящем в себе сказочные сокровища острове Монте-Кристо мог, конечно, побывать и сапожник, но профессия моряка куда романтичнее и больше подходит для главного героя. Вот и стал он моряком, да еще и одним из самых лучших! 
А главным французским портом на Средиземном море был и остается по сию пору Марсель – город с богатейшей историей, со множеством памятников старины, среди которых не последнее место занимает и замок Иф. Эта крепость была построена в Средние века, но так никогда и не использовалась по назначению и в более позднюю эпоху превратилась в государственную тюрьму. Конечно же, герой романа должен был попасть именно туда. Теперь о том, кто был прототипом Дантеса.
В 1807 году жил в Париже молодой сапожник Франсуа Пико, 27 лет, родом из Нима – известного города на юге Франции. Он был из тех граждан Франции, кого было принято называть «третьим сословием» и уделом которых был тяжкий труд в течение всей своей жизни. Со временем он перебрался в Париж, где за тот же самый труд платили больше, нежели в провинции, и регулярно бывал в кабачке, который облюбовали выходцы из Нима. Содержал кабачок некий Матье Луппиан, тоже родом из Нима. Он был вдовцом и старше Пико почти вдвое. Дети его, сын и дочь, были уже взрослыми. И вот однажды Франсуа явился в этот кабачок похвастаться перед землякам свалившимся ему на голову счастьем: девушка по имени Маргарита Вигору согласилась стать его женой. Невеста была не только пригожа, хорошего происхождения (по слухам, в её жилах текла дворянская кровь), но ещё и имела богатое приданое. В кабачке у Луппиана Пико застал трёх своих приятелей – портного Антуана Аллю, бакалейщика Жерве Шамбара и шляпника Гийома Солари, которые попивали винцо в обществе хозяина заведения. Пико всё рассказал им, но так как сделал это несколько заносчиво, то когда он, выпив с ними, убежал к своей милой, у Луппиана, человека очень завистливого, родился план, который поддержали почти у все присутствующие. Он предложил пошутить над счастливцем: написать в политическую полицию донос о том, что Пико – 
дворянин из Лангедока, к тому же ещё и английский агент, участвующий в заговоре против императора Наполеона І. Мол, посидит парень несколько дней в тюрьме «до выяснения обстоятельств» – не будет больше так задаваться! На том и порешили. Антуан Аллю, правда, попытался было возражать против такой «шутки», но безуспешно. 
После этого Франсуа Пико исчез на семь лет. Полицейский комиссар, получивший донос, не стал разбираться в достоверности сведений и сразу переслал его министру полиции со своим сопроводительным письмом, в котором утверждал, что им открыт опаснейший заговор против императора. Министром полиции в то время был Жозеф Фуше, оставивший по себе не менее мрачную славу, чем его преемник Савари, герцог Ровиго.
Ни родные, ни друзья так и не узнали, что стало с Франсуа, как ни пытались. А он попал в одну из самых грозных государственных тюрем Франции. Нет, не в замок Иф. Он был заточён в крепость Фенестрель. Это уникальный памятник фортификационной архитектуры ХVIII века; 
не менее, а может, и более значимый, чем замок Иф. Выстроена была Фенестрельская крепость на границе Италии и Франции савойскими герцогами. В ходе наполеоновских войн она перешла под власть императора Наполеона. Её судьба в чём-то схожа с долей замка Иф: она тоже никогда не использовалась по прямому назначению и была превращена в государственную тюрьму для особо опасных преступников. 
Попав в Фенестрель, Пико лишился не только свободы, но даже и имени: в тюремных списках он значился как Жозеф Люше. В тюрьму он вошёл цветущим молодым человеком, а вышел седым, сгорбленным и потерявшим веру в справедливость… В заточении Франсуа оказался соседом престарелого итальянского священника, отца Тори. Оговорюсь сразу, что это моё личное мнение, но я считаю, что Пико был просто подсажен к несчастному патеру (видимо, из-за отсутствия свободных мест) и ни он, ни отец Тори, который был к тому же тяжело болен, не рыли никакого подкопа, который соединил их камеры. Почему? Во-первых, это просто невозможно сделать в тех скалах, на которых стоит замок Фенестрель. Во-вторых, есть один факт, о котором я упомяну чуть ниже. 
Несколько слов об отце Тори. История умалчивает, в чем была вина слуги церкви и как он оказался в застенке. Неизвестно, был ли он столь же деятелен, как и аббат Фариа из романа. Но то, что он был богатым человеком, что ему принадлежало имение в Италии, что он хранил тайну о неких драгоценностях, спрятанных в Милане, которую потом 
рассказал из благодарности Пико, – это достоверно известно. Аббат был стар и болен. После невольного знакомства с Пико он прожил ещё год, тяжко хворая. Пико ухаживал за ним и был вознаграждён стариком, который сделал его наследником всех своих богатств. 
Теперь насчёт второго факта, который, по моему мнению, в чём-то подтверждает мои слова, написанные выше. Тут придётся сделать небольшое отступление. 
За год до написания романа «Граф Монте-Кристо» (а писался он с конца 1844-го до начала 1846 года) Александром Дюма был написан роман «Асканио», в котором есть очень похожий эпизод (причём один из ключевых). Один из героев, простой парижский школяр по имени Жак Обри, попадает в государственную тюрьму Шаттле в Париже (причём он просто «горит желанием» туда попасть), чтобы помочь своему другу Асканио, помощнику и воспитаннику знаменитого итальянского скульптора Бенвенуто Челлини, в то время служившего французскому королю Франциску І. Причиной его горячего желания попасть в тюрьму была необходимость забрать у Асканио некий документ, который должен вернуть Асканио утраченную из-за его, Жака, оплошности свободу. Его соседом по камере оказывается умирающий слепой старик, который стал жертвой одного придворного заговора. Он сообщает, что находится здесь уже 15 лет и за это время, пытаясь бежать, прокопал подземный ход, который, увы, не вывел его на свободу, а только привёл в другую камеру. Сам же он уже чувствует приближение смерти и жалеет, что его тайна ничем не поможет его собрату по несчастью. Старик умирает. А Жак пробирается в соседнюю камеру, и оказывается, что именно в неё посадили бедолагу Асканио. Так как тот ни за что не хочет добровольно расставаться с ценным документом, то Жак уходит, а потом тихонько возвращается и похищает у спящего Асканио так нужный ему документ. Эта улика потом с помощью ловкости Жака оказывается в руках Бенвенуто Челлини, а тот, ловко шантажируя ею врага, возвращает им свободу Асканио и Жаку. Асканио к тому же ещё становится богатым человеком и женится на любимой девушке из знатного древнего французского рода. 
Очевидно, Александр Дюма где-то раньше узнал этот факт и использовал его дважды. И был совершенно прав, повторив и приукрасив уже однажды использованный приём. Роман от этого только выиграл – иначе как бы Дантес смог бежать из замка Иф, тайно поменявшись с умершим Фариа местами? Кстати, умерших узников в этой тюрьме именно так и «хоронили» – зашивали в мешок и бросали со скалы в море… 
Но я должен сделать ещё одно отступление и рассказать о человеке, обстоятельства жизни которого были использованы Дюма при создании образа аббата Фариа – патриота Италии, революционера, талант-
ливейшего учёного и к тому же прекрасного учителя.
Звали его Хосе де Фариа. Родился он в 1756 году в Гоа в Индии. Он был сыном священнослужителя, был португальца по национальности. Правда, среди предков отца были и индусы – в частности, один из знаменитых браминов Индии ХVІ века по имени Анту Синая, обладавший удивительным даром врачевания. В 1771 году семья Фариа переехала в Лиссабон. Юный Хосе был отправлен на учёбу в Рим; как и его отец, он должен был стать священником. Когда он вернулся из Рима доктором богословия, его отец, уже был личным исповедником королевы Португалии и пристроил сына в дворцовый храм. Но счастье семьи де Фариа не было долгим. В 1788 году их заподозрили в причастности к заговору, и им пришлось бежать во Францию, над которой уже сгущались тучи, разразившиеся грозой Великой Французской революции. Хосе, невзирая на свой сан, принял в ней самое деятельное участие. Он даже участвовал в штурме Бастилии. 
В эти бурные годы он всё больше склоняется ко второму своему призванию – врачеванию. Причём весьма необычным для тех времён способом, который тогда называли «магнетизмом» (теперь это всем известный гипноз). Но спокойно работать в Париже аббату-доктору не пришлось. Санкюлоты, вешавшие всех людей благородного происхождения без разбору, принудили его искать спасения на юге Франции – в Марселе. Там Фариа несколько лет преподавал теологию в Марсельской академии, попутно изучая медицину и развивая свой дар. Когда к власти пришёл Наполеон Бонапарт, Фариа вынужден был покинуть и этот город из-за того, что защищал своих студентов, выступивших против власти корсиканца. Он перебрался в Ним, где продолжал свою преподавательскую деятельность в местном лицее. 
Но тайная полиция не выпускала его из своего поля зрения и для своего вящего спокойствия решила упечь строптивого аббата в государственную тюрьму, коей и оказался замок Иф. Фариа был обвинён в участии в якобинской организации некоего Гракха Бабёфа, которого наш аббат никогда и в глаза не видал. В тюрьме он не терял времени даром – совершенствовал свою технику гипноза. После падения Наполеона в 1814 году был выпущен на свободу, проводил в Париже для всех желающих сеансы лечения, которые, по слухам, посещали даже лица, приближённые к императору России Александру І во время пребывания русской армии в Париже. Умер Хосе де Фариа в 1819 году, почти в том же возрасте, что и его литературный двойник. 
Да, такой «собрат по несчастью» был куда как полезней для Дантеса и интересней для нас, читателей, чем простой итальянский патер, отец Тори…
Итак, после смерти отца Тори Пико остался в тюрьме. Оттуда просто невозможно было сбежать! И свободу ему вернули только в 1814 году, после падения Наполеона и первой реставрации Бурбонов на французском троне.
Франсуа не сразу вернулся в Париж. Первым делом он отправился в Амстердам, где юридически вступил в права завещанного ему патером Тори наследства. Потом поехал в Италию и в Милане нашёл те ценности, которые тоже были ему завещаны святым отцом. Только после этого, материально подготовившись к предстоящему мщению пока ещё неведомым ему врагам, наш герой в феврале 1815 года прибыл в «столицу мира». Ему пришлось ещё немного подождать, пока не пройдут «100 дней»: ведь бонапартисты не преминули бы вернуть его обратно в тюрьму. 
Конечно же, сначала Франсуа стал разыскивать свою невесту. Оказалась, что Маргарита после двухлетнего ожидания не устояла перед ухаживаниями кабатчика Луппиана и вышла за него замуж. Пико понял, что тут дело нечисто. Шамбар и Солари не вызывали у Франсуа симпатий, потому что были явными прихлебателями Луппиана и если что и знали – ни за что бы не выдали своего патрона. Поэтому он решил найти и расспросить Антуана Аллю. Как вы помните, он единственный пытался возражать против той «шутки», ставшей причиной несчастья Пико, но всё же (видимо, из соображений выгоды – где бы он ещё мог так недорого столоваться, как не у земляка Луппиана, и о чём, помешай он ему, можно было позабыть!) отступился и смолчал. Совсем как Гаспар Кадрусс из романа. 
Антуана Аллю не было в Париже. Он забросил ремесло портного, уехал на родину в Ним и стал трактирщиком. Пико решил явиться к нему переодевшись итальянским священником. Бояться было нечего, его не смогла бы узнать родная мать. А войти в образ ему помогло общение с отцом Тори, природная наблюдательность и открытые им нежданно-негаданно в самом себе способности к актёрству. И вот в один из весенних дней 1815 года трактир Аллю посетил некий итальянский патер. Сей почтеннейший с виду слуга церкви назвался отцом Бальдини. Он поведал смущённому трактирщику, что является душеприказчиком человека по имени Франсуа Пико, умершего этой зимой в тюрьме Кастель дель Ово в Неаполе. Он сам был некоторое время заключённым этой тюрьмы и сокамерником этого несчастного молодого человека. Когда тот умирал от тяжёлой болезни, которую подхватил в тюрьме, он дал ему последние утешения веры. Знавал ли месье Аллю такого? «О да!» – воскликнул Антуан. Но тут же смешался и покраснел. «Отец Бальдини» сказал, что перед смертью Пико просил его узнать причину его ареста и заключения, которая для него самого так и осталась тайной, а также, если тому была причиной злая воля людей, – узнать их имена и начертать их на его надгробной плите. Тот, кто поможет отцу Бальдини в его розысках, получит в награду дорогой алмаз, стоимость которого в те времена равнялась 50 000 франков. Антуан Аллю был жаден, трактир его не пользовался популярностью. Он не мог отказаться от свалившейся на его голову удачи! И тут же всё рассказал Пико-Бальдини. Тот с каменным лицом выслушал рассказ Аллю, заверявшего, что был против такой подлости, и, презрительно бросив ему футляр с алмазом, сказал, что это не оправдание, что надо было всё рассказать властям. И удалился. Но, увы для них обоих, это не была их последняя встреча… 
Антуан Аллю продал алмаз местному ювелиру за 60 000 франков. Через несколько месяцев он узнал, что тот, в свою очередь, продал камень турецкому купцу за 200 000 франков. Разозлённый этим, снедаемый жадностью и подстрекаемый своей завистливой женой, которая была точь-в-точь такой же, как и супруга Кадрусса Мадлена Радель, по прозвищу Карконта, Аллю убил и ограбил ювелира. После чего со своей жёнушкой сбежал в неизвестном направлении. 
Теперь, когда Пико знал всё, его охватила нестерпимая жажда мщения. В голове его родился коварный замысел. Луппиан должен был ответить за всё! Но смерти ему было мало за то, что он сделал, – так решил Пико. Перед этим он должен познать бездну отчаяния. И мститель приступил к исполнению своих планов.
Однажды к Матье Луппиану явился немолодой, весьма почтенного вида незнакомец, назвавшийся Просперо, и предложил свои услуги в качестве официанта в его ресторане. Оказалось, что вдобавок к своей весьма солидной внешности мэтр Просперо обладает ещё и недюжинными познаниями в своей профессии. Такой человек добавил бы респектабельности заведению Луппиана, и тот долго не колебался. «Просперо» был принят на работу. И с этого дня дом хитрого кабатчика навеки покинули счастье и благополучие.
Правда, Маргарита почувствовала что-то знакомое в голосе и поведении нового работника мужа. Но её жених исчез так давно, и она просто отмахнулась от тревожащих мыслей, решив, что ей показалось… У Луппиана были уже взрослые дочь и сын от первого брака. Именно с ними первыми и начались неприятности. Сын, который был не под стать папаше доверчивым и слабовольным, был втянут некими тёмными личностями в одну из парижских уголовных шаек, подставлен во время одного «дела» и получил в результате 20 лет каторги в Тулоне. Дочь же была соблазнена неким богатым красавцем, назвавшимся маркизом Корлано, который, правда, потом согласился жениться на ней, но на свадьбу не явился. Вместо жениха на торжество прибыл полицейский инспектор, разыскивавший жениха, который оказался беглым каторжником. 
В это время в одно хмурое парижское утро на мосту Искусств находят заколотого кинжалом Шамбара. К его одежде была прикреплена бумажка с непонятной этим случайным прохожим надписью «номер первый». Через несколько дней Солари, плотно поужинав у приятеля Луппиана, дома почувствовал сильные рези в животе и, промучившись несколько часов, умер. Когда его гроб несли к могиле, один из носильщиков вдруг заметил приколотую к гробу записку с не менее загадочной для собравшихся безутешных друзей покойного надписью – «номер второй». 
Через несколько дней ресторан Луппиана внезапно загорелся ночью и сгорел дотла. Маргарита Вигору-Луппиан, не выдержав всех этих страшных потрясений, тяжко заболела и умерла. А Просперо, который единственный из всех работников Луппиана «не покинул его в беде», вдруг завёл с безутешным хозяином странный разговор. Он заявил, что у него есть немалые деньги и он их даст ему, если Тереза станет – нет, не женой Просперо, а содержанкой! И папаша согласился… 
После этого Пико решает, что пришёл черёд расплатиться по счёту главному виновнику всех его бед. И вот в один из тёмных вечеров путь бредущему по парку Тюильри (непонятно, как он там оказался – может, высшие силы привели его туда?) Луппиану преградил незнакомец в чёрном плаще и маске. Грозным голосом он вопросил – знает ли бывший кабатчик причину своих бед и догадывается ли он, кто его покарал?! Тот, полумёртвый от страха, ответил, что его покарал Бог. Тогда Пико сорвал маску и назвал себя. Луппиан стал молить о пощаде, но… Франсуа Пико больше не ведал жалости. Пронзённый кинжалом «номер третий и главный» пал к его ногам. Всё было совсем не так благородно и великодушно, как у Дюма… 
Опустошённый, погружённый в тяжкие раздумья, Пико побрёл к выходу из парка. Свершившееся наконец отмщение почему-то не принесло ему ожидаемой радости. Таков, видно, удел всех порядочных людей, из-за подлости негодяев ставших на путь зла… Но тут перед этим уставшим и морально и физически человеком выросла какая-то тёмная тень! Не успел обессилевший Пико это осознать, как сильнейший удар дубинкой по голове отправил его во мрак… 
Когда Франсуа очнулся, он увидел прямо перед собой заросшее бородой, грязное лицо Антуана Аллю. И понял, что прикован цепью к стене какого-то мрачного подвала и находится в полной власти своего бывшего приятеля. Но зачем он ему нужен? Это спросил мститель у своего бывшего друга. Ответ не заставил себя ждать. Антуан Аллю, совсем как Гаспар Кадрусс, ощерившись в недоброй усмешке, заявил Пико, что восхищён тем, как тот свёл свои счёты со своими врагами. Но так как сам он парень половчей и теперь Пико в его власти, то вот пусть он ему и отдаст ему за свою свободу всё своё богатство, ибо раз он так легко швырнул ему когда-то алмаз ценой в 50 000 франков и здорово провернул свои недавние дела, то, видно, у него водятся немалые деньжата! Пико молчал. Аллю, распаляясь, пригрозил ему, что кормить во время его нового заключения будет только за деньги. Каждый кусок хлеба и глоток воды будет стоить 25 000 франков! Пико вдруг расхохотался как безумный. Он действительно начал сходить с ума! Разум его не выдержал всех потрясений, выпавших на долю этого несчастного человека. Аллю, придя в неистовство, не понимая причины этого издевательского, как ему показалось, хохота, выхватил кинжал и ударил им Франсуа Пико прямо в сердце.
Так закончил свою жизнь «настоящий граф Монте-Кристо». 
Аллю бежал в Англию, где и умер нищим, больным и никому не нужным в 1825 году. Исповедуясь на смертном одре священнику, он, умирая, попросил того записать его рассказ и переслать в Париж, в уголовную полицию. Какова была причина его просьбы? Желание мрачной посмертной славы? Угрызения совести? Чувство вины перед преданным и убитым им другом? Кто знает…
Так что история настоящего Монте-Кристо была не столь красива, как описано в романе Александра Дюма. Пико не стал такой выдающейся личностью, как Эдмон Дантес, граф Монте-Кристо, почти сверхчеловеком. Он был простым мстителем, жаждущим гибели своих врагов. И не считал себя при этом орудием провидения. Такая мысль не пришла ему в голову даже в виде самооправдания за совершённое им.
И он не пощадил бы свою бывшую невесту Маргариту и не отказался от исполнения своих замыслов, даже если бы она на коленях умоляла его о пощаде, как Мерседес в романе. Закончилась его жизнь плохо. Провидение покарало его самого. Сказка, как почти всегда бывает, оказалась красивее жизни… 

Елена КРЮКОВА

Родилась в Самаре. Окончила Московскую государственную консерваторию (фортепиано, орган) и Литературный институт им. Горького (семинар 
А. Жигулина, поэзия).
Публикуется в литературно-художественных журналах России («Новый мир», «Дружба народов», «Знамя», «Нева», «День и Ночь», «Сибирские огни», «Юность», «Волга» и др.). Автор книг стихов и прозы, куратор и автор художественных проектов в России и за рубежом. Лауреат ряда литературных премий. Член Союза писателей России. Живет в Нижнем Новгороде.

ПРЕМИЯ ЖДЕТ... ТЕБЯ?

Хочу сегодня немного рассказать о разнообразных российских премиях. Это премии не первого ряда, а скорее второго и третьего, но нужен ли в вопросе о премиях табель о рангах? 
Любой писатель знает свою силу (или свои слабости...) и способен из невероятного, на самом деле, количества российских и мировых литературных премий выбрать одну-две-три, куда ему захочется послать свою книгу. 
Работы художника должны видеть свет, это понятно. Живописец выставляется на вернисажах, музыкант дает концерт, писатель показывает книгу на премии. Процесс вполне естественный. 
Итак, познакомимся (кто не знаком) с целым рядом премий, которые, возможно, принесут вам счастье и радость завоеванной победы. 

Премия имени Александра Невского 

Премия петербургская и московская; и, как в любой современной премии, жюри не только столичное – члены жюри проживают в разных местах России, и это хорошо: есть объемное премиальное ви́дение. 
Направленность премии – историческая и патриотическая. Приветствуются добротные толстые и многослойные исторические романы. Жизнеописания-монографии – великих исторических личностей. Желательно русских, российских. Имени Александра Невского – этим посвящением многое сказано. 

Международная литературная премия 
«Лучшая книга года» (Германия)

Премия основана Берлинской библиотекой мировой литературы, туда можно посылать книги только в электронном виде – «бумажной» книги не требуется, жюри знакомится с электронной версткой. Премия существует уже несколько лет, и, как ни странно (а может, напротив, закономерно), она стала площадкой не столько для профессиональных литераторов, сколько для писателей-любителей (все мы любители, в какой-то мере... но часто, часто внутри и лонг-, и шорт-листов здесь встречаются работы, на которые на «серьезных» премиях не обратили бы внимания...). Ну и что? Должна же быть премия для любителей. А кстати, в среде наивных дилетантов может таиться гений, почему нет? 
Так же, как в бурном море масскульта гений тоже может вызреть. И родиться. Запросто. 
И «высокая литература» снимет перед ним шляпы. Голливуд forever. 

Международная Южно-Уральская 
литературная премия

Эта премия уже стала не только южноуральской, челябинской, екатеринбургской, курганской и т. д., но и общероссийской и даже международной. Это хорошая тенденция – то, что в глубинке, далеко от Москвы, образуются большие профессиональные премиальные пространства. 
На Южно-Уральской премии 2015 года было 200 человек в длинном списке. Вдумайтесь – 200! С одной стороны, это намек на то, что почти все приславшие книги на конкурс в лонг-лист вошли. И радуются тому. С другой – ведь не все же присланные книги «загребли лопатой» в лонг. Был ведь какой-то отбор. Значит, книг прислали гораздо больше! Не оскудела талантами русская земля!

Премия «Евразия»

У этой премии штаб-квартира в Лондоне, а «Евразия» – потому, что оргкомитет обратил свои взоры на великие азийские просторы и в премии принимает участие множество авторов из Казахстана, Кыргызстана, Таджикистана, Узбекистана и других степных и пустынных «станов», а также из Индии, Китая, Кореи – русскопишущих, понятно, – да и весь атлантический мир выдвигает своих писателей, что по-русски пишут, – и вся эта «русская Вселенная» выкладывается на сайте премии, невероятное количество произведений, как только жюри в них во всех не запутается. И трудно же при таком раскладе выбрать лауреатов! Но ведь выбирают. 
А еще внутри этой премии номинации, связанные с изобразительным искусством и с кинофильмами. Художники и люди кино, спешите!

Премия «Прохоровское поле»

Очень патриотическая и, я сказал бы, такая «союзписательская» премия, ее база – в славном городе Белгороде. Патриоты, вперед! Эта премия ваша. 
В особенности она хороша для тех авторов, что пишут о войне, о сражениях, о боях, о защитниках Родины, – здесь приветствуются произведения любви и памяти. Малая родина превращается в Родину великую, и в этом – святой секрет этой премии. 
Международная литературная премия 
«Москва – Пенне»

Русско-итальянская премия, существующая уже довольно большой отрезок времени. Ее лауреатами становились многие наши известные ныне писатели, уже ставшие классиками. Почему такая дружба: Россия – 
Италия? А почему нет? 
Вот я недавно узнала, что у города Гвадалахары в Мексике город-побратим – Санкт-Петербург. Гвадалахара – Питер, Москва – Пенне – 
что тут странного? Главное – играть и выигрывать. Очень интеллигентная такая премия. Изысканная, грациозная. Mille grazie, cara Italia, carissima. 

Премия имени Андрея Платонова

Это конкурс рассказов. Присылайте туда ваши рассказы – и их напечатают в... железнодорожных газетах и журналах! Да потому, что сам Андрей Платонов был железнодорожник. Помощник машиниста бронепоезда – о как! 
Однако… великий русский писатель. Гоголь и Платонов – два человека, ясно и печально показавшие нам и лицевую парчу, и нищую изнанку великого мира. «Позолота сотрется, свиная кожа остается». Но чем больше будет в ваших рассказах правды, вот этой самой «свиной кожи», тем больше их будет приветствовать жюри премии. 

Премия имени Василия Белова

Премия для разных возрастов; но предпочтение отдается молодым писателям и неопубликованным произведениям. Крупное, весомое условие премии – обращение к жизни русского человека, к проблемам села, деревни, шире – простых людей. 
Современная культура во многом утратила чувство почвы, земли, народа. Если через творения неизвестных (пока!) писателей это чувство вернется и вольется в культуру полноправной ее составляющей – 
разве это плохо? 
...это не только хорошо: это – насущно. Может быть, в этом – спасение русской культуры.

Премия имени А. М. Горького (Москва)

Максим Горький «наследил» в премиальных институтах: есть русско-итальянская премия имени Горького, связанная с его пребыванием на острове Капри; есть региональная премия имени Горького – она вручается на Горьковских чтениях в Нижнем Новгороде раз в два года; и есть ежегодная московская Горьковская премия – под эгидой журнала «Литературная учеба»: там пять номинаций – проза, поэзия, критика, публицистика и... «за беззаветное служение изящной словесности». 
За последнюю номинацию автор, так понимаю, платит целою жизнью. 
Впрочем, в литературе оно так и должно быть. 
Региональная премия имени А. М. Горького 
(Нижний Новгород)

Горьковские чтения – ученый процесс, но внутри него есть остров радости – вручение региональной премии имени Максима Горького. Премию опекает Литературный музей имени А. М. Горького, и уже немало достойных нижегородских литераторов стали лауреатами этой премии. В чем ее прелесть и очарование? В том, что она – родная, своя; мы сами ее придумали и поддерживаем. И, знаете, праздник в своем доме – может быть, даже более яркий и теплый, чем «на чужбине». 

Премия «За далью – даль»

Эта премия – калининградская. Бережет-стережет ее Союз писателей России. И на этой премии ждут-пождут молодых авторов! Здесь четыре номинации: проза, поэзия, публицистика и – «Молодые авторы». Молодые, вперед! Конкурс, предупреждаю, большой – каждый год на него присылают от пятисот до тысячи произведений, – но тем интереснее оказаться в коротком списке и в лауреатах. Дерзайте!

Международная литературная премия 
имени М. И. Цветаевой

Вручается в Елабуге – городе, ставшем местом смерти и упокоения Марины Ивановны. Организаторы – Краеведческий музей в Елабуге, под патронатом крупного татарстанского бизнеса. Награждаются, понятно, поэты – за сборники стихотворений. Премия, несмотря на свою более чем скромную финансовую составляющую, весьма престижная в литературном мире. Нижегородец Евгений Эрастов недавно стал лауреатом этой премии, виват!

Кубок мира по русской поэзии

Конкурс организован в Риге, в Латвии, интересным поэтом и человеком Евгением Орловым. Представьте, сколько народу присылает на премию свои стихи – со всего мира все, кто пишет стихи по-русски... и вы придете в легкий веселый ужас! Однако жюри, в котором от пятнадцати до двадцати человек, как-то ухитряется справляться с этим валом стиховой продукции. Премия ежегодная. Очень рекомендую поэтам, хорошим и разным. 

Премии «толстых» литературных журналов России

У всякого уважающего себя «толстого» журнала имеется своя премия. 
Таковы премии: журнала «Знамя» (премия Белкина за лучшую повесть), журнала «Дружба народов», журнала «Новый мир» (Казаковская премия – за лучший рассказ), журнала «Нева» (там четыре номинации), журнала «Бельские просторы», журнала «Север», журнала «Москва» и других (простите, уважаемые журналы, что всех вас не назвала, иначе свиток ваших премий разросся бы в отдельную статью). Дерзайте, авторы, в особенности те, кто является автором вышеперечисленных «толстяков»! Не сомневайтесь, редколлегия вас приметила еще на этапе публикации. 

Премия «Твои, Россия, сыновья»

Премия Культурного центра Вооруженных сил Российской Федерации – вот как. 
И что это значит? Что на премию можно присылать только произведения о войне, солдатах и армии? 
Думаю, не только. В длинных списках есть и лирическая поэзия, и исторические романы, и эпос, однако понятно, что у книг о Вооруженных силах РФ – явный приоритет. Думаю, что будут приветствоваться и мужская «брутальная» проза, и женские мемуары о войне, и повести и романы из современной армейской жизни. Да что хотите, то и посылайте: лишь бы вещь была хорошая, а то и отличная. И счастье улыбнется вам. 

Премия «Слова и Свет»

В этом году эту премию объявили; но неизвестно, сохранится ли она на будущий год. 
На нее принимаются произведения, в которых речь идет... о Свете. Организатор – Петербургский комитет Международного года света 2015 (ЮНЕСКО).
Свет как физическое явление. Свет как художественный образ. Свет как основа сюжетной интриги. Свет как мегаметафора. Свет, да и только! – вот лейтмотив премии, и здесь надо крепко подумать, прежде чем в ней участвовать. А вдруг у вас нет книг о Свете? А вдруг вы считаете, что все ваши произведения есть Свет в чистом виде, и более ничего?
Сложный вопрос. 

Международный славянский литературный форум «Золотой Витязь» 

Международный славянский кинофорум «Золотой Витязь» плавно перерос в Международный славянский литературный форум, – впрочем, уже есть и театральный форум, и форум изобразительных искусств, и это превосходно: соцветие искусств есть утверждение силы нашей культуры. Это ежегодное мероприятие, и милости прошу туда! Великолепное жюри, умнейшие творческие люди страны. Поучаствовать – радость одна. На фоне литературных мероприятий финалистам премии показывают фильмы приехавших на форум режиссеров, музыканты устраивают уникальные концерты – это настоящий праздник культуры, и дай вам бог пройти в шорт-лист! Ну а если победите – повезло. «Золотой Витязь» незабываем. 
Посылайте туда все, что сочтете нужным. Ни тематических, ни образных жестких требований нет. Есть лишь одно требование: вещь должна быть талантлива. 
Как просто, казалось бы...
Международная литературная премия 
имени И. А. Гончарова

Серьезнейшая премия России, вплотную примыкающая к «Букеру», «Ясной Поляне» и премиям «первого ряда». Существует с 2006 года. С 2012 года – международная. Среди лауреатов – крепкие русские и зарубежные авторы и исследователи: Александр Сегень, Михаил Попов, Вера Бишицки, Валентин Недзвецкий, Евгений Шишкин. Лонг- и шорт-листы не публикуются; в шорт-лист попадает всего три автора. 
Премия ориентирована исключительно на яркость и художественную значимость того, что вы на нее представите. Заданной тематики нет. Однако имя Ивана Гончарова, вынесенное в посвящение, ко многому обязывает. 

И вот вам ссылки на все премии России и мира:

http://write-read.ru/premii
Замечательный, однако, сайт – рекомендую! 

P. S. Автор сей статьи считает нужным упомянуть, что сам является лауреатом иных из вышеобозначенных премий, а именно:

международной премии им. И. А. Гончарова,
международного литературного форума «Золотой Витязь»,
премии им. М. И. Цветаевой,
региональной премии им. А. М. Горького,
премии журнала «Нева» за лучший роман 2012 года,
Кубка мира по русской поэзии.

Стихи по кругу

Владимир САВИНОВ,  Починки, Нижегородская область

Синяя птица
 
Сетки, клетки, ограды, решетки…
Птичий клёкот, шипенье змеи…
Я – студент на ночной подработке.
Охраняю зверинец в НИИ.
 
Собран в этом подвале научном
Весь эдемский диковинный сад.
Посемейно, попарно, поштучно…
Эх, наука!.. Язви её в зад…
 
Для какой же возвышенной цели
Этим тварям мученья терпеть?
В джунглях хищники лучше б их съели,
Лишь успеть бы на воле им спеть.
 
Я стою перед клеткою тесной,
А внутри… Воплощенье Мечты
В Синей Птице заветной, чудесной,
В образце неземной красоты…
 
Как же ты им, подруга, попалась?
Силой взяли? На хитрость пошли?
Мест укромных, видать, не осталось
И в кингконговых дебрях Земли
 
То, что нужно бездушной науке
От синичек, ежей и ужей,
Знал лишь кролик, герой вислоухий.
Знал… Но он не расскажет уже.
 
Ну, а может, не всё так уж мрачно.
Чуть потерпишь – и дело с концом.
И повяжут вас связью небрачной
С генетически близким самцом.
 
Для создания новой породы
Принести тебя в жертву должны.
Синих птиц разведут птицеводы
На просторах огромной страны.

 Чтобы личную Синюю Птицу
Каждый мог бы себе завести.
И чтоб с ней не особо возиться,
И чтоб лишних затрат не нести.
 
Счастье мелко порезать на части,
Тиражировать клон Красоты.
В каждый дом – по отдельному Счастью!
В каждый дворик – по сбыче Мечты! 
 
Я смеюсь над дурацкой идеей,
Хохочу над затеей пустой.
Как – без слёз, не трудясь, не потея –
Одомашнивать Счастье с Мечтой?
 
Нет!.. Не выведут новой породы…
Я же – сторож, директор ночной.
Отпущу-ка тебя на свободу…
Ну а там – будь что будет со мной.
 
Пусть накажут и даже уволят.
Перебьюсь на степухе, бог даст…
Только б ты щебетала на воле
И была лишь мечтою для нас.

Дмитрий ДЕРГАЛОВ, Семенов

Свидетель 

Он жил на белом свете
Две тыщи лет назад.
Он сам тому свидетель,
Как был Христос распят.

Он сам тому свидетель,
Как шёл на брата брат.
Он жил на белом свете
Столетие назад.

Он жил на этом свете 
Лет семьдесят назад.
Он сам тому свидетель,
Как бился Сталинград.

Он сам тому свидетель,
Что всё пошло на лад.
Он жил на этом свете
Мгновение назад.

Прозрения свидетель
Последнего слепца,
Он жил на белом свете
До самого конца.

Маргарита ШУВАЛОВА, Кстово

*  *  *

Лист осенний,
как новая повесть,
вдруг приснится
в объятьях зимы.
Забывая про разум 
и совесть,
на безумства
решаемся мы.
Сердце разом
забыться захочет,
и уже
не вернуться назад…
Мы сжигаем мосты
или строчки,
что о прошлом
безмолвно кричат…

Но, листву
ощутив под ногами,
что вот так
скоротала свой век,
не оставить 
не сможем на память
той зимы 
нерастаявший снег.

Короткий сон

Опять наговорилась с тишиной,
Забылась…
Мне показалось вдруг,
Что ты со мной,
Так странно…
Звезды лучом 
За месяц зацепилась,
Да удержаться не смогла –
Проснулась рано…
Марианна СОЛОМКО, Санкт-Петербург

*  *  *

Быта горбатый кит
Цедит планктон людишек,
Весь временной излишек
В свой заключил лимит.

Кит, словно остров Крит,
Морю ломает спину,
Яростней Санторина,
Потом и пеплом крыт.

Быта горбатый кит
Больше всемирной суши,
Тёмным фонтаном глушит,
Схлопывает плавники.

Сядь, если смел и быстр,
На бытобойное судно,
Не повторяй тех судеб,
Что проглотились в быт.

*  *  *

Ветер, волосы, солома,
Спорынья, грибные споры…
Оборвалось чувство дома,
Нет ни точки, ни опоры.
Есть полёт – пустой, бесклинный,
Одинокий, заоконный…
Словно веточка калины
Оборвалось чувство дома.

*  *  *

Эта бабочка в парке летает
Кареглазой осенней вдовой,
То взметнётся, то вниз опадает,
Как дыханья чахоточный сбой.

В тёмной роще ободраны стены,
Заколочены окна осин,
Но она – Афродитой из пены – 
Восстаёт, выбиваясь из сил.

Есть пора забыты́х декораций,
Отыгравших паденья спектакль,
Вот – Овидий, Лукреций, Гораций,
Вот – озябший кленовый пентакль.
Оголённые ветви – как спицы.
Ворох листьев… Разрушился дом…
Но дельфийской парит танцовщицей
Эта бабочка в парке пустом.

*  *  *

Не избегай глухих лесов –
Ни дна не сыщешь, ни покрышки.
Всё неприкаянней излишки
Минут, часов…

Исхлещут чистое лицо
Секунд расчётливые ветки,
И станешь ты с землёй, как предки –
Заподлицо.

Дом престарелых в Сконе, Швеция

В домах, где умирает старость,
Чуть жизни теплится вода.
Кому – рукой подать осталось,
Кому-то – долгие года.

Здесь чай, заправленный мелиссой,
Обед и ужин – из тоски,
Здесь тени вечных кипарисов
Ложатся на виски.

Цветущим лугом простыня, 
Весной цветущей,
Но лучше – если бы стерня,
Стерня погуще.

Чтоб без сиделок над душой
И без обслуги
Так встретить радостно покой, 
Как землю – плуги.

Дмитрий БИРМАН, Нижний Новгород

*  *  *

Незаметно наступила осень.
Впрочем, как ни странно, так всегда...
Кто-то взял вдруг и под ноги бросил
листья, ветки, лужи, города.
Под ногами небо с облаками,
впрочем, как ни странно, так и жизнь –
кто-то вдруг залил дождями пламя
и шепнул мне на ухо: «Держись!» 

Отгорели прожитые годы,
впрочем, как ни странно, но опять 
в беззаконье обвинив природу,
кто-то годы отправляет вспять.

Вот опять гуляю я с коляской, 
впрочем, как ни странно, не один,
кто-то гонит в сумасшедшей пляске
отраженья солнечных витрин.

Снова утром я иду в раздаток,
впрочем, как ни странно, мне легко, 
мысли, радость, горестные даты
кто-то разбавляет молоком.

*  *  *

Я про все написал, обо всем рассказал, 
поезд мой растворился в дождливой ночи,
и перрон опустел, и уставший вокзал
задремал, чуть расслабив свои кирпичи.
 
Незакрытая дверь по привычке скрипит,
за разбитым окном беспросветная тьма,
кто храпит, кто не спит, кто забыт, кто убит,
кто-то просто сошел, очевидно, с ума.
 
В напечатанных текстах смешались слова,
ненаписанных книг стало больше опять,
босоного бежит по дороге молва,
только правду она не сумеет догнать.
 
«Может, просто весна, – старый друг мне сказал, –
посмотри, к нам опять прилетели грачи!»
Я про все рассказал, обо всем написал,
поезд мой растворился в дождливой ночи.

*  *  *

Недописанные строки, 
недосказанные фразы,
бесконечно одиноки
и совсем однообразны
дни, стремящиеся к ночи,
ночи полные раздумий,
и опять я озабочен,
и опять я неразлучен
с теми старыми грехами,
что не выбросишь беспечно,
индульгенцию не дали,
думать можно бесконечно.

Лабиринты вариантов,
нерешенные задачи,
и ловушка для таланта,
позабытого на даче.
Неоткрытая бутылка,
недочитанная книга,
затаилась боль  в затылке,
непонятная интрига
света с тенью,
тени с тенью,
сна и яви многогранной,
гонки памяти с забвеньем,
люди странные в парадном...
Подсознанье дарит вечность
и особую дорогу.
В перспективе – бесконечность,
только радости не много.

Лола ГРЕЙ, с. Верхнеяркеево, Республики Башкортостан

*  *  *

прогоркла роща за рекой, прокисла,
вороньей тучей надо мной нависла,
хлопочет, каркает, шумит, безделит,
срывает листья, словно дни недели
с календаря...

еще чуть-чуть, немного,
и роща станет, как монах 
пред Богом...

Городец

снится город, 
княже, над рекою,
снится звон церковный в облаках,
забери меня туда с собою,
отнеси в наш терем на руках!
там резные окна и герани,
там витой кокошник на трубе,
и стоят в зелёном сарафане
белые берёзки по весне.
вышитые красным полотенца,
каравай пшеничный и ржаной,
и встречают там с открытым сердцем,
ранним утром и ночной порой.

чистый, как родник воспоминаний,
как роса в сиреневом саду,

город исторических преданий
на высоком волжском
берегу.

Наталья ПУШКИНА, Москва

Изящная словесность

Потеряв 
изящество и стыд,
Каждый будет 
поровну забыт.
Непронумерован, 
непрошит,
В книжице веков 
не зашуршит.
Что расчет, 
усилья, голова?
Только время. 
Время и молва.

Стихосложение

Люди нуждаются в утешении,
я же настаиваю на постижении
запредельно допустимого
в стихосложении.
Буквы взлетая сгорают,
бумага корчится
полыхающими клочьями
в дымоход улетающими,
дом покидающими.
Чаще – ночью,
определенно чаще,
в наказание след блестящий
оставляя, летучий след,
приглядишься – его уж нет.
Читатели ищут ласку.
Я обещаю таску
и лоботряса за загривок
тащу в ненастье
ноги вымочить да поплакать,
поделиться куском по-братски.
Может, выйдет ему просветление,
такое вот стихотворение...

*  *  *

Н. В.-Ю.

Потребитель продуктов из сои
спичек, книжек, машин  и кофе.
Безупречен  анфас  и  профиль
с карандашиком наготове
точно сабелькой.
Зверь духовный
разбирающийся  в  иконах
принюхивающийся  к  Джоконде
ноготком по слоновой кости
т. е. башенке тук да тук
высекая  тончайший  звук 
он стихами  чужими  машет
словно вскинутым белым флагом
над расстрелянными в овраге
и покусывая карандашик
нарисованного барашка
убежавшего от Наташи
ищет здесь а не на бумаге.
– Ты сначала докушай кашу
полуженщина полутрагик
помышляющий о рукопашной.
– Не ответствуют из-под башни
перегноя прошедших лет
лишь вздохнет чернозем дышащий
в кружевах из листвы опавшей
вероятно ответа нет.

*  *  *

Д. С.

Войду туда,
где места нет.
Сползает на
ухо берет.
Сквозняк, вино
да старики.
Мне не с ноги
и не с руки
среди таких.
Мужское братство.
Пегий пёс.
Скамья, знакомая
до слёз.
А дом надежно 
в землю врос.
Прислужник хром,
то ли раскос,
бубнит под нос.
Зато на всём
спокойный свет,
хоть окон нет.
И уж подавно
нет дверей
для заплутавших
дочерей. 

Дмитрий ТЕРЕНТЬЕВ, Нижний Новгород

*  *  *

Закладывал на сотне виражи,
По улице летел без рук на баке,
Теперь под автопоездом лежит,
Совсем еще юнец безусый, байкер.

И головы склонили фонари,
И виновато смотрят на дорогу.
И шум умолк. И… что ни говори,
Всем откровенно стыдно перед богом.

За то, что знали наперед конец,
Не вырвали из лапищ смерти страшной.
Все поняли, он глупенький птенец,
Из маминого гнездышка упавший.

Флоринда ФЛОРКИНА, Москва

*  *  * 

Какими-то непонятными околомыслями,
        еще не оформившимися в слова,
кажется, жизнь наполняется смыслом,
кружится голова…
   тревоги оставлю вчерашним,
            пошире открою глаза...
     Давай просто улыбнемся,
   давай взвесим все «за»,
уйдем, наконец от Противного…
        ну его… 
           отпустим концы…
и, как корабль пускается в плаванье…
               покричим...
                      прокричим…
просто так поорем...
ну что нам стоит.
нас всегда с тобой Двое...

Жалоба в инстанцию 

Жалуюсь, боже... 
пойми меня правильно, 
или молюсь, не пойму сама.. 
хочется счастья.
ну хоть немножечко… 
чувства, доверия… и тепла… 
голову рядом на плечи склонив… 
и замерев, ожидая чуда… 
мы так давно… 
боже, как же давно… 
не любили друг друга… 
жизненно важные цели, долги, 
обязательства… 
как я устала… о боже… 
предательства… 
и обоюдные обстоятельства… 
знаете, может… 
а ну их… 
к чертям собачьим… 
знаешь… я словно бы 
заново счастлива… 
чего и тебе желаю… 
всегда, и сейчас тоже… 
ну а потом… 
не дай забыть мне, о боже…

Нет тревоги 

хочется простых слов
хочется добрых снов
хочется твоей  любви
но это опасно
подойти к айсбергу близко
несчастно
мой корабль пусть плывет
волнами
не морскими
в эфире живет
с цунами
о подводные рифы
и о земные
спотыкается
бьется пламя
неразлучны мои 
дороги
шарик катится
нет
тревоги 

Наталья СТРУЧКОВА, Кстово

*  *  *

О чём я могу рассказать тебе
вот теперь?
Там что-то решили на́ небе,
и вновь – оттепель?

Что бьётся вода о карнизы,
а кажется – молотом?
Что улицы брюхо до низа –
распорото.

И лужи, и этих сугробов
истоптанных струп...
Мы чувствуем оба,
как время сочится из труб.

Как время потоком стекает
растаявших зим –
Уходит стихами,
               стихами,
                       стихами
                             к другим.

Девушка на велосипеде

Девушка на велосипеде едет по площади,
Что само по себе – некрасиво.
Совсем другое дело – на лошади,
Когда везёт кобылка сивая...

И ветер ударит в лицо,
И складки на платье колышутся,
И вечер багряно-свинцов,
И как-то особенно дышится.
Она устремляет свой взор,
Ещё на пороге познания,
До встречи, до боли, до ссор,
До первого в жизни свидания.
Она покидает свой дом
В надежде, в кудряшках и бантиках,
И это волшебное «до» – 
Спасенье последних романтиков!
Гляжу, замирая, ей вслед,
Она же на велосипеде
Уже не одну сотню лет
Куда-то всё едет и едет...

Светлана ЛЕОНТЬЕВА, Нижний Новгород

*  *  *

                                   Пересаживают сердца…
Из стихов друга
Как зажжётся.
Как заполыхает.
Ты на этом свете ли, на том?
Пересадка сердца. Жизнь – вторая,
запасная, как аэродром!
Вот она – игра, как в детстве в прятки,
вот оно – крылатое моё,
улетело в пятки. Пересадка,
как растенье, на другую грядку
беспощадно, где полынь, репьё…

Хоть бы мне оставил половину,
четвертинку, капельку, просвет,
Соловья-разбойника, калину
или про дубинушку куплет.
Ничего! В тебе – средоточенье!
Все моря, все тверди, дым и смог!
Речь была, осталось изреченье,
не ступить, и вовсе нет дорог!

Неужели мне послали строфы,
я молилась им усердно так –
избежать чтоб автокатастрофы…
Поздно. Поздно. Просто рядом ляг! 
Подержи ещё меня немного
на руках, мой милый, у груди,
доцелуй, донежь, доплачь, дотрогай, 
долюби!

Я не знала, что так можно вольно
в чью-то жизнь, как в журавлиный звон,
корневище вскинув хлебосольно,
втечь, внедриться, будто в чернозём!
Но ты, непутёвое, старайся
быть смиренней, ласковей, умней,
сердце моё – лёгкий сгусток вальса.
мой цветок, порхающий в огне!
Игорь ЛЕВИН, Нижний Новгород

Через тысячу лет
(Из цикла «Астероид») 

Океанскую тину бетонные стены глотали.
Просвещались младенцы, совещались мужи.
И смотрящие в оба смотрителей в помощь позвали,
А на аспидном небе  пестрели из туч витражи.
Исчезали кварталы, растворённые в мареве диком,
Утопали, сияя, кристаллы иссушенных суш.
Вдохновенно общались по-птичьему дети индиго,
В щебетанье беседуя с сонмом затерянных душ.
И протиснулись вдовы, что вдоволь уже настрадались,
И надрывно рыдали, пытаясь рассеять туман.
О таких катаклизмах не писал Нострадамус,
Не пророчил Исаия, не возвещал Иоанн.
Но шумы тугих скрипов пронзила мелодия скрипки.
Манускрипт обнаружен, где содран златой переплет.
За седьмою печатью – размытый постскриптум:
«Не скучайте, вернусь, ждите каждую тысячу лет».

Далекое – близкое

Александр ЛУШИН

Родился в 1951 году в Горьком. Окончил Горьковский государственный педагогический институт, работал учителем, затем служил в органах внутренних дел. Полковник полиции в отставке, преподаватель Нижегородской академии МВД РФ.
Автор пяти книг прозы и публицистики, десятков научных статей по истории государства и права. Действительный член Императорского Православного Палестинского общества и Историко-родословного общества в Москве.Имеет ряд государственных и церковных наград.
Живет в Нижнем Новгороде.

ОНИ НЕ ХОТЕЛИ ГОВОРИТЬ О ВОЙНЕ…

Многие улицы в центре города были вымощены булыжником, и, если по такой мостовой катить тележку, раздается равномерное постукивание колес. По утрам можно было слышать, как в разных уголках старых улочек и переулков дребезжат разбитые колесики, а звуки постепенно уходят в сторону Свердловки. На деревянных тележках, отталкиваясь от мостовой тяжелыми колодками, катили безногие инвалиды в застиранных гимнастерках, на которых брякали медали. Обычно они сидели у входов в парки и скверы, разглядывая прохожих. На головах у них были фуражки или пилотки. Инвалиды не просили подаяний, они просто молчали. В то время фронтовики в городах уже почти не носили военную форму, но на пиджаках у многих были ордена и медали. Нередко фронтовики гуляли с женами и детьми. Завидев безногого, они останавливались, давали закурить, вспоминали войну и, смущаясь, предлагали одну-две денежные купюры. Им как будто было неловко оттого, что они здоровые, с руками и ногами, гуляют с нарядными женами, пьют пиво и газировку, ходят в кино, а на тротуарах сидят такие же, как они, фронтовики, но изувеченные безжалостной недавней войной. И они, многое повидавшие, в том числе близкую смерть, старались не проявлять жалости, но, если у жен вдруг начинали краснеть и влажнеть глаза, торопливо закуривали и уводили свои семьи. А инвалиды, многие из которых были бессемейными, проклятая война в том виновата, тоже закуривали и продолжали свое молчаливое сидение.
Мы, любопытные мальчишки, приносили этим искалеченным спички, папиросы, которые для них давали нам матери и отцы, пережаренные баранки из пекарни с угла Тихого переулка и Володарки, подолгу стояли рядом с ними, надеясь услышать героические истории. Но безногие 
дядьки с медалями на выцветших гимнастерках почему-то не хотели говорить о войне, а спрашивали нас о родителях, об учебе в школе, о чем угодно, но не желали рассказывать о своих подвигах. А нам представлялось, что они, как в кино, поднимались в атаку и падали, сраженные вражеским свинцом, но все это было красиво и впечатляюще. Чтобы добиться расположения увечных, мы хвастались отцами, которые на своих пиджаках носили боевые награды. Тогда те несколько оживлялись и торопливо спрашивали: «Батя-то твой не калека? Руки-ноги есть? Хорошо!» Однажды к инвалиду, ежедневно сидевшему у Первомайского сквера, подошел военный, на кителе которого сверкали ордена и медали, постоял, процедил сквозь сжатые губы: «Вот цена победы», вскинул ладонь к козырьку фуражки, резко развернулся на каблуках и зашагал вниз по Свердловке.
В наш старый городской двор со стороны Тихого переулка каждую неделю приходил точильщик, громко и весело кричавший: «Точу ножи-ножницы!» Левый рукав его гимнастерки был пустой, приколотый большой булавкой чуть выше солдатского ремня. Правой рукой он творил чудеса, ловко справляя свое нехитрое ремесло. Мы, дворовые мальчуганы и девчонки, радостно бежали ему навстречу. На груди умельца-фронтовика позвякивали три медали, но с другой стороны красовались орден Красной Звезды и гвардейский знак. В правом кармане у него был кисет с махоркой и квадратики газетной бумаги, чтобы свернуть самокрутку, и пакетик с дешевыми карамельками с народным названием «Дунькина радость». Прежде чем приступить к работе, он извлекал из кармана сладости, обсыпанные табаком, стряхивал желтые крошки и оделял каждого конфеткой. Затем он быстро работал, что-то веселое рассказывая обступившим женщинам, ласково поглядывал на нас, ребятню, раздавал наточенные ножи, сворачивал самокрутку, с наслаждением делал первую затяжку и выпивал рюмку водки, поднесенную на блюдечке. Однажды он пришел в то время, когда дома был отец. Они долго сидели на скамейке вдоль стены дома, курили отцовские папиросы, о чем-то тихо говорили, потом выпили водки и пели военные песни.
Дворы наши были проходными, так как все заборы в военное время разломали и топили ими в зиму печи, поэтому с улицы Полевой можно было дворовыми лабиринтами быстро проскочить до Черного пруда, где находилась городская баня, или до керосиновой лавки, располагавшейся возле церкви напротив Кулибинского парка. В некоторых домах появились новые жильцы, которые получили пустовавшие квартиры. Появились и дети, наши сверстники, но в наших шумных играх они не участвовали: не разрешали родители, видимо, опасались дурного уличного влияния с нашей стороны. Часто через наш двор проходила нарядная, ярко накрашенная женщина в причудливой шляпке, держа за руку пятилетнего на вид толстячка в красивой матроске. Однажды фронтовик-точильщик, одаривавший нас конфетами, предложил и этому мальчику свое нехитрое лакомство. В ответ женщина раздраженно закричала сыну: «Не смей брать в руки эту гадость, еще подцепишь какую-нибудь заразу». Однорукий фронтовик отвернулся, и мы увидели слезы на его глазах. Екатерина Ивановна, почтенная старушка, награжденная медалью за самоотверженный труд в тылу, подошла к женщине и что-то такое тихо ей сказала, что та, подхватив сына на руки, опрометью побежала от нашего дома.
Вечером случившееся событие обсуждал весь наш двор. Внезапно мой отец громко сказал: «Пусть дети знают» и, собрав мальчишек и девчонок в кружок, рассказал нам печальную историю. Когда началась война, точильщик ушел на фронт, а его жена и двое детей эвакуировались в Среднюю Азию. Поезд попал под немецкую бомбежку, и смертельный снаряд угодил в вагон, в котором ехала семья солдата. Он воевал как все, не щадил своей жизни, был тяжело ранен, лишился руки и только в госпитале узнал о судьбе своей семьи. И нам стало понятным, почему он всегда так ласково смотрел на нас, угощал конфетами, шутил с нами, – он смотрел на нас, а видел своих погибших детей. Об этом он так долго и говорил с моим отцом, покуривая на скамейке. А нарядная женщина больше через наш двор не ходила, видимо, что-то очень правильное сказала ей Екатерина Ивановна.
Как все дети, мы играли в войну, но возникла непредвиденная ситуация, когда все мальчишки хотели быть только командирами и бойцами Красной армии и никто не соглашался быть «фашистом». Вообще назвать кого-либо фашистом было самым страшным оскорблением в послевоенные годы. Но ведь должны же мы были героически сражаться с врагом, а где его взять? В то время еще жила уличная традиция: биться двор на двор, тем более что старые дворы в центре города были многолюдными. Нашими врагами стали мальчишки из соседних проходных дворов, но назвать их фашистами язык не поворачивался. Общей территорией был Кулибинский парк, по периметру густо обсаженный акацией. В Петропавловской церкви располагался кинотеатр «Пионер», рядом деревянная танцплощадка, вокруг которой росли неохватные липы, посаженные еще во времена Екатерины Великой. В парке находились две веранды: читальня и шахматная площадка. Парк казался нам огромным, были в нем и дикие уголки, заросшие сиренью и бузиной. На окраине парка со стороны Гранитного переулка сохранялись высокие деревянные ворота, возле которых были разбросаны могильные плиты и расколотые памятники с дореволюционной орфографией.
Территория парка была негласно поделена между дворами, располагавшимися вокруг зеленого массива. Казалось бы, есть причины для дворовых войн, но, как говорила моя мама, в пределах трамвайного и троллейбусного кольца все знают друг друга в лицо, поэтому все мальчишки, как и их родители, были в приятельских или дружеских отношениях. Следовательно, «фашистов» не было, поэтому ранения мы получали только в воображаемых сражениях, но военные санитарки у нас были как настоящие: в маминых или бабушкиных гимнастерках, с повязками на рукавах, с сумками и даже самодельными носилками, на которых меня не раз выносили с перебинтованной головой или ногой с поля боя. Как-то санитарка Наташа с Володарки вытащила из сумки настоящий шприц и заявила, что сделает мне укол. Я так перепугался, что сразу выздоровел и, подхватив деревянный автомат, соскочил с носилок и устремился на помощь своим боевым друзьям.
Некоторые мои старшие возрастом товарищи росли без отцов, так уж получилось, но они гордились своими погибшими на войне отцами, выносили во двор малоформатные фотокарточки, с которых смотрели молодые лица. Иногда по вечерам мой отец подсаживался к нашему мальчишескому кругу, собиравшемуся на заднем дворе, искусно вырезал из деревянных брусочков автоматы и пистолеты, которыми были вооружены все окрестные ребята. У отца на теле были глубокие шрамы, напоминавшие о тяжелых фронтовых осколочных ранениях. В чернопрудской бане, где мы с отцом по субботам подолгу с наслаждением парились, какой-то мужчина, сидевший на соседней скамье, участливо молвил: «Знатно же зацепило тебя, браток». Однажды, когда отец сидел с нами и учил нас вырезать чижика, я попросил его: «Пап, расскажи про войну». Отец погладил меня по стриженой голове и сказал: «Воевал как все, три раза был ранен. Но самое главное в том, что мы победили и у вас точно будет счастливая жизнь».
На Пырловке, Ошаре, Володарке, Ковалихе верховодила послевоенная задиристая шпана, но даже она не позволяла себе очистить карманы хмельного фронтовика, забредшего в далеко неблагополучный квартал и присевшего на лавочку покурить. В то время еще не приглашали на официальные школьные праздничные встречи отцов и дедов, успевших повоевать, но многие учителя-мужчины сами были фронтовиками, и на уроках мы считали на орденских планках, сколько наград они заслужили. Бывало и так, что прямо на уроке, когда кто-либо шалил или дерзил, учитель вдруг начинал рассказывать о своих школьных годах, о начале войны, о том, что победа досталась нам нелегкой ценой, и мы, пристыженные, старались изо всех сил показать, как мы уважаем нашего учителя и любим его предмет.
Каким-то особенным шиком у некоторых дворовых мальчишек стало постоянное употребление срамных слов. Сплевывая сквозь зубы, они лениво тянули слова, подражая приблатненным пацанам, которые были, наверное, в каждом многолюдном послевоенном дворе. Один раз знакомый точильщик услышал, как соседский мальчишка выругался, и поговорил с ним настолько душевно, что тот даже заплакал. У моей двоюродной бабки в комоде хранились письма, отправленные ее мужем с фронта. Он был кадровым командиром Красной армии. В конце января 1943 года он прислал жене неожиданное и удивительное письмо, в котором каялся, что 36 лет не верил в Бога и ругался матом, но с завтрашнего дня он круто менял свой образ военной жизни, обращаясь к Божией помощи и не оскверняя себя и других матом. На следующий день в жестоком бою он погиб. Это письмо отдали мне, его прочитал мой отец, сглотнул ком в горле и сказал: «Душа всегда должна оставаться чистой!»
Послевоенные дети, не знавшие бомбежек и страха смерти, тем не менее мы хорошо знали, что такое похоронка, что такое братская могила, почему плачут вдовы над маленькими фотографиями командиров и бойцов. И мы замирали от нашего маленького счастья, когда в воскресный день отцы, надев пиджаки с боевыми наградами, с мамами под ручку вели нас есть мороженое и пить газировку на главную улицу города. Крепко сжимая отцовскую руку, я гордо шагал, постоянно бросая взгляд на отцовские медали, и мне так хотелось, чтобы все вокруг видели, что мой отец тоже геройски добывал нам нелегкую победу. А мы, по существу совсем еще несмышленыши, уже хорошо знали настоящую цену победы.
Однажды я проснулся от щемящей тишины. Выбежал во двор и увидел сидящего на нашем крыльце Славку Логинова, который держал в руках смятую пилотку. «Безногих увезли, – сказал тихо Славка, – отец с ночной смены пришел, говорит, каталки валяются». – «Куда увезли?» – 
удивился я, так как приготовил для знакомого инвалида три папиросы и коробок спичек. «Не знаю, вот отец пилотку подобрал». Мы быстро прошлись по Ошаре до Черного пруда: безногих инвалидов на привычных перекрестках не было. А вскоре про них вообще позабыли.

Андрей ЩЕРБАК-ЖУКОВ

Родился в 1969 году в Москве, некоторое время жил в Краснодаре. В 1995 году окончил отделение кинодраматургии сценарно-киноведческого факультета ВГИКа, в 1999 году – аспирантуру при кафедре кинодраматургии. 
В разные годы работал фотографом, журналистом, литературным редактором, сценаристом рекламных роликов, криэйтором и копирайтором. В настоящее время заместитель ответственного редактора литературного приложения к «Независимой газете» «НГ-Ex libris». 
Прозаик, поэт, киносценарист, критик. Живет в Москве.

РУЖЬЕ, КОТОРОЕ НЕ ВЫСТРЕЛИЛО

У детей занижено чувство опасности и при этом усилена страсть к приключениям – они безрассудны, а стало быть, и бесстрашны. Даже смерть, слоняющаяся совсем рядом, не пугает их. Не зря же говорят, что за каждым подвигом стоит или разгильдяйство, или безрассудство. По крайней мере это утверждение полностью справедливо по отношению к моему небольшому детскому подвигу…
Мои детство и юность прошли в Краснодаре. На самой его окраине. Я жил в микрорайоне, который стоял прямо на берегу реки Кубани. Местные жители называли микрорайон «поселком» – настолько он не был похож на часть краевого центра, которым был и остается Краснодар. А когда кто-то ехал в центр, скажем, на рынок, то говорил: «Поеду в город».
От окраины нашего поселка начиналась неровная грунтовая дорога. С одной ее стороны были огороженные колючей проволокой поля научно-исследовательского института, а с другой – берег реки. Чуть дальше от поселка между рекой и дорогой возникала лесистая пойма, разрезанная множеством тропинок. Этот лес в некоторых местах был довольно густым, с деревьев свисали лианы. Но заблудиться в нем было невозможно – куда бы ты ни пошел, рано или поздно выйдешь либо к реке, либо к дороге. Однако нам – детям – этого леса хватало на целый день серьезных и весьма опасных приключений: мы совершали экспедиции, летом купались, к Восьмому марта приносили своим мамам первоцветы, синенькие такие, мелкие цветочки, по-научному – пролески… Недалеко от берега было несколько островов – заросших травой и деревьями кос. Один назывался то ли Свинячим, то ли Свинечным, старожилы не могли договориться по этому поводу, другой – почему-то Третьим. Информацию о том, существовали ли когда-нибудь Второй и Первый, история не сохранила. Еще один остров не назывался никак, возможно, он и являлся когда-то одним из них. До Третьего острова можно было добраться по песчаной дамбе, до других – только вплавь.
Наша компания состояла из четырех человек. Заводилу звали Денис. Хоть он и был на год младше остальных трех, он признавался ими как авторитет. Денис тогда учился, кажется, во втором классе, а мы соответственно в третьем. Отца у него не было, а мать водила туристические группы по Кавказу. Он жил с бабушкой и старшей сестрой и весь день оказывался предоставлен сам себе. В нашем пятиэтажном четырехподъездном доме все его звали «Дикий Денис». Он был настоящим героем, отчаянным смельчаком. Самый быстрый, самый ловкий, самый лихой. Я старался ни в чем ему не уступать, но какой-то лихости мне все же недоставало, сказывалась интеллигентское воспитание, родители – научные сотрудники. Вовка тоже тянулся за нами, но поспевал не всегда. Игоря можно было бы счесть несколько трусоватым, но теперь-то я понимаю – просто он был более всех нас ранимым… При этом он часто проявлял изрядную хитрость. Себе на уме, он даже внешне походил на эдакого лисёнка. А вот Вовка был прямым и открытым и из-за этого частенько страдал. Он носил очки, и над ним по этому поводу часто издевались.
Все мальчишки в поселке играли в «банки». Правила этой игры довольно сложны. У всех игроков – палки. Кто уж себе какую вырежет. На половинку кирпича ставилась жестянка из под кабачковой икры или зеленого горошка. Один из игроков ее стережет, это называлось – «мается». Остальные по очереди кидали палки, стараясь сбить банку с кирпича, а потом бежали гурьбой за своими палками. Цель «сторожа» – 
вернуть жестяную мишень на место, а потом не только «замаять», то есть коснуться палкой игрока, но самому же сбить банку с кирпича. Тогда тот, до кого дотронулись, становился «мающимся». Существовала сложная система позаимствованных у картёжников «званий», которыми награждались игроки – в зависимости от того, сколько раз сбили банку… Валет, дама, король, туз, а потом почему-то – император. Когда-то можно маять с палкой в руке, кого-то – без нее, кто-то был уязвим до черты с банкой, кто-то – за ней… Если «мающийся» оказывался недостаточно ловок, он мог оставаться при банке до поздней ночи. Если же ему нужно было домой, его «катали на красном коне» – сажали верхом на несколько палок и сильно трясли. Было довольно больно… Вовку часто «катали на красном коне», катали до слез. Очки летели на траву, потом туда же под общий хохот летел и сам «наездник»… В общем, парню часто доставалось от мальчишек поселка. Его дразнили Вова-незадача.
А еще мы четверо играли в индейцев. Нет, не так. Мы были индейским племенем. Денис признавался всеми как вождь, я – как шаман. Игорь и Вовка являли собой все остальное племя. Луки мы делали из молодой поросли гледичии. Есть на юге такое дерево – у него абсолютно ровный ствол, и прямо из него растут багрово-малиновые острые колючки, а ветви начинаются где-то высоко – для лука лучше не придумаешь. Стрелы мы делали из рогоза. К одному концу крепили наконечник из срезанной с консервной банки и свернутой конусом жести, а в другой вклеивали подрезанное перо – чаще всего грача. Правда, гледичию в «поселке» называли «акацией», рогоз – «камышом», а грача – «вороной». Кстати, пасхальный кулич там называли и, вероятно, называют до сих пор «пасхой». Разница в том, что творожное кушанье, называемое пасхой в средней полосе России, на Кубани не делали, а вот настоящие акация, камыш и грач там всегда водились. Ну, это к слову…
Вот такое у нас было племя: Дикий Денис, Вова-незадача, Игорек и я. Меня звали Длинный – за высокий рос и худобу. У меня был отличный ярко-оранжевый лук – такой цвет приобретает кора гледичии, когда хорошо подсыхает. Он легко добивал до балкона пятого этажа, а то и выше. Тогда у нас вообще высота чего-либо измерялась пятиэтажками…
Но однажды нам наших луков показалось мало. Денис то ли сам смастерил, то ли раздобыл где-то самопал. В других районах их еще называли «поджигами», но у нас – самопалами. Стальная трубка загибалась с одного конца, и в нее заливалось немного расплавленного свинца – для надежности. Получившееся дуло крепилось на приклад, выпиленный из доски. Возле сгиба делался пропил. Самопал готов. В дуло забивался порох, потом засовывался комок газеты, который играл роль пыжа, за ним сыпалась дробь и – снова газетный пыж. Пропил присыпался серой от спичек. Все, можно стрелять. Подноси спичку, отводи подальше руку и, желательно, зажмуривай глаза…
Испытывать самопал мы пошли на Кубань, подальше от жилья. Была зима, подморозило, и даже выпал нечастый в Краснодаре снег.
Рядом с нашим поселком было два крупных НИИ, поэтому жили в нем в основном семьи научных сотрудников, так что особенного хулиганства не было. Но рядом был комбинат строительных материалов, в просторечии рубероидный завод, с соответствующим контингентом молодежи. Рубероидских боялись. Хотя сейчас я вспоминаю, ну что они могли сделать? Ну дать пинка, ну отпустить затрещину, ну вывернуть карманы… Дрались тогда до «кровянки», не дольше, а поножовщины не было совсем. Беспредел, когда ходили стенка на стенку с топорами и цепями от бензопилы «Дружба», начался гораздо позже. И все же рубероидских боялись. Хотя если нечего взять, то и не особенно боялись… Но тогда у нас был самопал, и мы его терять никак не хотели. Поэтому все связанное с ним мы тщательно попрятали на себе. Собственно, самопал мне как самому высокому засунули в рукав пальто. Дробь тоже досталась мне – как сейчас помню, я обнаружил дырочку в своей шапке-ушанке и засыпал туда мелкий боеприпас. Доставать ее было труднее, чем засовывать, – остатки дроби потом долго пересыпались внутри моего головного убора… Порох где-то у себя спрятал Денис, а «пыжи», то есть попросту газету, схоронил за пазухой Игорь. Вовку почему-то обделили – ну не везло ему, что тут поделаешь. И мы пошли.
Сама Кубань-река полностью не замерзает никогда, но протоки между берегом и островами в тот год промерзли основательно. Это открытие увлекло нас даже больше испытания самопала. Мы решили выйти на лед. У берега он был слишком тонок, но мы нашли гатку. Так – 
в уменьшительно-ласкательной форме от устаревшего и диалектного слова «гать» – назывались на Кубани небольшие низкие причалы, сделанные из воткнутых в дно кольев, переплетенных прутьев, а также глины, заполнявшей пространство между ними. К гаткам можно было причаливать на лодке, с них можно было рыбачить. 
Гатка уходила от берега метров на пять-семь – там лед уже был прочным. Этим мы и воспользовались. Мы ходили по льду между берегами и наслаждались этим приключением. На льду было много птичьих следов – грачей, уток, каких-то еще птиц… А потом мы поссорились. С чего все началось, я уже не помню. Наверное, Денис неудачно пошутил над Игорем. Тот обиделся и повернул назад. А мы остались веселиться на льду.
Игорь долго шел вдоль берега, ища возможности миновать зону тонкого льда – от нашей гатки мы отошли довольно далеко. Потом он обнаружил вмерзшую в лед лодку и сошел по ней на сушу. А мы в это время решили все-таки испытать самопал. И не просто так, а с особой лихостью – выстрелить из него прямо в лед у себя под ногами. Нас интересовало, что тогда будет…
Скажу сразу, мы этого так и не узнали. Вместе с Игорем на берег ушли наши «пыжи» – газета осталась у него. Вовка вызвался догнать обиженного приятеля – судя по всему, он с ним не поссорился – и вернуть недостающий элемент боекомплекта. Он побежал, а мы остались изучать следы на льду.
Время от времени мы посматривали: как там наши приятели. Игорь шел по берегу, Вовка догонял его по льду. Так продолжалось несколько минут. И вот очередной раз оторвав взор ото льда, я увидел такую картину. Уже на самых подступах к берегу Вовка поскользнулся. Его ноги как-то странно подлетели вперед и вверх, он согнулся в воздухе примерно под девяносто градусов и, упав на пятую точку, ставшую вершиной этого угла, пробил лед.
Жуткий, хриплый и абсолютно незнакомый крик разрезал зимнюю тишину. Спустя четверть века я помню его. «Пацаны! Тону!» – кричал Вовка. Мы с Денисом бросились к нему на помощь.
Игорь был совсем недалеко, Вовка почти догнал его, но их разделяла полоса тонкого льда. Ни лодки, ни гатки поблизости не было. Вовка пытался вылезти, подтягивался на руках, но лед с треском кололся, и он опять уходил под воду с головой. Игорь бессильно бегал по берегу и причитал: «Вовочка, держись! Вовочка, держись, пожалуйста!»
Бежать по льду, да в зимней одежде, было довольно трудно. Денис заметно вырвался вперед – на мне было длинное пальто, а в рукаве злосчастный самопал. Когда мы подбежали, Вовка уже изрядно расширил свою полынью. Не ожидая спасения от Игоря, он ломал лед по направлению к нам с Денисом, а это значит – на глубину. У Вовки явно была истерика, и неизвестно чем бы все кончилось, если бы расстояние между нами было больше.
Денис, конечно, подбежал раньше меня. Он не задумываясь протянул Вовке руку, дернул на себя и… начал сам уходить в полынью. Но тут подоспел я и схватил его за куртку. Ему пришлось бросить Вовку, который уже был совсем невменяем – он ломал лед прямо у нас под ногами. «Самопал!» – крикнул я Денису и протянул ему оружие. Он сунул приклад Вовке, потянул за дуло, я потянул его за куртку. Когда мы вытащили Вовку на лед, у него уже не было сил шевелиться. Он волочился, словно тряпица, приставшая к прикладу самопала. Вот ведь как пришлось его применить. Не выстрелило наше самодельное ружье, но все же службу сослужило…
Больше приключений в тот день не было. Куда уже больше! Даже невезению Вовы-незадачи был предел. Вместе мы быстро нашли подходящую гатку, выбрались на берег и трусцой, чтобы не дать Вовке замерзнуть, побежали домой. Родителям он сказал, что упал в лужу, – даже серьезного скандала не было…
Наше племя просуществовало довольно долго. Однако через несколько лет мать Дикого Дениса получила квартиру в другом конце Краснодара, и он исчез с нашего горизонта. Да и мы уже повзрослели – 
какие уже индейцы… Мы учились в старших классах, когда повесился Игорь. Он тоже рос без отца, жил с матерью в малосемейном общежитии. История темная, говорили разное – и про какие-то долги, и про наркотики… Мать лежала в больнице, он был один. Повесился на дверном косяке. Действительно странно – трудно себе представить щуплого восьмиклассника, который висит на короткой веревке и держит ноги согнутыми в коленях, пока не наступит удушье. Как ни был он хитер, а жизнь перехитрила его…
С Вовкой-незадачей мы доучились до десятого класса. Уже не так дружили, как прежде, но продолжали общаться до самых выпускных. Потом я уехал в Москву и поступил во ВГИК, а он с головой окунулся в перестроечный беспредел. Занимался мелким бизнесом, переходящим в криминал. Был довольно лих, женился на прекрасной блондинке. Потом вдруг резко уверовал в Бога и ушел из криминала и бизнеса. Сейчас строит церкви и растит сына. Мы с ним иногда видимся, когда я оказываюсь в Краснодаре. Вову-незадачу не узнать. Крупный солидный мужчина, в машине диск с проповедями Андрея Кураева. Собственными руками строит церкви… Как будто он за детские годы избыл весь объем неудач, положенных ему на жизненном веку.
Однажды он мне рассказал про Дикого Дениса. Тот тоже женился, но неудачно – от этого запил. Как-то вернулся пьяный, жена его не пустила в дом – он начал ломиться, тёща вызвала милиционеров. Те так отделали его дубинками, что теперь он едва ходит и еще хуже соображает. Переломали все руки-ноги, проломили голову. Вовка встретил его в церкви – мать привела в надежде на чудесное исцеление. Бывшего друга он не то чтобы не узнал – просто не заметил… Вовка за него помолился. Как, наверное, он молится иногда и за покойного Игоря. Как, определенно, молится и за меня, безрезультатно ищущего в столице творческих успехов, не сумевшего построить семьи и оттого сильно пьющего… Иначе почему меня до сих пор хранит Бог? Его заслуга…
Чехов, конечно, прав. Это я как несостоявшийся драматург знаю хорошо. Но все-таки прав он не совсем: не каждому ружью доводится выстрелить. Как часто порох юности не дает вспышки. И наоборот.