и
Поэзия

Геннадий ИВАНОВ

Родился в 1950 году в городе Бежецке Тверской области. Детство начиналось в деревне, в полях, в начальную школу ходил в бывший барский дом из имения Слепнёво, где когда-то жили и творили Николай Гумилёв и Анна Ахматова. Потом семья переехала в город Кандалакшу на Кольский полуостров – там жили в бараке на берегу Белого моря, там окончил школу, оттуда уходил в армию, в арктическое плавание, там работал в районной газете и начал писать стихи. 
Окончил Литературный институт имени А. М.Горького. Автор десяти книг стихов. Написал три книги очерков о своей малой родине «Знаменитые и известные бежечане». Лауреат нескольких литературных премий, в том числе премии имени Ф.И.Тютчева «Русский путь». Первый секретарь Союза писателей России. Живёт в Москве.

ИКОНА НЕБА НЕ ВСЕГДА ЛУЧИСТА...

*  *  *

Что такое стихи, забываю…
А потом вспоминаю опять –
и в каком-то краю пребываю,
где отрадно душе пребывать.

А потом  – и порою надолго –
западаю в молчанье, как в сон…
Этот край и не Крым, и не Волга…
Но родной, словно родина, он!

*  *  *

Много в мире всего симпатичного…
Но потом понимаешь, в пути,
что несёшь ты зерно горчичное –
до конца бы его
донести.

Миру чудному и воспетому
надо должное отдавать,
но вниманье особое
к  э т о м у
поручению
устремлять…
*  *  *

Никуда пробиваться не надо –
то ли к истине, то ли к мечте…
Полнота удивленья и лада –
травы в поле,
лучи в высоте!

Надо только вполне согласиться,
что прекрасен дарованный миг.
Что пройдёт он,
а счастье продлится –
в мире трав и людей, в мире книг…

*  *  *

Привыкаем жить без Украины.
И теперь, быть может, навсегда
нам чужие  степи и долины
и Днепра широкого вода.

Так бывало в мире, так бывает.
Братья тоже ссорятся навек.
Киев золотой наш уплывает,
на враждебный уплывает брег.

Как хочу я в этом ошибиться:
наважденье, бес попутал – вот
перебесятся, и устремится
снова к нам украинский народ…

Но покуда вижу: всё сильнее
там вражда к России, и всё злей
молодёжь –  безжалостней, наглее,
и Россия ненавистна ей.

Там у нас у многих пуповины.
Там святых истоков благодать.
Привыкаем жить без Украины…
Не хочу, не буду привыкать.

*  *  *

Да, другие времена.
Не застоя-сонности.
Как теперь живёт страна?
Больше стало совести?

Меньше подлости вокруг?
Вот они критерии.
…Всё иллюзии, мой друг.
Всё, мой друг, мистерии.
*  *  *

Русь, Россия, Советы – названья
изменялись, менялись черты…
Но всегда оставалось страданье.
Открывай свою душу и ты.

Открывай – и тебе уже больно.
Больно, больно. А ты потерпи.
Это к Родине путь не окольный,
а прямой – и его полюби.

*  *  *

Словно горец на крыше сакли,
на скворечнике мой скворец.
Что-то думает: так, не так ли…
А потом запел.
Молодец!

И весь мир вокруг словно ожил
и пролился на душу мою.
Вот и я, что б ни думал, всё же
оживаю – когда  пою.

*  *  *

В Гунибе – на небе!
На небе – в Цаде!
В горах Дагестана
На небе – везде.

Там люди – на небе.
На небе –  дома.
Там лето – на небе.
На небе – зима.

И там на душе – упоенье и страх.
Как, видимо, будет потом –
в Небесах.

*  *  *

Нужное не сложно.
Сложное не нужно.
Это непреложно.
Это не натужно.

Бабочки летают.
Цветики цветут.
Люди умирают…
а потом живут.
*  *  *

Вот сижу среди письменников,
Только жара нет в речах…
Все мы нынче будто пленники –
И растерянность в очах.

Сбились мы с пути надёжного.
Ищем, пробуем, таясь…
Много смутного, тревожного,
И порвалась с чем-то связь.

С чем-то ясным, убедительным,
С чем-то истинно родным,
Вдохновенью –  побудительным!
Победительным – как Крым!

 Баня 
(Трилистник)

1

Эники-беники, эники-беники.
С Настенькой лапушкой вяжем мы веники.
Веников пять принесём мы домой.
Дедушка париться будет зимой.

Дедушка веником будет махать,
Крякать от жара и сладко вздыхать.
Бить по спине, по плечам, по ногам.
Будет в парилке  восторженный гам.

Веник чудесный. Откуда такой?
С Настей вязали мы летней порой.
Эники-беники, эники-беники,
Вяжем мы с Настей хорошие веники. 

2

Вот он, бархатный русский сезон:
Хлопья снега кружатся, ложатся…
Будет белым зелёный газон.
Восхитительно будет дышаться.

А купаться в сугробах – мечта!
Всем купаньям другим  не  чета.
Выбегаешь из бани на снег
И – счастливейший ты человек!

Ты, как сталь, раскалён докрасна.
Над тобой зеленеет сосна.
А со снега – опять на полок.
Там, где знойнее, под потолок.
Бьёшься так, что качаются сваи,
И, конечно, бледнеют Гаваи.
И опять выбегаешь на снег,
И – счастливейший ты человек!

А со снега – опять на полок,
Там, где знойнее, под потолок!..
		
3

Ковш  Большой Медведицы над баней.
Отдышаться вышел я на снег…
Где-то должен после всех скитаний,
После всех исканий и метаний
Отдышаться в мире человек.

В деревенской бане, среди ночи…
Парься час, и два, да хоть и три.
Снег кругом и звёзд сверкают очи…
Парься хоть до утренней зари.

*  *  *

Он устал от жизненной качки.
Пора по-другому жить.
Да, хотелось бы есть шпикачки
                   за обедом и пиво пить.	

Надо русскому человеку 
продышаться и отдохнуть…
Надо двадцать первому веку
как-то это в мозги ввернуть.

Хватит качек и всяких скачек.
Дайте людям прийти в себя.
Чтоб ни войн и ни смут, ни стачек –
чтобы жить, эту жизнь любя!

Но летит двадцать первый век,
как cвинцовый колючий снег… 

*  *  *

Лес без ветра шумит к дождю,
без печали душа печалится…
Я ещё умирать подожду,
ещё радость во мне
не кончается.

Вот опять прилетел скворец!
Машет крылышками по-ангельски!
…И поеду я, наконец, 
в этот год на берег
архангельский!
Посмотрю, где жил  Казаков,
где рассказы писал чудесные!
И поеду ещё во Псков –
там, как воины,
храмы местные.

Радость – родина, радость – свет!
Радость – ближних родные лица!
Не последняя песня, нет!
В небесах не последняя птица!

*  *  *

Икона неба не всегда лучиста,
сегодня в тучах, словно в забытьи.
Да и в душе сегодня как-то мглисто,
и все молитвы спутались мои.

Да, надо жить, как все живут на свете,
и, стиснув зубы, многое  терпеть.
Но трудно быть невдумчивым, как дети,
по-детски плакать и по-детски петь…

*  *  *

Родина моя заснежена.
Словно бы она обласкана
Белыми снегами нежными…
А весной – другими красками!

Родина моя затеряна
В наше время и заброшена…
Но с полями и деревьями
Родина моя хорошая.

Будет ли она украшена
Снова избами да пашнями? 
Родина моя угашена
Тёмными годами страшными.

*  *  *

На небе привычный порядок.
На небе созвездья и Путь.
А здесь у нас духа упадок,
И ветром не полнится грудь.

А здесь торжество нигилизма,
Коррупция здесь и тоска…
И хочется вновь коммунизма,
Хотя бы издалека.
*  *  *

Ну что, моя Февронья, мы уже
С тобой выходим на большак с просёлка.
Мы старости с тобой на рубеже.
Вон старые стоят сосна и ёлка…

Но мы не знаем, как это у них,
А у людей – мы это точно знаем…
Такие думы – не у нас одних,
Мы все, мы все живём и угасаем.

Дай Бог нам эту участь претерпеть,
Дай Бог нам веры крепкой и участья…
А мы с тобой, Февронья, будем петь
Идти и петь про неземное счастье.

*  *  *

Нотные волны на берег судьбы набегают,
Музыка, музыка что-то душе говорит…
Много печалей, и дни наши тают и тают,
Но впереди что-то светит, мерцает, горит.

Что впереди – только музыка дивная знает.
И говорит, говорит, навевает душе.
А человек – понимает и не понимает,
Но эту музыку он не отпустит уже.

Александр КАБАНОВ

Родился в 1968 году в Херсоне. Окончил журфак Киевского университета. 
Украинский русскоязычный поэт. Автор десяти книг стихотворений и многочисленных публикаций в журнальной и газетной периодике. Лауреат «Русской премии», премии Antologia – за высшие достижения в современной поэзии, премии журнала «Новый мир», международной Волошинской премии и других. 
Главный редактор журнала о современной культуре «ШО», координатор международного фестиваля поэзии «Киевские Лавры». Живет в Киеве.

ПУШКИН ВЫРВАЛ  МОЙ РАЗДВОЕННЫЙ ЯЗЫК...

Черный вареник

В черной хате сидит Петро без жены и денег,
и его лицо освещает черный-черный вареник,
пригорюнился наш Петро: раньше он працювал в метро,
а теперь он – сельский упырь, неврастеник.

Перезревшая вишня и слишком тонкое тесто –
басурманский вареник, о, сколько в тебе подтекста, –
окунешься в сметану, свекольной хлебнешь горилки,
счастье – это насквозь – троеточие ржавой вилки.

Над селом сгущается ночь, полнолунье скоро,
зацветает волчья ягода вдоль забора,
дым печной проникает в кровь огородных чучел,
тишина, и собачий лай сам себе наскучил.

Вот теперь Петро улыбается нам хитро,
доставайте ярый чеснок и семейное серебро,
не забудьте крест, осиновый кол и святую воду...,
превратились зубы в клыки, прячьтесь, бабы и мужики,
се упырь Петро почуял любовь и свободу.

А любовь у Петра – одна, а свободы – две или три,
и теперь наши слезы текут у Петра внутри,
и теперь наши кости ласкает кленовый веник,
кто остался в живых, словно в зеркало, посмотри —
в этот стих про черный-черный вареник.
*  *  *

Как запретные книги на площади
нас сжигают к исходу дня,
и приходят собаки и лошади,
чтоб погреться возле огня.

Нас листает костер неистово,
пепел носится вороньем,
слово – это уже не истина,
это слабое эхо ее.

Словно души наши заброшенные,
наглотавшись холодной тьмы,
к нам приходят собаки и лошади –
видно, истина – это мы.

Нас сжигают, как бесполезные
на сегодняшний день стихи,
но бессильны крюки железные,
не нащупавшие трухи.

Пахнет ветер горелой кожею –
до закатанных рукавов,
мы немало на свете прожили:
для кого, мой друг,  для кого?

Наши буковки в землю зяблую
сеет ветер, но это он –
расшатал, от безделья, яблоню,
под которой дремал Ньютон.

Ересь – это страницы чистые
вкровьиздатовских тонких книг,
сеет ветер – взойдет не истина,
а всего лишь правда, на миг.

*  *  *

Пушкин вырвал мой раздвоенный язык,
посолил его и съел на посошок,
я с рождения к молчанию привык,
у меня таких молчаний вещмешок.

В черной комнате усталый человек -
афроукр, только – белый изнутри,
сколько в нем сожгут моих библиотек,
сколько пауз в нем заполнят пустыри.

Я скрываюсь, словно бог и паразит,
прячусь в радиодеталях и хвощах,
говорят, что мне бессмертье не грозит,
и о прочих, риторических, вещах.
Злую рукопись в камине растоплю,
вместо спама – разошлю благую весть,
что ж ты плачешь, милый, я тебя люблю,
хорошо, что ты такой у бога есть.

*  *  *

За то, что снег предпочитает быть
подделкою, упрятавшей вериги,
и я, как школьник, должен полюбить
всю эту белизну, все эти книги,

мороз в чернилах, зубчик чеснока,
турецкий чай с ворованной малиной,
и Пастернака, и Пастернака,
и ямщика с его дорогой длинной.

Укутавшись в шанхайский пуховик,
я обречен ходить на эти встречи,
где,  обожженный высунув язык, 
посольский зад вылизывают свечи.

Как пахнет ель, убитая вчера,
ночная водка с привкусом рефрена,
о, как зима бессмысленно добра,
снег падает, зачем, какого хрена?

Когда мне снятся пальмы и песок,
вакханка, утомленная загаром,
скажи: по ком торчит ее сосок,
так гениально, так, мой друг, недаром.

*  *  *

Степь горит, ночной огонь кудрявится,
дождь, вслепую, зашивает рот,
кто-то обязательно появится:
Нобеля получит и умрет.

Вспыхнет над славянами и готами
древняя сверхновая звезда,
жизнь полна любовью и пустотами,
и бесплатной смертью навсегда.

Достаешь консервы и соления,
бутылек с наклейкою «Престиж», 
дернешь рюмку и на все явления
в стеклышко обугленное зришь.

Холодок мерцающего лезвия,
степь горит, незнамо отчего,
русский бог, как русская поэзия:
вот он – есть, а вот и нет – его.
*  *  *

Какое вдохновение – молчать,
особенно – на русском, на жаргоне,
а за окном, как роза в самогоне,
плывет луны прохладная печать.

Нет больше смысла – гнать понты, калякать,
по фене ботать, стричься в паханы,
родная осень, импортная слякоть,
весь мир – сплошное ухо тишины.

Над кармою, над Библией карманной,
над картою (больничною?) страны –
поэт – сплошное ухо тишины
с разбитой перепонкой барабанной…

Наш сын уснул, и ты, моя дотрога,
курносую вселенную храня,
не ведаешь, молчание – от Бога,
но знаешь, что ребенок – от меня.

*  *  *

Почему нельзя признаться в конце концов:
это мы – внесли на своих плечах воров, подлецов,
это мы – романтики, дети живых отцов,
превратились в секту свидетелей мертвецов.

Кто пойдет против нас – пусть уроет его земля,
у Венеры Милосской отсохла рука Кремля,
от чего нас так типает, что же нас так трясет:
потому, что вложили всё и просрали всё.

И не важно теперь, что мы обещали вам –
правда липнет к деньгам, а истина лишь к словам,
эти руки – чисты и вот эти глаза  – светлы,
это бог переплавил наши часы в котлы.

Кто пойдет против нас – пожалеет сейчас, потом –
так ли важно, кто вспыхнет в донецкой степи крестом,
так ли важно, кто верит в благую месть:
меч наш насущный, дай нам днесь.

Я вас прощаю, слепые глупцы, творцы
новой истории, ряженные скопцы,
тех, кто травил и сегодня травить привык –
мой украинский русский родной язык.

Диана КАН

Родилась в городе Термезе Узбекской ССР. Окончила МГУ им. Ломоносова и Высшие литературные курсы. Лауреат всероссийской литературной премии «Традиция» правления Союза писателей России (2002), всероссийской премии «Имперская культура» в номинации «Поэзия» (2007), литературной премии имени святого благоверного князя Александра Невского (2009), всероссийской Цветаевской премии (2016).
Член Союза писателей России. Живет в Оренбурге.

ВОЛГОЙ, ВОЛГОЙ, А ПОТОМ МОЛОГОЙ...

*  *  *

Даже неважно, с кем засыпать,
А просыпаться надо с любимым…
Палец о прялку уколешь опять –
Тысячелетья проносятся мимо.

Встречи-прощания материков.
Выдох и вдох мировых океанов.
Протуберанцы кровавых эпох
И содроганья душевных вулканов.

Что это, ежели не суета?..
На сквозняках безразличной вселенной
Гроб мой хрустальный парит, как мечта,
Самонадеянно самозабвенно.

Где ж королевич мой свет-Елисей?
Что ж он никак не вернётся из странствий?
Пусть поцелует меня поскорей:
«Дочка моя, Елисеевна, здравствуй!»

*  *  *

Здесь растут без всяких привилегий
Придорожной сорною травой
Россыпи приблудных аквилегий,
Принятых Россией на постой.

Здесь в дожде купается купена,
Предвкушая солнечный потоп.
И ромашки всходят белопенно,
Обживая фронтовой окоп.

Это всё она, моя Россия!
Это я, её родная дочь!
Кашки сами в руки попросились –
Их сорвать хотела – да невмочь!

Прикорнул к плечу татарник милый,
Даже не пытаясь уколоть…
…Эх, напрасно мама попросила
Доченьку картошку прополоть!

*  *  *

Пусть вы не торжество добра и света,
Как ни крути, вас не любить нельзя –
Сценичные циничные поэты.
Заклятые самарские друзья.

Ведь я была одной из вас когда-то.
Хотела б откреститься, да никак!
Разбойные запойные ребята,
Отечеством считавшие кабак.

Рассадин, Чепурных, Олег Портнягин…
Ах да, Сиротин! Как забыла я!
Немало вы попортили бумаги…
…И Семичев – особая статья.

Немало вы кровей моих попили
Вприхлёб с самарским пивом «Жигули».
Немало, как княжну, меня топили,
Но утопить в итоге не смогли!

Не утонула, породнилась с Волгой…
Она во мне свою признала дочь.
И с той поры – увы и слава богу! –
Ни помешать нельзя мне, ни помочь.

И разве я могла в вас не влюбиться,
Как ни крутили пальцем у виска,
Когда взлетали стра́нницы-страни́цы
И строфы-катастрофы в облака?

Когда, презрев досужие приметы
И больше не желая быть, как все,
И я взлетала с ними  против ветра
По этой чёрной взлётной полосе?..

*  *  *

Жигулёвская вольница стонет: «Вернись!..»
Новгородская вольница чает: «Приди!..»
Это смех, это грех, это жесть, это жисть,
Это вольная воля в разверстой груди.

Заплутавшая в северном синем бору,
Целовавшая питерский гордый гранит,
Эта вольная воля звенит на ветру
И, шутя, обживает имперский зенит.

Что ей труб водосточных крикливая жесть
И слезливая жисть прошлогодних снегов?
Пьяный смех, свальный грех и бездарная месть
Тех, кто тщились стяжать себе званье врагов?

Что ж, попытка – не пытка, и где наша не
Пропадала, печалилась, пела, летала…
Я вернусь по весне… Я вернусь по весне –
Високосной весной – разве этого мало?

*  *  *

Здесь ещё чужая. Там уже чужая.
Полно!.. То потеря в жизни небольшая.
Ну-ка, ногу в стремя, в руки – удила.
Отродясь насильно милой не была.

Покури в сторонке, разлюбезный враг!
Бьёт копытом звонким звёздный аргамак.
И течёт дорога аж до самых звёзд
Вдоль реки Молога через млечный мост.

*  *  *

…И смотрят последние астры в саду,
На то, как топиться хожу я к пруду…
Диана Кан (из первой книги)

Заживём в кувшинковом раю,
Милый мальчик, всем другим на зависть…
…Бедный мальчик, баюшки-баю,
Я в реке живу, а не купаюсь…
Диана Кан (из второй книги)

В полуденном солнце сверкнув чешуёю,
Прощаюсь, прощаюсь, прощаюсь с тобою…
Диана Кан (из третьей книги)

                               О себе, о любви, о России
                                Мне расскажет русалка моя…
  Евгений Семичев

Волгой, Волгой, а потом Мологой.
Из Мологи прямиком в Китьму…
Я слыла когда-то недотрогой –
Чушь, непостижимая уму.
Я слыла капризною русалкой,
Искусив блаженством и бедой
Невзначай поймавших на рыбалке
Ту, что назовут своей судьбой.

Все они вели себя, как дети.
Волокли русалку под венец.
Для добычи расставляли сети
И – добычей стали наконец!

Ох, жена – не сыщешь расчудесней! –
Разменяла жизнь на ерунду.
Всё поёт неведомые песни
Да топиться бегает к пруду.

Всякая лягуха ей – царевна.
Всякий лотос – чуть ли не жених!..
Ну а ты живи себе, как евнух!
Али не смирился, не привык?

…Не смирялись и не привыкали,
Становясь угрюмей и грустней…
И глаза их, полные печали,
Не забыть мне до скончанья дней.

Как с женой-русалкой ночи долги!..
В полнолунье не смыкая глаз
«Шла бы вниз по матушке, по Волге!» – 
Думали, болезные, не раз.

Волжский взгляд русалий с поволокой
Тоже манит по теченью плыть…
Ведь к первоначальному истоку
Ничего уже не возвратить!

Почему же супротив теченья
Плыть извечно я обречена?..
Реки, речки, реченьки, реченья…
Не упомню ваши имена!

…Волгой, Волгой, а потом Мологой…
Да не всё ль равно, куда идти,
Если сам к себе придёшь в итоге?..
А другого, видно, нет пути.

Проза

Александр ГАВРИЛОВ

Родился в 1958 году в Тверской области. Детство и юность провёл в Санкт-Петербурге. Учился в Ленинградском художественном училище 
им. В. А. Серова. Работал в Государственный институт прикладной химии оператором контрольно-измерительной аппаратуры. Служил в военно-морском флоте. В начале девяностых переехал на Южный Урал. Зарабатывал живописью. 
Публиковался в журналах «Литературная учёба», «Изящная словесность», «Зарубежные задворки», «Метаморфозы». Публиковался в журналах «Литературная учёба», «Изящная словесность», «Зарубежные задворки», «Метаморфозы».
Живет в подмосковном городе Лобня. 

ПРОПАВШАЯ ПРОПАЩАЯ
Повесть

1

Когда Квашнин сказал Лене, что хочет отправиться за озеро к своим родичам-неандертальцам, она спросила: «А я как же?..» – и приготовилась плакать. «Ты что, малявка, разве ж я тебя брошу? Я обязательно вернусь», – ответил он ей тогда. Лена ему, конечно, поверила, и вопрос  был исчерпан.
И вот двадцать три года спустя Квашнин возвращался, – правда, не из-за озера, а из подмосковной Лобни, – и думал именно о том, что Лену ему придётся бросить. Ещё не рассвело; по окнам автобуса постукивала снежная крупа; пассажиры дремали, а Квашнин смотрел в темноту и продолжал думать о Лене.
Первый раз он увидел её в школе. Он перешёл в шестой класс и, разумеется, глазом бы не повёл в сторону девочек-первоклашек, по-
явившихся в школе первого сентября. Однако Лену он приметил сразу: наряд праздничный, косички крендельком уложены и эскорт из родственников на месте, а она точно щеночек брошенный – такой неприкаянный у неё был вид. Вот эта щенячья неприкаянность и привлекла Квашнина. Распознав родственную душу, он возликовал и – на него напал смех: так неожиданно сдетонировала в нём радость.  Весь день он, обычно замкнутый и немногословный, вертелся юлой, тормошил товарищей и дурачился без меры.  «Чего это с Лёхой, взбесился, что ли?» – дивились одноклассники. А он радовался: предчувствие большой, крепкой  дружбы веселило ему сердце.
Жили они в разных деревнях – Лена в Плотникове, центральной усадьбе колхоза (где и  располагалась школа), а Квашнин в соседних Соломенцах – и из-за разницы в возрасте  друг друга не знали. Знакомство их состоялось приблизительно через неделю после первого сентября. В тот день с утра зарядил дождь; Квашнин скучал на предпоследнем  уроке, смотрел в окно и видел, как высыпали из школы отучившиеся своё первоклашки. Одних малышей встречали на машинах, других просто с зонтами, а те, кто жил поближе, разбежались по домам сами. Лена жила неподалёку от школы и дошла до своей улицы быстро, но на краю дороги остановилась (всё это время Квашнин не упускал её из виду). Потом она походила туда-сюда, потыкала перед собой сапожком и встала, понурила голову. Квашнин понял, что остановила её разбитая раскисшая от дождя дорога. Он попросил разрешения выйти и поспешил на выручку. «Ну что, застряла? – сказал он и, присев на корточки, добавил: – Залазь». Лена без колебаний забралась ему на спину. Он перенёс её через дорогу, проводил до дома и представился:
– Меня Лёшкой зовут, если что…
– Я знаю.
– Откуда же ты знаешь?..
– У девочек ваших, соломенских, спросила.
На вопрос Квашнина, зачем ей понадобилось узнавать его имя, она пожала плечами. Так он узнал, что не только он её приметил, но и она его. Школьные насмешники над их странноватым союзом, как водится, позубоскалили, но вскоре привыкли и перестали обращать внимание. Взрослые пытались вспомнить, в какой степени родства находятся Квашнины с Пименовыми. Вспомнить не могли, только путались. А с лёгкой руки Валентины Сергеевны, матери Лены, к Квашнину прилипло прозвище Зятёк. «Вон, Зятёк наш идёт», – завидев Квашнина, хмыкали плотниковские мужики.
И Квашнину, и Лене с семьями не посчастливилось. Отец Лены пил без пробуду, пока не утонул на лесосплаве в возрасте двадцати девяти лет. Мать – молодая красивая и чрезвычайно энергичная – долго не горевала, принялась налаживать личную жизнь. Налаживала так самозабвенно, что для дочери времени почти не оставалось. Дедушек-бабушек и других родственников у девочки было негусто, да и те вечно пребывали в каких-то застарелых  дрязгах, этим тоже было не до неё.  Так она и росла – принцессой кукольного бессловесного царства.
У Квашнина было по-другому. Несмотря на проказливость, за всё свое детство он получил не более пары-тройки оплеух; всегда был вовремя накормлен, одет не хуже других, но – не мог припомнить случая, чтобы мать его поцеловала или хотя бы словесно приласкала. Никаких «сыночков» или «Лёшенек» он от неё сроду не  слышал. Лёшкой звала. С прохладцей встречали его и дед с бабкой – родители матери. Так уж, видно, у них было заведено.
Отец – мрачный, нелюдимый молчун – другой раз ерошил маленькому Квашнину волосы, скалил в усмешке крупные прокуренные зубы и спрашивал: «Ну что, охота, небось, девок пощупать?..» И хотя дальше этого общение их заходило редко, Лёшку к отцу тянуло. Он жалел его: чувствовал, что за отцовской сумрачностью скрыта большая тайная печаль.
Родителей отца Квашнин не видел ни разу, знал только, что живут они в глухой деревне за озером. Поговаривали, что отец в юности по неосторожности застрелил из ружья младшую сестру, из-за чего от него отвернулась вся родня. Когда в сорок неполных лет он умер от рака лёгких, на похороны из-за озера приехал только его двоюродный брат – неолитического вида мужичина, – чем-то неуловимо похожий на покойного. После поминок родственник подозвал одиннадцатилетнего Лёшку, погладил по голове и спросил: «Ну что, племяш, девки-то не дают ещё?..»
После смерти отца крохи семейственного тепла улетучились из пятистенка Квашниных окончательно, и  Лёшка стал зябнуть. Как мать ни старалась: топила печь, пекла пироги, блины и оладьи,  говорила с Лёшкой громко и весело – теплее ему не становилось. Он чувствовал себя заброшенным. Спасаясь от неприкаянности, Лёшка пристрастился к чтению. Однажды ему случилось прочитать книжку о приключениях доисторического мальчишки, благодаря чему он сделал открытие: всё указывало на то, что его отец – выходец из схоронившегося в заозёрных лесах племени неандертальцев. Проштудировав древнейшую историю, он в своей мысли утвердился и даже сочинил теорию, по которой выходило, что  неандертальцы (они представлялись Лёшке грубоватыми, но простодушными, милыми существами) вовсе не исчезли с лица земли, а живут себе поживают бок о бок с людьми и крепко хранят свою тайну. Лёшка был горд родством с древним стойким народом и настолько этой идеей проникся, что  даже ходить стал, как когда-то ходил отец, – и как, по его мнению, должны были ходить неандертальцы, – сутулясь и косолапя. Только вот зеркало его огорчало: сколько Лёшка в своё отображение ни всматривался, никакой первобытной дремучести он в себе не находил. Долгоносый  светлоглазый  мальчишка, каких кругом пруд пруди, – разве что челюсть крепкая, квадратом да шрам над губой (с сельницы упал) чуть-чуть суровости придавали.
Именно тогда, когда Лёшка готов был отправиться в заозёрные леса на поиски родственных душ, ему и встретилась Лена. Он менял девочке надетые не на ту ногу тапочки, подвязывал шарфик, на закукорках переносил через лужи, а в зимние метели обязательно провожал до дома. А она без тени сомнения протягивала ему руку – веди, мол, куда захочешь.
Так продолжалось, пока Квашнин не окончил школу и не ухал в Тверь учиться в техникум. Видеться они стали совсем  редко и порядком друг от друга отвыкли, зато после окончания техникума стали встречаться каждый день. Было это в августе. Обычно в сумерках они прогуливались где-нибудь за околицей, потом возвращались в деревню, усаживались на первую подвернувшуюся скамейку и сидели там до глубокой ночи. Странные это были встречи: со стороны посмотреть – 
влюблённая парочка, а приглядеться – не похоже. Не то что поцеловаться или там обняться – за руки не взялись ни разу. Так и ходили: она – 
истомлённая созреванием, он – придавленный сводом надуманных «этических принципов». (Никак не мог взять в толк, что девочка давно выросла и требует внимания другого рода, нежели первоклашка.) Август был на исходе, небо полнилось звёздами; а они, безрадостные, всё кружили в романтических сумерках, кружили да так ничего и не выкружили – измучились только оба. Не сумели преодолеть барьера братско-сестринской любви, хотя всего-то и нужно было – руку протянуть. А осенью Квашнина забрали в армию.
Сразу после демобилизации он махнул в Сургут на заработки (мечтал вернуться в родное захолустье на иномарке и в кожаном плаще). Отработал полтора года и, когда вернулся домой, узнал, что Лена вышла замуж за грека (российского) и укатила куда-то в южном направлении. Квашнин сильно тогда расстроился: глупость несусветная – замуж в восемнадцать лет да ещё за грека. (Он, в общем-то, к грекам относился нейтрально или скорее даже с симпатией, но тут как-то вдруг проникся к ним недоверием.)
Потом Квашнин снова уезжал, не бывал в Соломенцах по полгода, а другой раз и больше. В один из таких приездов он узнал, что Лена с греком развелась, вернулась домой и начала попивать. Он тут же пошагал в Плотниково. Последний раз Квашнин видел Лену девушкой-подростком, поэтому, увидев молодую женщину, слегка смутился. В растянутом вороте кофты ключицы полочкой, округлости в лице да и во всём прочем как не бывало, но – всё равно красивая. Просидели до ночи, выпили бутылку вина. Лена предложила переночевать у неё, однако Квашнин отказался, ушёл. Хоть на первый взгляд и обрадовалась она ему и улыбалась и смотрела ясно, однако ж, видно было, что и улыбки, и ясность её нездорового свойства, с сумасшедшинкой, того и гляди в истерику сорвётся. Расспрашивать он её ни о чём не стал: побоялся хрупкое равновесие нарушить.
На другой день с утра снова пошёл. Всё-таки решил выяснить, что её гложет. Подходил к дому, когда Лена усаживалась в коляску «Урала». За рулём – пьяненький мокроносый мужичок.
– Куда собралась? – спросил Квашнин.
– Извини, Лёша. Надо в одно место съездить, – сказала Лена. Мокроносый газанул, и они уехали.
Так она и каталась – то на шабашку (питаться всё ж таки было нужно), то к очередному «жениху», то просто пьянствовать. Попадала, разумеется, в истории. Капитан уголовного розыска Глеб Баринов, местный уроженец и друг детства Квашнина, предупреждал: «Смотри, Ленка, допрыгаешься: грохнут кого-нибудь твои кореша по пьяному делу – соучастницей пойдёшь». «Пропащая! – цокали старухи. – 
А ведь кака девчоночка была: пригоженька, складненька да умненька – вот они, греки-то…»
Со временем грек забылся. Квашнин всё так же уезжал, а когда возвращался, первым делом шёл в Плотниково. Застать Лену дома удавалось не всегда: в запое она моталась по округе, меняя места дислокации, как какая-нибудь нелегалка-подпольщица. Приходилось искать; телефоны у неё долго не задерживались, теряла. Если Лена была в запое, Квашнин добросовестно пытался её вытащить (с переменным успехом), если же выпадали дни завязки, они устраивали дружеские посиделки. Пили чай, но другой раз Квашнин позволял себе рискнуть и покупал бутылку вина. Личных тем в разговоре они по давно заведённому обычаю избегали и, несмотря на длинные паузы, обоим было легко и просто. Правда, так было не всегда. Временами она встречала его с прохладцей. Смотрела в окно, спрашивала что-нибудь вроде: «Как дела? Есть хочешь?» – 
и смолкала. Ничего тягостней таких встреч и придумать было нельзя. Квашнин списывал это на раздражённость, расшатанность нервов и прочие последствия пьянства, хотя и сам в это не очень верил.
Лет десять кряду после того послеармейского заезда в Сургут колесил Квашнин по промороженным весям Сибири и Поморья. Поначалу работал на лесопильнях, стройках, даже на лесоповале себя испытал, потом прибился к нефтяникам и на том остановился. Привык, освоился, зарабатывал неплохо, и, возможно, так бы всё и продолжалось, если бы не случай. Проснувшись как-то под утро в общажном бараке на окраине таёжного посёлка Малый Кряж, Квашнин вышел по нужде и – не смог зайти обратно. Вроде и не новичок, и концентрация спящих тел в помещении была в допустимой норме – восемнадцать человек на пятьдесят с лишним квадратов, – ан нет, показалось невозможным зайти обратно. Померещился ему страшный запах распада, запах скотомогильника; началась рвота. Куски жгучей кислятины вылетали из него на снег, и снег сделался чёрным. Тогда Квашнин понял, что запас его прочности подошёл к концу.
Через сутки он был в областном центре, а вечером того же дня улетел в Москву. Домой решил не заезжать, созвонился с одним земляком, который уже несколько лет подвизался в столице, и переночевал у него на съёмной квартире. На другой день он подыскал недорогой, но вполне приличный хостел и принялся за поиски работы.
Устроился кладовщиком на хладокомбинат. Невеликая по московским меркам зарплата компенсировалась доступностью уценённых, в том числе и деликатесных, продуктов (была даже возможность приторговывать, но Квашнин этим не занимался – натуре претило). Арендовать квартиру в одиночку выходило накладно, точнее сказать, никак не выходило, поэтому приходилось кооперироваться по нескольку человек. Квашнина это  не устраивало: та же получалась общага. Позвонил в риелторскую контору, где ему подыскали недорогую комнату в Лобне. Приблизительно через месяц он познакомился с Верой и вскоре перебрался к ней.
Вере тогда было тридцать шесть (на два года старше Квашнина), хотя, пожалуй, выглядела она моложе его. Высокая, фигуристая, миловидная блондинка, но – подать себя не умела совершенно. Одевалась как бог на душу положит; при ходьбе сутулилась; разговор вела сбивчиво, причём смотрела не на собеседника, а куда-то вниз и вбок – как бы бычилась, – отчего выглядела немножечко дефективной.
Жили они на редкость мирно и, в общем, не скучно. Летом, обычно по будням, ездили на дачу. Домик с участком в нецелые пять соток располагался рядом с озером Круглое, в двадцати минутах езды от Лобни. Когда Квашнину удавалось пораньше освободиться с работы, они на Верином «фольксвагене» отправлялись туда искупнуться. На выходные выезжали в Москву – гуляли на ВДНХ, бывали на концертах и даже в театре.
Квашнин был доволен: тихий ухоженный городок; уютная квартирка; славная, милая женщина – чего ещё желать? И он старался: устроился на вторую работу – на том же хладокомбинате – и зарплату получал завидную для многих. За полтора года, что они с Верой прожили, была обновлена мебель и полностью заменена бытовая техника – всё на деньги Квашнина.
Несмотря на всю эту лобненскую благодать, на Квашнина временами накатывало: и его планы по карьерному продвижению (метил на место завскладом), и мечты о «трёшке» в новом краснокирпичном доме, и даже мысль о будущем отцовстве – всё начинало казаться бессмысленным, зряшным вздором. Невнятная застарелая неудовлетворённость оживала в нём вдруг и принималась его глодать, лишала покоя.  Он становился похож на лунатика: сбивался со счёта; отвечал невпопад; застывал посреди рабочего дня на пандусе и стоял так столбом, пока не окликали. (Быстрая, вёрткая мысль-догадка о причине приступов у Квашнина мелькала изредка, дразнила его – вот-вот осенит, – однако не давалась, пряталась.)
В деревню Квашнин ездил один, без Веры, за что она на него каждый раз дулась. Последний раз он был там в начале лета и в ближайшее время поездок не планировал. Но в середине ноября позвонила мать (она уже давно перебралась в райцентр) и сказала, что в их доме кто-то выбил стёкла и, возможно, побывал внутри. Попеняла, что он до сих пор не законсервировал дом как положено. Взяв на пятницу отгул, Квашнин собрался ехать. (Ездил автобусом, не желая по какой-то странной прихоти пользоваться машиной.)
Собирая саквояж в дорогу, Вера вздыхала: «Странный ты всё-таки, Лёша, и охота тебе на автобусе тащиться, да ещё с пересадкой. Не понимаю...» – «А тебе понимать не к чему – солдатское дело слушать и исполнять», – шутил Квашнин.
По стёклам автобуса постукивала снежная крупа; Квашнин думал о Лене и морщился, как от кислого. Бросить, отстраниться от неё окончательно было решением  благоразумным – с одной стороны, с другой – 
это выглядело если и не предательством, то чем-то вроде того. Квашнин в таких вопросах был щепетилен, поэтому думал, морщился и не мог ничего решить.

2

В картузе, телогрейке и валенках дед Тимофей восседал на завалинке чуть не по окна осевшей в землю избушки. Лёшка стоял на обочине дороги и смотрел на рот старца. Уж больно ему хотелось взглянуть на волшебную лягву, которую, как было известно, дед проглотил, чтобы никогда не умирать (и правда не умирал). Вот Лёшка и караулил, выжидал момент – может, зевнёт старик или чихнуть захочет, а жаба тут как тут – тоже, небось, ждёт не дождётся…
Так и не открыв рта, Тимофей заклубился дымом и пропал вместе с избушкой. Его сменил Сашка Смирнов, товарищ детских игр, который, по слухам, томился в очереди в «Форбс», жил то ли в Германии, то ли в Америке и в Соломенцах не появлялся уже лет пятнадцать. Сашка щурился слезливо (похоже, пьян) и говорил: «Может, выпьешь стопочку, а, старичок?.. Глядишь, и полегчает…» Он приподнимал голову Квашнина с подушки и пытался влить в него отвратительно пахнущую жидкость. Пощипывая потрескавшиеся губы, жидкость скатывалась по подбородку. «Сашка, отстань ты от меня Христа ради…» – просил Квашнин, но скоро понимал, что не говорит, а просто шевелит губами.
После Смирнова являлась тётя Катя Мишинкина, одинокая хромая вдова, над которой Квашнин ещё подростком «взял шефство» – помогал ей по хозяйству. Что-то неразборчиво шепелявя, старуха поправляла ему подушку и – оборачивалась могучей усатой женщиной в белом халате. Усатая богатырша вертела Квашнина, как куклу, и больно колола в зад.
Прошли сутки, как Квашнин впал в беспамятство. Вышло так: по приезде в Соломенцы он натаскал в избу воды, затопил печь и занялся стёклами (разбитым оказалось только одно стекло в сегменте наружной рамы). Закончив с этим, принялся за приборку. Потом заварил чай и сел у окна. Решал: идти к Лене или не идти.
От размышлений его отвлёк Женька Виртанен, друг детства, наезжавший временами из районного центра. Принёс  бутылку водки. Пожалуй, Квашнин отказался бы от выпивки – даже наверняка отказался бы, приди кто другой, но с Женькой, кудрявым весельчаком и рубахой-парнем, не выпить было грешно. Выпили бутылку, и так стало Квашнину уютно, тепло на душе, что в обход своего правила  придерживаться нормы он полез в подпол за заначкой. А когда ополовинили вторую бутылку, оба, почти синхронно, уткнулись в окна: мимо дома проходила ладная, пригожая молодуха. Евгений стукнул в стекло; девушка взглянула, улыбнулась и – свернула к крыльцу. Через минуту Ксюша – 
так представилась гостья – сидела за столом.
Только подняли стаканчики «за знакомство», как за окном промелькнули тени. «А вот и мои идут!» – пискнула девица. Когда «мои» зашли в дом, Квашнин про себя выматерился: это были Худяки – мерзопакостнейшая семейка, а лучше сказать, шайка под водительством известного на всю округу пропойцы и вора Константина Худякова. Тут Квашнин и Ксюшу узнал запоздало, вспомнил: видел её, когда она была ещё замарашкой-подростком.
Вот таких гостей накликал милейший финн. Накликал и вскоре смылся, прихватив с собой девку. Продолжать посиделки с Худяковым Квашнин, хоть и был пьян, не стал бы – брезговал. Но, глядя на Елизавету, мать Ксюши, которую помнил ещё по школе, размягчел, повёл беседу. Пили принесённый гостями медицинский – по их заверениям – спирт, пока не стемнело. Как расходились, Квашнин уже не помнил. Проснулся под утро и сразу понял: дело плохо. В темноте, зная по опыту, что свет будет непереносим, доковылял до ведра с водой, выпил, не отрываясь, литровую кружку. Вода показалась тёплой, противной. Собрался с силами и отправился к колодцу. На обратной дороге, в сенях, хлопнул по лбу: телефон, деньги – всё упёрли, сучье отродье! Наверняка упёрли! Пошарил  по карманам – всё на месте. Не иначе как чудом пронесло. Позвонил Вере, потом на работу. И там и там предупредил, что задержится, приболел, мол.
Всё утро, весь день и всю ночь Квашнин тушил горящее нутро ледяной водой, но вода вылетала обратно. Тошнота отпускала только во время сна. Спал всё дольше, видения детства сменились бредом. Он блуждал по ломким обесцвеченным от зноя местам под перекрёстным огнём сразу двух светил: одно солнце палило с неба, другое – жгло изнутри. Всплывающие картинки прошлой жизни желтели по краям, сворачивались в комки и, испустив язычок пламени, рассыпались прахом. Квашнин чувствовал, что и сам он желтеет, скукоживается, и готов был окончательно испепелиться, как вдруг – прикосновение: влажное, прохладное, живительное. Ко лбу и губам. Он очнулся, открыл глаза, и увидел Богородицу: склонённая к плечу голова, абрис лица, глаза – всё как на образах, только взгляд живой – с бликами от близких слёз. И столько в этом взгляде было сострадания и любви, что Квашнин заплакал и сказал, вернее, отстукал языком-деревяшкой: «Матушка, спасибо тебе…» – «Спи, миленький, засыпай», – сказала Богородица голосом Лены. И он уснул – крепко, без сновидений.
Проснулся от шума – кто-то возился у печки. По шепелявому бормотанью Квашнин узнал тётю Катю Мишинкину. Лежал, морщил лоб: пытался сообразить, сколько времени он провалялся. Не сообразил и спросил у старухи. «Оклемался, слава те господи… – заморгала тётя Катя. – Вторник сегодня. Я ить и не знала, что ты тут свалился. Ладно Сашка Смирнов зашёл, сказал. Он и за фельдшерицей сходил. Ругался с ней: как хочешь, говорит, в больницу его вези. Да ей что: хоть ссы в глаза – всё божья роса. Нет, говорит, мест, и всё тут…»
Поблагодарив тётю Катю за заботу и особенно за прохладные компрессы (помогли, мол), Квашнин спросил, не навещал ли его ещё кто, не считая Смирнова? От компрессов старушка открестилась: примочками, дескать, нутряную хворь не вылечишь. Никаких других посетителей, кроме Смирнова и медички, она не видела.
Тётя Катя затопила печь и, пригласив Квашнина пообедать, ушла. Он поднялся. Посуда после пьянки убрана, на столе блюдо с водой и аккуратно сложенное  вафельное полотенце. Квашнин дотронулся – влажное. Значит, всё-таки не ошибся – были компрессы. Неужели Лена заходила?
Он оделся, вышел на улицу. Постоял у крыльца, глянул в небо: хмарь… Заулком прошёл в припорошённый снегом сад, остановился у колодца. Потрогал позеленевший ворот; вспомнил как в юности, возвращаясь с гулянья, шёл меж цветущих яблонь к колодцу, пил, а в ведре покачивались белые лепестки…
Затопил баню. Печка покапризничала, откашливая из устья дым, потом загудела исправно. Присев в предбаннике у окошечка, Квашнин призадумался: была Лена или приснилась? Если не приснилась – 
уехать, её не повидав, никак нельзя. Последние год-два казалось, что редкие его визиты её раздражают, что терпит она его только из деликатности, в память о прежней дружбе. И вдруг (если не приснилось) такой взгляд. Только однажды она так на него смотрела – давно, в детстве. Как-то в середине лета – Квашнин уж и не помнил, к кому и зачем, – он пришёл в Плотниково. И ему крикнули: беги, мол, невесту свою спасай – тонет на пруду. Крикнули-то смехом, но Квашнин, не разобравшись, припустил бегом (пруд был за околицей). Бежал и ругал себя за паникёрство: пруд невелик, а Лена – ей тогда было лет десять – 
неплохо плавала (сам учил). Добежал. На крохотном накренившемся посреди пруда плотике Лена утешала хнычущую подружку, которая, как видно, плавать не умела. Квашнин разделся до трусов, подплыл и отбуксировал плотик к берегу, но уже на выходе из воды напоролся ногой на стекло. Кровь шла волной, пришлось порвать футболку и бинтовать. Пока он этим занимался, Лена, присев рядом на корточки, поглаживала его по спине. Вот тогда она так на него смотрела – сияла сквозь слёзы, точно расплакаться хотела и запеть одновременно. Смутила его. И он послал её поискать какую-нибудь палку, чтобы опираться при ходьбе.
Не только влюблённый взгляд Лены смутил тогда Квашнина – прикосновение её ладошки. Вдруг кольнула его иголочка вожделения, да так остро, так явственно, что, растерявшись от подлого фортеля организма, он едва не потянулся к причинному месту, чтоб прикрыть. Вовремя опомнился и ошарашенный, оглушённый стыдом замер. Кое-как сообразил отослать девчонку за палкой. И, ковыляя в свои Соломенцы, весь исплевался: «Сука! Урод! Извращенец проклятый!..» – шипел он, выпячивая челюсть. Так с тех пор при малейшем намёке на подобный позыв (Лена-то подрастала) Квашнин и выпячивал челюсть, ярился, негодуя на плоть, и воли себе не давал. И давно уже Лена выросла, а ему всё слышался писк необъяснимого зуммера, как бы предупреждающего о недопустимости инцеста, точно и вправду она была его маленькой сестрёнкой.
Решился: позвонил на работу и, сославшись на форс-мажорные обстоятельства, попросил отпуск. Для Веры вариант с форс-мажором не годился. Пришлось врать: сказал, что выздоровел, но должен задержаться из-за судебного разбирательства по поводу земельного участка (вспомнилось, на счастье, что-то подобное). Уладив с Верой, вздохнул свободнее и уже в сумерках отправился к Смирнову.
Тот одевался в прихожей. «Дружище! Выздоровел?.. А я как раз к тебе собирался. Проходи, я сейчас, мигом...» – захлопотал бизнесмен. Первым делом взялся за бутылку (видно, что под хмельком). Квашнин пить отказался, попросил чая. Сидели: хозяин пил водку, гость – чай. Высокий, атлетичный, красивый Александр  рассопливился: «Ты не представляешь, старичок, как подло всё… Только и слышишь – дай, дай, дай! Домой придёшь – и там тоже дай! К чёрту всё: разведусь, бизнес продам, буду просто жить – вот как сейчас…» – грозился он. 
О многом ещё говорил богач-горемыка, не забывая опрокидывать стопки. Говорил, что нашёл здесь обронённую в детстве душу; говорил о Боге, до которого тут рукой подать, но который почему-то не спешит выказывать ему, несчастному, своего благоволения.
Квашнин слушал, однако сочувствовать не спешил. Звякнут завтра – 
и умчится, чтоб очередь к «Форбсу» не проворонить. Хотя кто его знает: чужая душа – потёмки. Собравшись уходить, он поблагодарил Смирнова за медичку и за компрессы.
– Да брось, старичок, мы же как братья... – сказал тот и добавил: – А компрессами я, кажется, не занимался. Тётя Катя, наверное, позаботилась. Прекраснейшей души человечек, согласись, брат…
– А больше никто ко мне не заходил?
Смирнов ответил – снова прибавив «кажется», – что, кроме тёти Кати, он никого не видел. Квашнин попрощался и вышел. Постоял у крыльца, глядя на редкие огоньки Плотникова, подумал и двинулся к большаку.
Одиннадцатый час вечера; Плотниково в дрёме. Светящихся окон по пальцам перечесть, на улице ни души. Пенсионеры и фермеры ложатся рано. Пустынной улицей Квашнин дошагал до дома Лены. Окна темные; на снегу – у калитки и за ней – ни следа. На двери замок. Минуту Квашнин прислушивался, не долетят ли откуда звуки хмельной пирушки, однако было тихо. Двинулся дальше. Остановился у ветхого двухэтажного коттеджа, подёргал дверь – заперто. Постучал. Через пару минут послышались шаги. «Кто?» – едва слышно спросили из-за двери. «Я это – Лёха», – сказал Квашнин.
Дверь открыл согнутый крючком человечек с загипсованной рукой. Ничего не сказав, он стал подниматься по лестнице. Квашнин следовал за ним. В коморке площадью два на четыре метра за дрейфующими пластами табачного дыма светились спирали громадного самодельного обогревателя. Стояла жара; за стеной – звуки застолья.
– Лена не заходила? – спросил Квашнин.
– Заходила вроде на той неделе, хотя… точно-то и не помню. Болею я, Лёшка, зябну что-то всё…
Борис Кадетов, двоюродный брат Лены, пил без продыху лет пятнадцать и оттого совсем захирел. А когда-то родители всей округи ставили Бориса в пример: учился отлично, не курил и даже не сквернословил. Окончив школу, поехал в Москву поступать в университет. Однако не поступил и загремел в армию. Из армии вернулся квёлым, будто прибитым, пристрастился к выпивке. Так с тех пор и не просыхал.
– А у соседей твоих её случайно нет?
– Нет, с Зинкой она не ладит… – Борис хотел что-то добавить, но ему помешали. «Сука!! – взревел за стеной раскатистый баритон. – Ты это зачем, гнида, а?!» Послышались возня, придушенное хрипение и снова вопрос: «Говори, дрянь, зачем это, а?! Зачем?!» – «Да чё, зачем?.. Не понимаю я, не по-ни-мааа…» – блеяла женщина.
– Я вот тоже не понимаю, – прошептал Борис, – зачем да зачем, а что зачем?.. – неизвестно. Каждую ночь так, хоть уши затыкай. – Мелкий, щупленький – ни дать ни взять мальчишечка десяти лет – он крючился на кушетке, точно маялся животом. Под свитерком крылышками торчали лопатки.
«Лепестками белых роз…» – затянул за стеной вихляющий тенорок. К тенору подключился женский голос, а за ним неузнаваемо изменившийся баритон – он стал томен и нежен. «Авы-ы-ыыы…» – подхватил вдруг Борис страшным нутряным басом. Он резко выпрямился, выбросил перед собой скрюченные руки и, захрипев, косо повалился на пол. Начался припадок. Квашнин придерживал больному голову, пока тот не затих. Потом он уложил Бориса на узкий жёсткий топчан, присел рядом. Через несколько минут Кадетов приоткрыл глаза. Он долго смотрел перед собой погашенным, без проблеска, взглядом, потом скосил глаза на Квашнина и прошмякал: «Оды дай». Квашнин его напоил, посидел ещё немного и вышел.
Решил зайти к Юре Шапошникову, бывшему однокласснику. Лена частенько там бывала. Дверь в сложенный из шлакоблоков дом была приоткрыта. Внутри, как и снаружи, изо рта выходил пар. Хозяева были на кухне. На подоконнике чадила керосиновая лампа. Ольга Монахова, сожительница Шапошникова, спала за столом, разметав сивую гривку по вороху капустных ошмётков. Она была в одной сорочке и слегка посинела, однако не дрожала – посапывала себе и даже причмокивала сладко. Шапошников сидел напротив. Его опухшее, но всё ещё благообразное лицо выглядывало из воротника долгополого тулупа. Он безотрывно, не мигая, смотрел на огонёк лампы.  Квашнин поздоровался, но Шапошников не ответил.
– Здорово, говорю. Оглох? – сказал Квашнин.
Моргнув, Юрий с усилием разомкнул губы:
– А, Лёха, приехал… Чё, накатался там на каруселях?.. А мы тут погибаем помаленьку…
– Лена не знаешь где?
– Давно не видать. Она теперь на греке через реку – прыг-скок…  или как там?..
Квашнин вздохнул и пошёл к выходу. В дверях обернулся:
– Печку затопи, мудила. Заморозишь бабу-то…
Он заходил ещё по двум адресам, и оба раза неудачно. В одном доме шла рукопашная, в другом – спали. В двенадцатом часу ночи он отправился домой.

3

– Ну как, москвич, попробовал нашенского вискаря?.. – вопрошал Витя Шишов. Он стоял у порога, расставив ноги в нескладных валенках раструбом, и улыбался от уха до уха.
Дружили они класса с третьего, Квашнин Витьку любил. Да и не он один – все любили простодыра Витьку Шишова: мёду надо, а до пенсии далеко, – пожалуйста, Витя не откажет; сена до весны не хватило – 
не беда, у Шишова сено не переводится; деньги нужны – Витя выручит. А отдать вовремя не можешь, так Витя же и успокоит, приободрит: ничего, мол, друг, не переживай – сочтёмся, не последний год живём. Любить-то его любили, однако посмеивались втихомолку: с приветом, дескать, парень.
Уже лет десять Шишов жил один в обезлюдевшей окружённой лесом деревне с зажигательным названием Красный Вихрь. Электричество ему давал генератор, средства на жизнь – пасека и домашний скот. 
И в лесу промышлял – браконьерил, но без жадности, с умом. Потомственный был охотник: отец, дед, прадед – все охотничали. А Виктор, как говорили, их превзошёл – следопыт и стрелок от бога. Ещё мальчишкой фокусы с рогаткой показывал: что ни подкинь, влет сшибал, даже в недозрелые ещё, мелкие яблоки исхитрялся попадать.
– Я вчера вечером только и узнал. Танька, медичка наша, сказала, – 
продолжал Шишов раздеваясь. – Говорю ей: «Что ж ты его в больницу не отправила?» – а она: «Пьют всякую дрянь, а потом в больницу их, алкашей, устраивай. Ничего, продрищется твой Лёха», – и хохочет. Противная баба – и лицом не удалась, и характерец не приведи господи. А тебя как угораздило травануться-то? Ты ж вроде аккуратно пьёшь.
Рассказывая, как было дело, Квашнин разливал чай.
– Чаю-то я и дома мог попить… – заворчал Шишов. – Я пузырь привёз. Сам гнал.
– Ну, если сам – доставай…
Они выпивали, разговаривали, прыгая с одного на другое, потом Квашнин спросил о Лене. Шишов ответил, что давно её не видел, и, как всякий раз, принялся сокрушаться о её нескладной судьбе. И, как всякий раз, дивился: как так вышло, что Квашнин на ней не женился. Все, дескать, так и думали…
Вспомнили Сашку Смирнова. Тоже пожалели: давно известно – мир в душе за деньги не купишь.
– Нет, Витёк, – говорил Квашнин раздумчиво, подперев щёку ладонью, – не просто так он мается. О Боге говорит, а люди о Боге вспоминают, когда уж совсем жить тошно.
– А я вот без всякой оглядки верю. Люблю Христа, и всё. Как по-
думаю о нём, вот тут у меня тепло делается, – хлопал по груди Шишов.
На улице запуржило. Гость задремал на диване; Квашнин выключил свет и вышел на улицу. Напоил лошадь Шишова, подкинул ей из саней сена, потом занёс в избу дров и затопил печь. Курил, присев на корточки у печного устья, и думал о том, что за безоглядную любовь к Христу Витьке Шишову воздастся сторицей, должно воздаться.
Уже в сумерках Квашнин с Шишовым отправились в Плотниково. Лены дома снова не было. В Ёжево – деревню, куда она частенько наведывалась к попивающей тётушке, – Шишов ехать отказался (дома скотина не кормлена).
– Завези меня в магазин, потом к Шапошникову, и свободен, – сказал Квашнин.
В магазине он купил три бутылки водки, после чего Шишов отвёз его до места и ускользнул в сумерки.
На этот раз в доме Шапошникова было теплее, чем на дворе, однако не намного. На столе теплилась керосиновая лампа. Укрывшись по глаза одеялом, на диване ёжилась Ольга. «Две недели не просыхали. Думали, окочуримся на хрен оба, а тут раз – и ты! Нет, всё-таки есть Бог на свете, есть!» – радовался Шапошников. Первые рюмки выпивали под аккомпанемент его выдохов, фуканий и кряканий. Возбуждённый нежданно привалившим счастьем, Шапошников болтал без умолку, поглядывая то и дело на пакет с бутылками (при каждом таком взгляде он непроизвольно сглатывал, и кадык его дёргался вверх-вниз). На просьбу Квашнина отвезти его в Ёжево он откликнулся с готовностью.
Тудук-тудук-тудук – били копыта, отбрасывая дорогу под сани. Ёкая селезёнкой и поминутно пуская ветры, трусил мерин по тянувшейся меж сосновых посадок дороге. Квашнин, прикрываясь рукой в перчатке, нагибал голову: мелкий жёсткий снег сёк лицо. Скоро въехали в Ёжево. В середине деревни Шапошников свернул к домику с покосившимся фронтоном. В окне светил огонёк. Постучали. Тётка Лены ответила из сеней (не открывая двери), что Лену она не видела уже около месяца и думает, что «эта дура чокнутая могла и к грекам проклятущим умотать – за смертушкой своей».
Заехали к Володе Целовальникову, общему однокашнику. В жарко натопленной избе вечеряли. Хозяин и ещё один общий однокашник Алексей Воробьёв  сидели за бутылкой. У плиты хлопотала мать Целовальникова. С беззубой дурковатой улыбкой хозяин поднялся гостям навстречу: «Ёшкин кот! Никак Квашня?! – заорал он, откидывая с лица рыжее нечёсаное “каре”. – Откуда?.. Выгнали из Москвы-то, что ли?..»
Гости разделись, сели. Квашнин выставил бутылку. Сидевший рядом Воробьёв сунул заскорузлую пятерню:
– Здорово, тёзка. В отпуске?
– Да вроде того. Как поживаешь? – Взглянув на приятеля, Квашнин отвёл глаза. Тёмная задубелая кожа, возле скул косая линейка морщин – 
ни дать ни взять шестой десяток мужик разменял.
– Нормально. Шабашим потихоньку – у кого печку переложить, у кого крышу залатать. Курей держу. Жить можно…
Через час все, кроме матери Целовальникова и Квашнина, который пил клюквенный морс, запьянели. За столом поднялся галдёж. Больше всех шумел хозяин: выкрикивал разную несуразицу и сам же потом хохотал. На него сердились, хлопали по спине, кричали ему: «Да замолчи ты, заткнись, дай сказать!» – а он всё гоготал, всё заходился с привизгом и всхлипами, распяливая беззубую пасть.
Дождавшись паузы, Квашнин спросил:
– Лену Пименову никто не видел?
– В сентябре заходила, – негромко на этот раз молвил Целовальников и добавил, покосившись на Квашнина: – Хотел её чпокнуть. Не дала. Я, говорит, человека одного люблю – и плачет. И вот я озадачился, – 
продолжал он раздумчиво, – что же это, думаю, за человек такой, что за крендель?.. Где он, кудрявый, ползает, когда девка по нём плачет, а?.. – 
Целовальников замолк; лицо скособочилось. – Сука! Да я за Ленку… Убью! – заревел он, ударив по столу. Стаканы и бутылки подпрыгнули, одна упала. В тот же момент, не вставая со стула, Воробьёв захватил шею друга в удушающий захват; оба повалились на пол.
– Тёть Мань, верёвку, – просипел Воробьёв, сдавливая горло Целовальникова борцовским замком. Женщина шмыгнула в комнату и тут же вернулась с мотком верёвки. Она навалилась на ноги сына, которыми тот бил в воздух, словно сваленный забойщиками бык, и в несколько быстрых движений связала их. Затем, уже вдвоём с Воробьёвым, они связали бузотёру руки. Извиваясь червём, связанный изрыгал проклятия, плевался, но, обессилев, уснул.
– Весь в деда своего Ивана, – качала головой мать, – дурак дураком. 
А проспится, спасибо нам с Лёшкой скажет. Каждый раз спасибо говорит.
Гости стали собираться. Вышли на улицу. Снег больше не падал; было тихо.
– Домой или куда?.. – спросил Шапошников.
– Давай в Хорькино. Может, там у кого застряла, – сказал Квашнин.
Мерин едва плёлся. Вдалеке светилась рваная цепочка огоньков.
– Господи, скорей бы весна, – вздыхала Ольга. – Живём как в Заполярье – день от ночи не отличить.
– Зима ещё не началась, – отозвался Шапошников и, гикнув по-разбойничьи, хлопнул вожжами. Мерин перешёл в галоп. Огоньки приблизились; скоро въехали в деревню.
Заехали к Татьяне Осиповой, известной гуляке и многодетной матери-одиночке. В двух окнах необшитой пятистенки горел свет. Квашнин с Шапошниковым поднялись на крыльцо. Стучать не пришлось: дверь в сени приоткрыта. Зашли. Из передней комнаты доносился приглушённый храп. На люстре без рожков светились две тусклые лампочки-сороковки. В переднем углу на диване, точно живой, шевелился ворох тряпья. В промежутках между всхрапами слышалось детское щебетание; в ветоши мелькали тёмные, светлые, рыжие головёнки.
– Сколько ж их там? – изумился Квашнин.
– Не плюй на ветер – Танька Осипова залетит, – хмыкнул Шапошников и добавил: – Вон она, сука бесстыжая.
«Сука бесстыжая» храпела на брошенном у голландки матрасе. Верхняя половина её обнажённого тела была прикрыта скомканным одеяльцем; нижняя – с довольно ещё взглядными формами – раскинулась вольготно, выставив напоказ кучерявенький взгорок. Любуйтесь, мол, не жалко.
– Лёха, а давай, подпалим мочалку-то, – фыркнул Шапошников.
Квашнин взглянул на него строго и пошёл к выходу.
Заехали по ещё одному адресу. Дом Николая Шитова был тёмен и глух. Однако когда Квашнин постучал в окно, в глубине дома затеплился огонёк. Потыкавшись туда-сюда, огонёк подплыл к окну. За стеклом возникло лицо – белое, с мёртвенно-выпученными глазами.
– Эй, – гаркнул Шапошников, – Ленка Пименова не у тебя?
Глаза за стеклом выпучились ещё больше. Рот широко открывался и закрывался. «Ма-ма, ма-ма…» – прочитал по губам Квашнин.
– Пойдём отсюда, – сказал он, – видишь, белку словил.
Поехали на край деревни к тёте Лиде Шмелёвой. Тётя Лида, кряжистая, носатая, похожая на ряженого мужика пенсионерка, гостям всегда была рада, но с условием – «окаянненькую» на стол. «Окаянненькой» она называла водку или же самогон (вино у неё именовалось «красненьким»). Лену тётя Лида не видела с позапрошлого месяца и ничего о ней не слышала.
Сели за стол, ополовинили бутылку «окаянненькой», после чего Шапошникова потянуло на танцы. Тётя Лида достала с шифоньера коробку с пластинками, затем разгрузила заставленную всякой всячиной радиолу. «Словно снегом заметает грустным вальсом зал…» – на удивление чисто поплыло из покрытого светлым лаком ящичка. Шапошников с Ольгой принялись танцевать. Квашнин вертел в пальцах стаканчик с недопитой водкой, смотрел. Грустно стало. Старая песенка, а поди ж ты, как их проняло. Топчутся, льнут друг к дружке, оттаивают бедолаги: назяблись в стылом своём логове. Размягчела и тётя Лида и уже не похожа на мужика – просто старая женщина. Жмурится в уголке дивана, перебирает неуклюжими пальцами узелки памяти: из её молодости песня.
Ночь на дворе; снова по стёклам шуршал снег. Остались ночевать. Утром Квашнин сходил в уборную, потом вышел из дома. Из-за угла вывернула рыжая собачонка. Увидев чужого, отпрянула и, задрав мордочку, заголосила тонко тоскливо – то ли залаяла, то ли завыла. «Сгинь ты, чучело…» – буркнул Квашнин. Поморщившись, сплюнул. Всюду одно и то же – безлюдье да собачий брех. Он растёр лицо снегом и зашёл в избу. Выпили по кружке слегка подкрашенного чая и отправились. Уныло повесив несоразмерно большую голову, мерин тянул сани.
Расставшись с Шапошниковым и Ольгой у их дома, Квашнин пошагал в Соломенцы. Проходя мимо дома Лены, глянул: на двери замок. Завернул к одному, потом другому фермеру, к которым Лена время от времени нанималась подработать, и там ничего нового не узнал.
Дома прилёг, но сон не шёл. Поднялся и, раздумывая, куда могла запропаститься непутёвая бабёнка, слонялся из угла в угол. Уснул под вечер. На другой день проснулся вялый, провалялся в кровати до обеда. В конце концов надумал сходить в Воронью Ногу, где Лена одно время жила и работала у мелкого фермера (кажется, ей там нравилось). Идти двенадцать километров – далековато, однако понадеялся на попутку. Понадеялся, как оказалось, зря. Машины проносились мимо, обдавая Квашнина морозными вихрями. Так и прошагал до самой Вороньей Ноги.
Фермер, у которого когда-то работала Лена, крашеный брюнет с удивительно белой кожей и бульдожьими щёчками, сказал, что не видел Лену уже полгода и что в Вороньей Ноге её точно нет. Пригласил Квашнина в дом передохнуть. (Несмотря на любезность, фермер Квашнину не понравился: чувствовался в нём какой-то потайной изъянчик.)
Обругав равнодушных автомобилистов негодяями, хозяин захлопотал у стола (приготовлял чай).
– Хорошая девушка – душевная и неглупая, а вот привязалась к заразе и сама не рада, – щебетал он пионерским дискантом, ежесекундно обирая с углов рта воображаемые крошки. – Хотя понять можно: жалко ребёночка-то, тем паче первенький. Сгубили негодяи дитё…
Ребёнок – вот в чём дело!.. И не сказала… Чужому, похожему на поганый гриб человеку сказала… Как же так?..
– А я ей и говорю: давай, мол, дорогуша, сходиться. Понимаю, что молодая, так можем, говорю, и во плоти жить – не гляди, что стар, – откровенничал фермер.
Обратной дорогой Квашнин шёл затемно. Изредка мимо проносились машины. Он уже не голосовал: засветло не останавливались – в темноте и подавно не остановятся. Смотрел на редкие тонущие в волглых сумерках огоньки деревень и по-собачьи вздёргивал край губы – 
скалился на себя. Как можно было не понять, не догадаться, что не просто так, не с бухты-барахты слетела она с катушек? А может, потому и не догадывался, что повод удобный – выбросить из головы... Полы ламинированные, тапочки с помпонами и прочее, а Лена что?.. Мешает только... И она это, конечно, чувствовала, знала. Сколько же обиды пришлось ей снести?.. Ведь с самого детства, как два бесхозных щенка, лепились друг к дружке: тепла искали, любви недоданной обоим в семьях – как без этого детям? Она душой привязалась, уверена была: уж на её-то Лёшку можно положиться, какие тут сомнения. Зимой на колени вставал, на ручки её замёрзшие дышал, на закукорках носил, когда дорогу заметало. И вот: у него – тапки с помпонами, а у неё ребёнок мёртвый да пустая изба, где на каждом штыре в матице петля мерещится. Почему же так вышло?.. Ведь та русоголовая маленькая девочка, которую он так любил (да и сейчас любит ничуть не меньше), никуда не делась, не исчезла – она там, внутри повзрослевшей Лены, и все слёзы выплакала от обиды. Да, да, выплакала – и словечком не обмолвилась. Безмятежность его боялась нарушить. Всегда такой была – 
великодушной…
Низкие тучи разродились снежной моросью, а Квашнин вздохнул, наконец, с облегчением. Решил бесповоротно, что когда найдёт свою сестричку или суженую (чёрт её разберёт!) – он её больше не оставит. Ни на день.
Когда он уже миновал Плотниково, какой-то доброхот на «десятке» (как в насмешку) притормозил. Квашнин отмахнулся: проезжай, мол, дойду теперь. Дома прилёг на минуту и уснул. Устал с непривычки.

4

С утра пораньше Квашнин рисовал карту-схему, обозначая близлежащие деревни (надеялся таким образом быстрее сообразить, где ещё поискать свою пропажу). Не успел и до половины нарисовать, как вспомнил об Остовищах и о Насте Пановой, с которой Лена, бывало, загуливала. До Остовищ рукой подать – всего километра два с половиной, – но дороги туда зимой не было. Платить трактористам остовищенские старожилы были не в состоянии, так что торили тропу сами.
Квашнин запер дом, встал на старые охотничьи лыжи и, взяв на прицел тёмные зубчики остовищенских изб, тронулся. Не доехал и до забора, как его окликнул Смирнов. Бизнесмен был трезв, небрит и вид имел разнесчастный. Тоже захотел на лыжах прогуляться. Сопровождающие были Квашнину ни к чему, но он товарища пожалел: «Иди, собирайся».
Ехали полем; из-под тонкого слоя снега торчал чертополох. Низкое дымчатое небо скатывалось на край озера. Мокрый снег лип к лыжам; лыжники матерились. Поле пошло под уклон. Внизу, в лощине, заброшенная ферма; на другой стороне, на взгорке, редкие избы Остовищ. Спустились к ферме, которая представляла собой комплекс из нескольких полуразрушенных коровников, сараев и хорошо сохранившейся избушки – бывшего красного уголка. Покрытые снегом крыши коровников местами были провалены, в окнах шуршали обрывки целлофана.
Проходили мимо красного уголка. На двери – замок. От двери в сторону деревни тянулся наполовину заметённый след полозьев.
– Смотри, кто-то здесь бывает, – заметил Смирнов.
Квашнин подъехал к окну. Стекло в грязных потёках – ничего не разглядишь.
– Лёш! – крикнул из-за угла Смирнов. – Поди-ка…
Квашнин подошёл и, касаясь носом стекла, присмотрелся: край железной кровати, матрас, одеяло, мятые простыни.
– Видишь?.. – напряжённым шёпотом спросил Смирнов.
Квашнин зашарил взглядом по буграм и складкам скомканной постели. Так и есть – под простынёй вырисовывались контуры плеча и бедра. Обогнув угол, он подъехал к двери. Подёргал замок, пошатал его; пробой сидел мёртво. Тогда он принялся обрабатывать дерево вокруг пробоя острым концом лыжной палки.
– Может, не стоит? – сомневался Смирнов. – А вдруг там труп… Лучше в полицию позвонить.
Ничего не отвечая, Квашнин продолжал ковырять косяк. Через пару минут замок вместе с пробоем полетел в снег. Квашнин шагнул в сени, замер на мгновенье перед дверью, потом открыл и шагнул за порог. Кроме вороха грязного белья, на кровати ничего не было.
– Показалось, – сказал Смирнов.
– Интересно, кто здесь ошивался? Бельё вон принесли… – говорил Квашнин, оглядывая комнату. Под закопчённым потолком подвешена «летучая мышь». У стены стол и два колченогих табурета. На столе – объедки, пустые бутылки, стакан. От кособокой, кое-как обляпанной глиной печки несло гарью.
– Да уж, бельё… – морщился Смирнов.
– Кровь, кстати, на простынях-то. Видишь пятна?..
– Рандеву в колхозном стиле – выпили, спарились и драться сцепились…
Квашнин первым вышел на улицу. Смирнов чем-то громыхнул в сенях, вскрикнул и с перекошенным лицом, пятясь, будто от удара в челюсть, выскочил на улицу. Его вырвало.
– Глянь-ка… – провыл он, растирая лицо снегом. – Может, снова померещилось...
Квашнин зашёл в сени. Пробежавшись взглядом по сваленной у стены груде хлама, он задержал его на тазике с розовой замёрзшей жижей, из которой выглядывали какие-то белыё стебельки. Он пригнулся и – хоть и готов был к чему-то подобному – отпрянул: стебельки оказались обгрызенными до костей пальчиками. Что-то ещё было в замёрзшей кровяной бурде, какие-то крошечные подпорченные мышами фрагменты, но Квашнин смотреть не стал, вышел.
– Пойдём отсюда, – сказал он Смирнову, надевая лыжи, – пока ещё чего-нибудь не нашли. Пускай тут менты разбираются.
Возвращались по своей лыжне. Квашнин ехал первым. Впрочем, не ехал – шёл, высоко поднимая ноги с пудовыми от налипшего снега лыжами.
– Это же убийство! Как же так! Ведь образа в каждой избе!.. – восклицал сзади Смирнов.
Квашнин не отвечал, он взмок и при каждом шаге зло кривил рот. Никаких больше Вороньих Ног, никаких посиделок с беззубыми тридцатипятилетними маразматиками, никаких пьяных потаскух с их разбросанными по округе выкидышами. Все тут отравлены болотными испарениями, а может, и испражнениями. Может, шестьдесят лет назад придурковатый пропойца Тимофей, сожрав жабу, свершил – вольно или невольно – шаманистский обряд?.. После чего озеро стало зарастать и гнить, взращивая в своей утробе потустороннюю тварь, какого-нибудь Ктулху районного масштаба.
– Как же так!.. – пыхтел сзади Смирнов. – Скажи мне, старина, как же так?.. Ведь образа…
Квашнин молчал. Не мог разговаривать, до того был зол. Не хотелось связывать находку в «очаге культуры» с Леной, но – связывалось. Ведь не толкали, не гнали – сама, с ветерком, умчалась в этот сивушный морок на пару с мокроносым мотоциклистом. Ребёнка потерять – горе, спору нет, так ведь горевать по-другому можно, себя не изничтожая, в грязь не втаптывая…
А он испугался – так испугался, что почти не помнил, как дверь открывал. Представилось: она под простынёй – мёртвая, окоченелая.
Под вечер прибыл Глеб Баринов. Собрались у Квашнина. Чернявый остроглазый капитан Алексея приобнял, со Смирновым поздоровался прохладно: и в детстве не ладили. Предупредил, что обоим им придётся съездить в отделение к дознавателю. Выругавшись (не свою, мол, работу приходиться делать), Баринов стал записывать свидетельские показания.
– Задали вы мне работы, – ворчал он, – и какого беса вас туда понесло?.. Хотя, с другой стороны, хорошо: я эту суку, Панову, давно мечтал упаковать.
– А может, и не она, – заметил Квашнин.
– Она. Я эту сучку как облупленную знаю, – сказал капитан и, усмехнувшись невесело, добавил: – Да и некому больше, Лёшка, некому...
Закончив с писаниной, Баринов выдохнул: «Фу-ф!» – и, зажмурившись, стал растирать лицо. Молчали. Заросший по уши, бледный, как после болезни, бизнесмен смотрел в пол; усталый капитан – в окно. Квашнин полез в подпол за последней бутылкой.
Баринов оживился:
– Это да, это можно…
Смирнов на бутылку покосился, вздохнул, однако отказываться не стал. На закуску Квашнин открыл банку скумбрии. Сам пить не стал, сослался на недавнее отравление. Выпив по паре рюмок, Смирнов с Бариновым порозовели и воспрянули. Холодок меж ними стал пропадать. Капитан едва всё не испортил, спросил о «Форбсе». Смирнов рассердился:
– Выдумываете чёрт-те что, делать вам больше нечего. У меня небольшой бизнес – и то кручусь, как вошь на гребешке. Обрыдло всё…
Завели разговор о политике. Смирнов соглашался на статус регио-
нальной державы, лишь бы с высоким благосостоянием. Баринов по поводу благосостояния не возражал, но региональный статус отвергал начисто. Смирнов напирал на цивилизованность и общечеловеческие ценности; Баринов ставил на «Калибр», «Синеву», «Армату».
– Жахнуть бы по ним, чертям, из всех стволов – увидели бы тогда санкции! – взмахивал кулаком капитан, но тут же, точно закрывая ядерный чемоданчик, опускал руку: – Нет, нельзя: ребятишки, бабцы у них – 
эти не виноваты.
Когда же Квашнин упомянул о мёртвом младенчике, Баринов взялся за своё РУВД, за алкоголика-начальника и в итоге пообещал добраться до некоего Рогова.
– Это в Пивкове который хозяйствует? – поинтересовался Квашнин.
– Тот самый, – подтвердил капитан. – Приезжий он – из Казахстана. Лет пятнадцать уже здесь живёт, – пояснил он Смирнову. – Гнида невероятная, и никак его не зацепишь: прикормил кое-кого...
Баринов рассказал, что ещё год назад в отделение начали поступать звонки: Рогов, мол, использует подневольный труд, то есть держит рабов. Звонки (анонимные) само собой проигнорировали, а от всех инициатив капитана по этому поводу начальство упорно отмахивалось.
– Я тогда у Матушки, начальника нашего, весь порог обил, не хуже побирушки какой, – рассказывал капитан. – Ордер на обыск просил, да где там – одно талдычит: «Глебушко, матушка, никак нельзя: Олег Валерьевич браниться будет!» Олег Валерьевич, это прокурор наш, – объяснил он. – Вот и работай тут…
Распитая бутылка пошла впрок – недруги детских лет расстались по-дружески. Проводив гостей, Квашнин прилёг и задремал. Телефон разбудил его около полуночи.
«Лёш, ты меня не обманываешь?.. Мне кажется, ты меня бросить замыслил…» – вздыхала Вера. «Когда замыслю – скажу. Как ты там? Дома всё работает?» – спрашивал Квашнин. «Интернет почему-то пропадал, а мне так в “Одноклассники” хотелось…» – «Поплакала?» – «Ты всё шутишь…»
Разговоры с Верой стали Квашнину в тягость. Утаивать – всё равно что врать. Рассказать всё как есть не хватало духу. Думал об этом долго и уснул поздней ночью. Проснулся около полудня от стука в окно. Вышел. У крыльца стояла Гусакова Лиза, гулящая бобылка сорока лет.
– Лёха, дай взаймы пару сотен. Завтра отдам, – сказала она скороговоркой и для пущей убедительности добавила: – Кровь из зубов.
Квашнин вынес деньги и спросил, не подскажет ли она, где ему поискать Лену. Пощипав завитки рыжеватых усиков, Гусакова принялась загибать пальцы. Перечислив адреса, где, по её мнению, Лена могла «гужбанить», она перешла к фермерам – потенциальным работодателям. Последним назвала Рогова.
– Мы вместе с ней в сентябре на уборке у него шабашили, – говорила Лиза. – Восемь человек он тогда нанял. Картошку да свёклу кормовую собирали. До самого леса насажал, жадоба. Неделю ковырялись. Он, кажись, тогда говорил, что стряпуха ему нужна. Да тут и гадать нечего – у него Ленка, – заключила женщина, припомнив вдруг игривые переглядки между Леной и Роговым. Она тут же развила тему, присовокупив к переглядкам частые отлучки Лены в сарайчик на отшибе. Квашнин про сарайчик слушать не стал (знал о Лизиной страстишке приврать). Попрощался и зашёл в дом.
После обеда он отправился в Пивково. Подумал, что первая часть Лизиного рассказа похожа на правду. К тому же давно собирался навестить дядю Колю Захарова, родственника по материнской линии.
В Плотникове Квашнин свернул к магазину; у входа, опираясь на палочку и опустив голову, стоял Боря Кадетов.
– Здорово, Борь. Задремал?..
Кадетов поднял голову, по-детски застенчиво улыбнулся и ничего не ответил.
– Борь, язык проглотил?
Кадетов покивал.
– Ты чего, Боря? – спросил Квашнин, заглядывая ему в лицо.
– Пива… – еле слышно шепнул Борис
Для дяди Коли Квашнин купил несколько банок тушёнки, печенья и бутылку вина, для Кадетова – пива. Отдал пиво Борису и пошагал к деревне. По дороге оглянулся: согбенная фигура с палочкой оставалась неподвижна. Стоял тридцативосьмилетний божий одуванчик под ударами снежного бекасинника и чего-то ждал: может, мамку, забывшую его, маленького, в незнакомом холодном месте; может, поезда, который умчит его домой – в солнечную деревню с флагом СССР над крыльцом сельсовета; а может – просто доброго слова от прохожего.
У дома Лены Квашнин не останавливался, только глянул: как висел на двери замок, так и висит. Двинулся в сторону Пивкова. Шагая недавно прочищенной дорогой, думал о Рогове, который представлялся ему нахрапистым пузатым купчиной. В рабов Квашнину как-то не верилось. К чему бы ему, например, нанимать целую бригаду, если рабы у него? Возможно, оговаривают предприимчивого мужика.
Точно лейбл, пришпиленный на сермяжную рванину, среди лачужек Пивкова красовался краснокирпичный трёхэтажный коттедж. По бокам ворот – камеры слежения; молоденькие голубые ели, выглядывающие из-за забора; башенка с петушком-флюгером – благоустроенная, вполне европейская усадьба. Квашнин последний раз был в Пивкове около двух лет назад и помнил только, что на этом месте был огороженный дощатым забором пустырь.
– Етит твою! Лёшка! Проходи! – радовался дядя Коля, бодрый ясноглазый старик.
– Вот, гостинец тебе принёс, – сказал Квашнин, выставляя на стол бутылку с тушёнкой.
– Это ты молодец, да. А то я уж заскучал: давно никто не заходил. Сейчас мы с тобой клюнем помаленьку, – приговаривал старик, скрываясь в кухне, – потолкуем…
Сели за стол в красном углу. Разговор начался с расспросов дяди Коли об оставшихся родственниках и его сетований по поводу отчуждения этих оставшихся. Растерялись, мол, все, поразъехались и даже в родительский день на погост не являются.
На вопрос о Лене – не работает ли она у Рогова? – старик ответил, что Лены в Пивкове нет, иначе она к нему обязательно забежала бы. И прибавил, что у фермера уже работают две женщины из местных.
– Он что твой Троекуров развернулся, ети его в душу, крепостных завёл, – забрюзжал старик, – то ли таджики, то ли узбеки – азиаты, короче говоря. Прячет их, по ночам работают. И думает, что всё шито-крыто, да люди-то чай не дураки. На днях вон Авдотья Павлова рассказывала: встала ночью в уборную и слышу, говорит, орёт кто-то дрянью, будто кожу с живого сдирают. И выглядывать, говорит, не стала: ясно дело – у Рогова в усадьбе кого-то лупцуют. Эх, жаль, пенсия мала! – Дядя Коля прихлопнул стаканчиком по столу, скрипнул короткими жёлтоватыми зубами. – Ей-богу, купил бы винт, как тот дед ну, тот… Ульянов ещё, царствие ему небесное, играл, и кончил бы паразита.
Распалившись, старик сбился с темы. С Рогова он перекинулся на «противных америкашек», прошёлся по европейцам с «их бородатыми бабами» и закончил натовскими генералами:
– Да что они, дуры толстожопые, про войну знать могут, скажи на милость?.. Для нас, русаков, она мать родная – война-то. Вот, к примеру, вычитал я где-то – не помню где – про один бой. Шибко мне понравилось, будто сам там побывал. – И старик принялся за пересказ эпизода – как стало понятно – одной из русско-турецких войн:
– Трам-трам-трататам! – сверкал незабудковыми глазами дядя Коля. – 
Каре всё меньше, а они, усачи-то наши, ряды смыкают – и вверх, и вверх! Под барабаны, ядрёна вошь, под барабаны! Побежали басурманы, ети их в душу, хоть и больше их в десять раз. Вот так-то, Лёшка, главное – держать строй. А в мирной жизни мы, русаки, этого не умеем, да…
Распрощавшись со стариком, Квашнин тронулся обратной дорогой. Вспоминал рассказ дяди Коли и думал: «Вот и мы все – вразброд: одни завязли в родном болотце, другие выползли кое-как и радуются на бережку. Вот тебе и трам-тарарам…»

5

Топорща примороженные сучья тополей, над деревней гулял верховой ветер. В небе, которую уже ночь, – ни звезды.
«Лёша, я вот тебя очень сильно люблю, а ты меня не очень, немножко любишь, так ведь?..» – спрашивала Вера смиренно. «Я старый солдат, моё сердце не знает слов любви», – натужно шутил Квашнин. Вера натужности не замечала: «Ты шутишь, Лёша?.. Я заметила, ты любишь про солдат шутить, да?..» – «Ага, сижу вот, суп из топора варю…»
«И правда из топора придётся…» – ворчал про себя Квашнин, проверив бумажник. Деньги были на исходе, а банковскую карту он не захватил: уезжал-то всего на два дня. Лёг пораньше. День предстоял хлопотный: звонил Баринов, сказал, что им, Квашнину со Смирновым, с утра нужно ехать к следователю. Выпив наутро чашку несладкого чаю (сахар закончился), Квашнин пошагал на большак, к автобусу. Хотел постучать Смирнову, но тот уже выходил из дома.
В полиции их промурыжили до трёх часов дня. Следователь то уходил куда-то с бумагами, пропадая подолгу, то ему звонили, то он звонил. Баринова видели мельком: тот заглянул в кабинет и, приказав «Вовану» (следователю) не обижать его, Баринова, земляков, исчез.
Сразу из отделения направились в ближайшее кафе, проголодались. Смирнов съел два вторых, Квашнин – ватрушку с чаем.
Вышли из кафе. По другой стороне улочки быстро прошагал молодой спортивного вида мужчина в чёрной куртке и в чёрной же надвинутой по глаза вязаной шапочке. Квашнин едва его не окликнул: в профиль – вылитый Витька Шишов. Но, конечно, не он. Походка, кажется, не та, да и вообще – не тот типаж.
– Знакомый? – спросил Смирнов.
– На Витьку Шишова здорово похож, не заметил?
– Да нет, показалось тебе. Видел я Витьку недавно: всё тот же милейший вахлачок. А этот… нет, совсем не похож.
До автобуса оставалось ещё два часа; зашли к матери Квашнина. Любовь Петровна занимала две комнатки на втором этаже рубленого стоявшего чуть враскаряку дома. Комнаты тёмные, мебелишка – рухлядь, но иконостас в красном углу богатый. Потрескивая, ярко горела лампада. Любови Петровне было шестьдесят два года, но выглядела она значительно старше. Чёрный платочек; спина дугой – старуха старухой. Любовь Петровна всегда была простовата,  разговор вела без обиняков:
– Чего, Сашка, примчался? Не заладилось в Америке-то?.. – спрашивала она, заглядывая Смирнову в лицо.
– Да я, тётя Люба, и не был ни разу в Америке, – смеялся тот. – Неверно вас тут информируют.
– Деньжья-то небось много нажил?..
– Мама, ты лучше чаю гостю предложи, – морщился Квашнин.
Посидели с часик, выпили чаю с вареньем и отправились на вокзал. Полупустой автобус подъезжал к Соломенцам в сумерках. Смирнов вышел, Квашнин же поехал дальше – до Плотникова. Из головы не шёл тот прохожий, которого он чуть не перепутал с Шишовым. Ведь как на Витьку похож – прямо одно лицо. Только вот выражение… сосредоточенное почти до угрюмости – никогда у Витьки такого не бывало.
На подходе к дому Лены Квашнин смотрел вниз, под ноги, всё на-
деялся: мол, подниму голову, а в окнах свет. Не было света. На этот раз он поднялся на крыльцо, проверил замок. Потом обошёл веранду, подёргал ворота. Как и положено, ворота были заперты изнутри. Заглянул в баню: пусто. Решил зайти к Гориным, соседям через дорогу.
– Ну, сегодня от гостей отбоя нет, – говорила Антонина Горина, выглядывая с кухни. – Проходи, Лёшка, щи только из печки вынула. Витька ждать не стал, видать, к Таньке своей торопился.
– Ты про какого Витьку-то, тётя Тоня? – спросил Квашнин, раздеваясь.
– Да Шишов же, какой ещё. Он лошадь у нас оставлял, в город сегодня ездил. На попутке вернулся.
– И что же у него за Танька появилась? – поинтересовался Квашнин, думая о другом. Надо же, в десяти шагах Витьку не узнал, засомневался. Образ друга свёл к набору клише: кроличья шапка, валенки до колен да дурашливая улыбка – вот, мол, и весь Витька Шишов. Не успел он этого обдумать, как хозяйка снова его озадачила: Танькой оказалась та самая медичка, что, по выражению Шишова, «лицом не удалась».
– Подарков ей привёз. Я случайно заглянула в пакет-то, а там тапочки узорчатые, халатик такой красивенький… – рассказывала Антонина.
На вопрос о Лене женщина ответила, что той не видно примерно неделю, но что ничего удивительного в этом нет – бывало, что и дольше не показывалась. Крепко, видать, загуляла.
После ужина Квашнин вежливости ради прошёл с хозяином в гостиную и через минуту понял, что попался. Антон, плюгавенький предпенсионный мужичонка, был по натуре человеком необщительным и немногословным, но после пары рюмок он, как правило, принимался популяризировать свой инженерно-милитаристский проект под названием «Рашен-пресс». Проект заключался в создании циклопического – пяти километров в диаметре и десяти – в ширину (!) – моноцикла, внутри которого должен был располагаться многоуровневый комплекс палуб с ракетными установками, авиацией и десантными группами. Движимый атомными силовыми установками стальной колосс мог преодолеть океан, не говоря уж о морях, и стать форпостом нового мирового порядка (под эгидой, разумеется, российского триколора).
Говоря о своём детище, Антон преображался – то был уже не унылый замухрышка тракторист, а стратег и артист. К тому времени, когда он закончил с описанием конструкции гирокомпасов и перешёл к художественной части – сценкам-экспромтам, разомлевший от сытного ужина Квашнин задремал. Ему снились вьюжная ночь и помигивающие вдалеке огни. Он спешил к этим огонькам изо всех сил: знал, что один из огоньков – светящееся окно, за которым счастливая похожая на Богоматерь Лена кормит сероглазую девочку (свою маленькую копию) и дожидается его, Квашнина. Где-то невдалеке, скрытый пургой, воевал кухонный милитарист Антон. Он то гудел, как делают мальчики, играя в танки, то завывал гнусаво, изображая отчаяние и ужас недодавленных врагов русского мира. «О майн гот! О майн гот… ай-яй-яй!» – вторила ему пурга. Но Квашнину было наплевать и на недодавленных, и на Горина с его дурацким катком: он заходил в дом, и обе Лены, большая и маленькая, бежали ему навстречу.
Тут что-то громыхнуло. Квашнин проснулся и, поймав на себе укоризненный взгляд Антона, спросил бодро (будто не спал):
– Слушай, а если твой агрегат забуксует, чем его потом вытягивать?
– Вот! – воскликнул Горин. – Я об этом тоже думал. Шипы надо…
Тут – к радости Квашнина – из кухни вышла Антонина. Бросив на супруга насмешливо-презрительный взгляд, женщина посоветовала:
– Бегай, Лёшка, скорей, пока он тебе своим катком все мозги не расплющил.
Уже в сенях Квашнин спросил у вышедшей закрыть за ним дверь хозяйки, не подскажет ли она, где ещё можно поискать Лену? Женщина подумала и сказала, что та последнее время якшалась с Лидкой Гороховой, которая уже давненько, живёт в Пивкове у Николая Синицына.
Квашнин вышел, постоял минуту, думая, не двинуться ли прямо сейчас в Пивково. Решил отложить до завтра, устал. Глянув на тёмные окна Лены, он пошагал в Соломенцы. По дороге разговаривал с Верой (обижалась, что он не звонит). Узнав, что у него кончились деньги, всполошилась, обещала с утра выслать.
Лежал, смотрел в потолок со знакомыми с детства сучками и пытался вспомнить какие образы, каких зверюшек он в этих сучках видел мальчишкой? Мешали шипы горинского суперкатка: они всё плыли, плыли под закрытыми веками чередой островерхих Хеопсовых пирамид, и ни конца им не было ни краю. В конце концов пирамиды Квашнина усыпили.
На другой день сходить в Пивково не получилось. В десятом часу утра на бессменном своём мерине прибыл Шапошников с известием – умер Боря Кадетов.
– Дома умер? – только и спросил Квашнин.
– Да, у себя. Егориха к нему ещё спозаранку зачем-то заскочила, а он на топчанчике – уже того, готов. Отмаялся.
Хоть и жалко было Борю от всего сердца, но подумалось Квашнину – 
невольно подумалось – о своём: Лена брата любила и, прослышав о его смерти (а вести такого рода разносились по округе со скоростью невероятной), непременно объявится. Квашнин решил ехать. По дороге завернули к Смирнову. Тот засобирался с ними.
Возле крыльца общежития толклись мужики. Одни стояли понурые, зыркали по сторонам тоскливо; другие (видно, что разговлённые) вели беседу, посмеивались, поплёвывали. Шапошников уехал, Квашнин со Смирновым зашли. У Бориной каморки, опираясь на косяк открытой двери, стояла девица в накинутой на плечи просаленной фуфайке и в шлёпанцах. Почёсывая лодыжку одной ноги пальцами другой, она курила и с кем-то, в комнате, перешёптывалась.
С гордым, даже высокомерным видом Борис лежал на своём узком, напоминающем вагонную полку топчанчике со сложенными на груди руками. Морщины, как и все меты тяжёлого, затяжного пьянства, с его лица пропали – лет пятнадцать сбросил Боря, не меньше. Квашнин на помолодевшего Борю долго не смотрел – взглянул и отвёл взгляд. Нет человека, чего уж там смотреть.
На кровати сидела мать Бориса (привезли из Остовищ), болезненно-полная седая женщина, и ещё одна, неизвестная Квашнину, старушка. Накуксившись, скосив полузакрытые глаза в окно, мать покойного что-то тихо бормотала себе под нос. Квашнин подошёл, тронул за плечо.
– Тётя Дуня, родню-то оповестили?
Старуха взяла его руку и, приникнув щекой, окропила влагой.
– Ох, Лёшенька, что родня… Хоронить-то на что, не знаю: у самой на умирало только-только скоплено…
По лестнице процокали каблуки; повеяло духами.
– Эх, Бориска, Бориска, сколько тебе говорено было: бросай! Не послушал, вот и лежи теперь, как воробей, – лапки кверху, – раздалось от двери.
По голосу Квашнин узнал Валентину Сергеевну, мать Лены. Обернулся – и где-то в районе диафрагмы заныло: и сквозь возраст, и сквозь косметику проступало сходство с Леной. Проступило и пропало: другой человек. Женщина подошла к Борису пожурила его, высокомерного, ещё немного, пожалела и склонилась к матери покойного.
– Ничего, Евдокия, шибко-то не переживай. Хуже, чем в этом пердильнике, ему не будет, – сказала она и, достав из сумочки конверт, сунула его старухе: – Это тебе от нас с Павлушей. – Она вздохнула и огляделась, брезгливо вздёрнув губу. Заметила Квашнина.
– Здорово, Лёшка. А моя-то красавица где?
– Не знаю, не могу найти.
Хмыкнув, женщина мотнула головой на дверь – выйдем, мол.
Квашнин спускался по лестнице следом за всё ещё красивой моложавой – даже под шубкой угадывалась гибкая поджарая фигура – женщиной, которая, подобно боевой ракете, несла в себе кумулятивный, пробивной заряд энергии, и думал: «Как бы там жизнь ни складывалась – 
счастье, что Лена ничем, кроме лица, на неё не похожа».
На улице Любовь Сергеевна стала говорить (почему-то шёпотом), поглядывая в сторону чёрного внедорожника, чтобы Квашнин передал Лене, что Павлуша обещал снять для неё в Твери квартиру и помочь с работой.
– Пусть тут дурью не мается и едет. Он сделает, коли обещал, Павлуша-то, – нашёптывала она. – Он богадельнями заведует: собак, кошек разных обихаживают. Вот он, Павлуша-то, – Любовь Сергеевна повела глазами.
Из внедорожника вылез упитанный блондин средних лет в расстегнутом демисезонном пальто и встал, расставив ноги и заложив руки за спину. Весь округлый, солидный, с начальственно-невозмутимым лицом.
– Всё, побежала я, – заторопилась Любовь Сергеевна, – передай ей обязательно. – Она подошла к блондину, который неожиданно оказался маленького роста, и они уехали.
Глядя вслед тяжёлой машине, которая играючи сметала на своём пути гребни снежных наносов, Квашнин кривил губы – усмехался ненароком мелькнувшей мысли спросить Любовь Сергеевну о ребёнке Лены. «Был, да сплыл, чего уж теперь…» – ответила бы она скороговоркой. Не тем Любовь Сергеевна была человеком, чтобы о чём-либо сожалеть, пусть даже и о несостоявшемся внуке или внучке, тем паче отягощённая такой заботой – как бы кошачьего попечителя Павлушу не упустить.
На другой день Квашнин никуда не пошёл, пролежал полдня в кровати. Потом кое-как поднялся, затопил печь, сходил за водой и снова лёг. Смерть Бори его, конечно, не потрясла (давно было видно, что не жилец), однако выбила из колеи основательно.
Вечером зашёл к Смирнову. Здоровяк и красавец точно увял; накрывая на стол, суетился по-стариковски, покряхтывал, даже как будто в габаритах уменьшился. Сели пить чай; разговор не клеился, а в конце Александр вдруг сказал: «Знаешь, старина, нет тут никакого Бога». Пояснять он ничего не стал, но понятно было, что сказанное к смерти Бори Кадетова отношения не имеет.
Договорились на завтра встретиться, чтобы проводить Борю. Возвращаясь от Смирнова, Квашнин завернул к тёте Кате Мишинкиной. Ещё в сенях услышал переборы гармошки. Присев на скамеечку возле печки, старуха наигрывала на потрепанной трёхрядке. На столе початая четвертинка водки, закуска. Кивнув Квашнину на стол (мол, проходи, выпей), тётя Катя откинула назад голову и завела: «В ночь её поешт увёш…» Раскрасневшееся личико, голубенькие глазки – куколка-старушка с лубочной открытки. Квашнин засиживаться не стал. Принёс три ведра воды, охапку дров и ушёл к себе.
Когда на следующий день они со Смирновым подошли к общежитию, Борю уже вынесли. До большака гроб несли на плечах, потом погрузили в сани. Среди провожающих Лены не было. До самой Шалихи – 
деревни, через которую проходила дорога к кладбищу, – оглядывался Квашнин, вдруг появится. Так и не появилась.
По жиденькой – человек из пятнадцати – процессии хлестал снег. Народ жался в одёжки, прятал лица. На санях по обе стороны гроба сидели три старухи-плакальщицы и мать Бори. Ледащая кобылёнка то и дело останавливалась и, будто желая показать, что вовсе не от усталости останавливается, а по делу, каждый раз вываливала порцию яблок. Чуть в стороне, по бездорожью, сидя в санях, ехал пьяный Шапошников. Сани кренились; Шапошников заваливался то в одну, то в другую сторону и тут же выпрямлялся, как Ванька-встанька. В хвосте процессии, путаясь в полах великанского пальтугана, ковылял престарелый пьянчуга Пётр Астахов. Отхлёбывая на ходу из бутылки, он фыркал по-лошадиному и мотал утеплённой строительным подшлёмником головой.
– Что-то Витьки Шишова не видно, – прикрываясь от ветра воротником, крикнул Квашнину Смирнов. – Не звонил ему?
– Звонил пару раз – недоступен, – ответил Квашнин и подумал, что и правда куда-то Витька запропастился. Раньше стоило приехать – он тут как тут, едва не каждый день наведывался. А в этот раз единожды только и показался…
Хоронили в спешке: погост располагался на холме, и ветер пробирал до костей. Плакальщицы похныкали чуть-чуть и умолкли, дрожа как мелкие собачонки. Только Астахов в броне своей драповой хламиды попытался толкнуть речь. Он выкрикивал что-то, обращаясь то к мёрзлому холмику могилы, то разворачиваясь к озеру – эпицентру снежной круговерти. Грозил кулаком, а вокруг багрового лица с белой щёткой усов точно клапаны будёновки хлопали уши подшлемника. «Иже… еси… ети тя в душу! В крестовину! Бога! Мать!.. Владимирыч, отец ты наш…» – неслось вслед скрюченным, пропадающим в метели фигуркам.
На поминки Квашнин со Смирновым решили не ходить. В общаге через час, а то и быстрее, напьются вусмерть, а в Остовищах, у матери, одни старухи – у них свои разговоры. Прошли Плотниково; у развилки Квашнин остановился и, придерживая капюшон куртки, сказал, вернее, крикнул: «Всё, Саня, давай. Мне в Пивково надо».
Смирнов кивнул и пошагал по большаку. Квашнин свернул и по заметённой дороге двинулся в Пивково. Валки заносов следовали один за другим через каждые два-три метра. А когда проклявший и погоду, и себя дурака, и противную Ленку, Квашнин подходил к деревне, валки слились в один полуметровый слой.
Дверь в избу Синицына оказалась не запертой. В полутёмной прихожей, которая служила и кухней, Квашнин налетел на валявшийся табурет, выматерился.
– Кто ещё там лазит? – донёслось из-за приоткрытой двери подпорченное хрипотцой контральто и добавило тише: – Котёнок, какого хрена  дверь не запираешь?
– А ты чё, воров стала опасаться? – саркастически хмыкнул «котёнок».
Больше половины из своих сорока пяти Николай Синицын отсидел, и отсидел исключительно за кражи, так что сарказм его был уместен. В родных краях он, следуя мудрой поговорке, никогда не бедокурил, поэтому и относились к нему без всякой предвзятости.
Встретили Квашнина по-свойски. Рыжий, простоватый лицом, но со сторожким взглядом хозяин сразу после рукопожатия хлопнул на стол бутылку.
– Выпей, Лёшка, – сказал он и добавил: – Не бойся, не отравишься: натуральный продукт.
– И до вас как-то докатилось, – удивился Квашнин.
– Ленка же заходила, – объяснила Лида, толстушка с куцым гидроперитным хвостиком, – она как раз из Соломенец, от тебя шла. Деньги собиралась у Рогова вытребовать, чтобы как-нибудь тебя в больницу отправить. Плакала: боюсь, говорит, помрёт Лёшка. А ты что, не 
видел её?
– Не могу найти, как в воду канула. К вам вот завернул спросить. 
С похорон иду: Борька Кадетов умер.
Женщина тихонько охнула. Синицын выругался и вздохнул:
– А мы тут засели, как на киче, ни хрена не знаем. Давайте хоть помянем тогда.
Помянули. Выпили по полстакана, вспомнили о незлобивости, кротости покойного, о загубленных его талантах. Ругнули судьбу-злодейку, местных чинодралов и себя самих – равнодушных.
Квашнин собрался идти. Синицын вышел за ним в сени.
– Я Ленке говорил, – сказал он, хмурясь, – чтоб не вздумала там, у Рогова, скандалить. С этим типом аккуратней нужно: напрочь отмороженный. Ты, кстати, тоже имей в виду.
Выйдя от Синицына, Квашнин направился к коттеджу Рогова. Подошёл к воротам; облепленные снегом щурились камеры слежения. Нажал клавишу переговорного устройства.
– Чё надо? – спросили из динамика.
– Выйди на минуту. Вопрос есть, – сказал Квашнин.
Через пару минут из калитки в воротах вышел парень с глупым заспанным лицом.
– Ну, чё те? – провыл он, прихлопывая пятернёй зевок, но, мазнув по Квашнину взглядом, сменил тон: – Извини, дядя Лёша, не узнал сразу.
Парень оказался сыном Сергея Морозова, тракториста, с которым по окончании девятого класса Квашнин работал на посевной и другой раз, припозднившись, ночевал у него дома. Роману – так звали парня – тогда было лет семь. Заметив, что «дядей» его называть не стоит, Квашнин спросил о Лене.
Поморщив немного лоб, Роман припомнил, что да, кажется, заходила. Но вот как уходила – этого он вспомнить не смог. «У Суна надо спросить», – сказал он, пояснив, что на воротах обычно дежурят трое: он сам, кореец Сун и Игнат, «хохлацкая морда»; твёрдого графика не существует – меняются как попало. На вопрос Квашнина, нельзя ли поговорить с его сменщиками, Роман ответил, что «хохла» хозяин зачем-то командировал в Тверь, а корейца придётся искать на территории, так как телефона у него нет. «Завтра приходи, если так уж надо. Я косорылого предупрежу», – пообещал он.
Поблагодарив парня, Квашнин пошагал обратной дорогой. Дома съел «Ролтон», выпил чаю и включил приёмник. Покрутил колёсико настройки и – грянул марш Мендельсона. Рука сама дёрнула шнур: померещились мёрзлые комья, гроб, а в гробу – застывший профиль Лены. Квашнин накинул куртку и вышел на улицу. Стоял на крыльце, втягивал носом холодный воздух. Нельзя позволять себе таких фантазий – беду накличешь.
Сбив панический приступ, вернулся в дом. В сенях услышал соло «Скорпионз» – телефон. «Деньги получил?.. – тревожилась Вера. – Почему не звонишь?.. Когда тебя ждать?..» – «Вера, тут сложный сейчас очень момент, а ты меня с толку сбиваешь... Скоро позвоню. Всё», – сказал Квашнин, не сумев скрыть раздражения. И тут же об этом пожалел.

6

Одетый в одну робу немолодой тёмный лицом азиат стоял на ветру не ёжась и смотрел в шею Квашнина.
– Значит, говоришь, сам видел, как она за ворота вышла?
– Точно, – кивал кореец.
– Сун, на меня смотри, – потребовал Квашнин.
Кореец поднял глаза.
– Как по улице шла, видел? – спросил Квашнин, сам не зная зачем.
– Точно, – кивал Сун.
Всю обратную дорогу Квашнин пытался себя урезонить – выбросить из головы мёрзлые комья. И не мог. Ведь больше недели – ни слуху ни духу, будто с позёмкой её унесло. Последним её видел кореец; врёт, не врёт, поди угадай…
Вечером сидел у окна, мучил одеревенелую голову: что ещё предпринять, где искать? Падающую из окна полосу света пересекла лошадь, за ней – сани. Возница, женщина,  смотрела на его окна.
Ольга Монахова искала Шапошникова: не ночевал дома. Уехал с утра на лошади и пропал. Поздно вечером мерин вернулся с пустыми санями. Ольга с утра объехала три деревни – нигде Шапошникова нет. Квашнин напоил гостью несладким чаем (больше угостить было нечем) и успокаивал как умел.
– Он обычно всегда, хоть под утро, да возвращался, – говорила Ольга, – а тут… пропал. Дёргайся теперь... Достало уже это всё… – она смолкла.
Понурившись, смотрела в окно; припухшие глаза, загрубевшая, обветренная кожа.
Квашнин  молчал.
– Хороший он, Юрка-то, жалко его, а надо бы мне уйти, – заговорила она снова. – Он меня за собой на тот свет утянет... Сколько уж у нас тут народу перемёрло – не счесть. И всё нестарые ещё мужики, бабы. Работы нет; ехать куда-то надо, а куда?.. Фермерствовать хотят, а сунься поди за ссудой... Не все оборотистые-то, не все. Вот и глушат спиртягу роговскую до сдыху – дёшево и сердито.
– Почему роговскую?..
– Так он же этот, как его?.. Да, дилер. Ему эту отраву откуда-то доставляют, а он уж её по точкам, по спекулянтам развозит. Не сам, конечно.
– Понятно.
Ольга стала собираться; сняла с вешалки куртку и вдруг, то ли хмыкнув, то ли хихикнув, сказала:
– Это… если хочешь, полежим, давай…
– Не выдумывай. Иди, коли собралась. – Квашнин отвернулся к окну.
До ночи прослонялся по дому, всё надеялся – вдруг осенит. Не осеняло. Вышел на улицу. Походил перед окнами, подошёл к ветле у заборчика. Одним давним летом, когда Квашнину было лет четырнадцать, ветлу облюбовал коршун. Прилетал почти каждый день, обычно под вечер. Садился рядом с вершиной, ветка прогибалась под его тяжестью, и, чтобы удержать равновесие, коршун расправлял крылья. Квашнину нравилось смотреть на большую красивую птицу, ему казалось, что не случайно она выбрала это дерево – его дерево. Ему виделся в этом добрый знак. А потом, когда его не было дома, пришёл дядя Гриша Мохов и застрелил коршуна. По-своему Мохов был прав (коршун таскал цыплят), но той же ночью Лёшка выбил стёкла у него в окне. Дело было не в коршуне – Квашнин, взросший под аккомпанемент предсмертных хрипов забиваемого скота, к смерти животных относился по-крестьянски, то есть без сантиментов, – дело было в том, что Мохов вторгся на его территорию.
Вспомнившаяся история с коршуном живо увязалась с Роговым, который в некотором смысле тоже вторгся в чужую территорию. Однако не это сейчас Квашнина беспокоило – беспокоило то, что при упоминании имени фермера у него стали возникать скверные ассоциации. Всё те же мёрзлые комья, то бишь могильный холмик. А холмика – даже умозрительного – Квашнин снести не мог. Стоило ему это вообразить, как беспутная  брошенка, подружка мокроносых мотоциклистов оборачивалась семилетней девчушкой, которую он, самозваный брат, потерял где-то на вьюжной тропе, по дороге из школы к дому. От таких мыслей ему делалось плохо до дурноты, и он, торопясь, начинал выстраивать логические цепочки, чтоб такой гибельный сценарий отринуть. Выстраивал, сбивался – и снова видел заснеженное ночное поле с бредущей по нему детской фигуркой.
Почему именно замерзание мерещилось Квашнину, он и сам не знал. С большей вероятностью Лену мог зарезать ополоумевший собутыльник или же она могла повеситься в каком-нибудь чуланчике. Да и Рогов из головы не выходил:  так и слышалось за «точно» темнолицего азиата хозяйское напутствие: «Смотри, Сун, лишнего чего не сболтни…»
С утра выпил жиденького чайку и снова пошагал в Пивково. День был хоть и пасмурный, но тихий, внятный. Быстро прошёл прочищенным большаком и свернул на дорогу к Пивково – тоже, на счастье, прочищенную.
– Чего ты опять?.. – спросил Роман из динамика.
– Рогова позови. И скажи ему, если не выйдет, я с Бариновым вернусь, и не с одним.
– Мля-а-а… – проблеял динамик и смолк.
Квашнин закурил и стал ждать. Минут через десять потянулся к кнопке, но опустил руку: за воротами послышались голоса. Высокий мужчина в камуфляжной куртке шагнул было за порог открывшейся калитки, но обернулся и махнул кому-то досадливо (иди, мол, без тебя разберусь). Встал напротив Квашнина. Университетский тип: правильные подсушенные временем черты; очки в золотой оправе; за стёклами – 
льдистый, оцифровывающий взгляд.
– Ну, молодой человек, что за шум?
– Пименову ищу. К вам зашла, и всё – больше её не видели.
– Вам же, кажется, Сун объяснял.
– Он двух слов связать не может.
Рогов вздохнул сдержанно (отвлекают, мол, разной чепухой) и детально обрисовал обстоятельства встречи с Леной. Говорил с нотами доброжелательности. Сказал, что рассчитался с Леной полностью, 
что никаких претензий с её стороны не было и расстались они по-дружески. Напоследок он добавил, что своими глазами видел, как Лена покинула территорию усадьбы, вышла за калитку. «Я как раз в конторе нашей у окна стоял, – сказал он и, уже взявшись за дверь, добавил: – Вот, собственно, и всё. Удачи».
– А давайте запись с камер посмотрим, – сказал Квашнин.
Доброжелательности в голосе Рогова ничуть не убавилось.
– Послушай, сынок, так дело не пойдёт, – поправив очки на переносице, мягко заговорил он, – ты тут ходишь, выспрашиваешь непонятно что, людей моих от дела отрываешь, меня теребишь, и никто, заметь, тебе слова худого не сказал. По-человечески к тебе – выслушивают тебя, объясняют, а ты что же, наглеть начинаешь?.. У меня, милый, это не прокатит, даже не думай. Ступай потихоньку и больше сюда не приходи. А Баринову своему передай:  будет доставать – себе хуже сделает.
– Передам, – сказал Квашнин и, развернувшись, пошагал к выходу из деревни. Обдумывал разговор. И впрямь дядя непростой: как-то не по себе от его ласковости стало. Но, похоже, не врёт – он тут ни при чём. Что же теперь? С чего начинать?.. Оставалось одно – начинать сначала.
Половину Плотникова заселяли приезжие – эти Квашнина не знали. Стучал в окна; за заборами бесновались крупные, как на подбор, собаки. Некоторые хозяева – не хуже собак – источали подозрительность, смотрели косо. В одном месте дородная старуха напустилась на Квашнина с бадиком, в другом – он едва увернулся от зубов лютого кавказца.
Помогли доброжелательные забулдыжки. В предпоследнем от края домишке похмельная парочка Лёлик и Толик назвали две деревни – Ромачёво и Закрупье, о которых, по их словам, Лена частенько упоминала. В одной из этих деревень (в какой именно, Лёлик с Толиком не помнили) один зажиточный фермер настойчиво звал Лену замуж, в другой ей предлагали работу в пошивочной мастерской.
Ромачёво с Закрупьем располагались с другой стороны районного центра; нужно было город объезжать, и в итоге выходил крюк в полсотни километров. Без машины не обойтись. Тут Квашнин вспомнил о переводе и пошагал на почту. Деньги пришли; дело стало за паспортом. Пришлось возвращаться в Соломенцы.
Дома съел последний «Ролтон», отдохнул с полчаса и пустился в обратную дорогу. Получив деньги, зашёл к фермеру из местных. Иван Шипарёв, грузный пятидесятилетний мужик, Квашнина признал, однако цену заломил немалую, пришлось поторговаться.
Выехали в четвёртом часу. Сначала Шипарёв ворчал на Квашнина, мол, надо было пораньше приходить, чтоб вернуться засветло; затем, как-то хитро славировав, он переключился на власть имущих и не-
ожиданно рассвирепел. «Нет, подумать только, пятьсот миллиардов!.. Пятьсот миллиардов – коту под хвост!» – кричал он, тряся перед собой мясистой багровой пятернёй. Припоминая всё новые и новые «косяки» «этих подлюг», он с силой хлопал по баранке ладонями и каждый раз резко при этом тормозил. Квашнин забеспокоился – как бы в кювет не слететь. На счастье, запал фермера пошёл на убыль: «Когда же они о народе вспомнят, а, Лёха?.. Когда совесть-то у них проснётся?..» – уже смиренно, с горечью, вопрошал он. Вопрос был риторическим; Квашнин промолчал. Замолчал и фермер.
До Закрупья добрались ещё засветло. Поспрашивали у прохожих о пошивочной мастерской. Их направили в соседнее Ромачёво. Доехали до Ромачёва. В мастерской – бетонной коробке из двух комнат – работали четыре женщины. Одна из них – симпатичная молодая брюнетка – 
оказалась хозяйкой. На вопрос Квашнина о Лене сделала удивлённое лицо: сто лет её не видела, но, кажется, да, разговор о работе у них был. Тогда Квашнин спросил о женихавшемся фермере.
– Да, да, помню, – заулыбалась девушка, – это дядя Коля Фролов. Он ко всем подряд сватался, до того, бедный, досватался, что в дурку увезли. Правда, правда, – подтвердила она, заметив недоверчивый взгляд Квашнина, – с ума сошёл.
Обратной дорогой возвращались в сумерках. На подъезде к Соломенцам Квашнин как бы между делом завёл разговор о Рогове. Тот, судя по всему, Шипарёву нравился: «Артист!» – сказал он, причмокнув и покачав головой. Затем последовала история о том, как изящно Рогов обманул фермера Зеленкова, известного пройдоху, да его же прилюдно и осрамил. «Артист!» – с удовольствием повторил Шипарёв.
– Артист… – сказал Квашнин, глядя на красные огоньки удаляющегося пикапа. Задумавшись, он постоял ещё минуту, потом двинулся к Соломенцам. Когда подходил к дому, позвонила Вера. Разговаривать он с ней не стал, попросил перезвонить через час. Зашёл в дом, разулся и лёг прямо в куртке. Смотрел в потолок и ни о чём не думал; не сказать, что был сокрушён, просто измотан. Как отреагирует Вера, когда он скажет ей всё как есть, не волновало его сейчас – устал, не хватило его на Веру.
Задремал, однако уснуть не успел: снова позвонила Вера. Спросила после паузы: «Лёша, чего молчишь-то? Почему так дышишь?..» – «Воздуха набираю…» Набрал воздуха и рассказал. Теперь замолчала Вера. Помолчав, сказала, что таких благородных людей, как он, она ещё не встречала и что он всё правильно делает. «Спасай её, Лёша, если ещё можно спасти, – сказала она, – а обо мне не беспокойся. У меня всё в порядке».
Такого Квашнин не ожидал и – никакого облегчения. Лучше бы попрёки да слёзы – как в таких случаях заведено. Своим «обо мне не переживай» Вера только добавила ему груза. «И ведь от души говорила, дурочка малахольная», – думал он, который раз вытаскивая из тухнущего дисплея её фотографию.
Засыпая, путал в мыслях Лену с Верой, спасал обоих, а они спасали его. На другой день, около полудня, пришёл Смирнов. Бизнесмен выглядел приободрённым, потерянность из глаз пропала. Сказал, что на днях уедет и хотел бы поддерживать связь. Поговорили немного, и тут объявился Баринов.
– В Остовищах был. Следак попросил съездить, уточнить кое-что насчёт убиенного младенчика, – сказал он. – Вот и завернул: дай, думаю, к парням заскочу. Разъедетесь, когда ещё увидимся.
Капитан, несмотря на вымотанный вид, был как-то нервически оживлён – потирал ладони, дёргал щекой и без нужды нырял взглядом за окно. А когда Квашнин ему это заметил, сказал, снова потерев ладони, что скоро он накроет Рогова.
– Убедил ребят без ордера рискнуть. Всё равно мы его, суку, раскрутим, а победителей не судят, – сказал он и, помрачнев, добавил: – Про Юрку-то Шапошникова слышали? Вчера в больницу привезли. Пьяный с саней свалился, обморозился. На ногах несколько пальцев отсекли, но, говорят, гарантии нет.
– Какой гарантии нет?.. – спросил Квашнин.
– Что ноги сохранить удастся.
Смирнов засобирался было ехать с Бариновым в город, в больницу, но тот его отговорил: дескать, с утра лучше ехать, когда Юрка окончательно в себя придёт.
Капитан взглянул на часы и заспешил. Квашнин вышел за ним на крыльцо.
– Вы когда к Рогову-то собираетесь нагрянуть? – спросил он.
– Сегодня ночью, а что?
– Да так… просто спросил.
Баринов прищурился:
– Ну-ка, ну-ка, поподробней.
Квашнин рассказал о своих невнятных подозрениях.
– Что ж ты молчал, дуралей?.. От этого чёрта чего угодно ожидать можно. Но ты не парься: весь навоз из него вытрясу – что надо и что не надо расскажет. Будь уверен. – Баринов усмехнулся; левая щека и глаз дёрнулись в судороге.
На крыльцо вышел Смирнов.
– Чего шепчетесь?
– Да вот думаем, как Сашку Смирнова половчей отоварить. Опять, сука, бабке растрепал, что курили за амбаром, – смеялся Баринов. – Ладно, парни, счастливо! – Он пошагал по тропинке.
Квашнин со Смирновым смотрели ему вслед. Удалялся товарищ детских игр – резкий, поджарый, с волчьей повадкой. «Этот, пожалуй, вытрясет…» – вспомнив слова Глеба, подумал Квашнин.
День тянулся долго. Чтение, тихая его гавань, который уж день было для него недоступно: из предложений выпадали слова, он искал их, находил, но терял смысл. Смотрел на ряды теснившихся в обшарпанных рамках фотографий и недоумевал: зачем их вывешивали? Подбоченившиеся коротышки с чубами, какие-то девицы, старики, старухи – все точно сурикаты тянули напружиненные шеи вверх. Хотя нет, сурикаты живые милые зверюшки, а эти – все как один – со стеклянными глазами чучел. Загримированные мертвецы, которых когда-то было модно фотографировать в домашнем интерьере, выглядели более живыми.
Тут Квашнин подумал о Лене – сохранились ли её фотографии?.. Где-то, кажется, должны быть… детские. Он вытащил из тумбочки два потрёпанных альбома и, усевшись на пол, принялся их перелистывать. Незакреплённые, рассованные как попало, фотографии сыпались на пол, он просматривал их мельком, откладывал в сторону. Закончив с альбомами, выгреб из тумбочки старые журналы, газеты, какие-то ведомости и принялся перебирать. «Как же так… – бормотал он, перетряхивая журналы, – не может такого быть…» Когда уже почти всё было просмотрено, перелистано, перетряхнуто – из старой «Работницы» выскользнула чёрно-белая с загнутым уголком фотография. Квашнин поднял её, сел на диван ближе к светильнику. Две девочки, касаясь плечами, стояли на фоне низкого большого солнца, обеим лет по двенадцать. Видно, какой-то мальчишка (не он ли сам?) щёлкнул их «мыльницей» мимоходом. Почти неразличимые лица с тенью улыбок, протуберанцы распушённых волос, смазанный задний план, – всё было призрачным на этой фотографии. Призрачный мир.
Квашнин погладил фотографию и, не выпуская её из рук, подошёл к окну. Смотрел в темноту и думал том, что хорошо бы ему сейчас напиться – напиться вдребезги, чтобы выплакаться, наконец, прорыдаться как следует с матерщиной и проклятиями дикому заозерному своему стоицизму, то бишь твёрдолобости. Ведь как увечный за подпорки цеплялся за здравый смысл; во главу угла ставил набор мелкотравчатых обезьяньих истин, по которым всего главней, чтобы удобно было, сытно, седалищу мягко. Для того и с бабой сошёлся, и денежки зарабатывал, да что денежки – самообразовывался и то ради удобства, чтобы уж и душе мягко было. И так вроде всё ладненько, ровно двигалось – уже и трёшка в новом кирпичном доме просматривалась, и «Улисс» неподдающийся сдавал позиции, а всё ж таки поскрёбывало что-то на душе, ныло... А другой раз и совсем погано становилось: вроде потерял что-то необыкновенно важное для себя, ценное, а что именно – никак не вспомнить. Оттого и застывал столбом посреди рабочего дня, стоял на пандусе, морща лоб; и всё шарил, шарил глазами по стенам, крышам, небу пустому – подсказку высматривал. А подсказка-то в тумбочке под телевизором, в старой-престарой «Работнице»: вот она, утрата, – мир, где живут стойкие неандертальцы и великодушная девочка Лена…
Оставаться дома стало невмоготу. Квашнин оделся и пошагал к тёте Кате. Принёс ей воды, дров и сидел, слушал старухины россказни про её весёлого доброго мужа Павла Мишинкина, который помнился Квашнину плешивым желчным старикашкой.

7

Вернулся домой, и не успел раздеться, как явилась Гусакова. Не постучала, как было заведено, а сразу зашла в избу – трезвая, смиренная видом. В руках – початая бутылка водки.
– Лёха, выпей со мной, пожалуйста, – сказала она. – Неприятности у меня.
Квашнин отказался наотрез – сказал, что должен прямо сейчас уходить. Так же смиренно Гусакова заметила, что, несмотря на собственные неприятности, она пришла с хорошими для него новостями, но коли ему некогда, она может и в другом месте выпить. Квашнин приоткрыл дверь – пора, мол.
– Ладно, – согласилась Гусакова и, уже шагнув за порог, пробормотала: – Не хочешь – как хочешь. Она там тоже не больно-то горюет.
– Кто?..
– Ленка твоя, кто ещё…
Он взял Гусакову за плечо, заглянул в лицо: усишки; капелька под носом; глаза пустенькие – ничего не разберёшь, смотри не смотри. Лиза скинула его руку, пошла к лестнице. Квашнин её вернул. Усадил за стол, поставил перед ней стаканчик, принёс закуску – ломоть хлеба, соль и луковицу.
– Больше ничего нет, извини, – сказал он.
Одна Лиза пить отказалась, дескать, не алкоголичка какая. Пришлось Квашнину выпить. После первой же стопки Лиза без проволочек поведала, что встретила в Плотникове тётю Дуню Шенькову, которая видела Лену и даже разговаривала с ней.
– И где же она есть, Лена-то?
– Лена, Лена… Я выпить с тобой пришла, поговорить, а ты заладил… Не у одного тебя неприятности.
Выпили ещё. Пришлось выслушать о Лизиных неприятностях. Луиза, кошка Гусаковой, пришла с гулянья с обгрызенным хвостом и, кажется, изнасилованная. Занемогла. Квашнин посочувствовал и спросил, что же всё-таки рассказала тётя Дуня о Лене.
– В Дубровке она, на работу тама устроилась.
– Так и знал!.. Чёрт тебя... Там уж лет пятнадцать никто не живёт. Ты меня что, специально изводишь?..
Сокрушённо покачав головой (что, мол, за народ недоверчивый пошёл), Гусакова разъяснила, что уже как года три в Дубровке обосновались две семьи из Питера, построили там коровник и благополучно фермерствуют.
Квашнин начинал Лизе верить. Взглянул на часы: без двадцати десять. От Соломенец до Дубровки не больше семи километров.
– Лиза, может, съездим?
– Не уж, извини. Тащиться на ночь глядя…
– Я тебе пятьсот рублей дам. И бутылку сверху.
– Тысячу и бутылку тоже. В Плотникове и купишь.
Квашнин согласился, а Лиза, вдруг усомнившись, потребовала показать деньги. Он показал. Ровно в десять они вышли из дома.
В Плотникове, купив у спекулянтов бутылку водки, завернули к Ольге Монаховой и застали её в растерзанном виде (со страшного похмелья). Стала плакать, корила себя: «Сука проклятая! – причитала она. – 
Юрка помирает там, а я… только и узнала… Второй день – в сопли». Квашнин предложил ей похмелиться, а сам отправился за дровами (в доме, как и обычно, было нетоплено).
Женщины выпивали; Квашнин тем временем растоплял голландку. Насчёт лошади договорились; пора было выезжать, однако запьяневшая Лиза, не желая оставлять бутылку, тянула время. «Как хочешь, Лизавета, а я поехал», – сказал Квашнин, направляясь к двери. Гусакова, хватанув на посошок, поспешила следом и, пока он запрягал лошадь, всё пыталась выманить у него тысячу.
Выехали из деревни. Санный след уходил в поле – укрытую сырой мглой плоскость. Лошадью правила Лиза. Несмотря на её грозные понуканья, мерин не спешил, трусил еле-еле. Сзади горели огоньки Плотникова; с левой стороны мерцала цепочка огней Пивкова. Минут через двадцать, повертев головой, Гусакова пробормотала: «Вроде здеся…» – 
и стала заворачивать. Теперь ехали по бездорожью. Дряхлый мерин стал уставать и, когда Лиза дёргала вожжи, возмущённо всхрапывал.
Непонятным образом (Квашнин потерял ориентацию) они оказались у самого леса и ехали вдоль его опушки. Огоньки деревень отдалились. Стали встречаться кусты и отдельные деревца; скоро ехали по редколесью. В конце концов мерин встал. Квашнин злился. Надо же таким дураком быть: нашёл кому поверить.
Он вылез из саней и минуту успокаивал животное: поглаживал, приговаривая, что на ум придёт, потом вернулся в сани и взял вожжи. Мерин тронулся. Вскоре впереди показался силуэт строения. Подъехали. Полуразрушенная кирпичная будка. Чуть дальше виднелся покосившийся сарай с торчащими в разные стороны стропилами. Квашнин вдруг вспомнил: они были на месте, где раньше стояла дубровская молочная ферма. Сама деревня должна была находиться шагах в трёхстах, прямо за будкой; однако, кроме темнеющего в серой мгле кустарника да редких деревьев, впереди ничего не было – от Дубровки не осталось и следа.
– Что ж ты, Лиза, – сказал Квашнин, – поверил тебе…
Гусакова, которая прикорнула на сене, громко засопела. Вдалеке треснул выстрел – и как по команде повалил крупный мокрый снег. «Не из ружья палят, – отметил про себя Квашнин, – что-то посерьёзней…»
Выехали из подлеска; огоньки деревень скрылись за глухой завесой снегопада. Хоть как-то сориентироваться стало невозможно. Квашнин в подобных переделках бывал не раз, так что его это не испугало. Заблудились, похоже, но ничего страшного: лошадь дорогу всегда найдёт. Хлопнув вожжами по крупу мерина, он завязал их на передке саней, устроился поудобнее и прикрыл глаза.
Забирая влево, мерин ускорял шаг; уютно посапывала Гусакова. Квашнин угрелся и, задрёмывая, уже видел свет заветного окна, где его ждали две Лены – маленькая и большая, – как вдруг невдалеке послышался собачий лай. Он сбросил отяжелённый снегом капюшон, огляделся: с обеих сторон плотные ряды сосен – просека. Завертела головой Лиза:
– Ты  куда заехал-то?
– Куда надо. – Квашнин развязал вожжи, подхлестнул мерина.
Просека могла привести только в одно место – в Красный Вихрь с его единственным обитателем Виктором Шишовым. В предчувствии корма и отдыха мерин перешёл на бодрую рысь и вскоре вынес сани на обширную овальную поляну, где из-за облепленных снегом скирд светил огонёк. Лаяла собака.
Мерин остановился у сколоченных из жердей воротец. Дом заслоняли скирды. Сбоку, освещая крышу сарая, на невысоком столбе горел фонарь. Квашнин слез с саней, открыл воротца и, не обращая внимания на заходящегося лаем пса, пошагал к тёмному дому. Поднявшись на крыльцо, он приготовился постучать в дверь, но опустил руку: на двери висел замок. Огляделся: ни следа – все дорожки завалены снегом. Взглянул на часы: без нескольких минут полночь.
– Эй, ну чё ты там застрял?.. – торопила из-за скирд Лиза.
Квашнин направился к саням, но его окликнули:
– Ты кого с собой притащил? – прошипел вынырнувший из заулка Шишов. Он был на лыжах; за плечом – ствол.
– Да Лизка это Гусакова, заблудились с ней. А ты чего не спишь? Всё браконьеришь?..
– Иди, скажешь, что спал я, – не отвечая, приказал Шишов.
Слегка удивлённый Квашнин пошагал к воротам. Лиза только привязала лошадь и несла ей из саней охапку сена.
– Чего он там, дрыхнет, что ли? Выпить-то у него есть?.. – спрашивала она.
Зашли в дом. В спортивных штанах, футболке и тапках на босу ногу (только, мол, поднялся) Шишов убирал со стола. Быстрыми чёткими движениями он в какую-то минуту навёл в кухне порядок. Позвал за стол. Лишь только Квашнин с Лизой уселись, на столе появилась бутылка самогона. На газовой плите шипела сковорода. Звякнула об пол тарелка; Шишов выматерился с таким ожесточением, что, задохнувшись, смолк. И тут же рассмеялся: «Вот ведь мудила косорукий…» – сказал он, разведя руками.
Непонятная нервозность Шишова пропадала по мере убывания самогона, однако ж не тот это был Витя, что знал Квашнин. Улыбается так же широко – а взгляд каждое движение гостей сторожит. Цепкий, настороженный взгляд – напряжён Витя до предела, хотя вряд ли бы кто посторонний заметил. Квашнин замечал.
Гусакову развезло. Она порывалась завести речь о несчастной Луизе, но всё как-то сбивалась: подводил язык. Шишов наливал пьяной стопку за стопкой, чокался с ней, но сам пропускал.
– Хорош ей плескать, Витёк, – заметил Квашнин. – Она и так уже никакая…
– А ты не лезь, понял? – прикрикнула Гусакова. – Ты мне тысячу мою давай. У меня Луиза хворает, а я тебя по экскурсиям вожу! Да ну тя, – махнула она, поворачиваясь к Шишову. – Наливай, Витёк! 
А хочешь, к тебе перееду? Жить с тобой будем по-взаправдашнему! Могёшь?.. – хохотала пьяная. 
Привстав со стула, она потянулась к Шишову. Её мотнуло и – понесло от стола. Открыв спиной прикрытые сворки двери, Лиза кувыркнулась в тёмную комнату.
Шишов вскочил. Зыркнув на Квашнина, он бросился к Гусаковой, ухватил за подмышки – и опустил назад. Рядом стоял Квашнин.
– Что ж ты, Витя?.. Я ищу, а ты молчишь… – проговорил он. – Там она?.. – он мотнул головой на следующую, закрытую дверь.
Шишов указал глазами вниз, на Лизу, которая бормотала что-то, ворочаясь по-крабьи у них в ногах. Подняли, усадили за стол.
– За здоровье милой Луизы! – сказал Квашнин, протягивая пьяной стакан с самогоном.
Запрокинув голову, Гусакова тянула самогон; Шишов готовил для неё ложе, расстилал возле печки тулуп. Продержалась женщина ещё минут десять. Пыталась говорить, смеялась, вскрикивала, потом её точно выключили. Квашнин успел её подхватить и отволок на приготовленный тулуп. Вернулся за стол и спросил:
– Ну?
– Чего «ну»? – буркнул Шишов. Сидел, ссутулившись, смотрел в сторону. Взглянул на Квашнина и снова отвёл глаза.
– В лесу еле живую её нашёл. Босиком. Спина изодрана чуть не костей – кнутом, суки, поработали. Принёс домой, лечу теперь. Только не в себе она – не узнаёт... Ёжится всё, вздрагивает.
– Что ж ты мне-то не сказал?
– Ты в Москве, с бабой живёшь. Вот и подумал… Дурак, конечно, да что уж теперь…
– Так в больницу же надо.
– В больницу… – усмехнулся Шишов. Чтобы бы ей там пальцы на ногах оттяпали, как Юрке Шапошникову? А у меня жир барсучий, мёд, травы за печкой. Всё заживает. С головой вот только, не знаю…
В темноте белела расстеленная постель. Квашнин присел у изголовья, смотрел на истончившееся до опасного предела лицо и думал, что вот он и добрался, наконец, до заветного окошка и обе Лены перед ним – 
большая и маленькая – в одном лице. И правда, при слабеньком рассеянном свете, что едва сочился из приоткрытых дверей, Лена походила на девочку – не совсем маленькую, на подростка, какой она была на той старой фотографии. Он потянулся поправить одеяло; из-под одеяла змейкой вынырнула рука, ухватила его за запястье и утянула руку под одеяло.
– Лёша… – голос сонный детский.
– Узнала никак… – прошептал от дверей Шишов.
Квашнин хотел высвободить руку, потянул осторожно. Пальцы её сжались – не отпускает. Так он и сидел подле неё, пока не заснула. Вышел на цыпочках из комнаты, прикрыл дверь. Присел за стол к Шишову. Тот сидел невесёлый, вертел перед глазами стакан с самогоном.
– Кто же это её так? Рогов?.. – спросил Квашнин.
– Он или шестёрки его. Да без разницы – всё равно он. Я в тот же день по следам её прошёл. Из его усадьбы она бежала: от задней калитки следы с кровью. Не знаю, как ей вообще сорваться удалось…
– Я сейчас, – сказал Квашнин. Он вынул из куртки телефон и вышел в сени. Глянул в тёмное оконце; в оконце – угловатая с наглухо запечатанным ртом и с провалами вместо глаз маска – его, Квашнина, лицо. «Страшный какой… – это хорошо…» – подумал он и набрал Баринова. Ожидая соединения, рылся в сваленных на буфете инструментах. Искал какое-нибудь железо поухватистей. Наткнулся на острое:
– Сука!
– Чего?.. – удивился Баринов.
– Да я это не тебе… укололся. Глеб, слушай, ты в Пивкове сейчас, да?.. У Рогова?.. Не дашь мне с ним пару минут наедине потолковать, а?.. Позарез нужно, – спрашивал Квашнин, с вожделением оглядывая кустарной работы шило со слегка поржавевшим игольчато-острым жалом. – Я тут неподалёку, подъеду сейчас.
Баринов на это как-то нервно захихикал и сказал, что сам бы с этим Роговым хотел потолковать, да не получится.
– Понимаешь, Лёшка, ну никак ты с ним сейчас не потолкуешь, – повторил он, как показалось Квашнину, с удовольствием. – Пару часов назад какой-то умелец продырявил ему голову. Железной пулей. Прямо над ухом дырка. Со стороны леса стреляли, с высотки какой-то или с дерева. Он, покойник-то, чай пил в гостиной… уютно так и – нате вам! И ведь как подлецы подгадали: только сделали дело – и снег! Как из прорвы – валит и валит…
Баринов ещё что-то говорил о потайном подвальчике, о замурзанных людях азиатской наружности, которых из этого подвальчика вызволили, но Квашнин его уже не слушал, попрощался и прервал связь. Взглянул на зажатое в побелевших пальцах шило, бросил на буфет. Зашёл в комнату. Шишов продолжал заниматься со стаканом, теперь он двигал его по столу, не отрывая от него глаз, будто важнее и дела не было. Квашнин сел напротив, плеснул себе самогона.
– Витёк, стреляли в лесу недавно, не слышал? – спросил он.
– Нет, не слыхал, – сказал Шишов без всякого выражения. – Рано лёг: умаялся – навоза много накопилось, целый день возил. Так бы и спал, если бы не вы с Лизкой. – Он поднял глаза от стола, секунду-другую смотрел перед собой, потом снова опустил.
Короткий этот взгляд так напомнил Квашнину отца с невыразимой дремучей его печалью, что собравшись уже сказать: «Да брось, Витя, знаю я всё», – он сказал другое: «Да, верно, спал ты. Давай тогда выпьем… хоть за снег, что ли…» Они выпили, после чего Квашнин попросил какую-нибудь подстилку, чтобы лечь рядом с Леной.
Притворив дверь, он лёг возле кровати на старый полушубок и слушал ровное дыхание Лены. Он был спокоен, даже умиротворён, будто и не было никакого выстрела, а снег пошёл просто так – без умысла замести следы. Несмотря на усталость и туманивший голову хмель, сон не шёл. Этой ночью, как только Квашнин догадался (осенило вдруг), кого Шишов прячет за закрытыми дверьми,  его добрый простофилистый друг представился ему перевёртышем, чуть ли не волкодлаком, затаившимся в своих красновихренских дебрях. И только эта зловещая муть успела в его голове развеяться – как тут Баринов с известием о «железной пуле» и не преминувшая припомниться встреча в районном центре с неузнаваемым, чужим Витей. И подумалось тогда Квашнину, стукнуло: «Киллер! Киллерюга, мать его!..» Однако стоило ему увидеть глаза друга – всё встало на свои места, отлегло от сердца. «Витька как Витька, только прибитый, придавленный – каким его сроду никто не видел, – думал Квашнин. – Да и немудрено: поперёк натуры своей пошёл. Жил тут один, молился доброму своему Богу, птиц слушал, мог бы и дальше слушать, так нет, не утерпел. Не утерпела простецкая его душа низости человеческой: ведь когда она, низость-то, через край, кто-то обязательно должен равновесие миру вернуть. Вот он и вернул. А может, ещё и оттого стрелял, что шило предвидел – предвидел и взял грех на душу. Вот и смотрит теперь так, по-неандертальски…»
Под утро его разбудили голоса – Шишов выпроваживал Гусакову. Та уезжать не желала, требовала разбудить Квашнина, чтобы получить с него тысячу. «Лиза, совесть-то имей, – плачущим голосом говорил Шишов. – Вчера в одиннадцатом часу заявились, разбудили, и сейчас спать не даёшь. Собирайся, давай, езжай себе потихоньку. Лёха будить не велел, пусть спит. Потом разберётесь».
«Молодец Витька, – подумал Квашнин одобрительно, – не забыл позиции свои закрепить». Подумал и уснул. Еще раз он проснулся, оттого что чьи-то пальцы ощупывали его лицо; он эти ощупывающие пальцы поцеловал – узнал руку Лены – и снова уснул. Окончательно проснулся, когда из-за занавесок пробивался дневной свет.
С истончённым умиротворённым лицом Лена лежала с открытыми глазами. Квашнин вдруг так испугался (умиротворение показалось знаком наступающего умирания), что сердце, бухнув по рёбрам, остановилось. Тут она улыбнулась – чуть-чуть, уголками губ – и спросила, отчего он такой перепуганный. Потом попросила помочь ей сесть.
А потом они ехали – ехали просекой, затем полем, перечеркивая дикую его белизну следом санных полозьев. Проезжали Пивково: про-ехали мимо благоустроенной, вполне европейской усадьбы, где у ворот с казёнными запретительными лентами стоял глупый Рома Морозов и смотрел потерянно; проехали мимо избушки ясноглазого старика дяди Коли Захарова; проехали и мимо дома доброжелательного вора-рецидивиста Николая Синицына.
В передке саней, изредка взмахивая талиной и понукая лошадь, в истёртой кроличьей шапке сидел простофилистый с виду Витя Шишов; сзади – закутанная в тулуп Лена и сосредоточенный Квашнин. Миновав деревню, они снова оказались в поле и санным путём двинулись в сторону озера, на берегах которого и много дальше – насколько хватало глаз – жили их стойкие соплеменники.

Сергей КАТУКОВ 

Родился в 1981 году в Борисоглебске Воронежской области. Учился на филологическом факультете педагогического вуза, окончил аспирантуру Воронежского госуниверситета. 
Публиковался в журналах «Бельские просторы», «Мы», «Новая Юность», «Сибирские огни», «Эдита», «Мир фантастики», «Космопорт».
Работает лингвистом-аналитиком в сфере IT. Живет в Москве.

ВЕЛИКИЙ КОРРЕКТОР

1

По дну снова громыхнуло, и Николай, очнувшись, переместил взгляд из будущего вниз, туда, где в мутноватой воде ведра водились золотистые, солнечные проблески карасей. Штанина, закатанная чуть выше голени, навязчиво пережимала бедро. Николай потёрся коленями и присел на тихую отмель с бархатным песком, бочиной шелковистого бархана лежавшего рядом с берегом, словно дно перевёрнутого баркаса. В будущем, на которое до этого смотрел Николай, небо, исполосованное перистыми облаками, принимало в себя вечер и располагалось за далёким мостом, шагавшим через реку длинными, арочными пролётами.
«Акведук», – сказал про себя Николай и подумал, что всё равно ничего не сможет отсюда взять, положил ведро на бок, из него тотчас выплыли медленные, медовые караси, а последний, поскабливая чешуёй по оголённой жести, не мог развернуться и плоско попрыгивал в обмелевшей посудине. Николай перевернул ведро, раскатал штанину и вышел из редакционной комнаты. 

Он стоял на лестнице и дрожащими руками пытался справиться с зажигалкой. На колёсико и кремень попал пот, и теперь оно вхолостую потрескивало под пальцем. Полчаса назад вот так же, неумело и оглядываясь по сторонам, он пытался завести заглохший посреди реки мотор. Каждый раз Николай переживал тот же самый ужас и счастье происходившего с ним погружения в работу. Сначала он подбирает лишние знаки, делит их поровну, разводит в стороны ветки и втыкает клыкастую запятую в чёрную, горячую землю, только что развороченную громом самолёта, лента его следа расправляется, и руки, нащупывая сначала ватные, а потом рифлёные верёвочные ступеньки, помогают взобраться наверх, и вот он уже внутри текста, осматривается, приседает, чтобы бодро, настороженно почувствовать, где он оказался и в какую сторону только что прошла гроза. 
Нет, повествование никогда не соответствовало тому, что происходило вокруг. Даже наоборот, речь могла идти о завоевательной кампании в Индии, Соловках времён Гулага или пацанской разборке во дворе, имело значение только, как себя поведёт слово, с какой частотой придут волны ритма, колыхание стилистической жидкости, по плотности которой можно определить, будет ли это осенний пустой распадок, где он бредёт уже гораздо дольше, чем читает, или детская комната на сто первом этаже: за дверью слышна музыка и голоса гостей, а в окно просится чикагский прокуренный дождь. 
Нет, это было бы банально, если бы слова были непосредственно теми же самыми вещами, о которых они вели речь. Николай объяснял для себя это несовпадение тем, что когда вы, например, пьёте водку, разве сам алкоголь производит эти взрывы фантазии? Это ваш мозг на химическом уровне разыгрывает представление. Или вот музыка. Разве вы придаёте смысл каждой ноте? А тем временем они образуют поток, который вносит вас в страны, где вы никогда не были и никогда не будете и без нот не придумали бы их. Но разве это всё находится в нотах?
Поэтому Николай разделял происходящее на то, что бывает «текст» и бывает «поток». Но и последний – тоже разной глубины. Но ты сразу понимаешь, в «потоке» ты или в «тексте». Хотя Николай не стеснялся этого продажного слова – «текст», оказавшись перед которым надо сначала испытать его, чтобы он сам доказал, что он такое. «Текст» можно разбирать, в лучшем случае все его части отлично прищёлкиваются. 
В «поток» погружало.

От зажигалки Николай так и не дождался огня и вернулся на рабочее место.
Но ещё прежде, до того, как он посмотрел туда, в будущее, где такого закатного цвета облака, словно заварочная пена, накрывали горячий настой невидимых отсюда ароматных полей, – что это было? Пристальный взгляд, сколько ни вертись, знающий тебя заранее и поэтому убегающий в области, тебе неподвластные, куда ты никогда не посмотришь, – в твой затылок. И на языке пошлый холодок, вкус белизны и пустоты...

Материалом для правки, который вызвал сегодня речное переживание, оказалась статья про палеоантропологическое исследование в Восточной Африке. Сам верхний уровень, ту каменистую поступь слов Николай через пять минут почти не помнил, – ещё чуть-чуть, и память испарится, –  зато останется: мост, будущее в виде заката, угрюмый плёс и последний карась толчками бьётся в жестяное дно. Корректор Николай Опечаткин – как профессиональная машинистка, разделившая биение букв бытия на солнечные фантазии и напальцованный текст, который она не то что не помнит, хотя только что набирала его, но на самом деле даже не знает, никогда его не слышала. 

2

Одноклассники дразнили Опечаткина антиорфографической фамилией, даже учителя, к своему удивлению и его ужасу, находили повод, чтобы не вовремя для него, исподтишка поддеть, едва есть возможность. Молоденькая русичка, только что выпущенная из педа, зачитывала на весь класс странности из его сочинения и, подойдя ближе, присаживалась в облегающей сзади юбке и тёплым голосом оправдывалась:
– Коля, у тебя даже фамилия такая классненькая: Очепяткин, Оче-пяткин: очи и пятки.

Естественно, к шестому классу у него появилось микроскопическое видение слова, началась гиперкоррекция всякого высказывания, теперь он штудировал словари, заучивая перед сном по странице, чтобы на следующий день со снайперской точностью парировать любому. Даже с задней парты, с расстояния в двадцать шагов, точно охотник за пушниной в беличий глаз, бил без промаха в десяточку учительского зрачка:
– Не в бровь, а в глаз, Марьиванна, – пояснял он русичке свой ответный выпад.
У него были математические способности, но к завершению школы он зашёл уже слишком далеко, и лингвистическому Робин Гуду, готовившему месть целому миру, было не до них. Опечаткин решил стать корректором. 
Большинство из того, что попадало на корректуру, было сухим, неживым материалом. Очень редко встречались хорошие, «неслыханные», как он называл, вещи. Само слово «неслыханный» выглядело как белоснежный яблоневый цвет: распустившаяся чашечка цветка, поддерживаемая тёплым воротничком листка, а внутри неё – нежная, как женское веко, начинка лепестков.
Он сразу чувствовал хорошие стихи, уяснив для себя, что в настоящей поэзии должно быть приключение, жюльверновские замашки осуществить кругосветку и подвиг во имя всего, будь это любовный жанр, в котором путешествие совершается внутри влюблённого сердца, или гражданский поединок «против мнений света». 
В любой текст он проникал, как крот, влезающий в своё невидимое королевство в наугад взятом месте сада, которым для него теперь был любого вида дискурс, – необязательно в начале, с разрытых краёв: умел находить краеугольный камень, откровыряв его, обрушивал всё здание и по-бульдозерски перепахивал статью, библиографию, роман.

В свой первый опыт он впал не сразу, хотя что-то такое к нему прикоснулось, но он, огрубев от своей автослесарской должности откидывать капоты, разбирать и исправлять механику текста, в тот раз оборвал синтаксически длинную мысль, которую вела швейная машинка авторского стиля и пунктуации, и ушёл пить кофе. Закончил он чтение под утро, уже дома, дрожа озябшей поясницей и спиной, по которой волокнисто подрагивали мышцы.

Была розовая акварель высоты, воздушная Венеция, и он почтальоном на велосипеде инспектировал многоярусный, многоэтажный город, островами плававший над рогаликом морского залива. Здесь было много высот, много городских уровней, среди которых раскачивались сады, колониальная архитектура Южной Америки, шесты воздушных причалов – к ним крепились летающие корабли. Тут был тихий уровень, и ветреный уровень, и уровень сыпучих облаков. И он с мольбертом и красками взбирался на подножие заброшенной библиотеки, возле исхода лестницы в небо, сопровождаемой статуями афинских академиков, и рисовал, рисовал, с рассвета до полуночи, когда над городом 
будет изнутри зажжена летающая инсталляция из бумажных фонарей. Он рисовал женский силуэт, который преследовал его взгляд от одного края города до другого, море, ползущее внизу в прилив и отлив, и как приходят в город поезда на многопоточный железнодорожный терминал с тысячью направлений и выполненный в виде космических куполов венецианского фаянсового Сан-Марко. Он жил там уже тысячи лет, до этого моря, до города, до самого себя. 
То было длинное, сложное, со многими главами и параграфами, толщиной в том, задание на выполнение научно-исследовательской работы.

Впрочем, всё это было зря. Корпение, крепёж зубрёжки. Словари, справочники, синтаксическая тоска. Сократовский демон всё равно улыбался у него внутри. Он был испорчен только на время. А потом его вернули к простоте. Которую иронично называют «врождённая грамотность». Когда он с разбегу ныряет в бассейн строк, чтение не  охватывают его сразу, его облекает замедленный воздушный пузырь: строки остановились и ленточно покачиваются, из небесного кузова их выгрузили в океан желе. Пятки у него на воздушной подушке, он идёт мимо и наводит порядок, расставляет вещи по местам, пока не почувствует пресыщения, нужной умеренности в обстановке и простодушной симметрии, которая на самом деле не симметрия, а как будто заранее задуманный узор, испорченный только для виду, будто его испытывают, экзаменуют и ему надо только устранить разночтение. 

3

В одиннадцатом Николай попал на Сахарова. Сквозь толпу блуждали беспризорные абзацы. Сороконожками перемещались по площади. Коля пробовал примкнуть к ним. Получался инородный второстепенный член. С неопознанным типом связи. Подобная ему писчая канцелярия отсеивалась горсткой одиноких многоточий. Образ, преследовавший его во время собственного одиночества. Было зимнее ярмарочное веселье. Раздавали листовки. Воспроизведённые на  туалетной бумаге мягкие госдеповские банкноты щедро отматывали из рулона. Раздавали фрагменты той самой белой пустоты, от которой у него холодел и онемевал язык: круглые значки, белые ленты, шириной с книжные поля – готовый отрез для записи маргиналий. На далёкой сцене невидимый голос менял маски, переодетый в разные обличья. Выходило не очень правдоподобно. Как в спектакле. Из-за ширмы выскакивает актёр, после него другой, а может, на самом деле тот же самый, но за кулисами ему подтягивали или ослабляли голосовые связки, подкручивали пружинку механизма, чтобы он энергично двигался, аффективно кричал и угрожал кому-то невидимому – другому голосу, который молчаливо нависал над всей площадью. 
Выступал Каспаров. Далеко не по-шахматному, эмоционально и, Николаю показалось, спекулятивно. Выступал Удальцов. Выступали другие. Навальный тщетно пытался разогреть толпу и звал идти «разобрать Кремль по кирпичику», народ, смеясь, отвечал на это «не-е-е-ет», как будто вступал в детскую драматургию, где на вопрос правого полухора «Гуси, гуси, га-га-га, есть хотите?» левый полухор должен был ответить «Да-да-да!», а вместо этого отвечал «Да ну что вы? Нет-нет-нет!»
На сцене показывали Собчак, выскочившую в амплуа душевной с минимумом макияжа девочки-революционерки, на которую из толпы посыпалось прозвище «племяшка». Выступление Кудрина вызвало недоумение – с момента появления до ухода: с толпой надо говорить по-другому: короткими, народными словами и выражениями, а не так, как будто даёт интервью. А он и здесь давал интервью – тихо и корректно.

«Почему они, как нянечки в детсаде: уговаривают съесть кашку? Почему обращаются так терпеливо, заигрывающе, как с детьми? Почему не заговорят по-взрослому? Почему без спроса не берут за шкирку, не наглеют наглостью власть имущих?» – думал он.
В общем, как на всё это смотрел Николай и по его отстранённому мнению, в которое он поместился, как в привычный корректорский пузырь, всё это выглядело неважно и неубедительно. Не было генеральной линии, железных кавычек, которые схватили бы разностилевые вырезки – абзацы, периоды, блуждающие строки, ходячие цитаты – и впаяли бы их в единое высказывание, утрамбованный текст, отбросивший всё лишнее, закованный в «железный поток». Здесь не было потока, не было ствола. Была, как он знал по одной откорректированной книжке, «ризома», испещривший пространство плющ, с непонятной «номадистикой», расползающейся гульбищем.
Стотысячная толпа не стала единым текстом, который мог бы заговорить ко своему Великому Чтецу. Масштабом со Время. Корректировать Историю может только сама История. Время – только само Время. А здесь не было ни масштаба, ни Истории, ни Времени. 

Когда он шёл к метро, мимо обмёрзшего строя солдатиков, оцепивших расходившуюся толпу, и затем уже дома, плывя далеко за полночь сквозь ночные зимние часы, то думал о самом насущном: что же такое настоящий поэт?
И всё тот же прицельный взгляд в холку подтверждал его правоту, мягко уговаривал: это правильно, это хорошо.
«Настоящий поэт должен быть диктатором. Трагически, жертвенно подчиняет себя ритму, правилам, грамматике, которые не дано знать непосвящённому. Он пределен, бесчувственно внимательно следит за жёсткой структурой стиха, за выполнением ритма. Он презрителен к блажи, минималистичен к себе. И только в этом случае, после того как остынет гнев и катаклизм поэзии, только тогда сквозь золу проступит “из пламя и света рождённое слово”». 
Поэзия перестала быть приключением, заявила себя как долг и организация материи.
Он вживался в роль корректора, и Великий Корректор инжектировал в него свои стальные нервы. 

Тем временем случилась Болотная, «народные гуляния» и Оккупай. Характер событий подтверждал корректорское мнение обо всей «этой номадистике». Он сам видел, как начиналось движение на Чистых: омоновцы с оловянными глазами выхватывали из рассеянной толпы наиболее самостоятельные восклицательные и вопросительные знаки – того, кто казался им заводилой, вели под руки в автозак, а те шли весело, улыбались на камеру, а потом красиво чекинились в отделениях.
4

В очередной «несезон», когда издательство переключилось на детскую литературу, подсократив штат, он на своём корректорском коньке-горбунке отправился в рыцарское путешествие, проникая орфографическим копьём в палый сумрак варварских королевств и хладнокровно выполняя наёмную работу.

Кафедральный сборник статей по биологии курировала энергичная аспирантка с упитанными щеками, как будто за каждым из них прятался пирожок, и хилым телом, которое ходило в рабах у прожорливого и говорливого мозга: до него не добирались калории и хозяйское внимание. Целый месяц Николай знал её по электронному имени-отчеству, величал на «Вы», пока «уважаемая Вера Павловна» не настояла встретиться и уточнить некоторые моменты. 
– Ну что, как поживаете, мистер Бартон Финк? – сказала Вера Павловна. Молодой человек на скамейке, дожидавшийся встречи, недоверчивым лицом и очками был похож скорее на Шостаковича. Но та со своей расхлябанной образностью накидывала недавние киновпечатления на всех подряд: это она была похожа на непутевого сценариста.
Не было речи о родстве душ, когда два поля, соприкоснувшись, заряжаются друг от друга общими частицами, это больше родство пути, сходство судеб: жизненные вехи и стимулы, которые раздавала им судьба, протравливались в свежем пергаменте одного поколения одинаковым почерком при полной очевидности, что рукописи развивались в  противоположные стороны. И в какой-то момент одна линия нависла над другой. Он виделся ей рыцарем-одиночкой с пером наперевес, восстанавливающим занудную грамматическую  справедливость, без формальных признаков которой сборнику не обойтись. А она ему – героической хаврошечкой среди уродливых кафедральных тёток-ботаничек. 
Через неделю они вместе ходили на спектакли и концерты. Он подарил ей жёлтые бархатные цветы, синие перчатки, серебряный кулон в форме закрученной лесенки ДНК («Но я же не генетик, невыносимое ты создание!») и сонник – толковать вещие сны Веры Павловны, которых у неё не было. И тогда в её теле, наконец, произошли приятные изменения, наполнившие фигуру целью высказывания, интонацией, на него сместился акцент и ударение с похудевших щёк, между которыми приючивался короткий дефис рта. 

Через полгода во время майского ливня, когда влажную комнату разрывали раскаты ночной грозы, он рассказал ей про поэтов-диктаторов, властвовавших на индонезийских островах во времена сразу за тем, как великое переселение народов перехлестнуло за пределы материка и голубоглазые наследники античности бежали в островные полуджунгли. Раз в десять лет там выбирали царя. И покуситься на действующего диктатора могли только самые отчаянные и талантливые головорезы: в исходе поэтического состязания всех ждала  казнь и только одного – 
корона. Битва подразумевала подготовленное задание: великолепная поэма на свободную тему без рифмы, большое стихотворение о смысле сущего в рифме. И если смельчак побеждал конкурентов, то в последней битве сражался с «королём поэтов»: за одну ночь под звёздным пологом, в виду бессонного дыхания смерти, он составлял идеальное трёхстишие о том, как и что сделал бы в королевстве, заняв трон. Смертельные чтения длились три дня. 
«И это не легенда, – говорил Николай посреди барханов постели. Вера Павловна и Николай лежали головами друг к другу, а ногами в разные стороны комнаты. Словно ключи, нанизанные на кольцо совместности. – И не предание. Это философия и политика». 
– Я уверен: все истинные поэты – латентные диктаторы. Они либо признают, либо отказываются от трона. 
– А я не могу представить Пушкина или Есенина с диктаторской повязкой и усиками. Хотя Маяковского очень даже. По-моему, это графоманы, которые с превеликим трудом куют звенья рифм, вполне годятся на роль диктатора. Выжившие и признанные графоманы, которые доказали свою поэтическую состоятельность вопреки критике и травле, вполне годятся для диктаторского трона. А настоящему поэту лирика дается легко. Как это и должно быть.
– Нет. Поэт подчинён. И сам подчиняет. Это нелегко понять. Но поняв, по-другому уже не сможешь увидеть.

5

Карьера Николая скоро пошла на поправку. В небольшом издательстве, в которое он устроился с началом семейной жизни, уже заметили, что он даёт безукоризненно точные рекомендации, какой текст будет успешен. Его прозвали «второй после Розенталя» и назначили замом главреда. Благодаря поразительным прозрениям, которые он осуществил за рекордные пару лет, взлелеяв несколько неизвестных авторов, а одного известного подсадив до ступеньки платиновой литературной суперзвезды, Опечаткин, чья фамилия получила культовый статус, добился, чтобы за его родное издательство стали спорить крупные холдинги, перед решающим выбором из которых он вышел в астрал, где держал совет со своими книжными богами, кивавшими в сторону, откуда сулили кресло главреда подразделения издательского конгломерата, возможностью лично управлять политикой издательского импринта, а также персональной красной дорожкой в совет директоров холдинга. 
И он на это подписался, и лучше выдумать не мог.

Генеральная деятельность очень молодого для своей должности Опечаткина, выполнение им организационных, координирующих движений, похожих на шаманство, колдовство беззвучного дирижёрства, пассы, элегантные па, перелистывание масок перед директоратом и посольствами – всё это оттеснило его от тела текста, которое продолжало двигаться за окном в историческом масштабе современности. Конечно, он был в курсе всех главных публикаций издательства, но далеко не все обладали волшебством погружения. Впрочем, как  и во времена корректорства. Новости книжного рынка, часто смежные слухам, оповещали, что некоторые из книг, отвергнутых им в прошлом, ещё в корректорскую эпоху, выходили в других издательствах и были успешны. Но он честно отвечал себе, что не испытал в них опыта, что это не его тексты, в них отсутствовал «священный омфал», «точка монтирования», магнитившая вокруг себя весь материал и удерживавшая внимание во время бешеного вращения центрифуги слов. 
В укромной лунке жизни, где было удобное кресло с высокой спинкой, возле абажура, он собирал коллекцию опытов. Классика, книги эпохи корректорства, замовства, давно и недавно изданное, документалистика, технические рукописи, которых было не так мало, написанные намного лучше большинства хвалёных бестселлеров. Он путешествовал между ними, переходил через царства, опережая реальность на неопределимо сколько шагов. Но новых опытов уже давно не было. 
«Белый холодок» на губах сопутствовал взгляду в затылок. Или в уголок глаза. И Опечаткин придумал этому снисходительное объяснение: на самом деле это ты сам из своего будущего вспоминаешь именно этот момент жизни. Таким образом происходит соединение времён, звенья мгновенных состояний защёлкиваются в цепь целостной личности.

Рукопись, которую принесли несколько недель назад, которую перемещали из одного отдела  в другой, отвергнутая и вновь принятая, и снова подвергшаяся недоверию – он сам перекладывал её в разные места квартиры. И когда отпуск подходил к концу, а Опечаткин по утрам ещё крутил педали вокруг Женевского озера, она лежала у него в номере на кровати, посетив до этого десятки мест. И теперь решительно добралась до него. И он, глянув на неё в упор, обещал покончить с ней сегодня же. После прогулки сел в уличном кафе, заказал гляссе, посмотрел на безоблачное небо слева от панамы тента и перелистнул сразу три страницы. 
Он всегда поступал по «корректорскому принципу»: просто есть правила, по которым либо правильно, либо это просто ошибка. Он есть безучастный шаблон для исправления, механический трафарет закона. Ошибку следует удалить.

6

Прорвавшись через палимпсесты деепричастий, Николай бежал среди усталых, грязных, раненых, окровавленных людей. Запах гари въелся в его оборванную одежду, волосы, пропитал кожу, запёкся в кровавых рубцах, доносился слепыми раскатами с обмелевшего разлива вчерашних небес. И это был запах битвы и поражения; и так пах ужас. Сзади догорал закат мира. Извержение вулкана, восстание рабов, вторжение варваров, солнечное затмение и сумерки олимпийских богов. Измождённая, чадящая страхом и тупым, кровавым запахом толпа остановилась перед рекой. Здесь был короткий привал, для кого-то последний: треть рассеянной по голому, каменистому берегу людей, остановившись, уже не могла подняться и осталась умирать. Остальные перешли вброд мёртвую, ночную воду и потянулись в горы. Рассыпанная по разлому долины толпа, словно кровавая рана, шла вверх и вверх, никто не останавливался надолго, не разводил огня, не разговаривал, не помогал другому. Не оглядывался. Спина каждого чувствовала приближение погони и помнила тяжёлый, обжигающий удар катастрофы.
Чёрные, измазанные пеплом лица отворачивались друг от друга, во взглядах застыло одиночество и ужас растерянности. 
Он должен помочь, потому что единственный мог это сделать. Он остановился, сзади на него наткнулась грубая, тяжёлая ладонь и ударом в плечо убрала с пути. Он ровно, глубоко вздохнул, развернулся и посмотрел на угрюмых, бредущих на него людей. Толпа расступалась и, опустив глаза, обходила торчащую человеческую оглоблю. Все они были слишком заняты внутренним ужасом.
Он увидел человека с изувеченной ногой, отталкивавшегося палкой и здоровой ногой, чтобы идти. Взял его под руку и потянул за собой. Надо подняться чуть вбок от широкой ложбины, чтобы оказаться под стеной скалы. Кажется, там должно быть удобное и уютное место, закрытое от ветра. Укромное. Они добрались и припали спинами к камню. Отдышались. Человек с благодарностью посмотрел ему в лицо, но не смог улыбнуться. Заискивающее виляя хвостом, приблудила собака. Спина и одно ухо чернели подпалиной. Она посмотрела на них и прилегла возле ног.
– Нам надо продержаться эту ночь, – сказал Николай. – Завтра мы дойдём до побережья. Там ждут корабли. 
– Люди... – сказал, задыхаясь, человек, – они могли бы к нам прийти... разве они не знают о нас? 
– Они сами боятся и готовы в любой момент отплыть.
Собака насторожилась и, шатаясь от усталости, встала, глядя вниз. На дне долины, за рекой появились всадники. Они настигали оставшихся там и добивали их. Слабые крики едва доносились сюда. 
– Надо спрятаться, – сказал Николай. – Это единственный шанс. 
Они перебрались на другую сторону скалы. За ней открывалась небольшая площадка: можно пройти дальше, обогнуть горы и спуститься к морю. Из толпы их заметили, и скоро присоединилась целая группа, разгадав спасительный замысел. Собака суетилась под ногами, боясь пробежать вперёд. Её отогнали, чтобы она не навела на людей всадников: глухо прикрикнули, кто-то бросил камень. Она, опустив голову, устало потрусила туда, куда шла толпа, – в ущелье. Всадники форсировали реку, и их силуэты уже чернели по эту сторону реки. 

«Вот как было на самом деле, – думал Николай. – Опалённые троянским огнём, жители бежали от ахейцев через горы. Чтобы найти спасение в лесах и приречных долинах. Корабли давно отплыли. Никто их не ждал. Спастись можно только малыми группами. Всё внимание оттянет на себя большая, обгоревшая толпа, которую искромсают всадники». 

Как только небольшая горстка людей отошла на безопасное расстояние, из-за скалы, от которой они повернули, появился огонь. Это всадники. Огонь погас, и в вопиющей темноте безжалостными эриниями во все стороны понеслись стрелы. Они настигали, впивались в беспомощную плоть, выдёргивали в пропасть. Терзали тех, кто ещё сопротивлялся. Обгладывали, дожирали и, хватая когтями, уносили в ночь. Многие, кто пошёл по этой тропе, погибли. И всё же было ещё немало живых, едва укушенных ядовитыми резцами эриний. И они продолжали идти, и Николай помогал им подниматься, возвращался, ставил на ноги, сводил вместе двух-трёх одноногих и вёл дальше, подбадривая, похлопывая по спинам, плечам. Они уже далеко ушли от скалы, не заметив, как тихо, крадучись подъезжал всадник. Он держал меч наготове, дожидаясь, пока горстка покалеченных выйдет на широкое место, чтобы там, разъезжая между ними, разрубить потёртые нити их жизней. Кто-то успел его заметить, и тогда всадник напал. Николай схватил камень, бросил ему в грудь, но попал в голову коня. Тот зашатался и, заплетаясь ногами, стал падать. Все, кто могли, схватились за камни, и через минуту разбитое, разломанное тело человекоконя лежало, 
перегораживая узкую над пропастью тропину. Николай, последний раз обернувшись, увидел мерцающий над бездной в капле слезы глаз умирающего коня. Он словно отдельная, выступающая из всей неразборчивой туши, деталь.

Когда они только стали спускаться, рассвет пришёл по эту сторону перевала. И, не смея глядеть людям в глаза, всё-таки давал им надежду: далеко-далеко, зажатое горами, приобнятое заливом и растушёванное в брезжущем небе, слабо светилось море. Кто-то тихо,  сухо воскликнул. Безголосо. Только сейчас Николай подумал, что такого с ним ещё не было. Чтобы внутри опыта он вступил в контакт с людьми. Шёл и страдал внутри вымышленного мира. Жил так, как никогда не жил наяву. По ту сторону текста. Он почувствовал головокружительный, радостный, горячий напор жизни и счастья. Он выжил сам и спас людей. Звук повторился. Руки, поднятые человеком, опали. Это был не восклик. Это был клик, всхлип ужаса. Спуск долины усеяла окровавленная, избитая, полностью изничтоженная толпа. Люди, размётанные, раздробленные, разбросанные, расчленённые, спали смертельным сном. Тени эриний носились над ними. 
К ноге Николая допрыгала хромая собака. Посмотрела в глаза. Завиляла переломленным хвостом. 
Пошёл слабый дождь. Так море звало их к себе. 

Лес, казавшийся с высоты негустым, полупрозрачным подлеском, обратился в непроходимые джунгли, разрезанные оврагами и начинённые жёлтой влажной духотой. Горстка людей, ещё шедшая, рассыпалась и валилась к земле, и было непонятно, как они ещё жили и двигались: с обрубком конечности, мотавшейся в перекрученном рукаве, с неживой нижней частью тела, которая волочилась за руками, обхваченными вокруг чужой шеи; разрубленные на геометрические части и резанные пополам; шаткая, истончённая до опалубка скелета фигура с раскроенным черепом и скошенным глазом. Николай замер, потерял дыхание, ужаснулся. 
Они шли и шли, и навстречу им потянулись разрушенные лесом и ветром лачуги, согнанные в посёлок, завёрнутый в паутины рыбацких сетей. За их лохмотьями дождь пошёл сильнее, сквозь ливень завиднелись бараки – то ли лагерь беженцев, то ли военнопленных. Все, о ком помнит и знает миф, давно подняли паруса, исчезли за горизонтом, направились в сицилийские и черноморские чертоги, основывать Рим, закладывать новые цивилизации, а эти люди, беженцы, брошены здесь навсегда на погибель и вымирание. 
За его спиной остатки людей окаменевали, превращались в статуи с отломанными руками, отбитыми носами, в поваленные одноногие, безногие мраморные обрубки. И с самого начала, подумал он, они с самого начала и были такими: черепками, еле подрагивающими артефактами. 
К его ногам снова притёрся ослабевший пёс. Вода хлестала на него сверху и снизу, из грязных, известковатых луж, куда он через шаг проваливался. Николай взял его на руки, – дрожащие лапы свисают, – и так пошёл – через жуткую улицу между обваленными, призрачными домами. 

С одной стороны жались группками: мужчины в пухлых куртках и шортах, в трениках, дешёвых пёстрых футболках, в кедах на босу ногу – 
небритые, невыспавшиеся; женщины – в платках, со спутанными, сухими волосами, лицами без косметики, в глухих кофтах и балахонах в пол; дети – в засаленных рубашках, тонконогие, с фиолетовыми кругами под глазами, другие – любопытные, навязчивые, раздражённо, психованно бегающие в толпе. Они стояли на углу барака, спиной к нему, перед тем, что окружили: на треть зарывшись в песок, лежал погибший сирийский мальчик на берегу огромной лужи. Микенцы-полицейские оттесняли молчаливую, напирающую толпу, нависшую над пёстрой детской майкой и штанишками. Раздались автоматные выстрелы, и группа кучерявых, темноволосых подростков бежала за светловолосой девушкой, задыхавшейся, падавшей. Один снимал преследование на смартфон. Другой, разорвав на ней блузку, делал селфи. Подбежавшие стали зажимать ей рот, прижимать растопыренные, напряжённые ладони к земле и по очереди делать селфи на фоне её заплаканного, красного, синеглазого лица. 

С другой стороны улицы за колючей проволокой груда человеческой стены – лица, лица, страшные глаза, в ладони впились металлические занозы, голые, грязные ноги, оборванные полосатые робы, смертельная худоба – спрессованная, раскатанная на целую милю увеличенная чёрно-белая фотография концлагеря, которую с одного края, упираясь в землю, поддерживают своими телами надзиратели, вертухаи с собаками, с другого – на фотографию наезжает бульдозер и кладёт щиты лицами в землю. И сквозь ливень слепит до бесцветности яркий прожектор с вышки. Немецкая речь, ломаясь, треща радиопомехами, переходит в автоматную очередь, захлёбывающийся лай овчарок. Мелькают огни трассирующих пуль, красные нити лазерных пушек, пересекая которые, падают, сгорая, подкошенные, обезглавленные киборги. Под металлической ступнёй робота лопается человеческий череп. С кипением воздуха барражирует поисковый катер скайнета. Вспышки огня гасят день, на месте ковровой бомбардировки, вспухая, гонят взрывные волны ядерные грибки размером с деревья. Через мгновение видение концлагеря и лагеря беженцев краснеет, дёргается, вспучивается, как химическая слюна горящей фотоплёнки, из багряных, фиолетовых клубов вырываются стада зверей, рассыпаются сквозь ядерные джунгли; фаланги македонского войска ложатся под перекрёстным огнём автоматчиков вермахта; олимпийские боги прыщут перунами в кораб-
ли инопланетных захватчиков; наперегонки мчатся колесницы, спортивные болиды, длинноногие андроиды; египетские жрецы перед каменным алтарём пытают искусственный интеллект о будущем урожае; неандерталец с пучком травы подходит к обрыву и, не понимая ничего, наблюдает изумительную панораму опустошенных материков; пригибаясь под сиреневой метелью ядерной зимы, бредёт стайка людей – 
спасаться от радиации в бункере из бабушкиных легенд – Большом адронном коллайдере. 

«Крабы, рыбы, чайки, совы, мыши, змеи, рыси, волки – все придут ко мне, – как заклинание, произносит женский киберголос радиационной тревоги. – Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звёзды...» 

Николай бежит через огонь, придерживая голову псины рукой, бежит сквозь ужас, сквозь книгу джунглей, наравне с говорящими львами и птицами, на микроскопические головки которых пристёгнуты шлемы с речевым синтезатором. Проносятся реактивные самолёты, внутри них в авиаторских очках за штурвалом лабораторные крысы. Всё это ядерное марево несётся мимо горящих городов, разверзшихся кальдер, в босхианском пламени которых присели покурить покинутые падшие ангелы: греют тонкие ледяные лапки, вялят тушки саламандр, обжаривают трансформаторные провода, накаляют наконечники боеголовок. В небесах над ними тлеют разбитые планеты, погибшие звёзды. 

«Тела живых существ исчезли в прахе, и вечная материя обратила их в камни, в воду, в облака, а души их всех слились в одну, – продолжает женский киберголос. –  Общая мировая душа – это я... я... Воду, воздух, камни, травы, соки, пламя, снег и сосны поднесут мне».

Николай понял, что он и есть та самая общая мировая душа. Когда никого не останется, сознавать всё это, видеть внутренним взглядом, немигающих глаз которого не отвести от того, что осталось от мира, – вот на что он обречён. Вот они, новые танталовы летейские муки. Фантасмагорический ландшафт Елисейских полей. Вот они какие на самом деле. Моя душа – Элизиум теней...

Он бежит, его нагоняет мотоциклетка, он оборачивается, из её лодочки привстаёт фриц с обвязанной шарфом головой, выпускает ему в грудь толчки пулемётной очереди. Пули разрывают собаку, секут его лицо, жужжа, уносятся вверх. И он бежит под жестоким, ледяным, голодным ливнем. Сутки, двое, ещё ночь, пока не падает на колени, обессиленный, с клочками шкуры в руках. Перед ним бетонная стена – длиной во весь горизонт, уходящая в небесную пустоту. 
Шеренга надвигается. Они чеканят шаг под июльским полднем, взбивают лакированным сапогом степную пыль. Потревоженный неровностью ландшафта строй останавливается, раздаётся команда, строй замирает, целится. Оглушительный выстрел. Штыковая атака. Пули, штыки вонзаются в него, строй проходит через него и дальше сквозь белую, безликую, бесконечную стену. Он падает, он лежит, истекая кровью, и смотрит в древнегреческое небо.

«Здесь буду лежать и я... здесь буду лежать и я», – повторяет герой книги.

7

Веры Павловны не было дома. Её не было нигде. Вернувшись из отпуска потрясённым, Николай не замечал этого два дня. Опустив чемодан на пол пустой квартиры, он поехал к старому другу, он поехал на получужой банкет, он попал на дачный корпоратив знакомого издателя, очнулся перед зеркалом в туалете: лицо и глаза, за спиной музыка и пьяный смех. Добрался, ковыляя по сугробам, до трассы, поймал машину, и полночи его возвращали в далёкий город, из которого он продолжал бежать, словно из подсознания.

На вопрос «Ну что, берём?» он впал в ступор: армия всадников и мотоциклетов, уходящая в бетонную стену, двигалась за окном. Он пришёл в себя через пять минут, неопределённо махнул кистью ладони. Зама рядом не было. «Пусть придёт автор. Надо поговорить», – ответил он паллиативом, выглянув из-за двери. 
«Чувство белого», этот «сопутствующий газ» внутри опыта, вышло теперь в сконцентрированном виде. Опечаткин понял, что означает это белое. Эта безликая белая стена в огромном и прекрасном тексте – забетонированная пустота, которую он пытался обойти в одну и другую сторону. Она въедалась в пространство, выедала его  котлованом, заполненным антиматерией, которую невозможно пробить. Это то, что он никогда не сможет понять. Может быть, нечто совершенное. Нечто настолько свободное, вне его корректорского мышления, что он не способен это даже помыслить. Это был вызов, отрицание его правил. 
Автор, похожий на длинноволосого Чехова, с элегическими длинными пальцами и колючим взглядом, который он никогда не направлял на слушателя – боялся им впиться, и потом его трудно выдёргивать из собеседника: обязательно останется рана с сукровицей. Опечаткин разговаривал в основном с его профилем.
– Но вот вы там пишете... эта сцена с избиением младенцев.
– Да... ну и что... 
– Чернокожие младенцы... политкорректность...
– Откуда вы знаете, что там было? Вы же там не были. Ничего не видели.
Опечаткин порывался ответить, вскочить, раскрыться: был, был и ещё как видел! Вы сотворили прекрасное, аннигиляционное чудовище!
– Предание ничего не говорит о цвете кожи младенцев, которых изничтожил Ирод. Значит, я могу домыслить, исходя из художественной задачи. Мы играем не с фактом, а наравне: вымысел с вымыслом. 
В литературе возможно всё! Вообще! 
– Но это беззаконие! – Да, Опечаткин имел в виду свой жестокий фантазм, свой опыт. Автор же говорил о непосредственном содержании книги. О сюжете, о героях. Он вообще не в курсе того, что испытал корректор. 
– Да. Беззаконие. Ну и что. Это свобода. Пусть заглавным будет эстетический импульс, который организует вокруг себя материю. 
– Значит, вы говорите, язык – это закон, а литература – использование его, закона, в своих целях как средство, возможно, даже не по назначению? Это материя и антиматерия!
– Видимо, да... – отвечает автор беспечно. – Но они стоят друг к другу спиной. Так и держатся.
– Но эта стена...
– Какая стена?
– Ну, белая...
– А, пустая страница?..
Опечаткин не заметил, что он, раскрасневшийся, стоит перед автором и, перевесившись через стол, показывает место рукописи, где в неё вставлен полностью чистый лист. Тот самый пробел, котлован пустоты, в который он упёрся перед расстрелом.
– Вы должны её убрать.
– Попробуйте. Всё рассыплется.
Опечаткин остыл. 
Под этим предлогом и не взяли: автор слишком несговорчив.
Белый, пробельный лист до небес во все стороны, – непроходимая стена между Опечаткиным и свободой, творчеством.
Да, был «поток», у книги должен быть успех. Но Опечаткин служит Великому Корректору. А этот текст – сосредоточение того самого ничто, которое Корректору не может понравиться. Он и сейчас смотрит ему в холку. Есть правила, есть ошибка. Корректор оперирует правилами, ошибки он устраняет. Поэзия – чистый язык Великого Корректора, диктаторский, безупречно справедливый. Но последний случай показал, что поэзия и проза проистекают совершенно из разных источников. С первой всё ясно. А проза... она от древнего, получеловеческого ещё инстинкта предвидеть, перебирать множество комбинаций всевозможного будущего. Если раньше Опечаткин думал, что писатель в пределе, в идеале – великий стратег, то теперь разоблачил в нём садиста, психолога горького опыта. Чтобы познать героя, писатель раздевает его, сажает, оголённого, связанного, под ледяной душ, избивает, изувечивает – и наблюдает, изучает. Ощупывает глазом. Опечаткин не мог это принять. Это было его великим откровением, великим опытом и болезненным прозрением. Он отказывался принимать такую литературу за средство упорядочивания мира, он отвергал Литературу ради Языка. 
Который есть всё. 

Вера Павловна не провожала его перед отъездом, как бывало раньше. Отклоняла предложения ехать вместе. Ссылалась на плотный лекционный график. Конференцию. «Кураторские погоны», как она шутила. 
В их интимный микромир редко проскальзывали сквозняки опытов Опечаткина, рассказов об этих корректорских снах наяву. О том, что он сам когда-нибудь напишет книгу, даже две. Потому что в ней будет второе дно. Книга реальная и книга невидимая. Ведь он досконально знает весь фокус, секрет, который скрыт даже от авторов. Снаружи это лёгкая, изящная, легконогая баллада о нашей жизни, о быте и мечтах, о времени, взрослении, опыте и невозможности противостоять возрасту. Классический роман. А на поверку – тщательный психоанализ, во много подходов апробированный опытами.
Вера Павловна бывала недовольна им:
– Ты собственное мнение подменяешь мнением и практикой корректора. О чём ты говоришь? В книге должна быть свобода. А у тебя признаки диктатора, воспитателя. 
– Помнишь, что я говорил про поэтов? Только он умеет подчиняться языку.
– Да! да! да! да! – ссорилась Вера Павловна. – Оппозиция – это шум, беспорядок, бестолковые перемещения абзацев! Ты сто раз это говорил! Про текст, который сложится в единую книгу. Про своё мнимое единомыслие. Про закон правил, справочников, грамматик.
– Но, миленькая, – шутливо заискивал Опечаткин. – Что ж поделать-то? Я так создан. Я так вижу вещи. – Он подходит к зеркалу. Обводит в нём абрис Веры Павловны. – Миленькая, даже тебя я вижу как конструкт. Запятые кудряшек. Скобки щёчек. Длинное тире улыбки. Двое-
точие глаз. 
– И ноздрей, что ли? – вздорно, насмешливо говорит она, ухмыляясь, и, хлопнув дверью, уходит. 
А что он ещё может сказать? Этот вечный укор. Эта вечная необходимость соответствовать. Холодящее присутствие «затылочного» взгляда. 
Вера Павловна больше не будет конструктом.
Вера Павловна ушла от Опечаткина.
8

Зато теперь он был опытнее. Едва завидев нечто белесое, слишком пустое и свободное в тексте, он выходил из опыта, задержав дыхание. Словно нырял в повседневность, где плотность существования фильтровали совсем другие жабры. Он бежал – и многократно – из таких текстов. Предпочитая им благонадёжное, правильное и скорее технически безликое, как в том далёком ТЗ, полным гармонии и сладкой сказки. Всегда-то-что-надо. Величие наслаждения. Ведь правда же, в наслаждении есть нечто пафосное, ощущение великого...
И было в этом наслаждении чувство генерального плана, который вершится через него, Опечаткина, и через его издательство, и книги, в которых Язык победил Литературу, а Поэзия, выкованная грамматикой, сомкнулась с политикой. 

Когда ему сообщили, что готовится разговор с неким «юридическим лицом» о том, чтобы Опечаткину возглавить главное информационное агентство, он даже не усомнился, чьих это рук дело. Он давно на счету, на вооружении, он давно служит «корректорскому принципу»: есть правило и есть ошибка, ошибку он устраняет. Его повышение необходимо самому Великому Корректору. И он долго готовился к разговору в приёмной, с ещё более преклонённой головой подчинялся взгляду в затылок, строил поэтически идеальную строфу, которую надо произнести. 
И наконец, когда его пригласили и он ждал несколько часов за кулисами, а потом короткий жест, чтобы он быстро подошёл и стоял в трёх метрах от кулис, он так и сделал. И тот человек, закамуфлированный под «юридическое лицо», стоял в полутьме, были видны только его ботинки и края брюк. Он тихо сообщил из темноты – в таком ключе, будто Опечаткину об этом ничего не говорили, то есть повторил всё то же самое, что ему излагали много раз. Даже точно такими же рифмами. Но это так и надо было. Это по правилам. Это слова из параграфа. 
И Николай, перещёлкивая слоги, гладко и точно продекламировал то, что от него хотели услышать. Ту самую выношенную идеальную строфу. Но он и не кривил душой. Он сказал о том, что знал: о пустоте, о чувстве белого, о бесцельных блужданиях абзацев, которые есмь только воздух, облака – а засим возможность, но никогда не текст. «Правильно», – мягко говорят ему. Хорошая строфа. Хороший ритм. Безупречная пунктуация. Он в нужном тренде. Он получил эту работу. 
Их диалог длился не более пяти минут.

9

Николай Опечаткин. Заслуженный корректор. Идеальный послужной список. Максимальные заслуги перед Языком. Обладатель номер один Ордена Великого Корректора. Ни разу не поступившийся «корректорским принципом». Заменивший жизнь долгом. Дольше человеческого века стоявший на службе словарю и грамматикам –  гражданской, трудовой, семейной, уголовной. Теперь ему сто двадцать. И он  живёт в мире запахов и ду́хов.
Он пережил мир людей. Вся мировая литература, надиктованная на цифровые бобины, по единому щелчку приходит в его слух. Он живёт внутри избранных опытов, очищенных и проинспектированных. 
Теперь это не отдельные островки, между которыми лежит немота отсутствия. Это бескрайняя, перекрытая мостами и тихими паромами в туманных речных областях, провинция Вселенной. До которой добраться может только он один. Никто больше не одарён такими опытами. 
Он построил воображаемую библиотеку, куда никто другой не вхож, даже приглашённый. Он мимолётно пробегает залами Ласко, пещерами Лувра, перепархивает по веткам в ватиканских садах, шествует через Адамов мост к своим любимым поэтам-диктаторам, восседает в судейской ложе. Он принял новое имя – беззвучное, ненарицаемое. Карта миров устойчива, точно закреплённые сновидения запахов. Он знает все двенадцать сторон света. Помнит безымянные страны и моря. И среди них есть много таких, где остаются целые пустоши свободы, там обитают неопределённые души. И однажды он вступает с ними в разговор. Он говорит: вы – малочисленная секта. Ваша ересь – быть пустотой. Ибо только так вы исполняетесь. Вы должны покинуть мои пределы. А они так сумрачно, так тихо запутывают диалог, что незаметно он попадает в сети их текста, бесконечно рыхлого и свободного и долго следует за их процессией, пока не забывается и становится одним из них. Он идёт за ними всё дальше и дальше и уже не может возвратиться. Он помнит только, что ему всё время хочется оглянуться. Туда, откуда тянет холодком. Но, куда ни оглядывайся, не найдёшь источника взгляда. Они называют это «невидимой Эвридикой», то, чего не найти. А сами они – «невидимые орфики».  
«Я знаю – вы заблудшие души» – он сидит средь них и, посмеиваясь, раскачивается в позе лотоса, пока они чистят кукурузу и пойманную рыбу.
«Вовсе нет, – говорит один. Волосы его завязаны тугим узлом на затылке. Икры ног длинные и похожи на амфоры. В полупещере с высоты вьётся светлый водопад. – Но зато ты на самом деле математик и поэт». 
«Как же так?»
«А ты им должен был стать. Эвридика. Помнишь? А ты пошёл против мира и против себя. От обиды. Но зато освободись сейчас».
Он, раскачиваясь, наблюдает, как орфики готовят на костре еду; во влажном воздухе множатся звуки, водопад сладостно нисходит прядями; надавишь на прозрачный песок – и он матово темнеет. 
«Если я оглянусь сейчас, то увижу свою Эвридику?»
Не ответили.
«Кто же моя Эвридика?»
Не ответили.
Он вспомнил прежнее имя – Опечаткин. Не только тот, кто делает опечатки, но и кто сам возник как опечатка. Он встаёт с матово темнеющего песка, он должен искать, потому что опять в висок подул этот пристальный взгляд. 
И с тех пор он ищет. Какая глупая судьба! Опечатка при выборе. Поэт – вольность, белый взмах, непокорность, а не служба; вызов, а не механизм исправления. Этот взгляд – Эвридики, а не Корректора, поэзии, а не диктаторства. 
И с тех пор он ищет.
В средневековом городе. Собор ещё только начинается. Он носит раствор и взбегает по реям лесов и бродит по рейнским лесам. Беседует с мастером. Тот показывает, как рисовать крыло. Обязательно голубиным пером. Он ищет для мастера лучшие из них. Среди леса поляна уходит вниз, в ней дневная, светлая, заросшая пещера, в провале которой, словно этажерка, словно перевёрнутое отражение в луже, небесная Венеция. Он спрыгивает в пещеру и оказывается на самом верхнем уровне, куда он когда-то так и не смог взойти. Здесь обветренная ветряная мельница. И словно старое, поеденное молью пальто, большой заваленный сарай, с прорехами в стенах, истлевшей матерчатой подкладкой, а на верхушке – пушистая, перемолотая в лёгкое, порушенное сено, опушка воротника.
Он спускается уровнями ниже и мальчиком, взбивая над клеткой площади голубиный осадок, бежит по улицам воздушной Венеции. 
«Сколько их было, таких Венеций? В книгах, которые я не признал. Венеция не имеет никакого практического смысла, приходит из ниоткуда, тонет в воде. Остаётся под водой и отражается вверх, под облака. Это она и есть – запрещённая невидимая Эвридика, которая, наконец, выслеживает и исправляет меня как мелкую, случайную, беглую опечатку».

Рубен ИШХАНЯН

Родился в 1986 году в Ереване. Окончил Российско-Армянский (Славянский) государственный университет по специальности «маркетолог».
Прозаик, журналист, переводчик, издатель, куратор международных программ. Печатался в «Книжном обозрении», журналах «Ренессанс», «Звезда Востока»,  «Дети Ра», «Зинзивер», газете «Литературный Кавказ», сборнике «Плеяда Южного Кавказа». Участвовал в Форуме молодых писателей России, стран СНГ и зарубежья. 
Живет в Ереване.

ЧЕРНОЕ

Капелька чернила в стакане чистой воды, и больше нет прозрачности. Все становится черным, и если еще пару минут назад можно было бы сделать глоток и утолить жажду, то теперь остается оставить стакан на краю стола, понаблюдать за черным, словно перед тобой «Черный квадрат» Малевича, за которым скрыта то голое невинное прошлое, которое больше не вернуть. Понаблюдать, а потом просто вылить в раковину за ненадобностью, освободить стакан для новой чистой воды и вновь поэкспериментировать с чернилами или же продолжить ассоциировать пустой стакан с черной водой. «Такова жизнь», – кто-то вздохнул рядом с Ануш, думая о жизни и о судьбе, словно рефлексируя над стаканом черной воды о неизбежном. Стоит кому-то или чему-то очернить твою жизнь, как она больше не обладает теми качествами, что прежде. «Черная жизнь» – метафора, ворвавшаяся в сознание Ануш еще в раннем детстве, придуманная ею, но не обладающая той  оригинальностью, какую она сама приписывала ей, – в один момент превратилась в реальность, после чего в воспоминаниях о своем прошлом все виделось ей как на картине Рене Магритта «Воспоминание о путешествии» – каменным. Живая память была из черного камня – ни сдвинуть, ни изменить. Ожившие образы мигом каменели. Каменными были мать, отец, брат и старший сын, вот и муж уже год как окаменел, пережив сына на тридцать два года, и памятник она поставила им из черного гранита – символа вечности.
  Ануш не могла спать по ночам. В черной комнате темные мысли не давали покоя. Нет, она была слишком сильна для того, чтобы впасть в уныние, почувствовать себя одинокой, раненой, просто устала вечно находиться между двумя мирами. Прошлое и настоящее сплелись воедино, и она чувствовала, как стоит между двумя сыновьями. Старший сын ждал ее за лунным морем, маня долгожданным покоем, но она беспокоилась за младшего, как же он сможет прожить без нее. И временами, когда младший сын навещал ее, она гладила его по небритой щеке, смотрела в его черные глаза и задавалась одним и тем же вопросом: «Как?» С одной стороны, она просила Деву Марию дать ей еще возможность быть рядом с младшим сыном и внуками, которые не оставляли ее в покое, не давали повода приуныть, да и она набирала им, чтоб узнать, как они, когда появятся у нее дома, чтобы подготовиться и накрыть стол – первое, второе, третье. Всегда любила готовить, ждала гостей к праздникам, звонила друзьям и знакомым, листая старую, истрепанную записную книжку, ставя птичку возле имен, ушедших в небытие. С другой стороны, каждый раз, накрывая на стол, вспоминала, как много лет назад в июле готовилась отпраздновать день рождения старшего сына. Когда зазвенел звонок в дверь, она уже успела поставить агатовые розы в вазу из лемезита, достать из печи торт наполеон из аргиллита, проверить, пожарилась ли обсидиановая картошка. Девушка сына стояла у порога, плакала, ничего не могла выговорить, было ясно – случилась беда. Черное озеро Ван – Севан – унесло каменное тело сына в неизвестность, превратив праздничный стол в поминальную трапезу. Потерявшим сына, ей и мужу казалось, что не смогут прожить и дня, но ведь прожили, и боль хоть никуда не исчезла, но отпускала на время и уступала место радости. Они еще танцевали на свадьбе младшего сына, радовались его успехам, а когда родилась первая внучка Виктория – победа, счастье вновь постучалось в двери, но опять недолго.
Черное старинное пианино – подарок Ануш от ее бабушки невольно стало верной подругой и свидетелем прожитой жизни. Над ним висели портреты любимых мужчин Ануш – отца, мужа и сына. Каждый вторник Ануш садилась за пианино, открывала крышку и начинала играть, но пальцы были уже не те и голос как-то неестественно охрип, сел, и подруга устала, вышла из строя, фальшивила и раздражала. Белые и черные клавиши знали радость и печаль, улыбку и слезы. Некоторые из белых клавиш оглохли, а черные – хромали. Ануш резко останавливалась, вздыхала и смотрела на пианино. Верная подруга должна умереть вместе с ней, вместе с черно-белыми фотографиями, где запечатлены люди, которых внучки уже не будут знать. Прошла их жизнь, прошло их время. Ануш даже не знала, кого из них ей больше жаль. Себя или верную подругу, которая хоть и стареет, но все же может прожить после нее еще много лет – главное, сумели бы настроить и дать ей второе дыхание. Тогда, может быть, какая-то маленькая девочка научится играть на ней. Жизнь подруги заиграет новыми красками, она почувствует себя молодой и красивой, исчезнет усталость. Ануш хотела верить, что такое возможно, но понимала, что, скорее всего, подругой никто не займется. И после нее пианино будет выброшено на помойку. 
После смерти мужа к Ануш по вечерам стал прилетать ворон, садиться на подоконник, стучаться в закрытое окно. Он наводил на мысль о черном солнце и о белой луне, окруженной темной сферой. Ануш следила за ним издалека, чувствовала какое-то странное родство, но боялась впустить в квартиру. Она ждала его каждый вечер, беспокоясь, что непрошеный гость не прилетит к ней вновь, и одновременно надеясь, что так и будет. Оставляла кусок хлеба за окном как приношение и успокаивалась на время, когда тот отвлекался и начинал клевать. «Ешь», – шептала она ему и сама вместе с ним откусывала свежего хлеба. Ритуал этот повторялся изо дня в день, пока однажды Ануш не заболела и не легла на диван. Она стонала от боли в теле, щурила глаза, 
поворачивалась с одного боку на другой в поисках менее болезненной позы, но безрезультатно. Ее знобило, но она думала, что пройдет, и лень было встать, подойти к телефону, набрать номер сына. Неохота было что-то произносить. Пронесет, скоро встанет на ноги, с кем не бывает, старость – набор неизлечимых болезней, но надо бороться, не подпускать мысли о смерти. Ей надо жить, у нее не закончилась миссия, а когда она закончится? Временами ловила себя на мысли, что успокоится лишь тогда, когда и младший сын, и внучка перейдут в мир иной, туда, где больше нет жизни. Желала ли она им тем самым смерти? Нет, ни в коем случае, просто хотела быть рядом с ними, а умереть еще успеет, не бывает опозданий к Богу. И, закрыв глаза, она вдруг услышала, как открылась крышка черного пианино и кто-то начал играть Шопена. Подруга так красиво пела мелодию, словно старалась изо всех сил угодить Ануш. Воздух в комнате кружился под звуки вальса, память мчалась без оглядки назад, а черный ворон сидел у изголовья, молча следя, как тело неторопливо отпускает душу, темную как смола, ставшая такой от боли и обид, накопившихся, как окурки в пепельнице.
«Такова жизнь», – вздохнул ворон, думая о жизни и о судьбе, словно рефлексируя над стаканом черной воды о неизбежном, а потом взлетел и стал кружиться над телом Ануш, охлаждая его распростертыми крыльями. И тень крыльев ворона падала на пол и на стены, и черный цвет, замкнутый в четырех стенах, напоминал первозданный хаос. Когда парение ворона закончится и восстановится спокойствие, собравшиеся вокруг Ануш люди окажутся свидетелем великолепного зрелища. Старость исчезнет, уступив место красивому прозрачному белому шарику. И белый шарик будет метаться по поверхности, кружиться, сталкиваться с другими белыми шариками, словно гоняясь друг за другом среди разноцветного пламени, среди отблесков белой звезды. 

Поэзия

Надежда КНЯЗЕВА

Родилась в 1986 году в городе Лукоянове Нижегородской области.
Окончила Арзамасский государственный педагогический институт. Работает учителем английского языка в сельской школе. Автор двух стихо-
творных сборников.
Живет в Арзамасе.

ОН В ТЕБЕ РАЗГЛЯДЕЛ СВЕТ...

Слова и камни

Всё думаешь: да куда мне,
Лучина не топит льды.
Бросаешь слова, как камни
Бросают в ладонь воды.

Круги разойдутся, смолкнут,
Но глянешь ли в глубину –
И только поймешь, как долго
Твой камень идет ко дну,

Где может упасть безвольно,
Стать частью материка,
А может черкнуть так больно,
Что помнится на века.

Волна своего улова
Не держит, фарватер пуст.
Ты камень. Ты просто слово,
Упавшее с Божьих уст.

Невзрачный, убогий, тленный,
Не видишь вокруг ни зги –
А всё же по всей вселенной
Идут от тебя круги.

*  *  *

Вот мальчику наскучила игра –
И он уходит прочь, оставив мелочь,
И застывает в космосе двора,
Не представляя, что же дальше делать.

Так после лета достаёшь пальто –
И чувствуешь, что плечи узковаты,
Размер не тот и качество не то,
И странно, что носил его когда-то.

Так чешется под кожей у змеи,
Сбегающей из чешуи вчерашней,
Так режутся дома из-под земли,
Которая всегда служила пашней.

Мал потолок, и спят на дне квартир
Запаянные в капсулы надежды,
Когда ты изменяешься, а мир
Вокруг тебя – такой же, как и прежде.

*  *  *

Лента мысли скользит в ночь.
Глаз экран выдает рябь.
Сон так скроен, что точь-в-точь
Повторяется вновь явь.

Параллельно путям там
Рельсы-братья растут врозь.
Небо роздано ветрам
Да постелено вкривь-вкось.

Дни приклеены стык в стык.
Убежать не найдешь щель.
Неподкупен  язык-штык.
Чем больней, тем ценней цель.

И не просто вокруг цепь –
Ты себя в нее вбить смог.
Электрический лёд-свет.
Электрический звук-ток.

Не считая шагов-длин,
Кто-то к холоду льнёт лбом
И ладонями – как мим –
За невидимым стеклом.

Кто-то просто твердит: будь!
Ловит музыку такт в такт
Да стучится в твою грудь,
Не считаясь на друг–враг.

Просто ты ото сна слеп,
Слаб от цепких и злых лап,
А он в тебе разглядел свет
Ярче сотни любых ламп –

Не имеющий цифр-цен,
Не закрытый на шифр-код.
Выше крыши твоих стен,
Выше неба твоих нот.

Зимняя фантазия

Из окна видна макушка
Замерзающей сосны.
Кот свернулся, как ракушка,
Чтоб согреться до весны.

Серый дом решил потрогать
Небо цвета молока:
Как слоненок, тянет хобот –
Струйку дыма – в облака. 

У крыльца, в норе укромной,
Маскируясь под сугроб,
Кто-то прячется огромный,
Может, даже бегемот.

Тополь веткою летучей,
Как метлою, даже в штиль,
Выметает с белых тучек
Вниз сияющую пыль.

Жалко, всех моих фантазий
Не вместит окна проём:
Удивительно прекрасен
Мир, в котором мы живём!

*  *  *

Пока вертится день, 
торопятся спицы рук,
мир так прост и прочен, 
похож на  гончарный круг,
где работа-дом, 
где ком превращают в чашу.
Но мотив бессонницы выучив назубок,
Видишь: старый невод 
так тонок и так глубок,
Что вот-вот – и не выдержит тяжесть нашу.

И понятно, что мы здесь вроде бы ни при чем,
Так как каждый еще при рождении обречен –
В один узел завязаны тропы, пути и броды.
Но гореть – не то же самое, что сгорать.
Музыкант берет инструмент, 
начинает играть –
Не затем, чтобы скорее дойти до коды.

И в четыре часа, 
небесный поймав эфир,
Ясно видишь: 
прозрачен, прозрачен мир,
Создающий опять дневную иллюзию тверди,
И что дождь по стеклу тянет щупальца, словно спрут,
И что лики зеркал, как часы, постоянно врут,
И что жизнь – 
это лишь немного больнее смерти.

Доминантсептаккорд

Бьётся неровно
              в горле сердце, и
Шаг между нами –
                меньше терции.
Ровно секунда.
Просвет тоненький.
Я тяготею 
               к тонике.

Так тяготеет
           тело к падению
На высоте, 
         на обломках ступеней.
Так тянет в бездну,
               в чужую воду,
 Камнем,
            забыв
                  запастись 
                        кислородом.

Так на торнадо
Смотрят в упор.
Чем разрешится:
Мажор? Минор?

На твоей коже
Шрифтом Брайля
Начертано что-то –
Секретный код.
Нежно 
На ощупь
Нажму – ноты.
Доминант-
              септ-
                 аккорд.
Лето в бутылке

тсссс
тише
глуше
слушай
море
цвета
мятного
будто скатерть
стелется помятая
волн не спрятать
ласково ладонью
гладит по затылку
шепчет без ответа
 теплое спросонья
хочется в бутылку
спрятать это лето
за печать твердь
за – печат – леть
чтобы на повторе
ветер разутюжил
на заливе складки
пробку вынь и море
зашуршит  закружит
белым полусладким
только не на полку а предать прибою
кто-то вынув пробку вспомнит нас с тобою

Город П.

Здесь можно быть безумцами и талантами,
А у нормальных шансы  невелики.
Небо просело глыбою над атлантами.
Тучи легли лепниной на потолки.

Город листает лица, и по различиям
Каждому свой, особый ведет рассказ:
Утлая улица, Невского ли величие,
Чрево «Камчатки» или дворцов каскад…

Наше знакомство шахматной будет партией –
Взвешенно. Шаг за шагом. Не на бегу.
Клетки кварталов ровно лежат на карте, и
Город-гроссмейстер выстроил ряд фигур.

Краеугольно встали ладьи ростральные,
В площадь залива плещут сырым огнем.
Александрийский ферзь созерцает дальнее,
Бронзовый всадник делает ход конем.
Я же – прохожий, пешка, глаза распахнуты –
Как же играть мне с городом наравне!
Я ничего не понимаю в шахматах.
Может, поэтому холоден он ко мне?

Переезд

При переезде места на кухне мало.
Я допивала пятую кружку чая,
Маша посуду в ящики паковала,
Чашкам в лицо глядела,
Переживала
И говорила – будто со дна читая,
Будто сама – на дне, и никто не слушал:
«Здесь было кресло,
в комнате – два дивана.
Эту картину нам подарил Илюша.
Эту квартиру жаль, как живую душу».
Снег оседал, как  соль на оконных ранах.
«Столько здесь было – не заберешь с собою,
В зеркале стен тени еще не тают.
Тот же, кто завтра дверь как свою откроет,
Только  найдет  царапины на обоях,
Впрочем, и их вскорости залатает.
Где же им жить – брошенным, бестелесным?
Что же я здесь, в сущности, оставляю?
Впрочем, тебе, наверно, неинтересно…»

Маша, мы все ходим над этой бездной.
Я тебя понимаю.
И обнимаю.

Так начинается море

Я расскажу тебе самую суть мироздания.
Гулкое слово «прощай», спотыкаясь о здания,
Рухнет у края, прорежет рассвета прореху.
Так начинается эхо.

Город-ракушка, сплетённые зелень и камень,
Узкие улицы скручены завитками
И синий шум еле слышен из щели в заборе –
Так начинается море.

Дождь сероглазый раскосые волны целует:
Воды небесные встретили воду земную –
Смех и смешенье, единство огромного с частью –
Так начинается счастье.

Владимир ШЕМШУЧЕНКО

Родился в 1956 году в Караганде. Получил образование в Киевском политехническом, Норильском  индустриальном и Московском литературном институтах. Работал в Заполярье, на Украине и в Казахстане. 
Главный редактор международного литературно-художественного журнала «Всерусскiй соборъ» и общественно-политической газеты «Небесный всадник». Кавалер ордена Святого благоверного князя Александра Невского. Награждён медалью Пушкина. 
Член Союза писателей России, Союза писателей Казахстана. Живет во Всеволожске Ленинградской области.

...ПОСЛЕДНИЙ ШАНС 
НЕ ПРЕВРАТИТЬСЯ В КАМЕНЬ

Революция

Тише рыбьего дыханья,
Легче трепета ресниц –
Скорой смерти ожиданье
Сходит с блоковских страниц…
А вокруг всё лица, лица
С волосами до земли,
Журавлиные синицы
И синичьи журавли,
На златом крыльце сидели –
(Здесь зачёркнуто…)  Гляди
На бушлаты и шинели!
Хлеба дайте! Проходи!
Робы, блузы, платья, спины,
Маски, кепки, колпаки,
Свечи, фонари, лучины,
Проститутки, кабаки…
Кто поёт, кто матерится –
Власть издохла! Вот те на!
Тут – шампанское искрится,
Там – штыки и стремена…
Карнавал! Гуляй, людишки!
День последний! Судный день!
Ничего теперь не слишком!
Никому сейчас не лень!
Отойти! Остановиться!
Руки разбросать! Не тронь!
Вера – счастье несчастливцев –
Всех в огонь!

Полина

3 апреля 2017 года был совершён террористический акт 
в Петербургском метрополитене.

Не жар-птица в Неву уронила перо,
Не сошла на прохожих небесная манна –
В Петербурге у нас подорвали метро.
Рана!

Телефон, как змея… Он ужалить готов…
Сердце лопнет сейчас от малейшего звука…
Позвони! Хоть дыханье услышу без слов.
Мука!

Пальцы как не мои… Длинный, длинный гудок…
Вечность тянет своё в исполнении сольном…
Никогда ещё не был я так одинок.
Больно!

Телевизор безжалостно ходит по мне,
Тычет в душу, в глаза – крики, слёзы и стоны.
А в ушах, как стеклом по железу, лишь – «…вне
Зоны…»

Русалка

Расскажи мне о море, расскажи о балтийских штормах,
О янтарной сосне, догорающей в топке заката,
О кочующих дюнах на острове Сааремаа,
О любви, что, как чайка, свободна, легка и крылата.

Разбуди, зацелуй, уведи за собой по волнам
В неразгаданный мир, где туманы ложатся под ноги,
Где о чёрные камни когда-то разбилась луна,
Где согласно легендам живут белокурые боги.

Расскажи, расскажи о грустинках в углах твоих губ –
Я их видел однажды, когда ты играла с волною…
Надвигается шторм… Ветер северный весел и груб…
Обнимает тебя и хохочет вовсю надо мною!

*  *  *

Вместо бессильных слов
В самом, самом начале –
Капельки васильков, 
искорки иван-чая.
Ну и ещё – река. 
А на реке – светает…
Это издалека,
Это растёт, нарастает.

Это – ещё не звук.
Это – из сердцевины.
Это небесный паук
Звёздной наткал паутины.

Это корова-луна
Тучу поддела рогами.
Это кричит тишина,
Смятая сапогами.

Это – здесь и сейчас! –
Заговорить стихами.
Это – последний шанс
Не превратиться в камень.

*  *  *

Светилась яблоня в саду
За три минуты до рассвета.
В тени ракит купало лето
Кувшинки жёлтые в пруду.

Играла рыба в глубине
На перламутровой свирели,
И камыши чуть слышно пели,
И подпевать хотелось мне.

Звенел комарик у виска
О чём-то бесконечно важном,
И это было не однажды,
И те же плыли облака…

Упало яблоко – пора –
И ветка, охнув, распрямилась…
И, торжествуя, жизнь продлилась
За три минуты до утра.

*  *  *

Художник поставит мольберт
И краски разложит, и кисти,
А я – двадцать пять сигарет –
И с ветки сорвавшийся листик.
Мы будем сидеть vis-a-vis,
Пока не опустится темень
И ради надмирной любви
Пространство раздвинем и время.
Мы будем глядеть в никуда
И думать о чём-то неважном:
Сквозь нас проплывут господа
В пролётках и экипажах –
Улыбки сиятельных дам,
Смешки, шепотки одобренья,
Последним проедет жандарм,
Обдав нас потоком презренья.
А ночью в дрянном кабаке,
Где слухи роятся, как мухи,
Он – в красках, я – в рваной строке
Хлебнём модернистской сивухи,
Забудем, что есть тормоза,
Сдавая на зрелость экзамен,
И многое сможем сказать
Незрячими злыми глазами.
И к нам из забытых времён,
Из морока рвани и пьяни
Подсядут: художник Вийон
И первый поэт Модильяни…

Млечный  Путь

Остывают страны, народы
И красивые города.
Я плыву и гляжу на воду,
Потому что она – вода.

А она и саднит, и тянет,
Словно соки земные луна…
Жду, когда она жить устанет
Или выпьет меня до дна.

Я плыву, как вселенский мусор…
На другом берегу реки,
Наглотавшись словесного гнуса,
Чахнут звёздочки-паучки.

Из какого я рода-племени?
Кто забросил меня сюда?
Скоро я проплыву мимо времени,
Опрокинутого в никогда…

Ирина ГОРЮНОВА

Родилась в 1972 году в Москве. Окончила Московский государственный открытый педагогический университет имени Шолохова, Высшие литературные курсы при Литературном институте имени Горького. 
Поэт, прозаик, драматург, литературный агент. Лауреат премии «Золотое перо Руси», серебряная награда (2010), лауреат Чеховской премии (2010).
 Член Союза писателей России, член международного ПЕН-клуба. Живет в Москве.

...СЛОВНО СМОГЛА УЗРЕТЬ 
ДОРОГУ ДУША НАГАЯ

Коломбина

Девочка Коломбина
Плачет – украли маску,
На витках серпантина
Выпала где-то сказка.
Это дель арте, детка,
Надобно тут смеяться.
Ну же, играй, кокетка,
И начинай кривляться!
Масок квартет на сцене –
Фарс вызывает хохот,
Детка, тебя заменят,
Если играешь плохо!
Как ты скучна, однако!
С мёртвой своей душою,
Мир везде одинаков,
Криво создан левшою.
Плакать не надо, детка,
Здесь любовь не рождалась,
И не закрыта клетка –
Ты в ней сама осталась.

*  *  *

Эта странная-странная птица
Всё за мною летит, за мною, –
В крылья вшиты стальные спицы,
И клекочет, и смотрит – тьмою…
Хочет птица моею кровью –
Расписать золотые крылья
И напиться моей любовью,
Ждёт, когда же я обессилею…
Я укроюсь в пустыне, птица!
Притворюсь из песка барханом,
Залеплю я твои ресницы
Самым буйным из ураганов!
Но хохочет, смеётся птица,
Настигая меня в полёте:
Только жизнь твоя – небылица,
Только смерть твоя здесь в почёте…

*  *  *

Мне шепчет прибой о тебе,
И птицы поют тебе песню,
Трава шелестит на земле
И дождь барабанит известья
По подоконнику, хнычет,
Клянется в чувствах твоих,
И кот о тебе мурлычет,
О мире для нас двоих,
О том, как в твоих объятьях
Я становилась иной,
Готова к любым проклятьям,
Но с осознаньем – мой!
И губы взахлеб причастьем
Соединив на миг,
В безудержном плыли счастье
Средь шторма дурных интриг.
Будь благословен тот вечер
Приморский, когда нас вдруг
Столкнул небесный диспетчер
Для вечных встреч и разлук…

*  *  *

Не страсти телесных ласк,
Влюбленности новой безумие,
Где взгляд – закаленный дамаск,
Сверкающий в полнолуние,
Не робкий шёпот молитв,
Беззвучная вера в чудо,
Но ярость смертельных битв,
Где оба с душой Иуды,
И оба идут на смерть,
Уверенно так шагая,
Словно смогла узреть
Дорогу душа нагая…

*  *  *

Проплываешь через Золотые Ворота,
С придыханием произносишь «Карадаг»,
Судьбе улыбаешься вполоборота,
На песке пальцами рисуешь знак
Вечности, немыслимых откровений,
Истинности преходящих чувств,
Угасающим летом текут прозренья,
Пока я учу тебя наизусть…

Третий

Море, небо, солнце и песок,
Тела два лежат – жарой распяты,
Он целует женщину в висок,
Словно предвещая час расплаты.
Их ладони строят на песке
Замок увлечённо, будто дети,
И её рука в его руке,
А в дому тоскует кто-то третий…
Пароход гудит невдалеке,
Рыбаки вытаскивают сети,
У неё ракушка в кулаке,
Ей в глаза упрямо солнце светит.
Где-то рядом шорох голосов
Возмущённо требует ответить,
Как же так, не наблюдать часов,
Если там, в дому, тоскует третий.
Он идёт по выжженной земле,
И назад не смеет оглянуться,
Потому что сзади, в полутьме,
Только волны в дикий берег бьются.
Возвратившись в свой уютный дом,
Вслух считает он десятилетья.
Рядом, за обеденным столом
Всё равно тоскует этот третий…

Проза

Осип БЕС

Родился в 1985 году в Лесосибирске, Красноярский край. В 2001 году переехал в Нижний Новгород, учился в Нижегородском художественном училище и Нижегородском театральном училище. 
Работал грузчиком, строителем, археологом, преподавателем рисунка и живописи. Дипломированный фотохудожник, дизайнер.
Автор романа «Стекло» (2010). Издатель и составитель сборника «Плохое время для героев» (2011). Один из основателей мультикультурного Объединения радикального творчества. 
Живет в Нижнем Новгороде. 

В ТЫЛУ

Ботинки 

Когда я выбрался из микроавтобуса на автовокзале, метро оказалось закрыто. Многочисленные понаехавшие в столицу граждане, зевая, бродили от станции ко входу в тоннель и обратно, или торчали утренними, прозрачными силуэтами на остановках. Утро тоже было прозрачным, прохладным и свежим, несмотря на конец июля. Солнце еще не поднялось, влажный воздух не проснувшегося мегаполиса ручьями увивался за сонными прохожими. Казалось, что если провести вокруг ладонью, то ладонь станет мокрой. Не сильно удивился бы, если б мимо, взмахнув хвостами, вместо столичных воробьев проплыла вдруг стайка разноцветных рыбок. 
Перебросив через плечо дорожную сумку, я покружил по привокзальной площади, но не обнаружил на ней ничего интересного. Ничего пригодного, чтобы отвлечь затянутую поволокой тревоги голову. Несколько необычное для меня чувство не проходило уже много дней. 
С тех пор, как я решил ехать. Вначале словно маленький червячок нет-нет да и шевельнется где-то в мозгу. Потом червячков стало много, и они начали пытаться куснуть за хвост совсем не относящиеся к делу мысли. Сейчас, стоя на площади, я ухмыльнулся, сравнивая содержимое черепа с изъеденной червями шляпкой гриба. 
Достав сигарету, я хлопнул по бедрам в поисках зажигалки, в правом кармане джинсов хрустнуло несколько смятых в комок купюр. Я выудил их оттуда, расправляя, что ж, хоть не все вчера потратил, процедил я сквозь зубы, оглядываясь по сторонам. 
К сожалению, ночные заведения оказались уже закрыты, а для открытия утренних забегаловок было еще слишком рано. Пройдя несколько сот метров и углубившись в город, я наконец заметил  рядом с остановкой кафешку, возле которой стояли поедавшие шаурму таксисты. Решительно отклонив предложения меня подвезти, я зашел внутрь, бросил под стол сумку и заказал себе пива. Голова после вчерашнего гудела. 
Мне вспомнились глаза друга в тот момент, когда мой автобус тронулся, и, хотя мы оба были пьяны, взгляд его был серьезен. Весь вчерашний вечер мы говорили о всякой чепухе или же молча напивались, старательно обходя причину, нас собравшую. Причину, по которой я уезжал. Причиной было и то, куда я уезжал. Причиной была война. 
Мы молча пожали друг другу руки, стоя у автобуса, но он не сдержался и обнял меня, хлопнул по плечу: «Возвращайся». – «Вернусь», – 
кивнул я в ответ. И все. Я уехал, а он остался стоять на залитой светом фонарей, остывающей улице. 
Теперь причина была ближе на триста километров, думал я, крутя в руках принесенный мне официанткой холодный бокал. Пальцы оставляли отпечатки на его запотевших боках, и отпечатки тут же исчезали.
– Вы метро ждете? – отвлек меня голос девушки, которая зачем-то так и продолжала стоять у моего столика.
Я недоуменно посмотрел на нее.
– Ну вы же с автостанции? А метро закрыто еще…
– Да. 
Мне не хотелось разговаривать, и я снова уставился в свою кружку.
– А вы в Москву по делам или в гости? – не унималась официантка.
Я обвел взглядом зал. Кроме меня, в нем никого не оказалось, и ей, видимо, после бессонной ночи просто не с кем было поговорить.  
– Я в командировке, – нехотя протянул я.
– А вы, наверное, военный?
Я внимательно посмотрел на нее. Одет я был совершенно обычно, джины, футболка. Камуфляж и все, что могло натолкнуть ее на эту мысль, лежало в сумке.
– С чего вы взяли?
– У вас ботинки военные…
Стоя на эскалаторе, я долго разглядывал свои башмаки фирмы Ranger. От военного у них, пожалуй, было только название. Ну да, грубоваты, но даже не высокие, обычные, в принципе, ботинки. 
В вагоне, стиснутый столичной толпой, я таращился в окно, когда состав выныривал на поверхность, и на отражение в стекле людей, стоящих вокруг, когда он вновь уходил под землю. Люди полуспали, часто моргая вялыми глазами, смотрели бессмысленно в стену, в телефон или себе под ноги. Взгляд дохлой рыбы.
Я посмотрел на свое отражение. На усталом, с заострившимися чертами лице угольками горели совсем другие глаза. Колючий, сосредоточенный взгляд, страх на дне зрачков и безумная искра еще глубже страха. Та, что приводит в эйфорию во время драки. Растягивает рот до ушей в минуты опасности. Упертое, баранье чувство противоречия. Упрямое русское «назло».
Глаза, догадался я, при чем здесь ботинки?!

Штаб

Здесь все иначе. Война вроде бы далеко, а на самом деле вот она, рядом. Дышит и смотрит в тебя из каждого угла, где ворохом валяются «горки», берцы, разгрузки. Это пограничная зона – наш подвал, отсюда артерия жизни тянется в Ростов и дальше, через границу, мимо искореженной техники и выжженных солнцем полей, в окопы, в самое пекло. Неудивительно, что на обратном пути, вместе с пустыми машинами, война наведывается и сюда, в наш подвал. Посмотреть, «кто там такой добрый».
Вчера, например, перебирали медикаменты, нужно было составить список всевозможных бинтов, жгутов и физрастворов, которые мы вскоре должны отправить на фронт. Смеялись, боясь поломать язык, читая заковыристые, наотмашь написанные врачебной рукой названия препаратов. 
– Что в этой коробке?
– Инсулин.
– Он не сдох у вас, на жаре стоит?
– Нет, нормально.
– Памперсы для взрослых. На хрена там памперсы? Снайперам?
– Раненым. Наши снайпера в памперсах не ходят. 
Уже за полночь. Все посчитано, готово к отправке. В первую очередь едут медикаменты и форма. Странно, противоестественно в этой куче камуфляжа видеть яркие пятна детских игрушек. Они жалкие, теряются в зеленой грубой ткани. Их много нам приносят на пикеты бабушки всякие, тетеньки сердобольные, вот мишка с пришитой лапкой, вот собачка какая-то потрепанная. Искалеченные игрушки для искалеченных детишек, блестят в темноте пластмассовые глазки.
Мы молча курим на кухне.
Тем временем штаб живет своей обычной жизнью. «Обычная жизнь» – это нечто среднее между казармой и вокзалом. Здесь собственная непередаваемая атмосфера – в одиночестве остаться практически невозможно. Люди ходят, таскают вещи, передвигают стулья, что-то печатают, едят, курят, спят. В любое время суток. Здесь всегда полумрак. Впрочем, в последнее время стала популярна поговорка, что сон для слабаков. Сон для слабаков, отдых для слабаков, вода и еда для слабаков, короче говоря, все для слабаков. Кажется, мы становимся кшатриями. 
А еще здесь, невзирая на любое время года, стоит невыносимая жара. Жарче, чем на улице, в пыльном мегаполисе, расплавленном июльским солнцем. Наш этакий маленький ад, куда нас загнали за грехи прошлых жизней, дабы очиститься и быть готовыми к новому рождению. Что, интересно, за грех такой выборочный, ведь нас здесь не так много в сравнении с остальным человечеством? Только необходимые. Данте об этом ничего не писал. 
Люди меняются, но лица остаются теми же, теми же остаются глаза. Кто-то уезжает в ту громыхающую и настоящую преисподнюю, что плюется раскаленным железом из своих кипящих котлов. Кто-то возвращается оттуда злой как черт отдохнуть после смены, отложить на время поварешку. Некоторые, как я, например, бежал сюда из своего собственного, личного чистилища, где мысли не дают уснуть по ночам. Существуют и другие круги-варианты, но в них мы заглянем немного позже.
Есть и завсегдатаи, те, кто находится здесь годами. Постоянные 
обитатели подземелья, без них эту кухню уже и представить нельзя. Все, чем живут «нормальные» люди: семья, работа, дом, для них сосредоточено в одном месте. Общая семья с общими для всех многочисленных ее членов по всей стране ценностями и идеалами. Разнообразная, но общая для всех работа. Общий, ставший домом, штаб. Чай и сигареты на столе тоже общие. И общий чайник закипает на плите. 
У меня не такие крепкие нервы, как у осевших в штабе жильцов. Мне иногда необходимо одиночество, я без него не могу, и от подобной жизни я через год бы свихнулся. Но я надеюсь, что не проведу здесь столь длительное время.
Я где-то читал, что ад подобен спирали. Изначальная точка этой спирали находится, видимо, в самом человеке. Но на каком из кругов я окажусь в следующий раз, решать буду уже не я. Я просто жду своего часа. 
Входная железная дверь с лязгом захлопнулась, дежурный повернул ключ. Шаги вновь прибывших простучали вниз по лестнице, моргнули в темноте пластмассовые глазки. Наступила ночь.  

Тишина

Ночью становится относительно тихо. То есть тишиной это можно назвать с большой натяжкой. Наша спальня представляет собой комнату, пол которой застелен матрасами, и спят здесь обычно рядками человек по десять. К храпу и запаху пота быстро привыкаешь, в конце концов, не гостить приехал. Просто находишь свое место, закрываешь глаза и проваливаешься в липкую, густую темноту без сновидений. Сейчас, например, три часа ночи, и два часа сорок пять минут до звонка моего будильника. Я встаю раньше всех, чтобы первым занять очередь в душ.
Раньше жара заползала и сюда, и мы просыпались похожими на вареных раков, но потом наш повар, товарищ по прозвищу Творог, починил старенький кондиционер, вытряхнул из него кучу пыли, включил, и стало полегче. 
Засыпая, думаю о Маше. У Маши квартира где-то недалеко от центра, которую ей подарил богатый любовник. Дядя годится Маше в дедушки, ни больше ни меньше. Да больше вроде бы и некуда. Я тоже любовник Маши, был, по крайней мере, до недавнего времени. 
Случилось так, что когда Маша приезжала в мой город, по каким-то своим делам (нет, не ко мне, конечно. Кто я такой!), я умудрился обозвать ее куклой, после чего был изгнан из номера и из жизни Маши без шансов на апелляцию и помилование. Впрочем, я не жалею, Маша – фотомодель, я национал-большевик, что у нас могло получиться? 
А вот квартирка в центре сейчас была бы очень кстати. Да, вот так все меркантильно – не до романтики сейчас. В этом городе я мог засыпать с красивой девушкой, а засыпаю в подвале, и вокруг храпят парни. 
Справа от меня сопит Олег, он из Республики Коми. Веселый, шебутной Олегыч, как я его называю, всегда в первых рядах на любых акциях. Я знаю его уже много лет, еще по совместным поэтическо-писательским делам. Однажды он приехал ко мне в гости, и все закончилось дракой с местной гопотой с ощутимыми для гопоты потерями. Вообще драки – слабость Олега, жизнь они ему уже существенно подпортили. Другая слабость Олегыча – это бабы. Из-за них, в совокупности с драками, он угодил за решетку. Выйдя на свободу, Олег женился, и недавно у него родился сын. Но не прошло и полугода, как он сбежал в столицу. 
Не знаю, что заставило его сделать такой выбор:. серая ли действительность города Инта, где, как он жаловался, даже вода ржавая, неготовность к семейной жизни, его неугомонная, вечно ищущая чего-то натура, но он бросил все и приехал в штаб. Спать на матрасе, торчать целыми днями под палящим солнцем на пикетах и перебирать медикаменты. 
Теперь ему предстоит решить, вернуться ли к семье или сделать следующий шаг. Он часто хмурится, читая эсэмэски от жены, и я уже знаю, как он поступит. 
Я не стану кидаться высокопарными словами «честь», «долг», «совесть» – это и так все понятно. Гораздо интереснее личное, то, что собрало нас вместе. То, от чего мы желали уйти, или же то, что звало нас в дорогу. Здесь это личное, персональное, свое есть у каждого из нас. И у меня, конечно, тоже есть. Попытайся Маша меня остановить – я послал бы ее к черту. Мне плевать на мнение Маши. 
У всякого есть свои демоны, и мои бесы тоже не дремлют. Днем на них не обращаешь внимания, тупо нет времени, но ночью, перед сном, они начинают неуклюже ворочаться внутри, подкатывать к горлу сухим никотиновым кашлем, вползать в мозг. Я не прогоняю их, мне лень. Как известно, от себя не убежишь, и я надеюсь, что они погибнут при каком-нибудь минометном обстреле, слушать их вкрадчивый шепот по ночам я больше не могу. 
Мне необходима  дефибрилляция, электрошоковая терапия, что угодно, чтобы избавиться наконец от своей прошлой, проклятой счастливой жизни. Чтобы сердце опять заработало, заколотило в грудь. Грустно смотреть на ручного хищника, который доверчиво уткнул морду в ладони хозяина, берет пищу у него из рук, смотрит благодарно и преданно. А я занимался этим последние десять лет, за что и поплатился. «У тебя глаза стали как у побитой собаки», – бросила «моя единственная», уходя. А я даже кусаться уже не умел.
Говорят, что хищники, живущие в неволе, не способны вернуться в дикую природу. Их дикая природа мертва. Что ж, попробую доказать обратное. Теперь мне плевать на мнение Маши и всех других случайных Маш. «Честь», «долг», «совесть» – неоспоримые, первичные мотивы, но есть и другие, глубинные, свои. У меня, например, такой, у Олега не знаю, он спит как убитый. 
А еще в тишине становится страшно. Если вам кто-нибудь скажет, что ехать на войну не страшно, что война не страшна – смело зовите его брехлом. Когда ты начинаешь обдумывать, осознавать, куда ты, дебил, на самом деле собрался, – в жарком подвале становится холодно. Что-то большое и безобразное склоняется и смотрит на тебя из темноты и выбирает, забрать ли тебя целиком или кусками. Какую часть тела оставить себе на сувенир. И ни мышц у тебя не осталось, ни костей, лежишь на своем матрасе, как улитка без панциря, и гадаешь, какой же твой ломтик войне приглянулся? 
Нет, умирать все-таки не так страшно, мне, по крайней мере, хрен бы с этим «мигом между прошлым и будущим». Жутко раскидывать в разные стороны свои детали, руки или ноги, брызги себя, и оставлять их там. И жить без них потом, случись такое. Я считал, что я один об этом задумывался, но оказалось, что эта мысль гложет многих.
И тут закрадывается в голову подленькое: «А может, к черту это все? И честь, и долг, и совесть? Кому ты нужен там? В армии даже не служил!» Но ты берешь себя в руки, храп друзей постепенно успокаивает, ты переворачиваешься на другой бок и закрываешь глаза. Осталось полтора часа до звонка будильника. Скоро подъем.
На пикете 

На кухне слышится возня, значит, кто-то уже проснулся. Не одеваясь, в трусах и тапочках, плетусь в душ, но тут же возвращаюсь в спальню и натягиваю на себя штаны и футболку.  У плиты вполоборота стоит девушка и курит, крутя сигарету в изящных пальцах. Золотистые волосы, хрупкие плечи, длинные, стройные ноги. Иногда она что-то помешивает в кастрюле. 
– Привет, – неуверенно говорю я.
– Привет. – Она поворачивается и улыбается. «Привет» – это не слово, это ее улыбка и блеск глаз, – скоро завтрак будет готов, – кивает она на кастрюлю.
Ее выдает говор, и я понимаю, что она беженка.
– Откуда ты? – спрашиваю я, между делом заглядывая в кастрюлю. В кастрюле набухает гречка. 
– Из Луганска. А вас там еще много спит?
– Щей десять, – пожимаю я плечами.
– Щей?  – она удивленно поднимает брови и смеется.
– Ну, по-вашему, борщей, – ухмыляюсь уже я. 
– Ничего, сейчас на запах гречки сбегутся…
– Это вряд ли.
Гречка – это наш основной рацион. Она и на завтрак, и на ужин и мистическим образом не кончается.  «Фу, гречка! О, гречка! Ммм, гречечка» – самые распространенные комментарии за столом. Олегыч ее трескает за милую душу,  а я видеть уже не могу.  У меня недавно стало возникать чувство, что именно мы виноваты в дефиците этого продукта. 
На кухню вваливается ополченец  Саня. Он немного навеселе, небритый, в потертом камуфляже, беретка сдвинута на затылок. 
– Ну как, устроилась? – подмигивает он девушке. – Рано утром приехали! – обращается он уже ко мне. – Еле выбрались!
Значит, Саня вывез ее из Луганска. Саня тем временем  извлекает из своего рюкзака тушенку, рыбные консервы и банки сгущенки и начинает вскрывать их армейским ножом.
– Какого хрена, Саня, – я сажусь на стул и закуриваю, – мы вам жратву шлем, а вы ее обратно тащите? 
– Не ссы, это трофейные! – Он облизывает испачканный жиром нож. – 
У вас же жрать нечего, кроме вашей гречки!  
Постепенно просыпаются парни, заглядывают на кухню и смущенно идут одеваться и даже бриться, что случается далеко не всегда. 
Позавтракав,  начинаем собираться.  Мои ботинки покрыты толстым слоем пыли, но почистить их нечем.  Товарищ по прозвищу Творог наб-
людает за тем, как я пытаюсь протереть их половой тряпкой: 
– Ты, когда умирать поедешь, оставь их мне в наследство? – мечтательно сопит он. – Какая тебе разница?
– Творог, я специально в них поеду и обеими ногами на мину наступлю! Чтоб тебе пусто было!  Дались всем мои ботинки!
Пацаны хорохорятся, подначивают друг друга, поглядывая на нашу гостью.  Стараются взвалить на себя побольше необходимого на пикетах инвентаря. Складные столы и стулья, палатки и ящики для сбора средств, стенды, растяжки, набитые под завязку листовками рюкзаки и двухметровые древки для флагов – все это нам предстоит тащить малым числом, пробиваясь сквозь толпы в метро и разъезжаясь по разным концам города.  Мне сегодня выпадает «Третьяковская». Мне, Олегычу и парню по имени Артем, он из Оренбурга. Стягиваю скотчем вместе стулья и стол, забрасываю за спину рюкзак, в другую руку беру палатку, Олег примеряется к стенду, молчаливый Артем взваливает на себя железный каркас палатки и древки для флагов, мы говорим дежурному, чтобы закрыл дверь, и выходим в плывущий по улицам зной. И так каждый день. 
На «Третьяковке» я сразу спешу в «Макдональдс» умыться. После метро футболку можно выжимать. Олег курит за палаткой, Тема раскладывает листовки на столе, флаги повисли безвольно и скучно, нет и намека на ветерок.
Я беру у Артема стопку агиток и встаю в то место, где, по моему мнению, должен быть наиболее оживленный людской поток. Олегыч пристраивается напротив, на другой стороне дороги.  Но прохожих почти нет, а те, что есть, совсем осоловели от жары, им нет никакого дела до нашей гуманитарки.  Меня начинает разбирать злость, и я запихиваю следующую листовку прямо в руки проходящему мимо мужику: «Помощь ополчению Донбасса!». «Помощь Новороссии!» – зло вторит мне Олег с другого конца улицы. Это возымело нужный эффект, мужик остановился, пробежался глазами по строчкам, просеменил к палатке и бросил в ящик несколько купюр. 
Я замечаю неподалеку на лавочке пару девиц и спешу к ним. Они явно не в восторге от моего появления, но я не отстаю от них до тех пор, пока те, побросав недоеденное мороженое в урну, не зацокали к Артему.  Оглядываюсь по сторонам в поисках новой жертвы, попутно жалея, что отпустил девчонок, не выпросив телефона, но вижу, что у нашей палатки собралось уже прилично народа. Я машу рукой, подзывая Олега – молчаливый Тема просто не успевает отвечать на все вопросы. 
Люди интересуются, дойдут ли их деньги до адресата, какую организацию мы представляем, что происходит там, на фронте, просто благодарят или ругают агрессора, обсуждают последние новости. Горка купюр в ящике стремительно растет. 
Поодаль, отдельно от всех, переминается с ноги на ногу небольшого роста пожилая женщина. Рядом с ней девочка лет шестнадцати.  Женщина смотрит на флаг ЛНР, зависший над нашей палаткой, на людей вокруг, на меня, на взмокшего от спора Олега, опять на флаг. Меня отвлекают, и я не замечаю, как она подходит, держа девочку за руку.  Не отрываясь от разговора, киваю вопросительно.
– Мы из Краматорска, нам некуда идти. 
Мы не занимаемся беженцами, это не наш профиль, у нас нет на них ни времени, ни сил. 
– Что случилось? – Я тут же забываю, о чем говорил с недавним собеседником. 
– Мне работу обещали, но нужны документы, – вдруг очень быстро, глотая буквы, начинает объяснять женщина, – откуда у нас документы? Мы через границу нелегально бежали. Мы ничего взять не успели. Даже одежду… 
Я оторопело гляжу на нее и на ее дочку, девочка молчит, опустив глаза и наклонив голову, люди вокруг тоже примолкли и наблюдают.  
– Но ведь есть организации… – Черт! Да я и сам понимаю, что они на хрен здесь никому не нужны! Все это сказки из телевизора!
Мы не занимаемся беженцами, но у нас есть координаты тех, кто готов им помочь.
Маленькая женщина сутулится и становится от этого еще меньше, она вытирает нос платком и вздрагивает, словно ей холодно. Выручает рассудительный Артем. Он отходит за палатку, делает пару звонков, быстро о чем-то говорит и возвращается.
– Вам нужно проехать до метро «Щелковская», там вас будет ждать человек, он вам поможет, – Артем быстро пишет номер на листовке, – вот его телефон. У вас есть деньги на проезд? 
– Нет, мы в метро просимся, нас пускают…
Мы переглядываемся. Своей наличности ни у кого из нас давно уже не осталось, нам и самим частенько приходится прыгать через турникет, а ящик для взносов вскрывать категорически запрещено. Но ситуация нестандартная, я оглядываюсь на Олега, он коротко кивает, достает из ящика несколько купюр и протягивает женщине. Она берет их осторожно, не поднимая на нас глаз, только вздрагивает сильнее и благодарит. Но слово ломается на губах, теряя последний слог. Получается «Спаси». Артем провожает их до метро. Люди вокруг палатки молчат. 
Рабочий день закончился, и народу стало значительно больше. Мы уже не раздаем листовки, а дежурим у стола, слишком много желающих пообщаться. 
В стороне между собравшимися вспыхивает перепалка. Сухонькая старушка в нелепом пиджаке и шляпке – вымирающий вид столичной интеллигенции – винит нас троих в терроризме, фашизме, сталинизме и черт еще знает в чем. На нее шикают, старуха ковыляет прочь, сыпля проклятия. «Иди, иди, карга старая!» – ухмыляется в усы пролетарского вида мужичок. 
Парнишка немногим старше меня, в синей футболке и шортах, разглядывает стенд рядом с палаткой. На стенде, с фотографий, в камуфляже и с автоматами улыбаются наши парни. Мои друзья. Они сейчас там, а скоро и мы будем стоять рядом с ними и улыбаться. Придет время. Но пока мы нужны здесь, и время еще не пришло. Парнишка просит листовку и удаляется, а Олег тянет меня за рукав:
– Ты их видел? 
– Кого?
– Добровольцев! – Олегыч сияет, как начищенный пятак.
Краем глаза я заметил, что его окружили пятеро мальчишек, совсем зеленых, и они что-то возбужденно обсуждали. 
– А добровольцев мамка не заругает? 
– Им есть восемнадцать, – надувается Олег, – говорят, хотим воевать, только автоматы дайте!..
– Я сам из Белоруссии,  – парнишка в синей футболке и шортах возвращается и перебивает  Олега, – у меня налички с собой мало… в общем, вот!  – Он решительно протягивает мне чек банковского перевода.  Я изумленно смотрю на белый листочек, на цифру три и четыре нуля следом за ней:
– Вот так просто?
Он кивает.
– Там на листовке адрес сайта… сможешь посмотреть, на что пошли твои деньги, все до копейки!
– Я вам верю! – серьезно отвечает он и пожимает мне руку. – Мы русские, с нами Бог!
Вечером чуть живые спускаемся в штаб, разговаривать не хочется. Достаю из холодильника бутылку воды, обычную, из крана, пью большими глотками, передаю Олегу. Хочется спать, но еще нужно писать отчеты.  Железная дверь скрипит и хлопает, партийцы возвращаются мелкими группками, волокут палатки, стенды, опустевшие рюкзаки и звенящие ящики для пожертвований. Молча садимся за стол, жуем консервы, рыбу, тушенку, гречка тоже идет в дело. Ополченец Саня забрался в угол и задумчиво курит. Под мутной лампочкой на стене его камуфляж стушевался, волосы соломой прилипли ко лбу, он сейчас очень похож на копну свежескошенного сена, только черные от солнца руки из рукавов торчат.  
– Она уехала. – Саня мнет в банке сигарету, заметив мой взгляд. – 
У нее здесь родственники есть дальние. Хочет в больницу устроиться. Она же двух мужиков раненых вынесла из-под огня… Медсестричка! – добавляет он и снова закуривает.

Акция

В камере я один. Это естественно, я здесь важная птица, и менты даже бегали на меня посмотреть. Соседние камеры битком, там шумят, галдят, дерутся, мешают уснуть. Вздыхаю и отворачиваюсь к стенке. Страха нет, только шконка противно скрепит.
Детали акции мы узнали лишь за пятнадцать минут до ее начала. Так происходит всегда, детали держатся в тайне. Мы знали только, что-то намечается, а раз все так секретно – хорошего не жди. Мы – это трое активистов из разных городов, специально отобранных для этого дела. 
Приехав на нужную станцию метро задолго до назначенной встречи, мы побродили по городу, гадая о том, что нам предстоит. Недалеко от метро, на площади, смурные менты выставляли железные ограждения. Митинг – про себя отметил я. Наша цель – либеральный митинг. 
Все выходило гаденько. Центр, бежать некуда, пэпээсов вокруг как грязи. Один наш товарищ по бункеру вчера заявил: «Увидимся послезавтра... – и загадочно добавил: – …в лучшем случае».
Но все оказалось совсем не так, как я себе представлял. На этой станции мы получили сверток, в котором лежали шесть пахнущих порохом цилиндров дымовых, сигнальных шашек, в народе «дымов», и в недоумении поехали на другой конец города, где нас ждал инструктаж.
– Кидаете «дымы», листовки и сваливаете, – объяснял нам парень, протягивая сверток с листовками. Мы сидели за столом в «Макдональдсе», и в шуме общепита не было слышно, о чем мы говорим. 
– Там пара охранников, но они пока разберутся, вы уйти успеете… 
Мне показалось сомнительным, что офис олигарха охраняет пара простачков, но я промолчал и продолжил разглядывать жующих соседей.  
– Дело плевое… – закончил парень, и мы вышли за дверь. И уже совсем рядом блестело стеклянными боками здание, где очень богатый человек, ничего не стесняясь, наживался на войне. 
Страха не было, но собрать мысли воедино тоже не получалось, и мы решили отступать к соседним многоэтажкам. Я на ходу дернул шнуры первой и второй дымовухи, руки по локоть исчезли в клубах алого дыма и брызгах пламени; что было сил, кинул обе шашки на крыльцо здания. Следом, шипя, полетело еще четыре, те, что были у пацанов. Улица мгновенно сделалась густо-красной, две тетки завизжали рядом, и нереально, диковинно, как во сне закружились в алом цвете белые хлопья листовок. Проорав во все горло обращенное к очень богатому человеку слово «предатель», мы бросились к спасительным домам. 
«Стой, сука!» Сзади слышался топот десятка ног. Даю себе слово поменять проклятые ботинки на кроссовки, если, конечно, вернусь домой. Вдруг перед носом возник железный заборчик, один, второй, третий. «Хренов паркур», – матерюсь я сквозь зубы. Нога предательски подгибается, и я лечу мордой в пыль, вскакиваю и уже понимаю, что не убегу. 
Все-таки ковыляя, я свернул за угол дома, надеясь прикинуться шлангом, но меня узнали. «Стой, лежать!» Повалили на землю, заломили руки. Навстречу поспешили еще двое, я получил ногой по затылку, и меня, полусогнутого, потащили через улицу обратно к стеклянному зданию. Я тем временем старался ухмыльнуться испуганным, застывшим на тротуаре прохожим. На зубах скрипела пыль, но страха по-прежнему не было.
В офисе богатого человека меня пару раз провезли лицом по полу, руки рванули назад так, что пришлось прошипеть, кривя рот и отлепив губы от кафеля: «Хорош, мужики, я же не убегу». Меня снова толкнули туфлей под ребра, не больно, зато очень обидно, но хватку все-таки ослабили. 
Затем меня долго вели по коридору, не пропуская ни одного угла, чтобы мной в него не ткнуть. Мимо проплыл гараж с шикарными иномарками и, насколько я мог видеть – я почти ничего не видел из-за неудобного положения тела и опущенной вниз головы, –  зловещими, свисавшими с потолка цепями. Я невольно вспомнил сцены пыток из американских боевиков. Спустя минуту я оказался за столом в небольшой светлой комнате, где меня наручниками приковали к стулу. 
Часто хлопали двери, заходили разные люди, задавали вопросы. Вокруг бегал маленький лысоватый тип, угрожая расправой, уходя, он все же осмелился влепить мне пару затрещин, слабеньких, будто комара прихлопнул, и удалился. 
Запомнился мне другой, молодой, с хитрыми глазами.
– В какой организации состоишь? – Улыбка наплыла на его водянистые губы.
– Ни в какой! – буркнул я, глядя, как тот вертит в руках листовку с обращением нашей партии. 
– С чего ты взял, что мы ведем торговлю с Украиной?
– В интернете прочитал.  
– Ты всему веришь, что в интернетах пишут? – Он снова по-рыбьи растянул рот.
– Что поделать, я доверчивый, – в тон ему ухмыльнулся я.
– Кто остальные?
– Я их не знаю.
Тип поерзал на стуле и тоже ушел. Я вдруг подумал, что сиденье его стула должно быть сейчас мокрым, он весь был какой-то жидкий.
Явились менты, меня к тому времени уже отстегнули, и я молча сидел, потирая запястья. Менты тоже молчали. 
Вдруг в комнату снова вбежал Лысоватый. «Все, все, мужики, – затараторил он, глядя на ментов, перемещаясь у них за спинами, – вызывают вас, мужики, мы тут уж как-нибудь сами, сами. Вам ехать надо».
– Вставай, – бросил мне один из пэпээсов.
– Не-не, без него. Мы вам сами все… записи с камер. 
Лысоватый стал нетерпеливо подталкивать их к выходу маленькими ладошками. 
Менты неуверенно двинулись к двери. Один из них, по-видимому, старший, выходя, обернулся и долго смотрел на меня. Лысоватый глянул коротко и многообещающе и тоже выскочил следом. 
Мне сделалось нехорошо, рот наполнился слюной, я сглотнул ее, но он наполнился снова.
Вошли двое. Одинаковых на лицо. В пиджаках, остроносых ботинках, из плеч торчала круглая голова, шеи не наблюдалось. Один плюхнулся на охнувший под ним стул напротив, стянул пиджак, оглядел меня нагло и насмешливо. Второй сразу прокосолапил назад, встал за спиной и принялся там нетерпеливо сопеть. Поднялся и второй, я не поворачивал головы, но видел, что он нависает где-то слева. Рот все наполнялся и наполнялся кисло-соленой слюной, я положил руки перед собой, если сейчас ударят, то ткнусь рожей в локти, а не в угол стола. Спина заныла и взмокла от напряжения.
Скрипнула спасительно дверь. Последний раз я так радовался, увидав полицию, в далеком детстве, когда случайный, еще советский дядька милиционер спас нас, мелюзгу, от соседских хулиганов. 
– Поехали, че расселся, экстремист хренов! – ухмыльнулся в усы старший. – Ты только не беги, мы переподготовку прошли, теперь догоним. 
– Да куда он в таких ботинках? – вставил другой, помоложе. – Они же как утюги, как он в них вообще бегал?
А потом потянулась рутина. Я безучастно смотрел на столичные пробки из окна ментовской машины. «Травмпункт, да, на освидетельствование, все в порядке?» – «Не пьяный? Мы знаем, что не пьяный. Нам положено». – «С кем был? По 51-й? Слишком грамотные вы, политические, стали!» – «Сядешь, на хулиганку ты уже заработал!» Мне было все равно. 
Лязг замка, я нехотя открываю глаза. В камере окон нет, только кормушка, неясно, светло на улице или нет. Чего им опять надо?
– На выход, – бубнит в темноту дежурный. Через открытую дверь в камеру попадает слабый свет. Значит, утро. Сползаю со шконки и иду на свет, ногам холодно идти по бетонному полу. Ботинки у меня отобрали, сказали, в таких не положено. Из соседней камеры через кормушку на меня смотрит всю ночь колобродивший бомж, глаза его в полумраке дрожат, похожие на холодец. В кабинете сонный следователь перебирает бумаги.
– Ну что?  – зевает он, не глядя на меня. – Держать тебя до суда смысла нет, но только ты мне сейчас расписку напишешь, что завтра в суд явишься. 
– Обязательно! – заверяю я, царапая ручкой по бумаге. Хочется в конце дописать «честно-честно» и поставить смайлик.
– Ты где в Москве остановился? – спрашивает он, продолжая шуршать папками.
– У друзей.
– Где друзья живут?
– По 51-й…
– Да хрен с тобой! – отмахивается следак. – Вали уже!
– Товарищ следователь, – вспоминаю я, завязывая шнурки, – у меня вчера монетка под шкаф закатилась, я поищу, у меня на метро ровно?
– Валяй.
Я нахожу монетку, открываю двери и выхожу в солнечное июльское утро.
Жадно курю по дороге к метро. В переходе патлатый парень на удивление чисто исполняет знакомую песню: «Революционно, условно, немодно – сидеть и на заливе жечь костры». Я останавливаюсь и слушаю песню до конца, достаю сигарету и протягиваю парню. Тот улыбается и прячет сигарету за ухо. Надо ехать в штаб. Очень хочется в душ после вонючей камеры.

Никаких иллюзий 

Немного свободного времени у нас появлялось только вечером. Город медленно остывал, и вместе с ним остывало, промчавшись мимо, короткое жаркое лето. Во двор перед штабом и на скамейки у подъездов опускались долгожданные сумерки, и высокие тополя тянули к людям длинные прохладные тени. Неподалеку от нашего штаба, в парке, расположилось небольшое озеро, вода в нем была теплой и пахла тиной. После восьми часов на пикете рябь темной воды казалась нам, надышавшимся пылью и выхлопными газами, сказочной. 
Ходили мы туда обычно нашей уже сложившейся троицей или же звали с собой знакомых партийных девушек. У них, в отличие от нас, находилось немного денег на скромное вино. Девушки – верные товарищи, каждый день сопровождавшие нас на пикетах, в синих сумерках превращались вдруг в просто девушек. В самом хорошем смысле этого слова,  хрупких, беззащитных и загадочных. 
Никаких иллюзий мы по поводу друг друга не испытывали. Олег был женат, муж Али, кареглазой брюнетки из Подмосковья, находился где-то на границе, переправлял  через нее грузы и беженцев, так как знал там все потайные лазейки, блондинка Лена уже третий месяц ждала своего парня на побывку, даже у молчаливого Артемки, кажется, была невеста. У меня имелись свои причины. Да и зачем? Произойти могло всякое. Нам просто было хорошо вместе. 
Мы пили вино, наши голоса становились на полтона тише, из разговоров пропадали политика и война. Мне нравились эти прохладные летние вечера, хотя мне уже порядком надоела столица. И мне давно была пора ехать. Время поджимало.
Я еще дома, как мог, определил сроки своей первой поездки. Звучит смешно, последней датой, случись плохое, могла стать дата смерти на могильном камне, но я все-таки постарался рассчитать отведенное мне время. Меня ограничивали некоторые жизненные обстоятельства, и мне необходимо было вернуться домой в назначенных числах. У людей там, на войне, больше не было дома и не было сдерживающих их обстоятельств. У меня дом пока был, и в нем ждали обстоятельства.  
Тем временем дни проходили, часы тикали, а я продолжал оставаться в штабе, словно в очереди за билетом стоял. Неизвестность и ожидание действовали на нервы. Кто-то, вроде бы Саня-ополченец, говорил мне, что тяжело только до боя, в бою легко и весело, и после боя тоже тяжело, но до этого надо еще дожить. «Сколько я здесь торчу?» – злился я. Иногда мне казалось, что обо мне забыли. Я напоминал начальству о своем существовании. Начальство неопределенно молчало или ограничивалось коротким «жди!»
Дни ползли по тоннелям метро, подземным переходам, выползали на раскаленные площади и уползали обратно. И кончались на берегу озера. Когда солнце, путаясь в темных деревьях на другом берегу, 
садилось, мы шли купаться. От воды поднимался пар. Может быть, пар шел от наших тел, за день разогретых солнцем. 
Затем, когда становилось совсем темно, мы садились у воды и пили вино. Вокруг был луг, короткая мягкая трава влажно блестела. Люди из парка к тому времени расходились, и мы оставались совсем одни. 
Мы болтали о любой ерунде, смеялись, запросто обещали приехать друг к другу в гости, не помня о войне. Но помня, что, возможно, уже никогда не увидимся.
В штаб мы возвращались за полночь. Девушки жили не в штабе, а снимали квартиру неподалеку. Мы провожали их до дома и шли к себе, чему-то посмеиваясь, мимо витрин, по ночным улицам спящего мегаполиса. Мы не знали тогда о том, что молчаливый и тихий Артем уедет на фронт ополченцем. Что кареглазая Аля отправится к мужу на границу, помогать ему переправлять так необходимую на войне гуманитарку. А Олежка… Олегыч снова загремит за решетку за оскорбление одного кучерявого эстрадного исполнителя, и светить ему будут долгих три года.
Мы не знали и шли, улыбаясь, а вокруг светил нам огнями огромный и безразличный город.

Я спустился в штаб последним. 
– Постой! – окликнул меня дежурный. – Есть инфа по тебе!
– Ну? – не удержавшись, выпалил я. – Не томи!
– Ты не едешь.
– Это еще почему?
– Смысла нет на такой короткий срок.
– Короткий?!  Да я здесь сколько уже… – но я не договорил,  все безразлично как-то вдруг стало, серенько.
– Да ты не кипятись! Я-то чего? За что купил, за то и продаю! Съездишь домой, доделаешь свои дела. Че ты! Успеешь еще повоевать! 
Дежурный миролюбиво хлопнул меня по плечу, закрыл дверь и ушел.
Я остался стоять в коридоре, искал в кармане сигареты и не находил. Они кончились еще на озере.

Возвращение

Я не хотел никого видеть. Друзья вдруг стали бесконечно далекими. Квартира была темной и пустой. Сигаретные пачки на столе покрылись пылью, окурки ежиком торчали из пепельницы – немые свидетели моих размышлений. 
Немного побродив по дому, я вернулся на вокзал. Взял билет, забрался в угол электрички и уставился в окно. 
Моя деревня находилась в пятидесяти километрах от города. Еще четыре километра от станции пешком по пыльной проселочной дороге. Пока шел, не переставал удивляться тишине вокруг. Светило солнце, не жаркое, почти осеннее, легкий ветерок трепал волосы, пузатые шмели жужжали над цветами по обочинам дороги, и далеко за лесом раздавался гудок спешащего куда-то поезда. 
Маленький песик по прозвищу Кузя с лаем запутался в ногах у входа в местный магазинчик. Я купил у добродушной полной продавщицы бутылку водки, прошагал по улице в десять домов, заглянул в колодец, где плавали листья, и, повозившись с висячим замком, вошел в прохладную темноту деревянного дома. Половицы скрипнули приветливо под ботинками, встречая хозяина. «Я вернулся», – зачем-то вслух отозвался я и вдруг понял, что это действительно так. 
Штаб, лязг двери, матрасы на полу, пластмассовые глазки разно-
цветных игрушек – я пытался почувствовать это, но у меня не выходило. События последних месяцев казались размытыми и нереальными, а война – далекой и бессмысленной. Было невероятно, что где-то свистят осколки, работают «Грады», люди кричат и рвут друг друга в клочья. Что за название вообще дурацкое – «Грады»?
Я даже полез в карман убедиться, лежит ли там смятый розовый билетик из столицы. Билетик лежал. Все было правдой. 
Мне стало совестно за свои сомнения. Сбежал, забился в свой уютный угол и сделал вид, что ничего не было? Так поступает большинство. Так легче. И я мысленно обругал себя за это.
Толкнув калитку, я вышел в сад. Осень была уже близко, пахло яблоками, дождем и грибами. Возле стены темного от времени сруба бани кто-то заботливо сложил поленницу хвороста. Может, отец? Но вдруг я вспомнил, что сам, еще до поездки, решил почистить от сухих деревьев рощицу неподалеку. Я был удивлен, что два обрывка прошлого никак не хотели складываться в общую картину. Было до и после, а пограничная территория между ними оказалась зыбкой, стушевалась, теряя цвета и очертания воспоминаний. Будущее совсем не имело форм. 
Я развел костер, немного погодя разворошил его веткой и высыпал туда несколько картофелин, найденных мной в погребе. Открыл бутылку и закурил, глядя на огонь.  
Будущее не имело форм. Прошлое уже не имело значения. Но будущее необходимо было выбрать. 
Я привалился к шершавой стене бани. Бревна были теплыми, старое дерево нагрелось на солнце. Где-то лаяла собака, лес темнел за огородом, он уже начал желтеть. И осень пахла грибами спокойно и мирно. 
Но за спиной гнилыми зубами обгоревших домов оскалилась война. Зыркала оттуда пустыми глазницами выбитых окон.
Я поднял бутылку к глазам, встряхнул ее, глядя, как преломился свет в прозрачной жидкости, и сделал большой глоток. Теперь и я знал, что я выберу.

Людмила ТОБОЛЬСКАЯ 

Родилась в 1940 году в Новосибирске в семье балерины и оркестрового музыканта, артистов театра оперы и балета. Окончила музыкальное училище в Нижнем Новгороде по классу скрипки, работала в театре и симфоническом оркестре города Сарова, преподавала музыку в музыкальных школах Сарова и затем Нижнего Новгорода. В Сарове также вела программу истории искусства на местном телевидении. В 1973 году окончила театроведческий факультете ГИТИСа, работала в Управлении музеев в Москве, потом главным хранителем шереметьевского дворца-музея в Останкине (музей-театр XVIII века). Автор семи книг стихов и прозы. Печатается в русских и зарубежных изданиях, лауреат и дипломант нескольких международных конкурсов.
С 1991 года живет в Америке, в настоящее время – в штате Нью-Йорк близ монастыря в Джорданвилле, центре Русской зарубежной православной церкви.

КОРОТКИЙ ВИЗИТ
Рассказ, восстановленный по обрывкам рукописи 
на закладках в старом календаре

ПРЕДИСЛОВИЕ
 
Я люблю календари.  Большие настенные цветные, люблю их – во весь лист – картины, предваряющие каждый месяц, что расчерчен на числа и дни. 
В конце года всегда жалко их выбрасывать в мусор или сжигать в печи. Я и сохраняю большинство картинок, вырезаю и складываю в специальную коробку – для будущего декупажа. Рано или поздно все пригождается.  Декупаж, что называется, мое хобби, и я часто дарю свои осуществленные проекты близким и друзьям. 
Однажды на книжной распродаже мне достался большого формата и довольно толстый календарь-травник. Старый календарь, но он привлек тем, что цветы и травы на иллюстрациях были как живые, и еще там было множество лечебных рецептов: чаев, настоек и компрессов. Почти на каждый день каждого месяца. 
Календарь был пухлый, края страниц потрепаны и даже кое-где надорваны. Видимо, к его информации часто обращались, выискивая рецепты и то и дело прибегая к ним.  Потому-то на многих страницах остались следы практической работы с текстами, следы приготовления указанных в них рецептов: кольцевые печати от донышек посуды, разноцветные пятна от высохших снадобий. 
Я заглянула на одну страницу, на другую, почитала там и сям. Всякий раз при чтении приходилось натыкаться на вложенные кем-то между страницами закладки. Я вынимала их, откладывала в сторону, и наконец на углу стола скопилось их внушительная кучка. 
Все кусочки были исписаны угловатым, каким-то нервным, почерком, и, разбирая каракули, я поняла, что это чужая рукопись, разорванная на полоски, ставшие закладками. 
 Я попыталась сложить их, словно пазлы, и долго трудилась с переменным успехом, часто уходя в своих поисках по ложным тропам, попадая в тупики смысла и с трудом выбираясь на верный путь.
 Наконец последний кусочек лег в нужное, именно ему присущее место. Потери текста, пришедшиеся на разрывы, и просто некоторые его утраты не мешали пониманию повествования во всей полноте; и я решила не прибегать к собственным гадательным дополнениям, оставить все как есть. 
 Так я и привожу этот текст вам.
 
Л. Т.

Посвящается доктору филологических наук, доктору биологических наук, профессору Татьяне Владимировне Черниговской

…Я не знала, какими они стали за эти годы и сколько их вообще осталось. В сущности, я ничего не знала о них, ничего об их жизни с тех пор, как...
...чтобы не смазать первые мгновения, когда я увижу всех, мне хотелось немного успокоиться, сосредоточиться до того, как мы встретимся.
 ...теперь сопровождающими меня лицами, т. к. хозяин мой... находился в безвестном отсутствии. 
Это так говорится, это так называется: «в безвестном отсутствии». Его нет дома давно, очень давно... 
...Они в любых обстоятельствах произносят это выражение официально-спокойно. А во мне слова эти отдаются как вопль: в отсутствии! Да еще и в безвестном! 
Сейчас им как всегда было не до меня, и мне никто не помешал. Удалось немного побродить по залу прибытия багажа, обходя кругами колонны, oсторожно двигая крыльями, расправляя их и косясь на свои белоснежные и все еще пышные перья. Длинные концы крыльев – 
недаром нас так и называют – лонгвингсы (long – длинный, wings – крылья) – мягко касались пола, крыльями можно было укрыться, закутаться в них целиком, включая хохолок на макушке... Я и закуталась, спрятала в эти перья свой нос и предоставила сопровождающим лицам заботиться о моей транспортировке. 
…нец долгого пути действительно задремала. Видимо, я очнулась – проснулась сразу, как только за нами закрылась тяжелая входная дверь.
И тут в этом большом холле я увидела их всех! Их было немного – певчих лонгвингсов. На каждом певчем горлышке – узенькая радужная ленточка. Надели такую и мне. Только двое из них были мне знакомы – 
Толстопузик, парадоксально похудевший, но все же и в такой комплекции пузатенький, и другой – Герой, всегда исполнявший свои гимно- и маршеподобные сочинения, гордо приосанившись и выставив одну ногу вперед. Живой памятник самому себе. Трое других – молодые, новые. 
Остальные – просто встречающие, не певчие. Среди них почти сразу я узнала его. Только по зеленым глазам, такие встречаются так редко! Все остальное в нем было неузнаваемо. Легкая молодая грациозность сменилась зрелой плотностью и крылья, обрамленные прекрасными длинными перьями, теперь не...
...свой утолстившийся нос и взглянул на меня. 
Глаза были безучастны. 
Мне показалось, что он не узнал меня, да и не странно, ведь время изменило и меня. Однако сердце сжалось, я закрыла глаза и призвала все свои силы, чтобы унять закипевшие горячие слезы, а когда открыла их, увидела, что все рассеялись по группам, а он один и находится совсем недалеко от меня. 
Он приблизился, затем, изогнув шею, достал из-под крыла что-то золотистое, округлое и полупрозрачное и протянул мне. И тут я поняла, что он, конечно же, узнал меня! Он ждал, он помнил и припас мое любимое лакомство. И я осторожно, как можно более признательно приняла виноградину, его дар. 
...внимательно смотрела, принимая, в его глаза. Они были все так же безучастны. Как будто не происходило нашей встречи, и даже хуже: как будто его самого и не было здесь. 
Я не могла поверить, я помнила, как давным-давно каждое чувство в глазах моего друга отражалось. 
В растерянности я все оглядывала его, но долго находиться рядом нам не пришлось: сзади него появилась его хозяйка, и он молча удалился вместе с нею, 
...медленно кивнув мне на прощанье. 
Стало грустно. Однако нужно было отвлечься, взять себя в руки и думать о цели моего визита. Я приехала сюда не грустить, я приехала сюда не общаться с кем бы то ни было и тем более не придаваться ностальгии, я приехала сюда – петь. 
Петь! 
Там, где я живу теперь, со времени последнего прослушивания и звукозаписи моего пения у меня появилось некоторое количество новых композиций: куплетных и вариационных, порой с красивыми рефренами, композиций тягучих и протяжных, быстрых и ритмически сложных. Теперь мне предоставлялась возможность все это показать здесь, у себя на родине. 
Я чувствовала себя в предвкушении творческого праздника. Я была, хотя и после только что перенесенной болезни, в хорошей форме. Это состояние необходимо было всеми силами...
Поэтому, когда ко мне вошли сопровождающие лица, я почти побежала им навстречу. 
Я рада была начать немедленно. Сейчас я покажу им первую часть приготовленной программы – так, песни две: это обычная норма для записи – ведь они захотят делать дубли...
Однако в студии все началось не сразу. Распевка, жеребьевка...
Передо мной досталось петь неизвестной мне молоденькой – тонкой, всей какой-то удлинненной – колоратуре. 
Начав сразу с заоблачных высот, она рассыпала мелкий бисер трели и завернула головокружительную руладу такой красоты, что, показалось, певице лучше закончить на этом, потому что красивее придумать будет просто невозможно. 
Оказалось – возможно. И еще раз пятнадцать сердце падало и взвивалось в восторге вслед за каждым поворотом ее прихотливой мелодической фантазии.
Следующей была я.
Я встала перед камерами, свет прожекторов осветил меня. Свет этот был жестоко материален, он концентрировал мысли, и тут же все, кроме моего предстоящего пения, перестало существовать для меня.
Я очень боялась, что все: перенесенная перед путешествием на родину простуда, дорога, утомленье и воспоминанье о встрече – все это отразится как-то неблагоприятно на качестве моего показа. Но ничего этого не случилось. Голос мой звучал прекрасно, его тембром и интонацией я владела без всякого напряжения. 
За тонкой стеклянной звуконепроницаемой стеной, что перегораживала пространство между нами, поющими, и принимающей группой жюри, располагались в отдалении и пришедшие на наше прослушивание лонгвингсы-болельщики. Среди них я угадывала и его, но все это улавливалось где-то на краю сознания, нечетко в поле зрения, все они были где-то как будто в другом мире.
Первая моя песня была посвящена их, а когда-то и моей, стране, моей родине, шелесту ее трав, пению ее птиц, жужжанию ее насекомых, плеску ее вод, ее ветру, всему тому, чего так давно я не слышала и что звучало в моей памяти всегда. 
Я превратила эти воспоминания в музыку, в переплетение мелодий, вздохов, свистов, в смену регистров и тембров, и они поняли все. 
 Лес крыльев поднядся вверх и затрепетал. Целая стена белых крыльев, трепещущих длинными пушистыми перьями. После такого приема я уже могла петь все, что мне угодно. И я поняла, что могу быть спокойна за всю предстоящую мне неделю показа.
...сле меня пел Герой, потом еще кто-то, но я уже была в изнеможении и не могла со вниманием воспринимать чужое творчество. В одну из пауз я выскользнула из студии. Длинный, овально уходящий вдаль коридор. Пусто. Вдоль стены – изображение птицы в профиль с защепкой поперек клюва: «Тишина. Идет запись». 
Глубоко вздохнув, я прислонилась к стеклу большого панорамного окна. Отсюда с высоты была видна западная часть огромной территория Центра. Каскады прудов и аллеи уже начинавших по-осенему желтеть высоких деревьев, 
...группы подстриженных кустарников, образующих прихотливые лабиринты. 
Я простояла так, любуясь видом, довольно долго. Потом за спиной услышала тихий шорох и, еще не оборачиваясь, почему-то поняла, что это он. Да. Он стоял на фоне стены с «прищепленной» птицей и кивал мне, жестами показывая куда-то наверх. Я взглянула. Там стеклянный купол уходил вверх, превращаясь дальше в широкую и прозрачную спиралевидную трубу. Это был вылет из Центра. Для нас, лонгвингсов. Для тех, кто родились не певчими, а виртуозно полетными логвингсами. Собственно, летать могли мы все. Но как! Можно летать и летать. 
...все эти кульбиты, планирования и вертикальные взлеты, весь этот высший пилотаж был доступен только им, лонгвингсам полетным.
Был и третий вид лонгвингсов, лонгвингсы-строители. Именно таким строителем и был мой старый друг. 
Еще во времена нашей молодости он удивил всех, построив собственное необычное гнездо. Очень просторное, сверху оно завершалось на все четыре стороны света выходящими, вот такими же, но, конечно, более скромными по своему размеру, выходами-вылетами. 
Все изумлялись, видя такое сооружение впервые. 
Помнится, он приглашал всех, в том числе и меня, к себе, в свое гнездо.
...искусительно ассистировал мне, взлетая вместе со мной, плотно обнявшись, в головокружительную высь. И я, хотя и зарекалась всякий раз повторять попытку, постепенно полюбила эти безумные взлеты, эту свободу, 
...это кружение головы...
Да, он был Строитель. И теперь, глядя на прозрачную спираль над нашей головой, я поняла, что за эти годы он добился многого: Дворец Центра – это был его успех. Это был его овеществленный большой проект, и лучшего заказчика для его проекта было трудно себе представить. Я взглянула на него. Он стоял напротив меня опустив глаза и, казалось бы, спокойно, но во всем его облике и в этой спокойной позе чувствовалась такая наэлектризованность, такое, граничащее с обмороком, волнение, что я посчитала наилучшим поощрением, забыв про страх и сомнения, взвиться под купол и решительно ввинтить себя в эту спираль, не прибегая, как когда-то, к его поддержке. 
...свободе в головокружительной высоте, я задохнулась, солнечные лучи ослепили, ветер захватил и попытался увлечь меня по своему произволу, так что понадобилось серьезное сопротивление, чтобы, сделав крутой и одновременно снижающийся вираж, приземлиться на одну из аллей и скрыться в чаще. Нужно было побыть в одиночестве и успокоиться. 
Одиночества, однако, не получилось: в аллеях было много гуляющих. Кто-то, группами и в одиночку, устраивал подобие пикника на полянах, на мелкой подстриженной травке. Две молодые пары, приобнявшись крыльями, сидели на больших валунах острова в центре пруда. 
И хотя тем не менее вокруг была тишина, я заметалась. Дело в том, что лонгвингсы не стайные птицы. Они не любят сборищ, что ассоциируется в их сознании с гамом птичьих базаров и, главное, – с извечной охотой на их приплод. 
Привычка – в диких условиях – выживать, прячась поодиночке, вести скрытый образ жизни приучила их к чуткому пониманию друг друга без звуковых сигналов, к молчанию. Так со временем развивалась у них возможность телепатии. Включая теперь уже врожденный, доступный каждому телепатический  режим, мы избегаем шума толпы, но мы избегаем и молчаливой толпы... 
...поэтому я, устремляясь все дальше, забралась наконец в чащу граничащего с парком леса и долго бродила там, приходя в себя. 
......

В эти напряженные дни я стала по утрам обязательно выходить на прогулку. Дорожки вокруг Центра, тропинки у прудов, аллеи парка, уводящие в лес...
Не всегда, а вернее почти никогда прогулки эти не бывали одиноки. То тут, то там мне встречались мои собратья. Встречающиеся были деликатны, они чувствовали мое стремление к одиночеству. Наши встречи были молчаливы, чаще всего я отделывалась «пластическими приветствиями». 
И почти всегда краем глаза я видела его. Но часто, особенно поначалу, он держался на расстоянии, совсем не так, как во времена, когда мы жили бок о бок... Но постепено стал проводить со мной целые дни. Сначала спрашивал, могу, хочу ли я пойти в запланированное мной место с ним. Потом стало казаться само собой разумеющимся, что мы встречаемся рано утром и уже не расстаемся до самой ночи. 
Честно сказать, из-за его постоянного при мне присутствия я все откладывала, а потом так и не посетила некоторые мне памятные места и некоторых, с кем невозможно было его совместить. Он был для этих посещений или слишком мрачным, или попросту странным, или, что называется, не того поля ягода. 
Но чем не пожертвуешь ради дружбы! Мне хотелось провести с ним как можно больше времени. 
Однако порой я задумывалась, не жертвует ли и он своими важными делами и встречами, о которых я, естественно, знать не могла, ради встреч со мной, и однажды прямо спросила его об этом. Он ответил уклончиво в том смысле, что ведь я не так часто приезжаю на родину. А мне так хотелось услышать прямое подтверждение моих догадок!
И так всегда. Вместо открытого выплеска чувства – иносказание, а порой и скрытое или недосказанное обвинение:
– Что это значит? Что ты имеешь в виду?
– Ну, если это непонятно... – и дальше молчок и безучастный взгляд, который так озадачивал и даже пугал меня. 
.......
 
 Все... ...ющие дни мы, поющие, должны были продолжать наш музыкальный показ. 
 Все это был очередной, устраиваемый раз в несколько лет отчет наиболее преуспевших в музыке лонгвингсов. 
Со всего света. 
И, как я уже отметила, их, этих лучших певцов, оказалось не так уж много. 
А в памяти моей сохранились имена нескольких блистательных в прошлом певцов, которые, однако, уже закончили свою жизнь. Некоторых я знала лично. 
Память о них, прежних звездах, повлекла меня в один из дней на встречу с ними в специальное место, в два больших и светлых зала – фотофонда и фонотеки.
Там можно было послушать пение тех, кого сердце не может забыть, можно было постоять перед их портретами, испытывая непередаваемое чувство свидания и разлуки одновременно.
Я провела там много времени. Собственно, чувство времени было тогда мной потеряно. Он же почему-то мрачно отказался сопровождать меня внутрь. Но он исправно ждал меня, сидя неподалеку на краешке фонтана. Ни слова упрека за безмерно долгое отсутствие: когда я подошла, еще взволнованная, он молча погрузил в воду длинные перья крыла и плеснул мне в глаза прозрачные освежающие капли. А потом отряхнул крыло, заложил оба их по своему обыкновению за спину и молча и хмуро последовал за мной.
Так мы проводили дни, порой прогуливаясь, порой наблюдая жизнь других лонгвингсов: тренировку их полетов, новые стройки в Центре. И еще порой он сопровождал меня, когда я забиралась далеко в дебри сохранившегося на обочине Центра леса. В лесу можно было полакомиться: столько вкусных ягод, любимых с детства! 
Там он немного оживлялся. Там он благосклонно принимал мои попытки помечтать о дальних неведомых странах. 
Там, где-то в невообразимой дали, есть места, где живут дикие лонг-
вингсы, где они жили всегда, испокон веков. Оттуда берут нас, еще не вылупившихся – будущих. Оттуда была много лет назад взята и я, и все мы, те что находимся сейчас здесь, в одном из Центров. 
Мы обучены, мы «окультурены» и несравнимы с теми, кто дал нам начало. А они! Они поют не по правилам, преподанным нам, но ведь поют прекрасно, порой недостижимо прекрасно! 
И еще... У них там есть Любовь. Такая Любовь, которую здесь, в искусственных условиях, мы даже не пытаемся достичь. Потому что не в состоянии понять. Не в состоянии осознать, кроме самых примитивных ее истоков, все ее пружины. Так получилось, что в границах 
нашего понимания оказалась только дружба. Для самых чутких. Редко для кого. И мне всегда казалось, что в моей жизни она один раз осуществилась...
Стремилась теперь понять, дорожил ли и он в те давние годы... Но что можно было понять по этому изменившемуся облику, по ставшему безжизненным взгляду зеленоглазого моего друга?!

.......

...всегда была далека от высокого градуса тщеславия. Но ведь всякому творцу мечтается быть оцененным по достоинству. По достоинству – и тут так легко не дотянуть во время показа до своего собственного уровня. Немного усталости, немного лишней грусти, немного, боже упаси, лишних слез... Нет, слезы нужны, конечно, всегда нужны в творчестве, они как пряность в деликатесном блюде, но тут, если чуть переборщить...
...тому же, что, к моему великому сожалению, в этот раз не... импровизаций, особенно импровизационных дуэтов, в которых я была когда-то особенно сильна. О-о-о, тогда у меня были великолепные партнеры! Они и сами были... 
...высокое чувство гармонии. Но не только это. Они боготворили наше искусство и этот, дуэтный, жанр!
Жить тем, что ты делаешь. Это – условие успеха! 
Начиная с кем-то из них импровизационный дуэт, я чувствовала каждым нервом их трепет... и это озаряло нашу перекличку непередаваемой красотой... 
Все они уже не существуют более... А те, кто остался теперь, – я не верила, что все, но, во всяком случае, те, кто присутствовали здесь сейчас, – не имеют этого дара. Некоторые, я знаю, пытались, не желая отказаться от столь высоко ценимого... 
...не дотянуть... внутри – пусто... Они могли только... юмористического... цинизма, а в этом не было никакого тепла.
...а между тем – мелодии приходили ко мне и прибавлялись к тем, что хранились в моей памяти. Какое-то время назад я еще надеялась, что удастся отыскать... традиций высокого импровизационного дуэта...
...попробовала поговорить об этом с встретившимся со мной на прогулке как всегда отчужденным в тот день другом. Он молча слушал мои сетования, порой устремляя на меня свой как бы отсутствующий взгляд, порой честно глядя в сторону и по мере нашего движения слегка трогая крылом кусты по бокам дорожки. 
– Я слушаю, я слушаю, – сообщил он мне однажды, наклоняясь к цветам на одной и пышных клумб и втягивая своим массивным клювом их аромат.
Голос у меня дрожал, когда я закончила свой грустный монолог, и мы молча остановились друг напротив друга.
Он молчал, опустив голову и сложив перед собой массивные пушистые крылья. Он был Строитель, что он мог сказать мне о возрождении импровизационного дуэта? Что? Он мог только утешить. Так он и сделал: разомкнул крылья, и я увидела, что он держит маленький букетик из миниатюрных цветов, скорее из цветущих трав, травок, травинок. Во время своего душераздирающего монолога я не заметила, когда он успел составить это маленькое чудо. В букетике этом было столько наивности, скромности и какой-то младенческой надежды... 
Там, «у себя», то есть где теперь стал мой дом, с молодыми моими учениками я не так давно завела это пение, но все еще в самом зачаточном состоянии, я только пытаюсь, нащупываю, пробую... 
Там голова моя всегда полна планов, я спешу, спешу передать им, только начинающим жить и петь, искусство в его высоте и невольно передаю все «наше», то, чего они не знали, не впитали от рождения, и то, что знаю я, в чем я укрепляюсь, возвращаясь сюда, и что продолжаю впитывать невольно в новых оттенках и современных веяниях каждое мгновение своего визита. Я особенно ощущаю это во время своих одиноких прогулок по утрам. 
...а тот букетик, вернувшись в мою комнату, я заткнула за угол рамы большого зеркала и потом, уже высохший, привезла с собой «домой». 
.......

К нему домой я попала уже накануне отъезда. 
Я помнила его дом еще по давним временам, но он почти не изменился за эти годы. Собственно, я не успела его осмотреть, так как большую часть моего совсем недолгого визита мы провели в кабинете. 
Я с интересом рассматривала множественные макеты его оригинальных строений, какие-то чертежи и планы рулонами лежали на всех поверхностях и стояли в углах. Я стала было, действительно заинтересовавшись всем этим, расспрашивать его о том, что и где осуществлено и что только еще будет. Он в это время стоял вполоборота ко мне, устремив неподвижный свой взгляд куда-то сквозь окно. На мой вопрос, зыркнув на меня как-то недовольно, он смахнул крылом с ближайшего стола какие-то рулоны и водрузил на освободившееся место красивое блюдо с фруктами, как раз внесенное хозяйкой.
Я смутно помнила ее по давним прошлым годам, но никогда не вглядывалась в ее лицо. Теперь же меня поразили ее глаза: оказалось, что у нее еще более, намного более безжизненный, чем у него, но при этом еще и жестокий взгляд. 
И я все поняла.
.......

День расставанья я плохо помню.
Каждый попрощался со мной в разное время, в зависимости от встреч в тот день. Но друга моего я во все это время так и не встретила.
К вечеру я оказалась в зале ожидания вылета перед специально оборудованной застекленной клеткой, в которой мне предстояло для бе-
зопасности путешествовать.
Я уже стояла у открытой дверцы внутри клетки, когда в зале по-
явился он. Быстро приблизившись, он накинул мне на шею тончайшую цепочку с маленьким кулоном, таким, что обычно можно увидеть в сувенирной лавке Центра, и предупредил, что открыть кулон и посмотреть, что там внутри, я должна уже дома, когда буду «в одиночестве и спокойствии». Видно было, что он необыкновенно взволнован.
Потом он распростер свои длинные крылья, как бы намереваясь заключить меня в объятья, но в последнее мгновенье приостановился, отступил назад, с усилием медленно опустил крылья и снова свел их на спине. 
Я смотрела на него, недоумевая. Он встретился со мной глазами, опустил голову, и две крупные прозрачные слезы выкатились из его зеленых глаз. Мне показалось, что, падая на плиты пола, они зазвенели. Он попытался, отвернувшись, скрыть свое состояние, но слезы все падали.
Я уже собиралась кинуться к нему, когда почувствовала, что странным образом расстояние между нами начало все увеличиваться и увеличиваться и что я упираюсь клювом в уже запертую стеклянную дверцу моей клетки. Это сопровождающие лица понесли меня по полукруглому коридору на посадку. 
За поворотом я перестала видеть его. 
.......

И вот –   первый по возвращении день дома. Я открыла глаза и потянулась на уютном и мягком ложе моего жилища, никак не напоминающего жилища лонгвингсов там, на моей родине. 
Здесь, в отсеке, который является спальней, белые-белые занавесы закрывают проемы окон. Сквозь них проникает все время колеблющийся белый световой поток. Это облака там, за тонкой тканью, набегают колеблющимися волнами. 
И значит... Скорее, скорее – понырять в этих набегающих, но так легко проницаемых и освежающих облаках! И пусть я не мастер полета, но зато я могу быть неутомимой в высоте!
Как хорошо ускользнуть незамеченной, не подчиняя себя требованиям утренней рутины! Пусть ветер расчешет все длинные перья и окропляющая влага тумана освежит глаза. И никаких тебе осуждающих киваний и ворчливых звуков ни от кого. 
Ввысь и внутрь этих облаков, все дальше, все глубже, и вот меня уже невозможно различить в сгущенной млечной их глубине! Я вкручиваюсь в высоту, я поднимаюсь все выше, а потом, планируя, широко распускаю крылья, и каждое перышко на всем моем теле натянуто вибрирует, пронизанное ветром. И в каждое насладительное мгновенье своего полета я чувствую ставшую чуть-чуть прохладной нежную цепочку медальона на шее между перышками. 
Выполняя просьбу не открывать медальон в дороге, я так и не успела его открыть при возвращении, утомившись и заснув прямо на руках у сопровождающих лиц. 
.......

Память вчерашнего расставания, еще такая свежая, оказалась тяжелой ношей.
Я знаю, что могло бы мне облегчить эту память. И я не напрасно прилетела именно сюда. На этот красный каньон мы набрели когда-то с моим хозяином в одно из путешествий.
 Мой хозяин! 
 Хозяин – это так важно, если вы не только привыкли друг к другу, но если за годы совместного пребывания вместе вы так крепко привязались друг к другу. Если бы он был со...
...а потом спел бы мне, укладывая в теплые травы гнезда, низким, но умеющим быть нежным, словно материнским, голосом песню своей страны, хоть и тоже не его родины, – здесь у многих такая судьба...
Я отдохнула бы без тяжелых сновидений, а наутро он, как всегда в таких случаях, приказал бы снарядить наш специальный экипаж, где для меня отведено безветренное место (лонгвингсы так подвержены простудам!), откуда сквозь большие окна я смогу видеть все, что мы встретим в продолжение долгого-долгого пути.
Мы вернемся под вечер, и за это время он покажет мне множество разнообразных мест: открытые пространства полей и густые заросли, дороги сквозь которые – словно аллеи, где солнечный день порой ощущается как пасмурный вечер. Он будет приносить мне дудочки и маленькие бубны из окрестных деревень и радостно смеяться, подыгрывая на них моим новым песенкам. Он будет даже пытаться подпевать мне... 
Именно в таком совместном путешествии мы однажды совершенно случайно нашли над этим небольшим красным каменистым каньоном вот эту пещеру или грот. 
Мы о чем-то смеялись, входя в нее, и тогда странное множащееся эхо остановило нас у входа. 
Эхо откликалось, все затихая, не один, не три, а шесть раз! Это было волшебно и страшно одновременно. Казалось, что кто-то живой, живые... кто-то, подражая, и все же не совсем твоим голосом вторит и вторит тебе.
Вот сюда-то я и задумала еще там, при визите на родину, привести моих учеников. Познакомить их с этим необычным эфектом... Здесь начинаются все мои будущие планы, здесь – моя надежда. И ее рождению я обязана ему, находящемуся в «безвестном отсутствии».
 Тут может быть шесть участников. 
 Я пробовала это, правда, в одиночку, имитируя большее число участников, перед самым отъездом. Получился безупречный полифонический канон. Голоса маленькой музыкальной фразки хорошо наслаивались и расходились в чистейшей гармонии. Но замысел можно развить, усложнить, можно сделать много интересного. Будут наход... Если бы мы опять, как в тот раз, были здесь вместе сейчас!
Все это, возможно, вылечило бы меня. Но он давно в отсутствии! 
В этом нескончаемом «безвестном» – незнаемом – «отсутствии»!
Таким образом, должна справиться со всем сама. Только сама. Сама, сама. Но как?!
Так думала я, снимая с шеи подаренный брелок, решившись, наконец, спокойно в тишине и без свидетелей открыть и увидеть послание давнего друга. 
Что это будет? Трудно предположить – все равно что-то очень важное для нас обоих.
Я решилась. 
И вот я благоговейно, нежно держу снятый с шеи подарок перед собой... он почти невесом и легко покачивается перед моим взором. 
И тут... – я не успеваю сделать что-либо против порыва ветра, я не успеваю подхватить! 
...и вижу, как сверкающая цепочка-ниточка, взметнувшаяся над пропастью и увлекаемая легкой тяжестью медальона, летит на самое дно каньона. 
У лонгвингсов острое зрение, мы различаем мельчайшие детали с головокружительной высоты. 
Ветер взметывает сверкающий предмет еще раз и укладывает его между двух крупных красных камней на самом дне. 
Очень глубоко, очень далеко от той высоты, где я сижу сейчас на карнизе перед пещерой-гротом. 
Если полететь вниз и...
Но несколько капель дождя ударяют в глинистый красный камень рядом со мной. Однако хорошее укрытие совсем рядом, позади меня. Грот уходит далеко в навершие каменного холма, и я буду недосягаема для дождя...
...Прекрасно! 
Спрятавшись внутрь, я еще поэкспериментирую с эхом, а потом – домой. Дождь всего лишь освежит раскаленную атмосферу каньона, и будет даже приятнее возвращаться в разлитой вокруг прохладе. А мокнуть мне нельзя, простуда вообще для нас губительна, а особенно теперь для меня, когда я еще не совсем здорова и к тому же после путешествия. 
Несколько капель снова ударяют в камень рядом, и я направляюсь к гроту. 
Оборачиваюсь на ходу и в последний раз смотрю вниз, в глубину каньона. Серебрянная звездочка все мерцает там, на невероятной глубине. 
Может быть, так и лучше, пусть покоится неузнанным его послание. Зачем мне дополнительные новые волнения! Я столько лет обходилась без вестей о нем... Грустные они или, дай бог, нет – я отдана иной цели и в моей жизни ничто не изменится. Ничто не должно измениться. 
Ускоряю шаг. 
Вход в пещеру совсем близко.
Уже воображаю, как скоро, сидя в уютном теплом гроте, я буду любоваться сверкающей сеткой дождя в проеме входа прямо передо мной. А вокруг пещеры с шумом ручьи побегут, увлекая вниз мелкие камушки и глинистую муть. Ручьи на дне каньона покроют маленький оброненный серебряный дар, быть может, потащат его далеко-далеко. 
Навсегда от меня.
И пусть... 
Я же – должна спешить спрятаться...
Вот решила, и мне кажется – все успокоилось, все стало как прежде.
Я снова принадлежу только себе.
– Ты? Себе? – словно спорит со мной кто-то невидимый. И я могу поклясться, что в этот момент я слышу интонации моего друга. – Ты – 
себе? 
Кругом пустыня. На обозримом пространстве – никого. Но словно стучится ко мне его голос: 
– Себе? Только себе?
И редкие дождевые капли звенят по камням, совсем как зазвенели, разбившись о плиты пола, те две первые тяжелые слезы.
Я снова отступаю назад от грота на край уступа, снова смотрю вниз: все еще там, в глубине, хотя и в потемневшей в преддверии дождя глубине, я различаю и медальон, и его цепочку между камнями. 
Там лежит то, что мне до́лжно было осознать, что он хотел, чтобы я поняла, прочтя наедине и в спокойствии. 
Там лежит, в сущности, сердце моего друга!
И тогда я поспешно взмываю сначала вверх, а потом, присмотревшись к цели полета, разворачиваюсь и планирую, все углубляясь и углубляясь в тесное и жаркое каменистое пространство каньона. 
Я снижаюсь, я достигаю камней и легко подхватываю серебряное мерцанье, когда вдруг – внезапный ливень тяжело ударяет меня и накрывает, непроницаемым, останавливающим дыханье водопадом!

Александр КРАМЕР

Родился в 1953 году в Харькове. Окончил Харьковский политехнический институт. По профессии инженер, участвовал в ликвидации последствий аварии в Чернобыле.
Поэт, прозаик. Публиковался в журналах «Сибирские огни», «Дети Ра», «Союз писателей», «Веси», «Дарьял» и других. Живет в Любеке, Германия.

ВДОВА

1

Нам с женой с давних пор нравится путешествовать без какой-либо цели. Катим мы так с ней однажды куда глаза глядят и вдруг видим – диво дивное: бежит в чистом поле барышня каменная и косынкой изо всех сил машет кому-то. Кругом овраги да буераки, жилья никакого, народа живого вроде тоже не видно. Откуда бы в таком месте скульптура могла появиться? Бежала, что ль, куда красавица-де́вица да окаменела? Чудо – прямо как в сказке. 
Дорога широкой дугой огибала огромный овраг, и каменная бегунья так долго оставалась перед глазами, что нас в конце концов деятельное любопытство разобрало, и захотелось поближе на ваятельный артефакт поглядеть. В ироническом настроении выбрались мы из машины, по довольно пересеченной местности приблизились к странной скульптуре вплотную – и застыли: таким скорбным, таким нестерпимо горестным лицо молодой женщины вблизи оказалось, что веселье беспричинное c наc моментально слетело. И так смутно вдруг на душе сделалось, будто с нами несчастье неведомое произошло.
Постамент у скульптуры был совсем низкий, густой травой скрытый, потому и казалось, что бежит женщина прямо по́ полю: из последних сил своих устремилась за кем-то в безоглядной, безнадежной погоне. Из груди ее рвался безмолвный, отчаянный крик, резкий ветер порывами хлестал по лицу, немилосердно трепал густые длинные волосы, сарафан раздувал, ноги спутывал – тормозил, не давал идти... А подножие скульптуры – все было цветами усыпано: и сухие цветы лежали вокруг, и совсем еще свежие.
Мы постояли немного и медленно побрели обратно, забрались в кабину и молча сидели – никакие слова не хотелось произносить.
– Знаешь, – сказала жена, когда мы намолчались вдосталь, – а давай узнаем хоть что-нибудь. Наверняка местные рассказать что-то могут.
– Хорошо, – сказал я. – Как первые  дома покажутся, так и свернем. Может, и вправду узнаем что.
Так мы в дом к старому учителю и попали, и вот что он рассказал.
2

– Я, значит, начала видеть никак не мог, потому что тогда, как говорят, еще и в проекте не значился. Но отец мой, Степан Порфирьевич, земля ему пухом, про это несколько раз рассказывал, так что я, таким образом, и прелюдию знаю. 
Ну да, с одной стороны страшные тогда времена, окаянные были, а с другой – такая неугомонность созидательская нежданно в людях проснулась!.. Идеи всяческие – просто фонтанами били. Вот одну такую идею кто-то в нашей местности и исполнил.
Активисты здешние даже группу образовали. Изо всех сил пытались дознаться, кто Вдову изваял. Даже какого-то крупного специалиста из Москвы приглашали. Тот приехал, руками развел, языком поцокал да назад и поворотил. Так ничего, значит, выяснить за все время и не получилось. 
Вода в краях наших – целебная, повсюду источники минеральные бьют; вот и решила местная власть к десятилетию Октября санаторий для красноармейцев больных построить. 
Первый камень под оркестр военный заложили, транспаранты с плакатами всюду понавывешивали и скульптуры, ну, про которые вы расспрашиваете, одним духом поставили. Их ведь, скульптур этих, две поначалу было. Ближе к шоссе, по которому вы к нам приехали, значит, красноармеец стоял – в обмотках, шинелишке нараспашку, папахе со звездочкой и винтовкой через плечо. Солдатик с веселой улыбочкой уж почти что на тракт выходил и небрежно, повернувшись вполоборота, на прощанье рукой помахивал; а девушка издалека, аж с поля за ним бежала и все звала, звала... 
Санаторий потом и вправду построили, но в сорока километрах отсюда и для начальства военного. Там, значит, пласт водяной помощней, лес с рекою поближе да и вся местность для строительства приспособ-
ленней  оказалась. В общем, перерыли здесь все поначалу да бросили, а скульптуры не стали отчего-то переносить, тут и оставили. Так они до войны, на удивление всем, у нас и простояли.
Потом война началась. Это я хорошо уже помню. По нашим местам прифронтовая полоса проходила, и в райцентре, в бывшей земской больнице, огромный госпиталь сделали. Однажды летом, в сорок третьем году, туда санитарной колонной раненых с фронта везли – машин восемь-десять. 
Откуда он только в тот день налетел, этот «фоккер». Ведь тихо все было! Он, ублюдок, и бомбы-то две всего сбросил, но первой попал в самый центр, а вторая упала на обочину трассы, в хвосте колонны, как раз там, где каменный красноармеец стоял. Тогда мало кто уцелел. 
И красноормейца взрывной волной тоже начисто срезало.
Так вторая скульптура и осталась одна. Бобылкой, значит, без солдатика своего осталась. Вот ее Вдовой с тех пор и зовут.

3

Может, кто шутя в первый раз пришел. Хотя какие тут шутки. Скорее другая какая причина-кручина была. А только солдатские вдовы к Вдове каменной приходить стали – от чужих глаз подальше бедами всякими поделиться, ну и поплакать, понятно. Поначалу только наши ходили, а позднее, значит, и из дальних мест начали. 
Потом группками вдовьими затеяли на Девятое мая возле Вдовы собираться. Придут, сядут, разольют по рюмочкам горькую и кручинные песни поют. И так это все душевно у них выходило... что и не вдовый народ понемногу стал к ним подтягиваться. Так одним майским днем и ветераны к ним тоже присоединились. А, кажется, уже в конце шестидесятых – традицией это в местах наших сделалось.
В округе монументов всяких да обелисков, под копирку сработаных, и счесть невозможно, даже Вечный огонь в райцентре имеется, а народ сюда едет – до земли солдатской вдове поклониться, рядом с ней своих близких вспомнить. И афганской войной искалеченные, и чеченскими...
 Вас вот тоже, видимо, зацепило, тоже душу Вдовы почувствовали. 
Да, а лет так пятнадцать назад вдруг стали молодожены сюда приезжать после загса – чтоб, значит, первый совместный глоток шампанского здесь именно выпить, на глазах у Вдовы – за счастливую, долгую и неразлучную жизнь. Ну да, именно так. В загсе расписываются, как и положено, фотографии делают, а шампанское уже возле Вдовы открывают.
Получается, мастер неведомый произведение редкое сотворил. На долгие времена. Жаль, узнать ничего про него не вышло. Нет его уже, видно, в живых. 

4

На обратном пути мы снова возле скульптуры остановились. Нарвали цветов полевых и к ногам Вдовы положили. Жена прижалась ко мне, и мы, крепко обнявшись, постояли недолго. А потом молча по глотку вина выпили. За тех, кто никогда уже не возвратится. И за тех, кто не возвратившихся помнит. 

Ирина СКАРЛЫГИНА

Родилась и живет в Нижнем Новгороде. Окончила филологический факультет Нижегородского госуниверситета им. Лобачевского. Публиковалась в сетевых изданиях, в журнале «Контрабанда».

ПОСЕЛОК

Объективно это была маленькая точка в атласе мира. Даже на спутниковой карте в подробностях не разглядеть. Разве только общие очертания да ещё реку – тонкую кудрявую полоску, отхватившую у посёлка уголок. 
А там жили люди. Обычные люди. С ногами, руками и головой. Рождались и умирали. И выживали. И растили детей.
Кругом бессмысленно шумели леса. Почти семьдесят километров лесов до районного центра. Деревья забирались в крайние огороды, лезли корнями в грядки, сыпали сухие иголки через забор. Шла война за пространство. А что ещё оставалось лесам? Плешивым! Испохабленным! Изрубленным по живому! Что? Стволы складывали в груды. Нижние слои сгнивали прежде, чем их успевали отвезти на лесопилки. Отходов получалось больше, чем досок и брусьев. И почему-то их выгоднее было просто выбросить, чем продать...
В отместку молодой лес заселял поля и малоезженые дороги. Празднично, как на Троицу, зеленел на обломках канифольного завода. На руинах. На остатках. Забавно! Канифоль ведь, кажется, и делается из древесной смолы... И каждое крохотное деревце смотрело во все глаза на деловитую людскую возню, на топорики, ножовки, тележки.
Металл. Просто там, в разрухе этой, остаются куски арматуры, стальные балки. Вдруг – повезёт?
Дети и подростки это всё расковыривали, разламывали. Да ещё – 
разная пьянь, кому больше жить не на что. И все, от мала до велика, по июльской жаре и по ноябрьской стыни – в резиновых сапогах. 
В несменяемых.  
Это было странно и страшно городской девчонке – Оксане. Но муж сказал, что отныне они будут жить здесь. И они поселились втроём, вместе со свекровью, в тесной квартире. В квартире, где  единственная комната была перегорожена пополам, а горячая вода подавалась с шести до десяти вечера.
А недавно стало совсем не развернуться. Родилась Надюшка – маленький, сморщенный человек, которого пока не слушались даже собственные ручки. И пришлось передвинуть всю мебель и сжать всё в комок, чтобы к стене встала кроватка.
Вечная сырость от сохнущих пелёнок,  вечная стирка, вечные бутылочки, походы в поликлинику за смесью, потому что не хватало молока. Ворчание той женщины, что постарше; резкость той женщины, что помоложе...
 А муж, приходя вечерами, злился на них обеих, называя их ссоры «бабской войной»...
А ладно! Ведь всё хорошо! Как не у каждого бывает! Свекровь отдала им светлую половину комнаты, с окном, готовила на всех и ходила в аптеку. И муж... Муж приносил домой скудную зарплату, курить уходил в подъезд, ласково тыкал пальцем в Надюшкин носик и, когда она спала, убавлял у телевизора звук. Но всё-таки... Всё-таки это было не то... Или просто чего-то не хватало. 
А чего? Надюшка спит в старенькой, но ещё крепкой кроватке, на хрустяще-белой простыне. А вот в соседнем подъезде и внизу, на втором этаже – дети лежат на каких-то тряпках и ползают по грязному липкому полу, по битому стеклу. А соседка вечно ходит с излохмаченным в кровь, избитым в синь лицом. Муж так ласкает. Чего же ей-то, Оксанке, ещё надо? Чего? 
Это был не тот вопрос, который задают свекрови. А Надюшка, если и знала ответ, хитро молчала в своих пелёнках. Разбирайся, мол, красна девица, сама!
Раньше хоть был ястреб... Ястреб. 
Впервые Оксана заметила его в начале июля. По пути на рынок. Собирался крапать дождь, да всё никак не мог решиться, всё застревал где-то по дороге, не доставая земли. А у Оксаны не было ни зонта, ни чехла для коляски. Подняла голову – поглядеть дождю в глаза, а там – ястреб. Недвижный. Словно распятый. 
И ястреб понял её. Сделал два плавных широких круга, и дождь так и не долетел до непокрытых голов, до замызганного асфальта. До их суеты и толкотни. Конечно, толкотни! Все девять тысяч населения здесь. Люди отпрашиваются с работы, сбегают из больницы, чтобы в пятничное утро прийти сюда. Раз в неделю всего – рынок.
– Неужто он спустится? – удивилась тогда Оксана. – Прямо сюда, как обычная ворона?
Нет. Ястреб поднялся ещё выше. Мелкий крестик, распластанный в безумно-синем, без всяких признаков дождя.
Оксана каждый день теперь посматривала в небо. И всегда он был там. Зависал или кружился.
А в конце августа исчез. По-английски. Не прощаясь, не спускаясь. Насовсем.
Стало пусто.
Уже вовсю хныкал и капризничал сентябрь. Надюшке шёл четвёртый месяц. Пустота всё росла и росла, захватывая мир. Это свойство чёрной дыры – засасывать в себя всё, что попадается под руку. 
Оксана вставала ночами кормить. В половине первого и в половине четвёртого. Обычно, повалившись на диван, она тут же засыпала. Без снов. А тут вдруг не сумела. Повертевшись полчаса рядом с сонным мужем, накинула истёртый халат и подошла к окну. Глядеть в него было тошно. Даже днём. Хотелось заклеить этот пейзаж цветной плёнкой. Во всю ширину разлёгся грязный деревообрабатывающий завод, окружённый концлагерными вышками и полусгнившим хламом. Сейчас, ночью, да ещё и в тумане, завод был страшен: застывший, мёртвый, с висящими ни на чём жёлтыми прожекторами.  
Где-то завывали тоскливые электропилы. Они не останавливались на ночь. 
И воздух в комнату тянулся явно осенний, с привкусом ржавчины и  каменного угля... 
Оксана, глядя в серо-жёлтую пятнистую муть, заплакала, неожиданно для себя самой, тихо, закусывая пальцы, стараясь никого не разбудить. Бывает же, что люди плачут просто так? От одной лишь безысходности?
Вскоре наступило утро. Потом, конечно же, день. Он всегда, несмотря ни на что, – наступает. И надо идти с коляской гулять. Под опустевшим небом. В одно-единственное место, где никогда не ездят лесовозы, – 
в парк.  Хотя «парк» – громко сказано: три круговые дорожки, овраг и внизу река. Летом она была сонной и мелкой, но каждую весну затапливала низкие деревянные мостки, которые никто не удосуживался поднять повыше...

Зря ты, речка, течёшь,
Вся не вытечешь.
Зря ты, девка, слёзы льёшь,
Все не выплачешь.

Оксана задумчиво прошептала эти, невесть откуда взявшиеся стишки, поглядела ещё на тёмную торфянистую воду и начала опять тихонько всхлипывать, как вчера у окна. Стесняться-то было некого. Это вечером понаедут толпы молодёжи. С пивом. С мотоциклами. 
А сейчас – хоть аукайся. Не откликнется никто.  Правда, вдоль никуда не ведущих дорожек понаставлены были цементные скульптуры. Они казались Оксане то жуткими, то забавными – когда как. Вообще-то это была безвкусица, да ещё и постаревшая. Давно бы пора убрать. И волка с отвалившейся челюстью, и женщину-гимнастку без руки, и куропаток с железными штырями вместо голов... А то они вечно провожали её... хотелось бы сказать – глазами, но глаза были не у всех. Провожали – 
кто чем. У кого что осталось в наличии. 
Ну и ещё... На лавочке вечно сутулился мужчина с палкой. Он часто здесь сидел, но тоже не мог её видеть, потому что был слепой. 
Однако, когда Оксана в очередной раз прошла мимо, он всё-таки с усмешкой спросил: «Кто вас обидел-то? Он хоть стоит ваших светлых слёз?»
– Какие ещё слёзы? С чего вы взяли? – всхлипнула Оксана.
– Ну… Слышно. Я же слепой, а не глухой.
И тогда Оксана в первый раз взглянула ему в лицо. Почему-то она считала раньше, что он совсем старый, а оказалось – нет, лет тридцать пять, просто с бородкой.
– А вы почему бороду не бреете? – ляпнула она и тут же покраснела. – Ой, простите! Вам ведь, наверно, трудно... И вообще – глупый вопрос.
– Нетрудно. Легче, чем налить чай в стакан, – серьёзно ответил мужчина. – Просто, видите ли... я скрываю пятно.
– Какое пятно? – заинтересовалась Оксана.                                      
– У меня на щеке родимое пятно. О-очень похожее на голову Ленина. Ну, вроде как на комсомольском значке. Только вы, наверно, уже не знаете – что это. Так вот, когда я выхожу побритым, особенно зимой, в гололёд, количество несчастных случаев возрастает. Люди засматриваются и падают.
– Что, правда? – Оксана удивлённо приоткрыла рот.
Мужчина засмеялся. Секунду спустя хохотали уже оба. Так громко, что Надюшка недовольно закряхтела в коляске. Оксана, спохватившись, побежала к выходу: скоро кормить. 
Назавтра – что неудивительно – наступил следующий день. Оксана, заранее улыбаясь, влетела в парк. А того слепого на лавочке не было. Обидно. Даже больно. Глупо, конечно, обижаться, да и не на что. Как будто он обязан там сидеть! Но всё-таки... То вот ястреб исчез так предательски, а теперь – он... Нечестно же!
А к вечеру у дочки расстроился живот, и три дня Оксана провела безвылазно в холодном квартирном аду. Укачивала-успокаивала. Стирала пелёнки в глубоком скользком тазике, в котором обычно купала Надюшку. Грела воду в кастрюлях. Свекрови не было. Как раз накануне она уехала к родственникам в другой район. 
Справилась Оксанка. Выдюжила. Утрясла беду. Но опустела и устала так, что тот слепой в парке интересовал её не больше, чем скамейка, которую он просиживал.
А вот он её узнал. По шагам ли, по скрипу ли коляски, по вечной ли её нелепой привычке перебирать в кармане ключи...
– Привет, – заулыбался он.
– А с какой стати вы со мной вообще заговариваете? – возмутилась вдруг Оксана. – Я ведь вас не знаю! И здороваться не хочу!                    
– С чего вдруг... такая перемена?
– А с того, – сердито ответила Оксана, чуть подальше откатив коляску. – С того, что и вы меня ни фига не знаете! Чем и как я живу – не знаете! У меня нет настроения улыбаться! Хотите, объясню – почему? Вы ведь не знаете, что это такое – одной ухаживать за больным ребёнком! Таскать кастрюли с кипятком, пока он плачет! Ночей не спать! Я вся за эти дни перетряслась и всё самое плохое уже передумала! А вы ничего об этом не знаете... Так о чём мне с вами говорить?
– Интересно как! – моментально вскипел мужчина. – Ей не о чем со мной говорить! Ей же смысл жизни открылся! Её беды так велики, что простым смертным – недоступны! Да? А то, что у кого-нибудь этих бед, этого счастья никогда не будет, а?  Не судьба! Не будет счастья – таскать своего болеющего ребёнка на руках! Не подумали? Вот нас здесь целый Дом инвалидов! Слепых-глухих-одноруких! На третьем этаже нянечки меняются каждую неделю! Там лежачие! Там от запаха сбегают все! Это как – ничего? Почему я не кричу об этом на всех углах? А вы жалуетесь! На что? Кому? Не стыдно?
Мужчина резко встал. Так резко, что край куртки зацепился за лавочку. Тихий, невнятный хруст и – оторвалась пуговица. Маленькое колёсико прокатилось полметра по дорожке и, развернувшись, улеглось в траве. Слепой застыл, растерянно водя рукой по застёжкам. 
Оксана молча, виновато подняла пуговицу и подала ему. 
Стало на минуту тихо. Так тихо, что слышно было, как ветер колышет километры и километры сосновых верхушек. Так же однообразно, как мог бы гнать морскую волну.
– Кто у вас там, в коляске? Мальчик? Девочка? – мирно спросил слепой.
– Девочка, – улыбнулась Оксана. – Надей зовут. 
И пошло. Уже и листья облетели, и деревья просили снега на свои голые плечи, и Надюшке пришлось купить зимний комбинезон, такой огромный, что она в нём утопала; а разговоры в парке всё продолжались. 
Оксана уже надевала свою старую вязаную шапочку и проклинала эту вечную, безысходную нищету, не дававшую ей одеться как хочется. Хотя и оценить было бы некому. Он всё равно ничего не видел.  А уж  наряжался тоже не от-кутюр... 
Они почти каждый день встречались на том же месте, хотя никогда об этом не договаривались. Его звали Митя. Так он представился вместо привычного Димы. А Оксане так и нравилось больше. И всё-таки он казался ей старым. Наверное, потому что никогда не говорил о будущем. 
Зато Оксана... Оксана расцветала с каждым днём... Смешно, глупо, но она опять начала красить глаза... Хотя – какая ему разница?
– Надюшке нужен воздух, – твердила она свекрови, в любую погоду собираясь гулять.
– Да уж, – ворчала та, – в квартире ей воздуха мало, морозить девчонку надо... Гулёная... Господи, прости...
Но говорить это Оксане было всё равно что обстреливать стену сухими горошинами.
Уже больше двух месяцев она проживала где-то по ту сторону реальности и собравшуюся над собой тучу заметила только тогда, когда ей на голову повалил снег. В прямом смысле. Тот день выдался серый и снежный. Зима завладевала посёлком с неумолимостью тупого природного явления. 
И, вытащив из подъезда коляску, Оксана махом, как в фантастическом фильме, попала в чужой, необжитый мир. Тёмные, второй раз уже за этот год погоревшие сарайки напротив дома – забелели, опушились. Чумазые ребятишки, чуть не круглосуточно ошивавшиеся у подъезда, затеяли игру  в снежки. Даже электропилы ради первого снега чуть попритихли.
Впрочем, в этом неизвестном мире попадались знакомые личности. 
Оксане встретился сосед. Она уж повидала все его градации. От «навеселе» до «в стельку». Сегодня он едва на ногах держался. Однако в любом виде не терял способности членораздельно говорить. Чем и занялся.
– Салют! – гаркнул он, подняв руку.
Оксана отвернулась и собралась пройти мимо него, как мимо столба.
– Ишь ты! Зазналась как баба! Нос воротит! От мужа гулять не стыдно, а с соседом поздороваться? – ехидно заметил «столб».
Оксана вздрогнула, как от холода, и машинально проверила молнию на куртке. Молния была застёгнута до воротника.
– А чё? Конечно! Ты баба видная, – продолжал сосед.
 –Я не баба! – резко обернулась Оксана. – Баба чувствует как корова и думает как отбойный молоток! Я женщина! Но тебе этого не понять, пьянь несчастная!
 Ей удалось уйти спокойно. Сохраняя вид достоинства. Но ранняя зима всё равно осталась внутри, как ни кутай в шарф подбородок, как ни натягивай капюшон. 
Оксана со всей быстротой, на какую была способна, двинулась дальше. Мимо пятиэтажных домов с выложенными на торцах красными оленями и розами. По деревянным настилам – через болотце, густо утыканное камышом. На школьный стадион, поделенный пополам узенькой тропинкой. Вообще-то больше всего ей хотелось сейчас спрятаться под одеяло. Как в детстве – от любого чудовища. Чтобы никто не нашёл. Никогда. Вернуться бы домой, но там свекровь, которая ждёт её обратно часа через полтора... Не объяснять же. 
Около школы асфальт весь мелкими волнами. Это исподнизу, из-под дороги выпирает давняя, семидесятилетняя бревенчатая гать.  Не было здесь тогда, в тридцатых, ни лугов, ни рощиц, ни распаханных полей. Непролазный лес да болота. И приходилось заваливать их брёвнами, засыпать, осушать. Чтобы строиться и – жить. Жить – это для сильных... 
Что ж теперь, а? Свекровь говорит: гулёная. Это с умыслом или просто так? А муж...  Каким же он стал спокойным! Как не может и не должно быть. Из последних сил. Как будто он весь, до последней жилки напрягся, чтобы ничего не подозревать. Катить поезд по наезженным рельсам. 
Господи! Знают они, в конце-то концов, или нет? Не подойдёшь ведь, не спросишь! Значит, не полегчает. Это теперь навсегда.
И Оксана, вымотавшись до головокружения, обойдя все улицы и промокнув насквозь, не нашла лучшего выхода, чем всё-таки прибежать в парк, к знакомой скамейке и, прижавшись к тому, кто на ней сидел, выплакать, выреветь ему свою глупую и стыдную беду. А он гладил её по плечам, по спине, не зная, чем это можно утешить. 
– Ну, хочешь, я больше не приду? – спросил он её.
– Нет, – Оксана подняла покрасневшее, некрасивое теперь лицо и всхлипнула. – Приходи. Приходи каждый день, ладно? Я лучше сама не приду. Пожалуйста...
Оксане казалось диким и странным, что в эту ночь она, как и вчера и позавчера, ляжет спать. Но она быстро заснула. Организм, привыкший к строгому режиму, сам уложил её в постель. И разбудил тоже. За две минуты до того, как проснулась Надюшка. Оксана кормила её и глядела в тёмную ночную муть. А там снег лепился на стекло, и казалось, что толпа лезет в окна – равнодушная, любопытная, наглая, прижимается лицами, пялится на неё. И хотелось кричать от страха.
Потом она легла на диван рядом с мужем. Думала, что он спит. А он лежал с открытыми глазами.
– Мне... мне надо тебе кое-что рассказать, – шёпотом начала Оксана.
Но он слегка прижал ладонь к её губам.
– Нет, не надо, – он произносил слова с трудом, как будто каждое весило килограммов двадцать. – Если ты меня любишь ещё... А если и не любишь... Пойми, я не хочу знать. Не объясняй ничего, ладно?
Оксана вздохнула в темноте.
А потом наступило утро. Утро того дня, одного из многих дней, когда она, пройдя по крайней дорожке парка и увидев за деревьями, стоявшими по колено в снегу, привычный силуэт, осторожно развернула коляску и направилась  к выходу.
На другое лето ястреб появился опять. Но Оксана уже не глядела вверх. Она за обе руки водила по траве Надюшку. 

Утро состарилось. Вкус ежевики во рту.
Солнце в зените. Краски лишились пигмента.
В кафешке у станции  слёт криминальных структур,
А в поселковом – выборы президента.

Солнце в зените. Ястреб над полем завис.
Мыши-полёвки помылись и в чистых рубахах.
Вкус ежевики. И солнце срывается вниз.
С размаху.

Поэма

Леонид КОРНИЛОВ

Родился в 1952 году в селе Макушино Свердловской области. Служил на Северном флоте, работал на рыбопромысловых судах. Окончил Мурманское высшее инженерно-морское училище, Всесоюзный государственный институт кинематографии им. С. А. Герасимова.
Автор поэтических сборников, публикаций в периодической печати.  Член Союза писателей России. Живёт в Москве.

РУССКИЙ РЕАКТОР

История путает факты.
Но, двигая правду вперёд,
Включается Русский Реактор,
Похожий на русский народ.
И длится великая повесть
Из пламенных лет и побед,
Где в русском характере – совесть,
А в Русском Реакторе – свет.
Взрывая земные пределы
Своим реактивным «Ура!»,
В энергию доброго дела
Он плавит энергию зла.
Куёт он мечи и орала.
И пашет. И рубит с плеча.
Несёт коромысло Урала,
Водой океанской плеща.
Он – в стылых арктических льдинах
И в скрученных кольцах орбит,
И там – в евразийских глубинах –
В тисках тектонических плит…
Упрямо стоит на основах
И жизнь выдаёт на-гора,
Являясь для шара земного,
Навроде земного ядра.
И кто бы войною ни рявкал,
И как бы ни рушился мир, –
Впрягается Русский Реактор
И время берёт на буксир.
Он гением русского мира
Запущен с былинных времён.
Он помнит в ожогах и дырах
Падение царских знамён.
Империи смертные муки.
В толпу обращённый народ.
И помнит он в кожаной куртке
Расстрельный семнадцатый год.
И помнит безумные роты,
Коловшие Родину-мать…
Он сбавил тогда обороты,
Чтоб только от горя не встать.
А если бы встал на колени,
Себя заглушил хоть на час,
То русская цепь поколений
Могла бы не выдержать нас.
Мы пали бы в бездну, теряя
Горячую кровь на лету…
Но слишком нас много для рая
И мало нам места в аду.
Мы этим просторам – родные.
Навеки вблизи и вдали
Приставлены, как часовые,
К открытому сердцу Земли.
Творила народная воля
Реактор великой страны,
Чтоб был он и пахарем поля.
И был меченосцем войны.
 
Но вместе с «авроровым» залпом
Над чёрной от горя Невой
Стрелял в нашу Родину Запад
И ранил Гражданской войной.
И били наёмные пули.
И тот, кто лупил по своим,
Придумал границы республик,
Чтоб Русь развалилась по ним.
И встали в полях миллионы
Крестов в изголовьях могил.
Но Русский Реактор со стоном
Планету по солнцу крутил.
Он вышел во время другое
И, помня имперский завет, 
Из Белой империи строил
Он Красную – веку под цвет.
И встав над Евразией грузно,
Звездою пронзая орла,
Империя в ранге Союза
Над русской землёю взошла.
Она повторила размеры,
В историю выбила дверь,
Отправив библейскую эру
В число невозвратных потерь.
А Русский Реактор могучий
На новом имперском пути
Уже на советском горючем
Продолжил планету крутить.
И кто-то нашёптывал глухо,
А кто-то с восторгом признал,
Что крепости русского духа
Завидует даже металл.
И держится русский характер,
Победу добывший не раз,
И держится Русский Реактор
На нервах, натянутых в нас. 
 
Но снова с тевтонского края
Свинцовые ливни пошли.
И падали мы, прикрывая,
Открытое тело Земли.
А в наших сердечных моторах
Звенели победы Петра,
И Невский, Донской и Суворов
С пехотой кричали: «Ура!»
Нам легче всего в рукопашной
Добраться до горла войны.
В бою нам погибнуть не страшно
И этим врагу мы страшны.
Как витязи этого света,
На том побывали в гостях.
Россия – Реактор Победы,
Стоящий на русских костях.
Энергия наших погостов
Сильнее войны мировой,
Хоть быть в этой жизни не просто
Навроде мишени живой.
Но мы же не можем без дела,
И если схватились за гуж,
То нету нам равных в пределах
От праведных вил до «катюш».
Был выкован меч на Урале.
Поднял Сталинград этот меч.
Снесла сила воли и стали
Фашистскую голову с плеч.
Грохочущим танковым юзом
Нацистский срубив постамент,
Как грудью, Советским Союзом
Прикрыли мы весь континент.
И новость по белому свету
Пошла в кругосветку опять:
Россия – Реактор Победы!
Россию войною не взять!
И как побеждающий фактор,
Которому всё нипочём,
Карающий Русский Реактор
Свистел богатырским мечом.
Отлитый из молний и грома,
Он плавил Рейхстаг, как руду…
И снились ему космодромы
Весной в сорок пятом году.
 
И только остыли от битвы,
Как Русский Реактор в полёт
Выводит с мечтой на орбиту
Космический Русский Народ.
Планета нам кажется зыбкой.
Летать научились без крыл.
Гагарин широкой улыбкой
Всё небо над миром затмил.
И падают в бездну столетья,
А время «Востока» в пути
Идёт и идёт на планете
И будет веками идти.
И кончится вечность однажды,
Но эти сто восемь минут,
Как эра космической жажды,
От нас никуда не уйдут.
И нету нам равных в уменье –
Лететь на пределе мечты.
И в небе сжигая ступени,
Уносимся в мир высоты.
О космосе, словно о личном,
Мы думаем в звёздной дали
И там со Вселенной граничим
Границами русской земли.
А меч, как реактор уснувший,
Застыл у солдатской ноги,
И спит он, России послушный,
Пока не разбудят враги.
 
Но копится чёрная зависть
В умах недобитых врагов.
Европа с Америкой – завязь
Матёрых змеиных клубков.
Ползёт ядовитое племя
В подкоп под Кремлёвской стеной.
С трибун горбачёвское время
Шипит подколодной змеёй.
История спутает факты
И спутает карты стране.
Запутает Русский Реактор,
Как в тине, в холодной войне.
Уронит Берлинскую стену.
Варшавский добьёт договор.
И будет смеяться измена.
И скалиться будет террор.
Обломки тупых девяностых
Реактор качнут на корнях,
Застрянут, как палки в колёсах,
В скуластых его шестерня́х.
Но выдюжит русский характер,
Поднявшись на жилах орбит.
И снова нам силушки хватит
На сдвиг тектонических плит.
И Русский Реактор осилит
Заклинивший свой механизм,
И бросит под ноги России
Предавший себя коммунизм.
 
Ни власти, ни веры не будет
В пределах Кремлёвской стены,
А будут лишь русские люди
Последней опорой страны.
И где-то в глубинах планеты,
В народную веря любовь,
Уставший Реактор Победы
С колена поднимется вновь.
И в каждом расколотом стане,
Работая, словно магнит,
Народы он заново станет
В имперский сплавлять монолит.
Он просто не может иначе:
На лучшей из лучших планет
У русского мира задача –
Включать человечеству свет.
И кто бы в России не правил,
Он вправит любому мозги
И будет в имперской оправе
Вбивать на парадах шаги.
И дело не в том, что он – лучший,
А в том, что один он такой –
Реактор и моря, и суши
С тяжёлой державной рукой.
 
И он никогда не остынет.
Ему на лопатках не быть.
И лишь перед русской святыней
Он может колени склонить.
Он пращуром нашим запущен,
Он – рыцарь щита и стрелы.
…Но снова вонзаются тучи
В славянское солнце страны.
Дрожит евразийская глыба
И дальше не видно ни зги,
Когда беловежская дыба
Ломает его рычаги.
И, кажется, нет управленья –
И Русь разлетается в дым…
Но, видите, мост поколений
Он тянет в спасительный Крым.
И тронулось русское время,
Как долго стоявший состав.
И движутся русские земли
В объятья имперских застав.
И радуга в солнечных стропах.
И, встав под Андреевский флаг,
На море глядит Севастополь,
Как с палубы вольный моряк.
Реактор Победы и Славы
Работает в каждом из нас.
И мы исторически правы,
Что сердце болит за Донбасс.
И боль отдаётся в Камчатке,
Качнувшись от самых Карпат.
И больно московской брусчатке,
Несущей военный парад.
Но скажет любая былина,
Что родственник Киев Москве,
Не может земля Украины
Чужою быть русской земле.
И чтобы планета летела
Во всю орбитальную прыть,
Исконное в русских пределах
Должно равновесие быть.
И чтобы планета не встала,
Мы будем до хруста в плечах
Нести коромысло Урала,
Волной океанской плеща.
И как бы враги ни мешали,
И кто бы границы ни рвал,
Но сферы земных полушарий
Держать не устанет Урал.
Грохочет эпоха терактов.
И время заходит в тупик.
Но в мире есть русский характер –
Железный, как русский мужик.
 
И держит Реактор удары,
Один против натовских стран,
Хоть, кажется, выглядит старым,
Как дремлющий русский вулкан.
И с нами он вместе страдает.
Но знайте во веки веков,
Что в топке его догорают
С десяток империй-врагов.
И там – на Владимирском тракте,
И выше – на Млечном Пути,
С достоинством русский характер
Свой крест продолжает нести.
Он может давать перебои
И дымом пожарищ дышать,
Но он не выходит из боя,
И он не способен предать.
Он может работать на бедах,
На шлаках и боли, пока
Мы топливо новой победы
В него не зальём на века.
 
Мы – Вечный Реактор Надежды,
Где небо несут косяки,
А вместо графитовых стержней
В доспехах стоят мужики.
Посмертное званье Героя.
И памяти Вечный огонь.
Реактор военного строя
К виску поднимает ладонь.
История спрятана в были.
А были мы славой землян.
О том, что мы римлян разбили,
Напомни нам, Зимний Троян!
Никто так не шёл через войны,
Как мы до Китайской стены
И после – с калёною волей
Мы шли от войны до войны.
И там, на заре мирозданья,
В дела отливая слова,
Учили нас предки названья
Давать континентам на «А».
И песни мы скифские пели,
Крутых амазонок любя.
И многое в жизни успели
Другим оторвать от себя.
И нынче пора по-соседски
Напомнить Европе о том,
Что наши великие предки
Ей отдали собственный дом.
А викинги с русскою статью,
Открытия делать устав,
Америку отдали, кстати,
Колумбу её показав.
Мы Азию вывели в люди,
Нарезав ей земли для стран…
А ныне дыханием будем
Арктический греть океан.
И мир, что за льдами мертвеет,
Мы сможем для жизни согреть.
И с нами, как с бурым медведем,
Обнимется белый медведь.
Вот так и живём мы веками.
И надо признать наконец,
Что нашими строит руками
Своё мирозданье Творец.
Какая бы новая эра
Ни мнила чего о себе –
Она, как гребец на галерах,
Прикована к русской судьбе.
Но вождь наш не носит мундира
И наш император не штык –
Правителем Русского Мира
Является Русский Язык.
И славится Русский Реактор
И тем, что он мегабольшой,
И тем, что он – русский характер
С космической русской душой.

Театр

Нина ПРИБУТКОВСКАЯ

Родилась в Горьком. Окончила Дзержинское музыкальное училище, Ленинградский институт культуры имени Н.К. Крупской. Работала преподавателем в школе, в настоящее время – редактор художественных программ телевидения и радио. 
 Прозаик и драматург. Член Союза писателей России. Живет в Нижнем Новгороде.

СТРАННЫЙ ПАРЕНЬ
Фантастические сцены из реальной жизни в двух действиях

Действующие лица

Алексей Пешков, 21 год
Ильков, 21 год.
Каин, возраст не определен
Илья Замятин, 21 год
Саша Демин, 23 года
Ира, 21 год
Катя, 21 год
Николай Васильев – 21 год
Ланин, 37 лет
Эмма Алкина, 28 лет
Денисов, 26 лет
Маша, 17 лет
Ольга Каминская, 31 год

Пролог

Волжский откос. На самом краю сидит Каин и что-то бормочет. 
У него в руках кружка, очень похожая на Грааль.
Появляется Ильков с трубой. Он надувает щеки, прикладывает трубу к губам и играет, мечтательно и тихо, красивую мелодию густым, дрожащим, как бы доносящимся откуда-то издали звуком.

 (бормочет). Пространство во времени имеет четыре стороны, ходи на все четыре, если найдешь кротовую нору… Нора открывается только при искривлении пространства.
Появляется Алексей. Он одет в широкие темные штаны, заправленные в сапоги, в просторную рубашку, подпоясанную веревочным поясом, за плечами дорожная сумка и чайник, в руках сучковатая палка.
Алексей доходит до Илькова и останавливается.

. Красивая мелодия!
. Разрази меня гром, Пешков! (Обнимаются.)
Про тебя говорили, что ты в Казани в университете учишься, в студенты, стало быть, подался.
. Для студента я рылом не вышел, деньгами не взял. Работаю там, где руки, ноги да спина нужны, а образования с меня никто и не спрашивает. Я уж после Казани, где только не был, и на Каспии рыбу ловил, и на железной дороге работал, по пути домой ко Льву Толстому в Хамовники заходил.
. К самому Льву Толстому?
. Хотели мы с товарищами земледельческую коммуну организовать, граф-то как раз к этому и призывает. Подумали мы, у графа земли много, может, выделит нам малую часть или деньгами поможет. Мы бы потом сами зарабатывать стали.
. Неужто Лев Толстой такой добрый барин?
. Не застал я графа, уехал он в Москву. Жена его, Софья Андреевна, кофе напоила, булку дала да сказала, что много таких, как я, бездельников ходят к нему. Россия, говорит, вообще изобилует бездельниками.

Пауза.

. Люди смогут не случайно, а осознанно переходить из одного времени в другое. Не нравится время, бац, перескочил. А если доработать теорию, можно просто на экскурсию сгонять, во дворец Людовика ХV, 
например, погулял, возвратился домой.
. Сколько ни ходи, а домой тянет.
. В армию пора призываться. Хочу попасть в топографические войска да пойти на Памир.
. На черта тебе Памир?
. Памир, брат, – это воздух, простор, свобода…
. А я жениться хочу.
. А это брат – уже не свобода!
. Сонечка у меня, человек серьезный, без денег, говорит, нечего жениться, дети в бедности не должны расти. Вот как мы с тобой, у тебя дед – старьевщик, у меня отец – плотник. Выросли, а что толку? Не дашь ли мне сейчас три рубля? Конфет своей Сонечке купить обещал.
 (выворачивает карманы). Есть рубль.
 (забирает). Осталось два рубля добыть… Мне скоро прибавку в оркестре обещают, целых сорок рублей, да я займу еще сто. 
И сделаю свадьбу. Господи, как все это будет хорошо!

Алексей уходит.

(Кричит ему вслед.) Я тебя на свадьбу приглашу! Обязательно!

Ильков играет. Каин бормочет. Затемнение.
Действие первое
Сцена первая

Гостиная небогатого дома XIX века с традиционными для этого времени обоями и обстановкой в два окна с уютными занавесочками.
На окнах – цветы в горшочках. Сзади дверь, ведущая из коридора в комнату, слева дверь, ведущая на кухню, справа лестница, ведущая в мезонин. Диван. Круглый стол в центре и стулья. На столе – скатерть с вышивкой и самовар.

Шумно и весело входят Илья, Саша, Ира, Катя. В руках у Ильи и Саши большие пакеты с едой и питьем. Все останавливаются в дверях.

 (с восторгом). Самовар!
 (проходит решительно, девушкам). Самовар убирайте, скатерть снимайте.

Девушки снимают скатерть со стола.Расставляют пластиковые стаканчики, одноразовые тарелки.

 (сокрушенно). Не на голом же столе!
. Мы же не вас голыми за стол сажаем.
. Тут все такое древнее.
. Дому 150 лет. (Садится на стул, стул под ним скрипит.)
. На такие старые стулья садится страшно.
. Посиди сегодня на раритете, завтра уже не удастся.

Все садятся вокруг стола, разливают вино по стаканчикам.

. Ну что, господа, как говаривал наш великий земляк МАКСИМ АЛЕКСЕЕВИЧ Горький, он же Пешков, он же Эмма Кацнельбоген, который, как утверждают историки жил в этом доме, – в человеке должно быть все прекрасно – и лицо, и одежда, и уши. (Смеется.)
. Это Чехов говорил, а Горький говорил, человек это звучит гордо!
. Что бы ни говорили наши великие классики, а самое прекрасное в человеке, когда он имеет бабки, чтобы купить дом.
. В котором, жил АЛЕКСЕЙ МАКСИМОВИЧ Горький.
. Какая разница! Горький, Блок, Лимонов… Жили, баб водили, на всех мемориальных досок не хватит.
 (Илье). Как тебе удалось купить этот дом?
 (Кате). Ты не знаешь, кто у Ильи отец?
. В таком случае мы должны выпить за папу Ильи. Потому что Илья без папы – ноль без палочки, во всяком случае пока.

Пауза

. Катюнь! Тебе это надо было?
. Да пожалуйста! (Ставит стакан на стол, демонстративно выходит из комнаты.)
 (Саше). Чего, не догоняешь?
. Нога болит.
. Злые вы, уйду я от вас. (Выходит вслед за Катей )
Пауза

. Сколько раз я себе говорил, не связывайся со случайными девками.
. Катерина не случайная, я на ней жениться хочу.
. Женись, если дурак!
. Втопить тебе за дурака?
. А че же?
. Нога болит!

Шепот в коридоре.

Девчонки, подслушивать нехорошо.

Входят Катя и Ира, на них наряды дам XIX века.

. Там в кладовке под лестницей целая гардеробная! Шляпы, пиджаки…
. Сюртуки.
. Все натуральное, никакой синтетики
. Одежду надо в музей отдать!

Илья выходит из комнаты, Саша за ним.

 (кружится в восторге). Александр на мне жениться обещал!
. Я не завидую, не думай.
. Завидуешь!
. Не завидую нисколечко. Я выйду замуж за Илью, а твой Сашенька будет у него помощником. Не грусти, мы и тебя на работу пристроим.
. Ну ты гадина!
. А ты ангел с крылышками…

Входят Илья и Саша, одетые по моде XIX века.

. Красавцы!
. Интеллигенты, не побоюсь этого слова!

Катя идет целовать Сашу. Илья врубает музыку, все танцуют.
Илья делает знак Саше, они отходят.
Девушки продолжают танцевать.

. Посмотри в окно, Илюха! Народ, огни, река вдали блестит!
. Спалить все надо.

Пауза

. Ты сейчас, как Фауст Мефистофелю – все утопить!
. А Мефистофель чего?
. А Мефистофель сказал – сейчас сделаю и исчез.
. Так сделал или не сделал?
. Мефистофель мужик серьезный, мужик сказал – мужик сделал!
Подходят к девушкам, танцуют.

. Человек – это звучит гордо! Скажи Сашок, как Горький сказал, скажи: человек – это звучит гордо!
. Человек – существо, конечно, не хилое. И если у человека есть привязки, он ва-аще, звучит. Вот я про себя думаю: человек я с Северного поселка, родители мои всю жизнь на заводе работали. Заработали трешку, это еще во времена, когда можно было заработать метры квадратные. В этой трешке сейчас – родители, опять-таки пенсионеры, сестра с ребенком и я, а я еще жениться хочу. И привязка у меня по жизни одна – ты! Получается, что ты человек – ты звучишь гордо, и я – человек, но я звучу кое-как.
. Не ной, я тебя не брошу.

Музыка заканчивается. Через паузу звучит уже другая,
нежная и лирическая.

Девчонки, мало пьем!

Наливает вино.

За любовь!

Выпивают. Катя идет целоваться к Саше.
Илья опять наливает.

Еще раз за любовь!

Выпивают. Илья целуется с Ирой. Опять наливает.

И еще раз за то же самое.

Девчонки выпивают, танцуют, хохочут.
Музыка заканчивается.

. Мальчики, мы скоро.

Выходят.

. Старый дом, загореться от пыли может. Сейчас мы с тобой слиняем, девчат пьяненьких оставим. Если что, мы ушли, они напились без нас. Возвращаемся, а здесь курочка бежала, хвостиком махнула, и капец всему. Дед плачет, баба плачет, а курочка золотые яйца несет.
. Они сгореть могут.
. Почувствуют, что паленым пахнет. Ноги при них, двери не заперты. А мы пойдем, потусуемся в соседний бар. Нас не видно, а нам видно, как они выбегут, как пожарных вызовут. Дом деревянный, долго ждать пожарных не сможет. У нас алиби. Девчонок, конечно, потаскают на допросы, да и нас с тобой тоже. Не мы первые, не мы последние, сейчас все только так и делают, поджигают и машут ручками.
. Исторический центр уничтожается.
. Решай сам: без пафоса, но с деньгами, или с пафосом, но без денег. (Пауза.) Видишь коробки – в них газеты. Одну ставим на первый этаж, вторую в кладовку и третью на чердак. Пошли коробки расставлять.

Тащат коробки, расставляют.

Мы, Сашок, уходим в будущее, сжигая за собой мост в прошлое… Не слышу одобрения!
. Пошел ты…
. Зачем остался? Вали домой!

Саша уминает газеты в коробках.

(Торжествующе.) От денег еще никто не уходил! Построим гостиницу на этом месте, папаня с разрешением поможет. Место мое, что хочу, то и строю, гостиница в центре города, деньги как нефть будем качать, ты, конечно, управляющий гостиницей. Будем жить как короли! Алло, ты хочешь жить как король?
 (после паузы). Хочу!
 (подносит зажигалку к газетам. Пространство заполняется дымом). Отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног… Ты, посмотри, какие полы, чего жалеть-то? Ступишь ногой, провалишься

Хруст сломанной доски, затемнение. Дым, кто-то кашляет.

Сцена вторая

Та же самая комната. На столе – скатерть, самовар.
В комнате Алкина, Ланин, Денисов, Васильев. Алексей.

Денисов. Таким образом, Маркс говорит, что природа человека обязательно изменится с приходом пролетариата. Именно пролетариат станет могильщиком отсталого крестьянства.

Входит Маша, вносит пирог.

. Все в дыму, аж глаза режет! В кухне печка чадит, в комнате – 
вы курите. Прекращайте курить, будем пить чай! (Алкиной.) Эмма, доставайте чашки из буфета.

Алкина подходит к буфету, вынимает чашки, ставит их на стол.

 (Денисову). Какую ерунду вы говорите! У нас по последней переписи в России – 100 миллионов населения, из них 97 миллионов крестьян. Пролетариата менее миллиона. И вы всерьез вместе с Марксом думаете, что такая ничтожная масса людей закопает другую, более многочисленную?

Среди комнаты появляется Илья.

. Молодой человек, поставьте тарелки для пирога на стол.

Илья ставит тарелки на стол.
 (Ланину). Мы свою ответственность перед историей понимаем и учимся, героически учимся! У нас на заводе есть марксистский кружок, и на других заводах есть, а полгода назад – нигде не было. К нам вот такая молодежь приходит. (Обнимает Илью за плечи.) Изучаем Маркса, читаем письма Лаврова, Бакунина. Мы быстро перескочим через крестьянскую общину.
 (Денисову). Когда перескакивать будете, ноги не обломайте.
 (Алексею). Мне казалось, вы марксист.
. Прошу к столу!

Все рассаживаются вокруг стола, Илья остается стоять на месте.

 (Илье). Вас как зовут?
. Илья.
. Садитесь рядом со мной Илья. Стул свободный.

Илья садится рядом с Алкиной.

 (передавая Алексею розетку с вареньем). Клубничное, Алеша, я знаю, вы любите.
 (поедая варенье). Меня, больше книг, обучал марксизму казанский булочник Семенов. Работа у него по 17 часов в сутки, а денег дай бог три рубля в месяц.
. Ни крестьяне, ни рабочие поменять строй не смогут. Судьба страны – это ум интеллигенции. Какова интеллигенция, такова и судьба народа. Машенька, пирог замечательно вкусный получился!
. Интеллигенция-то наша придумала себе народ, какого нет на земле, и давай танцевать перед мужиками: отщипните от нас культуры и образования, а мы для вас на подвиг пойдем. А мужик смотрит, как барин ради него идет на каторгу, в ссылку, и не понимает, чего барин чудит. Мужик от барина никакого подвига-то не ждет, кроме одного – дать ему на водку.
 (Илье). Давайте я за вами поухаживаю.
. Господа. Кто не знает, я должен вам представить: Алексей Пешков, мы выросли вместе. Алексей – человек, каких больше нет! Я не в смысле славословия, господа! Алексей трудится с детства, и чем только не занимался: был учеником маляра, пек булки, писал иконы, пас лошадей и крючником был, и землю копал.
. Между прочим, для покойников.
. Прекрати ерничать, Алексей! Я о тебе – серьезно. Алексей в Казани в кружок Федосеева входил.
. Вы, Алексей, революционно настроены?
. Никак я не настроен, факт.
. Расскажи нам про деревню, ты там жил. Каковы твои впечатления?
. Впечатления мои – весьма впечатленные! Михаил Ромась, человек среди народников известный, пригласил меня поехать за сорок пять верст от Казани в село Красновидово, поработать в его лавке.
. Ромась вместе с Короленко был в якутской ссылке. Короленко о нем в самых хороших словах изъясняется.
. У Ромася план хитрый был: торговать продуктами дешевле, чем везде, мужики приходить будут, мы им книги давать, свободе обучать. Подожгли в одно прекрасное утро и лавку, и дом. Те самые мужики и подожгли. Вытащил я Ромася из огня, а он мне и говорит: сердиться, мол, на мужиков не надо, злоба – это глупость. Ты же, говорю, от этой глупости чуть заживо не сгорел, а он: не торопись осуждать, смотри на все спокойно, памятуй об одном, все изменится к лучшему, медленно, зато прочно. Так со своими апостольскими взглядами и уехал нести истину в другую деревню. А меня мужики потом, можно сказать, убили, потому что непонятно, как я выжил.

Пауза.

. Да, положение людей нашего времени ужасно. С одной стороны – любовь, с другой – вера в насилие. Одни вслед за Толстым говорят – никто не виноват, другие мыслят по Достоевскому – все виноваты. Вера в Бога не спасает, да и сомневающихся много, я, например. Вроде бы все вместе, а разъединены. Все верят в разное.
. Читайте Златовратского, он очищает душу и возвышает ее. (Декламирует.) «Он шел изнеможенный и усталый, покрытый пылью. Путь его был долог, суров и утомителен».

Илья встает из-за стола, выходит в коридор.

 (Алексею). Слышал я, вы в армию собрались.
. По возрасту положено, но, если честно, мне самому хотелось.
. Любите войну?
. Войны мне на каждом шагу хватает, куда ни плюнь, все друг с другом дерутся. Я хотел в топографические войска поступить и уйти на Памир. Существует мысль, что самое прекрасное на земле место – это пустыня. Горы – хаос, пустыня – гармония.
. Мысль – есть химия, человек должен верить только в науку.
. Не взяли меня в армию, квасом теперь торгую и убеждаю людей, которым сей напиток продаю, что покупать его не надо, от него живот болит.
. Да разве так торгуют?
. В каждом деле правда нужна!

Все смеются.

. У меня к вам предложение. Не хотите ли поработать помощником адвоката, моим то есть помощником? Из вас толковый письмоводитель может выйти.
. Спасибо, я с удовольствием превеликим!

Встает, чтобы пойти покурить.

 (входит в комнату, Алексею, тихо). Слышь, друг, я немного ушибся, не могу понять, в коридоре туалет был, а сейчас нет, мне нужно.
. Во двор иди, там увидишь.
. Ага. (Уходит.)
Сцена третья

Угол дома с крыльцом, небольшой забор, за забором сад, у забора скамейка, небольшой стол, справа – крыша соседнего дома.
Илья спускается с крыльца, вынимает из кармана сотовый телефон, пытается набрать номер.
Появляется Саша с телефоном в руке, пытается позвонить.

 (подходит к Илье). Ни входящих, ни исходящих.
 (показывая на дом). Там какие-то люди. Сидят и трындят.
. О чем?
. Че-то про Маркса.
. Про кого?
. Иди сам и посмотри.
 (пристально смотрит на дом). Дом твой! Наличники резные, я еще подумал, жалко такие наличники палить…
. Скатерть со стола Ирка убирала, а она опять на столе, Самовар со стола убирали, а он – тоже на столе.
. На углу банк стоял, а теперь лавка Штокмана.
. Кто такой Штокман?
 (прохаживается, возвращается). Вместо Делового центра трактир. На вывеске буква «ять». «Ять» сейчас в тренде. Я так думаю, это реконструкция культурной среды
. Чего?!
. Музей типа. Модный тренд.
. А дом мой по воздуху прилетел?
. Сделали копию, и поставили. Ты на острове Мандроги был? Стилизованная под старину деревня. Деньги с туристов качают только так.
. Где туристы?
. Так мы с тобой.
. Я в туристы не записывался.
. Я, что ли, записывался?! (Пробует набрать номер на своем телефоне.) Смотри, извозчик! (Бежит.) Эй, извозчик! (Возвращается.)
Уехал! Стиль железно держат. Извозчики, фонари, яти.

Пауза.

Черт знает что! (Догадывается.) Мы спим!

. Спим?!
. Лежим и сопим в две дырки.
. Где лежим?
. В доме твоем лежим. Бывают такие сны, да? Как будто не во сне.
. Один сон на двоих видим?
. Спим одновременно, ты меня во сне видишь, я – тебя. Я где-то читал, что такие сны появляются перед пробуждением, так что спи спокойно, дорогой товарищ, скоро проснемся.
Закрывают глаза, сидят, даже пытаются лечь на лавочку, терпеливо ждут окончания сна.
 (открывает глаза, осматривается, толкает Сашу). Спишь?
. Сплю.
. Так мы не проснемся! Нужно шевелиться!

Бегают на месте, подпрыгивают.

. Может, нас девчонки траванули, и мы умерли?
. Сашок, я не хочу умирать! Я же только жить начал! Сколько лет я на этот долбаный институт ухлопал. Говорил отцу, купи диплом, и все будет нормально. Нет, уперся: человек должен учиться! Ну и что, много я учился? Отец башлял перед каждым экзаменом, мне оценки и зачеты ставили. Сидит препод и делает вид, что строго спрашивает. 
А я заранее согласованный билет и тот не выучу. У препода лицо перекошенное, деньги-то он уже взял! Диплом получил, отец дом купил, бизнес открыл – и вот тебе провалиться в дырявом полу и умереть.

Вынимает из кармана деньги.

Вот тебе деньги. За деньги все можно узнать, иди.
. Порви эту бумажку и забудь.
. Богатым стал?
. На том свете денег не бывает.
. Ты там был?
. Отстань!
. Ты, Сашок, все время пытаешься меня достать своими знаниями, вот, мол, я бедный, но умный, а ты – богатый и дурак.
. Да, я умный образованный, приживал при тебе, балбесе! Почему при тебе? Потому что ты мне кажешься лучше других, в тебе хоть что-то человеческое теплится, а в остальных мажорах – полное затемнение и в мозгах и в душе. А то, что я приживал, – так таким меня вы с вашими папашками сделали! Куда ни сунься, вы, без таланта, без знаний, сидите, как макаки на ветках, и шишками с баблом швыряетесь. Что мне остается? Быть рядом, чтоб эти шишки подбирать.
. На том свете правду говорить – новый тренд?
. Я бы тебе и там все сказал.
. Чего же молчал?
. Нога болела.

С крыльца дома сбегает Алексей, за ним бежит Маша.

Маша. Алеша, вы книгу забыли. (Отдает книгу.) «Капитан Фракасс». Он был благородным?
Алексей. Обязательно!
Маша. Как вы?
Алексей. Совсем не обязательно…
Саша (Илье). Тебе не кажется, что этот парень на молодого Горького похож?
Илья. Если это Горький, то мы точно умерли.
Маша. Я прочитала «Таинственный остров», вы – Сайрес Смит!
Алексей (декламирует). «Воздушный шар, освободившись от тяжелых предметов снаряжения, оружия и провизии, вновь поднялся в верхние слои атмосферы, достигнув высоты в четыре с половиной тысячи футов».
 (Илье). А кто это рядом с ним?
. А я знаю?
. Ты ж там был.
. И что?
 (Маше). Сегодня на улице приличную даму локтем зацепил, да так, что корзина с фруктами у нее упала и фрукты рассыпались. Ругалась сия благородная женщина на меня, как прачка. Любят женщины красивых героев, а вот вы полюбили неказистого да неуклюжего.
. Алеша, вас нельзя не полюбить!
. А вы какого человека во мне любите левого или правого? (Оглядывается, шепотом.) Во мне два человека сидят и все время дерутся между собой. Один другого стыдит, не дело ты делаешь, не то говоришь, а другой ему в ответ – пшел вон, сам дурак!

Изображает, как два человека дерутся между собой. Маша смеется.
Мимо идет Ильков с трубой, Саша бросается к нему.

. Мужик, ты здесь живешь или работаешь?
. Я здесь родился.
. Здесь – это где?
. В Нижнем Новгороде.
. Мы в Нижнем Новгороде, ты уверен?
. Я еще с ума не сошел…

Маша уходит в дом, Алексей сбегает с крыльца. Подходит к Илькову.

. Ильков, ходил вчера в городской сад, слушал, как вы репетировали. Красивое у тебя соло, брат! Имеешь шанс прославиться среди местной публики.
. Денег нет. Есть это… (Показывает бутылку во внутреннем кармане пиджака), могу угостить.
. Меня на Откосе ждут. В следующий раз обязательно.
Уходит.
 (Илькову). Кто этот верзила?
. Алеша Пешков.
. Максим Горький, который?
. Пешков, говорю.
. Как живой.
. Он и есть живой.
. Почему?
Ильков крутит пальцем у виска, уходит.
 (кричит). Эй, парень, подожди! (Догоняет его.) Мы где?
. Так я и говорю, в городе Нижнем Новгороде.
. А дом этот чей?
. Дом купца Маякина, а живет в доме семья Метлиных, два брата и сестра. Братья в настоящее время сидят в остроге.
. Проворовались?
. На гектографе прокламации печатали, участвовали в студенческих беспорядках.
. Мужик, ты про какое время говоришь?
. Так в прошлом году это было.
. А сейчас год какой?
. Ты что, ненормальный?
. Год какой?!.
. 1890 год, как есть, так и есть.
. Где?
. Так тут… Точно чокнутые!

Хочет уйти.

 (бежит за ним). Мужик, денег не одолжишь?
 (останавливается). Бутылка водки. (Вынимает бутылку, отдает.) Больше ничего нет, ей-богу, нет… (Убегает, кричит.) Караул, грабят!

Раздаются свистки полицейских.
. Только в полицию загреметь не хватало…
. Единственный человек, которого мы здесь знаем, причем знаем с детства, это наш великий земляк, писатель Алексей Максимович Горький. Идем на Откос.

Уходят.

Сцена четвертая

Откос. Кусты, скамейка. Прогуливается Алексей.
Появляются Саша и Илья. Алексей их не видит.

. Если спросит, кто мы и откуда, – ты сын богатого родителя, сбежал от папаши в другой город, папаша достал тебя богатством, а ты хочешь сам.
. Чего – сам?
. Все – сам! С нуля! Труды Маркса не читал, но хочешь прочитать, Достоевского с Толстым уважаешь. У них – тренды такие. Я твой друг, меня из университета вышибли за протесты, читаю то же самое, что и ты.

Направляются к Алексею. Появляется Ольга.

 (Илье). Тормози!

Прячутся.

 (Алексею). Ну что? Говорите скорее.
. Не взяли! Легкое дырявое. Прощай, Памир!
 (плачет.) Это я от радости, ведь если вас не берут в армию, значит, вы будете здесь, рядом со мной.
 (целует слезинки на ее лице). Никогда не думал, что слезы могут быть такими вкусными, как конфеты, ей богу.
. Это вы себе ТОГДА легкое прострелили?
. Я же тогда не в легкое целился, в сердце! Анатомический атлас Гиртля изучил, готовился серьезно. Пистолет старый купил, но смазал, почистил. Место чудесное выбрал на Казанке. Встаешь к обрыву спиной, стреляешься, скатываешься по обрыву и лежишь до весны, а весной вода унесла бы меня в Волгу, а там – мне уже все равно было бы. Все рассчитал и промахнулся.
. Неужели не было человека рядом, который бы вас отговорил?
. Не было около меня ни лошади, ни собаки, а с крысами я разговаривать не привык.
. Вы были в отчаянии?
. Просто утром как-то проснулся и понял, что делать мне в этом мире нечего. Изменить свою жизнь я не могу, а подстраиваться – 
больше нет мочи!
. Вы больше не будете одиноким!
 (целует ей руки). Любите меня, нуждайтесь во мне! Вот как кошку свою или собаку, любите, а я вам преданным буду! Мука мне без вас! (Декламирует.)

Как искры в туче дыма черной,
Средь этой жизни мы – одни.
Но мы в ней — будущего зерна!
Мы в ней – грядущего огни!

Мы дружно служим в светлом храме
Свободы, правды, красоты –
Затем, чтоб гордыми орлами
Слепые выросли кроты.

Я люблю вас. Но боюсь, как только вы меня узнаете, встанет пред вами человек, запутанный густой крепкой сеткой отвратительных для вас качеств.
. Взрослые женщины видят сразу, кто какой есть.
. Бьюсь я над вопросом, кто я, что я? Меня очень смущает этот вопрос.
 (после паузы). Мой первый муж Фома Фомич мучился припадками душевной болезни, расставание с ним обошлось мне почти так же дорого, как потеря веры в Бога. Болеслав спас меня, он полюбил мою дочку, вместе мы пережили крайнюю нужду… Нас обвинили в том, что мы намеревались взорвать царский поезд. Смешно, не правда ли? Полтора месяца нас продержали в Метехском замке, а потом этапом отправили в тюрьму во Владикавказ. 60 человек уголовных в ручных и ножных кандалах и пятеро политических, пятым начальство считало моего ребенка. Потом одиночная камера, где я с дочкой и с двумя часовыми у окна… Моя мать отреклась от меня, остались у меня Болеслав и дочка. (После паузы.) А еще, я старше вас на девять лет и я не только рисую, шью и налаживаю нужные связи за деньги, но и подделываю паспорта.
. Милая моя, легкая, озорная, какая же вы путаная!

Целует ее.

. Я сегодня утром цветы рисовала и вдруг поняла, что полюбила.
. Замуж за меня пойдешь?
. Я обещала?

Пауза.

 (неожиданно подражая клоунам). Здравствуй, Бим! Здравствуй, Бом! Как я рад тебя видеть, Бим! Нет, это я рад тебя видеть, Бом. Я хотел спросить тебя, Бим, почему у тебя лицо такое глупое?
. Вы рассердились на меня?
. О нет, на себя.
. И на себя не надо сердиться… Надо все обдумать, мы же взрослые люди.

Уходит.

 (кричит в пространство).

Позади у нас – леса, 
впереди – болото.
Господи! Помилуй нас! 
Жить нам – неохота!

Саша и Илья выходят из укрытия, подходят к Алексею.

 (кричит так же, как Алексей).

В кабаках – зеленый штоф, 
Белые салфетки.
Рай для нищих и шутов, 
Мне ж – как птице в клетке!

Смотрит выжидающе на Алексея.

.

Скушно, тесно, голодно – 
Никакой отрады!
Многие живут лет сто –
А – зачем им надо?

Смотрит выжидающе на Сашу.

Саша.

В церкви смрад и полумрак, 
Дьяки курят ладан.
Эх, ребята все не так, 
все не так ребята!

 (протягивает руку Саше). Пешков, Алексей.
. (Пожимая протянутую руку.) Высоцкий Владимир сочинил, Александр Демин исполнил.
. Замятин Илья. (Обмениваются рукопожатием с Алексеем.)
. Мы из Самары. Илья из дома сбежал от отца. Отец женить его собирался на богатой, а он не хочет. А я с ним за компанию. Хотели начать свое дело, да вот в поезде документы и деньги украли.
. Если нужны деньги, завтра я достану.
. Мы сами заработаем, ты бы подсказал, где можно работу найти и переночевать на первое время.
. Я этот месяц последний квасом торговал. Разливаешь в подвале по бутылкам, носишь заказчикам, бутылки у заказчиков собираешь, моешь, новый квас разливаешь. В подвале сыро, кашлять 
я начал, и тут удача: адвокат Ланин предложил письмоводителем к нему пойти. Жалобы человеческие разбирать буду. Так что место мое свободное. (Внезапно.) Смотрите туда!

Илья и Саша смотрят туда, куда показывает Алексей.

Видите?

. Я не вижу…
. А я вижу. (Алексею.) А что я вижу?
. Смотри, вон там, за рекою на темной плоскости почти до небес человечье ухо, вырастает и слушает все, что я думаю.
. И часто ты это видишь?
. Как начал с Васильевым философией заниматься, так и видения пошли. Васильев студент-естественник, но по призванию философ. Мы с ним от Демокрита до Эмпедокла дошли.
. До кого дошли?
. До Эмпедокла, это философ древнегреческий. Он утверждал, что на земле существуют две основные противоположные силы – 
любовь и вражда. Вот они и бушуют.
. А сам Эмпедокл – он куда больше склонялся, к любви или к вражде?
. Трудно сказать, поскольку он бросился в кратер вулкана.
. Добровольно или столкнули?
. Эмпедокл пытался доказать, что человек – это бог. Но только человек бунтующий. Бунтующий человек способен породить из себя бога, умерев героически в качестве человека.
. Не воскрес?
. Никто не слышал о его воскресении, давно это было.
. Зря прыгнул, получается.
. Так он же подвиг совершал!
. Я бы книги запретил, как наркотики. Обман организма, искусственный подъем настроения, отрыв от реальности, галлюцинации, уход в мир иллюзий.
. Правда твоя. У меня в голове от этих книг образовалась приличная мешанина. Ларошфуко и Ларошжаклен слились в одно лицо, и я никак не могу вспомнить, кто кому отрубил голову. Только вот какая история, в книгу голову засунешь – хорошо! Вылезаешь из книги – 
такая серость вокруг, от тоски выть хочется.

Пауза. Алексей смотрит вдаль.

. Прочитал я в одном журнале, что скоро такие штуки летать будут, сядешь в кабину, нажмешь на кнопку, и фьють – полетел как птица. Летишь, смотришь сверху – простор на земле!
. На том берегу, где ты летать собрался, голову расшибешь. Застроят весь берег.
. Кто же такие просторы застроит?
. Найдутся люди! На головах друг у друга строить начнут.
. Зачем?
. Ради денег! Красавцы те, у кого деньги есть.
. Я один раз видел, как двое дрались из-за денег, и один другому голову проломил, деньги забрал, а потом на коленях просил принять деньги обратно, возьми, говорил, сними грех с души. Было это на берегу реки, дождь заморосил, и мне долго не удавалось видеть ничего, кроме дождя.
. Ну и чем кончилось?
. Не взял этот с проломленной головой деньги обратно, так и ушел.
. Ты просто из-за дождя не увидел, как он деньги себе в карман положил.
. Нет, не положил.
. Положил!
. Человек, брат, – это звучит гордо.
. Человек такое же животное, как остальные животные. Просто мы вбили себе в голову, что выше всех и что мы за все в ответе.
. Во что веришь, то и есть. Ты вот для чего живешь?
. Я живу, потому что мама меня родила. А мама меня родила, потому что решила, что ребенком она к себе папашу моего привяжет и он из семьи не уйдет. И он не ушел. Значит, я живу для того, чтобы папаня с маманей не развелись. Живут не зачем, а потому что…
 (Илье). Волгу вот в этом месте переплыть можешь?
. Могу!
. Не может он, хвастается...
. Не хвастаюсь. (Алексею.) Пошли.
 (Алексею). У него нога болит!
 (Илье). Оставайся, тащить тебя с середины реки, удовольствия мало…

Уходит.

 (Илье). Ты чего расхвастался, ты же плохо плаваешь,
. Надоели мне эти воспитательные беседы о смысле жизни, еще в школе под завязку, вот. Между прочим, не без помощи его афоризмов мы житья не видели. Безумству храбрых, рожденный ползать, в жизни всегда есть место подвигам!
. Верно он все сказал! Просто мы ему не поверили.
. А сейчас поверили?
. Я поверил.
. И что так?
. Он верит, и я верю! Во что веришь, то и есть! (Смотрит на реку.) Плывет. Здорово плавает. Ну и куда бы ты сунулся со своим собачьим брассом?
. Есть хочется!
. Из еды только водка!

Достает бутылку, ставит ее на землю.

Вот она, наш идол! Кроме нее, ничего у нас и нет. Нет у нас ни своего дома, ни своего времени. Что делать-то будем? (Достает телефон. Набирает номер.) Связи нет, денег нет, жить негде…

В кустах шорох. Прислушиваются.
Появляется Каин, на груди у него болтается кружка.

. Не пейте, прошу вас…
Бросается к бутылке, Саша подставляет ногу, Каин падает.

. Отец, в твоем возрасте опасно так прыгать, ушибиться можно.
. Я знаю, вы приличные люди, вы поймете. Эти подонки разбили ему грудь сапогами. Я разотру ему грудь и волью немного внутрь, и он встанет, водка помогает, святой напиток.
. Так бы сразу и сказал.

Саша наливает водку в кружку Каина.

. А телефончик убери. От греха. Мужики народ темный, не поймут.

Уходит.

. Одно и то же во все века, кто-то кого-то убивает.
. Что он сказал?
. Что мужики не поймут.
. Он это про телефон сказал.
. Забудь. Давай выпьем за доброту, да. И будем думать, что дальше делать.

Только хотят выпить, как выныривает Каин и хватается за бутылку

. Папаша, наглеть не надо.

Появляется Алексей.

. Алеша! Здравствуйте, добрая душа Господь послал вас в трудную минуту. Там Артем. Лавочник Никифоров нанял крючников, чтобы они забили Артема до смерти. А он – жив! Крючники обязательно придут проверить, умер он или нет. Никифоров им деньги хорошие дает. Если бы мы взялись все вместе, мы бы оттащили Артема в потайное место, где никто его не найдет. Но, кажется, мы не успеваем, слышите, они уже возвращаются!
. Пусть возвращаются. Я их встречу.
. Чего ты суешься, ситуация не твоя.
. Послушай, Алексей! Ты хочешь заступиться, это правильно! Но у тебя другой путь в жизни, и ты будешь заступаться за людей более весомо, чем сейчас кулаками…
. У каждого свой путь, понимаешь?

Алексей берет в руки огромную палку и уходит. Каин за ним.
. Мы его так одного и отпустим?
. У него есть биография! А у нас ее вообще может не быть! Так что пусть дерется, а мы подождем.
. Жди! (Берет палку в руки, уходит.)
 (кричит вслед). Отвалите от меня все, и писатели, и читатели!

Прислушивается.

Вот, сволочи, каждую минуту норовят сделать из тебя предателя!

Идет за ними. Затемнение. Крики. Шум борьбы.
Сцена пятая

Комната. Илья с закрытыми глазами на диване, около него Каин, Алексей, Саша.

 (шепчет). Им шамоа тишмэу эль мицвотай, ашер Анохи мецавэ этхэм а-йом лэа аш ава эт Адонай элоэйхэм.
 (Каину). Может, хватит причитать? Ему врач нужен!
. Не мешай! Каин знает!
. С какой радости?
. Каин – вечный!
. Почему?
. Не знаю.
. Фантазируешь?
. Верю.
 (открывает глаза). Где я?
. Вы среди живых!
. Это как сказать!
. Я помню, такое кудлатое чудовище… Этот гад надо мной камень поднял. Я лежу на земле, понимаю, все, приехали, сейчас он мне голову раскроит, и вдруг он падает, прямо на меня.
. Алексей бросился ему под ноги.
 (Алексею). Спасибо, ты мне жизнь спас.
. Меня в Красновидове год назад мужики до полусмерти избили, бросили в кустах, лесник подобрал.
. За что?
. Над женщиной всем селом издевались, и дети тут, и мужики, и бабы, привязали голую к повозке, лошадь ее тащит, муж хлыстом бьет.
. Ты что, не понимал, что это бесполезно – один против всех?
. Хочешь сказать, я нарочно в драки лезу? Я просто не могу видеть униженного человека, физически не выношу.
. Барухата адонай эйлогейну мэлах…
. Что ты сказал, Каин?
. Когда у тебя нет выбора, стань отважным.
. Смотря что считать выбором!
. Я считаю, что выбор – это борьба!
. Спокойно, командир! Человек и человечество тихо, мирно существуют по договорной цене. Каждый платит в общую кассу существования за себя.
. Боюсь, что рассуждаем мы с тобой как люди прошлого. Новые люди придут, они нас откинут как пережиток.
. Не беспокойся, не придут.
. Обязательно придут!
. С чего такая уверенность?
. Лет через пятьдесят, а может быть сто, люди станут заниматься только тем, что нравится. Вот Пушкин, например, или Миклухо-Маклай всю жизнь занимались только тем, к чему душа лежит, и результат великий! Жить люди станут светло, радостно, я очень на-
деюсь на будущее.
. Не изменится человек, я тебе точно говорю. Только жить удобнее станет, но от удобства жизни и загнется он, превратится в жирного равнодушного кота.
. В XX веке, я так прикинул, в конце века, будет другая жизнь. И возможно, даже бессмертие изобретут.
. И не надейся!

Входит Маша.

. Алексей! Кружок Федосеева в Казани разгромлен. У вас на квартире обыск. Ищут прокламации и запрещенную литературу.
. Маша, вы можете этих парней у себя оставить? Им идти некуда. За меня не бойтесь, я не в таких переделках бывал…

Уходит.

 (Саше). Странный он парень, но хороший человек. Пойду, буду рядом, вдруг смогу помочь …

Уходит.

. Лезет на рожон. Даже там, где есть возможность смыться. Если враг не сдается, его уничтожают. Он сказал?
. Потом скажет, сейчас он об этом не думает. Великие люди вообще мало думают.
. Как же они становятся великими? Рождаются два человека, кричат одинаково, едят одинаково, все одинаково делают, а потом один другому говорит: рожденный ползать летать не может. Как это, почему?
. Арестуют его. Уж очень он дерзок бывает.

Маша плачет на груди у Саши. Илья засыпает.
За окном звуки полицейских свистков и звук красивой мелодии, как бы доносящийся, откуда-то издали.
Затемнение.

Действие второе

Сцена шестая

На авансцене Ильков исполняет соло на трубе.
Появляется Алексей с котомкой за плечами.

. С освобожденьицем! Никогда не сидел в тюрьме.
. Я тоже в первый раз попал.
. Ну и как там?
. Свистеть нельзя, это, брат, грустно…
. Разговаривать можно?
. Если с кем-то, то можно, а самому с собой нельзя.
. А стихи читать?
. Стихи – главная опасность!
. Завтра вечером я играю соло – очень трудное, в новой пьесе. Я хорошо исполню его и выпрошу прибавку. Соня сказала, что если мне прибавят 40 рублей, она со мной обвенчается.
. Ты бы объяснил этой женщине – не деньги делают человека счастливым, факт.
. А что?
. Свобода!
. А что такое свобода?
. Не знаю, брат… пока не знаю, но кажется мне, только тот человек свободен, который сам за все платит, за веру, за неверие, за любовь. Чем больше приходиться платить – тем ты свободнее.
. Значит, если моя Сонечка меня бросит и я повешусь – я буду свободным?
. Обязательно!

Уходит.
Ильков играет красивую мелодию.

Сцена седьмая

Комната. Маша хлопочет у стола. Входит Саша, лицо его измазано сажей, внешний вид уже ничем не отличается от местных жителей.
. Печку наладил, там дымоход засорился.
. Я могу печь пирог?
. Легко! Но если по-серьезному, то в подвале нужно поставить котел, провести трубы, и трубы нагревать, и будет у вас и плита, и горячая вода, и отопление, все в одном флаконе.
 (хлопает в ладоши). Как здорово!
. Нужно только заняться этим. Пойдемте, я вам покажу, как все может быть прекрасно.
. Вы испачкались. (Притрагивается к лицу Саши.) Вот тут.
 (касаясь ее руки). Смешной?
 (убирая руку). Хороший.

Уходят. Сверху спускаются Алексей и Илья.

 (рассказывает Илье). И вот, смотрел я на нее спящую, На окне стояли два горшка цветов, и сквозь их листву я смотрел на нее: прядь волос лежала на подушке, солнце освещало прядь, делая ее золотой, белые маленькие ручки, круглое плечо, обрисованное тонкой материей рубашки, маленький задорно вздернутый нос и угол румяных губ.
. Ну и…
. Ушел я.
. Да ладно…
. Осень, а у вас, ни пальто, ни сапог. (Вынимает деньги из кармана.) Пойдите на Балчуг, там за пять рублей можно хорошее пальто сыскать, за два рубля – сапоги.
. Ты что? Ты кормил нас столько времени. Анненский, благодаря твоей рекомендации, подработку нам дал, я к концу недели деньги получу.
. У меня сейчас денег много, это факт! Работа приличная, а у тебя сапоги прохудились, сляжешь больной, тяжелее будет.

Илья берет деньги.

. Эх, был бы я сейчас дома – я бы тебя по-царски отблагодарил!
. Нам по-царски не надо, мы люди простые!
Наливает себе чай.

. Ты про женщину эту… Правда?
. Ты от женщин не отказывался никогда?
. Разве от удовольствия отказываются?
. Чего пристал? Я тебе запрещаю, что ли?
. Приврал ты про женщину, не ушел, остался.
. В тебе черт сидит! Красивый, лощеный черт! И вот он тебе нашептывает, что люди не такие, какими ты их видишь, а гораздо хуже. Ты бы подумал, чем заниматься в жизни будешь. От отца ушел – это хорошо. А дальше?
. Ты просто еще не знаешь, тебе трудно поверить. Я тебе точно скажу, в XXI веке над идеями народническими смеяться будут, так же как и над марксистами чокнутыми. Не выйдет ничегошеньки ни у кого, ни у народников, ни у марксистов, ни у террористов.
. Сомова арестовали, а Сомов, между прочим, как ты, сын богатого человека, ученый-естественник. Чекин – учитель, а учителем ему работать невозможно, детей кормить не на что. Свихнулся от жизни такой – Чекин. Каронину-Петропавловскому 36 лет, из них 10 в тюрьмах. А поднадзорные? На работу устроиться им невозможно, как жить? То урок дадут, то здесь посчитают. Дамы шьют, мужчин кормят.
А ведь люди все талантливые, образованные, они обществу нужны, а их общество, как собак шелудивых, ногой отпихивает.
. Не общество их губит, а идеи бесполезные.
. Возвращался бы ты к отцу, Илья!
. Ты так презрительно обо мне говоришь, потому что считаешь, что рожденный ползать летать не может.
. Рожденный ползать летать не может – здорово пущено. Пойду, дойду до Короленко. Уж две недели прошло.

Собирается уходить.

 (подходит к клетке с Соколом). Вот Сокол не летает, но он же – 
Сокол! Просто в клетке сидит. Откроем клетку, полетит. Я тоже смогу летать, если захочу. (Открывает окно, клетку.) Лети, парень!

Сокол начинает метаться по комнате.

Лети, дурак, свобода!

Сокол ударяется об острый угол комода и падает.
Входят Саша и Маша.
Алексей поднимает Сокола, его душат рыдания.
Маша быстро уходит в другую комнату. Алексей убегает.

. Что это с ним?
 (обескураженно). Ну вот, то мужик – силач, а то птичку жалко.

Входит Маша с шарфом.

. Пойду на рынок, интересно, почем нынче соколы?

Уходит.
. Алеша ушел? Я ему теплый шарф связала, кашляет он, а после острога еще сильнее кашлять стал.

Саша берет шарф, заматывает его вокруг шеи.

. Теплый!
. Я вам тоже свяжу!
 (снимает шарф, возвращает Маше). Кастрюли, чашки, плошки, вязание шарфов… Вам учиться надо!
. Я бы хотела учиться на акушерку.
. Топовая специальность.
. Какая?
. Востребованная, нужная. В Питере есть Бестужевские курсы, есть и в Москве что-нибудь подходящее. Посмотреть надо в интернете, черт, у вас же интернета нет.
. Что это – Интернет? Вы так много слов непонятных говорите.
. Интернет – мечта человечества, Маша! По крайней мере в ваше время, то есть во время, в котором вы сейчас живете. Представьте себе, как по воздуху идут сообщения, информация самая разная, например как вам испечь пирог или какая шляпка сейчас в моде…
. Вы так интересно мечтаете, ваши мечты ни на какие больше не похожи.
. Библиотеки будут электронные, вы захотите книгу прочесть, вот она, на экране.
. На каком экране?
. На экране компьютера.

Маша, как-то подозрительно, смотрит на него.

Это – мечта.

 (закрывая глаза). Пытаюсь представить себе вашу мечту.

Саша целует ее в щеку.

Вы меня поцеловали?

. Это вы замечтались, Маша.
. Я ни о чем таком не мечтала.

Саша выходит во двор. Маша смотрит ему вслед, начинает поливать цветы.
Входит Алкина с коробкой из-под шляпы.

. Во дворе Саша колет дрова. Я сейчас стояла и смотрела завороженно. Человек с поднятым над миром топором, сколько мощной силы, сколько удовольствия от физического труда!
. Вы новую шляпу купили?
 (открывает коробку и вынимает из нее брошюры). Лавров. Письма. В Казани уже все прочитали. Много спорят! Раздайте по возможности.

Маша берет брошюры, прячет в комод.
. Встретила в лавке Ольгу. Спрашиваю ее, знаете ли вы, что Алексей сидел в остроге? Знаю, отвечает, а сама нитки выбирает. Так вы его навещали? Зачем навещать, отвечает, тюрьма не больница; расплатилась за нитки и ушла. Платье новое задумала, наверное, шить, она же сама и шьет. На такой фигуре все сидит роскошно! Но душа у нее, Маша, душа не объемная.
. Алексей нуждается в ней!
. А она? Что она готова сделать для Алексея? Я бросила родителей в Уфе, бросила все, что было мне дорого, из богатой наследницы я превратилась в жену поднадзорного. Кларк был моим репетитором! Когда его выслали сюда под надзор полиции, я поняла, что должна быть с ним. Я не представляла себе, что он со временем может так омещаниться, он написал прошение полицмейстеру. Сын коллежского асессора покорнейше просит дать сведения о его политической благонадежности. Покорнейше просит! Маша, конец любви – страшная мука! Денисов еще не приходил? Денисов настоящий, я помогаю ему в образовании.

Входит Саша и с ним Денисов с коробкой для шляпы.

. Смотрю, кто-то через забор перелезает, думал – вор, а это Денисов.
. Около пристани образовался молодой человек, заинтересованной наружности, пришлось давать деру.
 (Денисову). Вы шляпу купили?
 (Алкиной). Нет, это вы шляпу купили.
. Я не покупала шляпу.
 (вынимает из коробки брошюры). Плеханов «Наши достижения». Шляпа – это для конспирации.

Все дружно смеются.

. Ну, вы великие конспираторы!
. Панов в корзине брошюры вез, арестовали, а Хитрова выследили с чемоданом. Вот я и подумал, что в коробке из-под шляпы не поймут…
 (Денисову). Я точно так же подумала. (Тот целует ей руку.)
 (Саше). Товарищи сделали вам документы.

Отдает паспорта Саше.

 (рассматривая паспорта). Вот спасибо. Могу теперь устраиваться на работу! Вот вы все спорите, старый человек, новый человек. А у вас технологии ни к черту. Вы еще ничего не знаете ни про энергию атомную, ни про квантовую электронику, а впереди еще расцвет вычислительной техники. Но зная, что будет завтра, можно существенно двинуть прогресс сегодня, я так думаю.
. Представляете, Саша все время видит будущее.
. Это талант! Вас, Саша, нужно с лекцией к рабочим пригласить. Расскажете о коммунизме.
. Почему о коммунизме?
. Наше будущее – коммунизм, разве вы не видите?
. Нет, не вижу.
. Вам нужно потренироваться.

Входит Ланин. В его руках папка.

. Здравствуйте, почтеннейшие. Где Алексей?
. Ушел, вот совсем недавно ушел.
 (вынимает из папки). Вот документ. Его подают в канцелярию. Смотрим, что на нем написано. (Читает.) «Ночь бесконечно длится. Муке моей нет меры! Если б умел я молиться! Если бы знал счастье веры!»
. Какие чудные стихи! (Денисову.) Вам нравятся?
 (Алкиной). Если вам нравится, то как же мне-то может не нравиться?
. Эти стихи написаны на апелляционной жалобе! О чем можно думать, когда пишешь стихи на апелляционной жалобе?
. О вере в Бога, которая Алексею никак не дается.
. Я тоже не верю, но я ж не мучаюсь!
. Алексею без мучений – стыдно жить. Своими мучениями он надеется спасти людей от вырождения.
. Талант, молодой человек, – вещь болезненная, измеряется степенью мученичества. Равнодушных гениев не бывает. Для меня загадка – как он, самоучка, человек, выросший в малообразованной среде, – так формулирует и развивает мысль. Откуда это? Только от Господа, в которого мы все дружно не верим. Скажите ему, Ланин попросил жалобу переписать к завтрашнему утру и ничего не черкать сверх нее. (Вынимает из папки журнал.) Статья о новых задумках правительства по поводу судебных издержек, очень интересно.
. Сейчас будем чай пить.
. Я должен ехать в тюрьму. Привезли бедолагу. Его жена пообещала любовнику: если тот убьет мужа, то она замуж за любовника пойдет и половину имущества тому отпишет. Любовник пошел убивать, а муж оказался сильнее и сам убил.
. Деньги, власть, жизнь с удовольствиями, человек не меняется, я вам точно говорю. Я вас предупреждаю!
. А как же труд во благо общества?
. Вы бы стали трудиться на благо общества, если бы вам денег не платили?
. Я же не пошел тюремщиком работать, в той стороне тоже деньги платят.
. Вы не пошли, а куча народу ринулась.
. Ну, вы же не пошли.
. У меня нога болит.
. Александр Иванович! Мне с вами посоветоваться надо, товарищи наши в остроге, хотят жалобу написать на содержание в тюрьме.
. За что сидят?
. За марксистские убеждения.
. Не быть марксистом считается теперь у молодежи вернейшим признаком отсталости, ограниченности, обскурантизма. Русское юношество увлечено и совращено в марксизм, но делать нечего, защищать-то их кто-то должен! (Денисову.) Я в тюрьму. Поедем, расскажете по дороге.
. Мне можно с вами?
. Мы только рады будем. (Уходят.)
. Все-таки, я думаю, котел надо менять! Холодновато в доме!

Уходит.

Сцена восьмая

Маша остается одна, в комнату осторожно заглядывает Ольга.

. Алексея нет дома?
. Нет.
. Ну и слава богу. Шла, боялась, вдруг окажется дома.
. Он теперь письмоводителем у Ланина работает.
. Это хорошо. Это очень важно для него – чистая одежда, образованные люди, размеренный образ жизни. Уж очень он любит всяких бродяг, бывало, пропадет дня на три, потом рассказывает, как с незнакомыми людьми бродил ночами, костры жег, ночевал под открытым небом. Иногда – подросток угловатый, иногда – философ, жизнью умудренный. Душа у меня болит за него, но делать нечего.

Ольга проходит, садится на диван, подпрыгивает на нем, как бы проверяя его на прочность, оглядывается, напевает.

Одинок стоит домик-крошечка,
Он на всех глядит в три окошечка.
На одном из них занавесочка,
А за ней висит с птичкой клеточка.

Пауза.

. Вы когда-нибудь были в Париже?
. Нет.
. Я уезжаю в Париж. Сегодня вечером.
. Алексей знает?
. Когда мой муж узнал, что я, что мы… он плакал как ребенок. Болеслав поступил как благородный человек, он уехал, не сказав ни слова. Не было даже намека на упрек. (Пауза.) Я получила из Парижа письмо от нашего общего знакомого, Болеслав погибает. Как жить, улыбаться, быть счастливой, если близкий тебе человек гибнет?
. Вы любите Алексея?
. Меня мучают жалость, упреки совести по отношению к Болеславу.
. Вы совсем не беспокоитесь за Алексея. Вы не верите ему.
. Вы еще очень молоды, Маша, и в жизни вашей не было испытаний. Вот, я прошу вас, передайте ему записку и будьте рядом с ним. Он полюбит вас, Маша и вы станете счастливой.

Уходит. Маша плачет. Входит Саша.

. Вы, плачете? Почему? Что-то случилось?

Маша припадает ему на грудь. Входит Васильев.
. Пардон, господа.

Маша убегает.

. Вечер добрый!
 (с удивлением). Говорили, что вы умерли.
. Собирался, но передумал. Ртуть употребил в пищу, возникло некоторое несогласие с организмом.
. Зачем?
. Для науки! Наука без опытов – сплетня. Где же я на опыты храбреца найду. Вот вы, молодой человек, вы бы согласились употребить ртуть внутрь себя ради науки?
. У меня нога болит.
. Все, что не убивает меня, делает только сильнее. Я всю неделю Ницше переводил, вчера за Канта взялся. Кант говорит, философия отвечает всего на четыре вопроса: что я могу знать, что я должен делать, на что я могу надеяться и в чем сущность человека.
. И в чем же сущность человека?
. Ответов нет.
. Отчего же нет?
. Оттого, что любой точный ответ перечеркивает истину. Истину, как и Бога, никто не видел, поэтому точными могут быть только споры, а ответы всегда неправильны. Но мы с Алексеем хорошо спорим, горячо, в баню не ходи, как жарко спорим.
. И что вам эти споры дают?
. Так ведь мысли же.
. А мысли что дают?
. Мысли дают уверенность, что все – возможно! И даже возможно то, чего нет. Если долго бить кулаком по твердому, убеждаешься, что оно существует.

Входит Алексей, в руках у него тетрадка, не говоря ни слова, он убегает вверх по лестнице.

. Психопат! Как только из таких психопатов писатели получаются.
. На всякое мнение нужно смотреть с научной точки зрения. А научная точка зрения такова: никто ничего не знает.
. Я знаю. Они с Короленко сегодня должны были встречаться. Две недели назад Алексей ему сочинение свое отдал. Ждал с нетерпением, когда Короленко прочитает и мнение свое выскажет. Не может быть, чтобы Короленко не понравилось.

Входит Илья с клеткой. В ней Сокол.

. Вот Сокол, как живой! Стоило так убиваться! Чем пахнет?
. Горим!

Илья, Саша и Васильев взбегают наверх, крики, шум.
Илья, Саша борются с Алексеем, сталкивая его с лестницы.

. Силищи-то в тебе, что в медведе!
. Не лезь, убью!
. Не для себя стараемся, для человечества.
. К черту человечество!
 (Саше). Как-то он не по-доброму о человечестве.
. Люди кого хочешь доведут.

Сверху спускается Васильев. В руках опаленные листки бумаги.

 (Алексею). Чего спалил-то?
. Поэму. Называется, называлась «Песнь старого дуба». 
Я сколько видел, сколько чувствовал, все туда и ввалил!
. Черновики есть?
. Зачем ты сжег?
. Не приставай, ему виднее.
. Зарок даю, при всех, не писать два года.
. Почему?
. Стыдно!
. За что?
. Я – не писатель! Писатель – это другое! Факт!
. Ты же себе всю психику сорвал! Все живут, а ты мечешься, все требуешь с себя, все собой недоволен. Ходишь по жизни как по острым гвоздям, все норовишь наступить, чтобы кровь пошла. Пиши, не теряй времени, еще будешь деньги большие зарабатывать, как сыр в масле будешь кататься. Ты только потерпи, придет время.
. Хороший ты парень, Илья, но спорить с тобой все равно что с инопланетянином о водке рассуждать.
. Пойми, жизнь коротка и в ней нужно делать то, что считаешь нужным, не оглядываясь на людей, даже если они Короленки. (Показывая на Сокола.) Смотри, какой черноглазый красавец. Приучишь его, и будет он у тебя на плече сидеть.
. Вот представьте себе, живут люди, допустим, не у нас, а в южной стране, далеко это, отсюда не видать. Появляется у них юноша – сын орла. Гордый такой, жестокий, чувствует себя первым среди людей. А люди-то и отступились. Живи один, раз ты такой гордый да умный. Юноша один пожил – пожил, высох от одиночества и умер. Теперь бродит тенью среди людей.

Входит Маша.

. Алеша, вам Ольга записку передала.

Алексей читает записку. Саша отводит Илью в сторону.

. Я должен тебе сказать, когда вернемся, ищи себе другого управляющего, я с тобой работать не буду. И если дом этот решишь палить, не промолчу.
. Разговор праведника с подонком? Подонок и по физиономии заехать может. Прибудешь в XXI век вот с таким фингалом.
 (окая). Глупо и не по-интеллигентски это у вас получилось, уважаемый!

Алексей вдруг падает навзничь. Все бросаются к нему.
Алексей мечется, как в бреду.
. Они идут, их много, мужчины и женщины, у них в руках топоры! Дом перепрыгнул через меня, Болеслав плачет! Уберите топоры! Гора сдвинулась с места, берегитесь! Берегитесь, она задавит вас своей пустотой! Я не знал, что пустота черная!
Черти, внутри копошатся черти! Я падаю к чертям!!!

Алексей замолкает. Илья и Саша поднимают его, переносят на диван. Маша приносит воды.

. Человек – э?? ?????, ????????? ????? ???????? ????????????????,?? ????? ??? ?????????. ?????????? ????????, ??? ???????, ?????????.то канат, натянутый между животным и с?????????????,?? ????? ??? ?????????. ?????????? ????????, ??? ???????, ?????????.верхчеловеком, – канат над пропастью. В ч??????? ????????, ??? ???????, ?????????.еловеке ценно т?, ??? ???????, ?????????.о, что он м???, ?????????.ост, а н??????.е ц???.ель.Сцена девятая

Угол дома с крыльцом, небольшой забор, за забором сад, у забора скамейка, небольшой стол, справа – крыша соседнего дома.
За столом Саша и Илья. На столе нехитрая закуска, бутылка.
Из дома выходит Каин, на груди его болтается кружка.

. Как он там?
. Я гляжу, ты всегда с кружкой. Водки налить?

Саша наливает водку в кружку Каина.

. Голубчики, у него делирий. Пока только нарушение сознания, но может возникнуть и кома. Выздоровление очень зависит от присутствия близких людей. Он должен видеть знакомые лица.
. Делирий! Что за чумовая болезнь? Мы говорим, этот умер от гриппа, а этот от рака, а люди всего-навсего загибаются от одиночества. Делирий! Требуются знакомые лица!
. Ты же знаешь, что он выздоровеет и станет нашим всем.
. Может быть, он стал нашим всем, потому что мы его тогда не бросили?
. Когда – тогда? Мы не тогда, мы здесь – сейчас. Мы должны идти и проживать свою жизнь, он станет великим, а мы – мы останемся без биографий.
. Всему свое время и время каждой вещи под небом, и если вы хотите вернуться домой, выпейте из моей кружки.

Пауза.

. Каин, ты о чем?
. Вы же пришли из будущего.
. Кто тебе сказал?
. Не вы первые, не вы последние…
. И кто же был последним?
. Лет сто назад два физика нарисовались. Они опыты ставили, хотели опровергнуть Эйнштейна!
. Опровергли?
. А то. Полгода по откосу бегали, выход из кротовой норы искали.
. Нашли?
. Не знаю. Давно это было. Как Наполеон на Москву попер, так я их больше и не видел. Вы пить-то будете?

Илья берет кружку.

. Черт знает, как он возник у него в мозгу этот делирий. Может быть, результат сотрясения мозга или удара по голове, а может быть инфекция. Как тут у них установишь, анализа элементарного не сдашь. Он страшно одинок, давай не будем обсуждать, как получилось, что вокруг него мало людей, к которым он прикипел душой!
. Ты еще Ницше начни цитировать.
. По-настоящему близкий человек – это тот, кто знает твое прошлое, верит в твое будущее. А сейчас принимает тебя таким, какой ты есть.
. Я не могу его бросить. Он болен! Он спас мне жизнь!

Из окна дома доносится голос Алексея.

.
В кабаках – зеленый штоф, белые салфетки,
рай для нищих и шутов, мне ж – как птице в клетке.
В церкви смрад и полумрак, дьяки курят ладан,
Эх, ребята, все не так, все не так, ребята!

. Не дай бог, когда-нибудь еще с Гением связаться.

Отдает кружку Саше. Уходит в дом.

. Полчаса объяснял мужикам принцип радиосвязи, не понимают, а еще передовыми пролетариями себя считают. Я им про сигнал, а они мне про Маркса. Срочно нужен технический прогресс. У них вся шебутня из-за его отсутствия.

Отдает кружку Каину. Из дома выходит Маша. Уходит вслед за Машей.

. Барухата адонай эйлогейну мэлах…

Каин выпивает из кружки. Исчезает.

Сцена десятая

Откос. Реки не видно из-за пелены моросящего дождя. Тучи сгущаются, надвигается гроза.
Появляются Алексей, Саша, Илья. В руках у Ильи клетка с Соколом.

. Ну и куда ты теперь?
. Попробую дойти до Кавказа.
. Не понимаю я, зачем ты уходишь? Разве нельзя обосноваться на одном месте? Короленко не странствует, а вся Россия его читает.
. Надоело мне здесь страшно. Всех интеллигентов посетил, со всеми поспорил, от народников до марксистов. Всех понял, в себе – ничего не понял. Приглашают меня на вечера и показывают чуть ли не пальцем – вот самородок. Противно. А пойдем, братцы, со мной. Руки, ноги при нас, заработаем.
. Нет, Алексей, прости, нам надо к своим пробираться.
. Решили все-таки вернуться в мещанскую жизнь?
. Видишь ли, мы тебе не говорили, а теперь, когда навряд ли увидимся, нужно сказать, а то не по-честному. Мы сюда из другого века попали.
. Из двадцать первого. Случайно, как-то угодили. Тут у вас свои достоинства, но сам понимаешь, где родился, там и пригодился… Нужно нам возвращаться.
. Значит, один и тот же человек во все времена жить может? Вот это здорово! Представляете, через миллион лет встречаемся здесь же, на откосе, и Илья опять меня учит, как правильно жить!

Смеется.

. Ты уже пробрался в вечность, тебя считают великим писателем. Тебя проходят в школах, вузах, твоим именем названы улицы, скверы, театры.
. И даже город был назван твоим именем...
. Правда, потом его переименовали.
 (смотрит на них внимательно). Может, вам к врачу сходить? Обоим! Я только что вылечился, со мной все в порядке.

Появляется Ильков, одет как странник.

. Сонечка моя замуж вышла за почтмейстера, я с тобой пойду.
. Прощаться давайте. Спасибо, ребята, за то, что выходили! Если бы не вы, кто знает, ходил бы сейчас по земле мастеровой малярного цеха Алеша Пешков.

Алексей и Ильков прощаются с Ильей и Сашей, уходят вместе.

. Ну и что теперь?
. Он ушел, и нам пора!

Встает на самый край откоса, где в прологе сидел Каин.

. Исторический сериал в формате 4D заканчивается, скоро пойдут титры.
. Во что веришь – то и есть.
. Значит, уходим вместе?
. Я остаюсь с Машей.
. Она любит Алексея.
. В списке женщин Алексея Максимовича Горького Маша Метлина не значится…
. У них наступают тяжелые времена! Сейчас в России – очередное перепутье. Направо пойдешь – в народники попадешь, налево – 
в марксисты.
. А если прямо идти?
. Как ни иди, все равно в революцию угодишь!
. Тем более я должен быть с ней, без меня она погибнет. 
У нас будут дети, кто-то из них придет в XXI век и расскажет обо мне, возможно, вы встретитесь.
. Прощай. Как ни странно, я привык к этим людям. Иду по Канатной, навстречу Каин. Кто такой Каин в современной жизни? А я ему как родному: привет, как дела? Или Артем! По нашим меркам, абсолютный придурок, стал бы я за него заступаться у нас дома? Да если бы ко мне в нормальном формате подвели бы типа в широких синих штанах, я бы поверил, что он – великий писатель? А уж их бредовые идеи! Слушать без смеха невозможно! А я слушаю и, самое смешное, Сашок, верю или почти верю. Я здесь общаюсь, и эти люди кажутся мне честными. А ведь еще совсем недавно я был уверен, что все люди друг другу врут, человек человеку конкурент и нет выше идеи на свете, чем деньги. Как там Эмпедокл говорил – четыре стихии составляют все сущее? Одна стихия составляет все сущее – деньги.

Открывает клетку и выпускает Сокола.

Лети, товарищ, выпускаю тебя на волю! И будем мы с тобой летать до той поры, пока другой отмороженный птицелов нас не поймает и опять не продаст. Вот и вся легенда о Соколе.

Илья исчезает в дымке дождя над рекой. Вбегает Маша.

. Вот вы где. А Илья…
. Он ушел.
. Далеко?
. Вроде бы далеко, а вроде и близко.
. Что это за Земля, которая и далеко, и близко?
. Она здесь, рядом, но не все ее видят.
. Вы ее выдумали.
. Она действительно существует, и она похожа на эту Землю, и люди в ней похожи,
. Там монархия или республика на этой Земле?
. Да ни того ни другого.
. Люди на этой земле счастливы?
. Кто как. Но удобства жизни там, конечно, другие, наука, техника, медицина – все круче.
. Он вернется?
. Скорее всего, нет, и так может случиться, что мы с ним никогда не увидимся…
. А вы почему остались?
. Нога болит.
. Родненький мой! (Бросается ему на шею.)
. Пойдемте, Маша, с реки тянет холодом, простудитесь!
. Я буду за него молиться.
. Молиться? Перед Марксом?

Эпилог

Катя и Ира за столом без скатерти и самовара. Появляется Илья.

. Появились наконец. А мы уже собрались уходить, такси вызвали, а ключа не найдем, чтобы дверь закрыть.
. Девушки, идите домой, я спать хочу.

Ложится на диван, отворачивается к стене.

. Так ведь не допили ничего. Тебе налить?
. Ты один, а где Саша? (Кричит.) Сашка, не прячься, мы тебя видим.

Пауза

. Саша не придет.
. Обиделся на что?
. Он уехал, далеко.
. Говорил, что женится! Врал?

Катя рыдает. Входит Каин. Его не узнать, современный костюм, повадки нижегородских таксистов.

. Ну мы едем, граждане? Уже полчаса жду.
 (Илье). Я ее сейчас на такси посажу. Мне возвращаться?
. Не надо!
. Потом поговорим.

Уходят.
По авансцене идут Алексей и Ильков с котомками за плечами, палками.

. Ох, и трудная же земля эта Россия! Нужно человека-то в ней нового создавать! Прежний человек новую жизнь не потянет.
. Толком-то никто ничего не знает, можно изменить человека-то или нет.

Ильков играет на трубе, Илья сидит, вжав голову в плечи.
Сквозь окна дома слышится шум городской улицы XXI века.
Голос Каина: «Такси. Такси недорого.
Аэропорт, ж/д вокзал, кротовая нора. Везу недорого».

Занавес.

Стихи по кругу

Роман КРУЧИНИН
Ардатов, Нижегородская область

*  *  *

Господи, рассветом путь разметь,
если можешь – рядышком держись, –
я не видел, как приходит смерть,
но я вижу, как уходит жизнь.
 
Родина моя тебе верна
не совсем... но всё же обними, –
я не в курсе – будет ли война,
только знаю – и сейчас не мир...

*  *  *

Конечно, свыше и, конечно, большего,
конечно, ждёшь.
В макушку – чмок... ну, наконец-то, боженька!
А это дождь...

*  *  *

Не шагается в ногу с эпохой,
вы идите, я вас догоню... 
Мне не то что в пути стало плохо,
просто гриву ерошу коню.

Пошагаю, коль нужно, а нужно?
Вон из новых набор – миллион...
Я не то что не в строй из конюшни,
просто стройной рекой умилён...

Если что, передайте передним:
задний чуть замечтался в селе
и не то что ход времени предал,
просто верен, простите, себе.

Пошагаю, коль дело, а дело: 
на колодец ведёт частокол,
но не то что воды захотелось,
просто больше не будет такой...
А ещё – та изба манит щами,
но не щами едиными Русь...
я не то чтобы эдак прощаюсь,
просто эдак навек остаюсь.

Инга МАЦИНА
Нижний Новгород

*  *  *

Господь играет в шахматы.
С Собой.
Нет, не с тобой – 
ты маленькая пешка.
Задумается. Тронет. 
Двинет в бой.
Иди вперёд. За шагом шаг.
Неспешно.
Ты только пешка.
Ты в Его руке. 
Таких, как ты, в бою ещё пятнадцать.
Ты можешь петь. Молчать. Орать. Хрипеть.
Но до конца обязана добраться.
То с белой Он, то с чёрной стороны
решительно к доске своей подходит,
и белые, и чёрные – равны.
Равны, и обе Силы на исходе. 
Не строй свою стратегию игры,
не помня о возможной рокировке – 
по клеточке вперёд до той поры,
пока не ясна цель многоходовки. 
Ты пешка.
Ты не ведаешь маршрут.
Угрозы только видишь – справа, слева…

Но ты из тех, которые дойдут
до самого конца.
Ты станешь королевой,
ферзём, который может пробивать 
вперёд, назад и по диагонали,
во все концы, 
дразнить и угрожать,
и помнить, как за шагом шаг шагали. 

Ну что ж, противник?
Шах.
А может, мат?
Король зажат в углу. 
Бежать не может.

…И тут Господь перестаёт играть.
Сметёт рукой фигуры, в ящик сложит.
…Бок о бок – в темноте и в тесноте – 
Лежать и ждать начала новых партий.

…Ты снова пешка.
Малый воин во Христе.
И снова слишком многое
на карте.

*  *  * 

Не вплывёшь в эту крепость на танкере, 
на хромой не въедешь козе. 
Эта крепость прочнее мрамора 
и хрупкая – как безе. 
А внутри в ней брусника в ягеле 
и снежинки на бороде, 
и в ладонях горькие ягоды, 
капля солнца в холодной воде, 
преломление света в радуге, 
голубой небесный покой... 
В эту крепость войдёшь лишь крадучись 
самой светлой лесной тропой, 
и тихонько, почти неслышимо, 
словно летний ветер поёт, 
словно спящий ребёнок дышит: 
«Как прекрасно сердце твоё...»

Михаил СТРИГИН
Челябинск

Роддом

На впалых щеках старого роддома
Щетиной пророс многолетний мох.
Роддом до бетонных рёбер в груди усох.
Кто-то торопится, ставит диагноз – саркома,
Ему живучесть наших роддомов незнакома.
(За последним – не один ещё вздох.)

Роддом больше волнует старая глаукома.
Он щурится сквозь чугунные решётки-пенсне.
Смотрит на парк, благородно старый.
Там на лавочках сидят молодые пары,
Как в прошлом... Он пил с ними чай во сне.

А недавно он получил пенсию, купил кашне,
Поменял чугунную на стальную оправу,
Мгновение чувствовал себя на коне.
Но деньги быстро кончились, как дождь в июле.
Их не хватило даже на шляпу,
Старую уже не один ворон обляпал...
Ему не раз хотелось, чтобы свечу задули,
Но слыша детский крик, дедуля
Забывал обо всём: о тромбе, о простудном кляпе,
И дежурил до рассвета на потёртом стуле.

Алексей БОРЫЧЕВ
Москва

*  *  *

Очнуться далёкой планетой,
Забытой своею звездой,
Летящей куда-то и где-то
Над тёмной вселенской грядой.

И видеть квадраты и кольца
Тебе неизвестных времён,
Звенящие как колокольца
Забытых, но звонких имён.

Встречая вторичные дали,
Забыть о первичных навек,
О том, что тебя называли
«Любимый ты мой человек».

И знать, что какого-то завтра
Не будет уже никогда.
Сомкнётся кромешная правда:
Я – глина, песок и вода...

Март

Звонко разбился январь
Каплями дней.
Пала туманная хмарь,
Прошлое – в ней.

Марта легчайшая дрожь –
По небесам.
Солнца приколота брошь
К серым лесам.

Ласково смотрит с небес
Ангел весны,
Плавно вращает в судьбе
Ось тишины.

*  *  *

На просторах тьма гуляет,
Камышами шевелит.
Эхом и собачьим лаем  –
Воздух августом прошит.

Оглянулся: там ли, тут ли – 
Ожидание цветёт.
Остывающие угли
Рассыпает небосвод.

Утро смело улыбнётся
Рассмеётся тишина…
И за лесом оборвётся
Одинокая струна.

*  *  *

За далью даль, за болью боль.
Горчат сырые дни.
Дымят зажжённые судьбой
Лиловые огни.

А рядом – тихое «хочу»
И громкое – «молчи»,
Верны озябшему лучу
В остывшей злой ночи.

Качают времена корвет
Пространства моего…

За светом – тьма, за темью – свет,
И больше ничего!

*  *  *

Ослеплён осенней сталью, 
Сонной синевой небес, 
Самолёт тоски хрустальной 
Посреди лесов исчез. 

Расслоился, растворился 
Средь седеющих осин, 
В искры снега обратился 
И в мерцание трясин… 

В угасающие мысли 
Засыпающей совы, 
В нарисованные числа… 

Да во что ни назови!..

Публицистика

Николай БЕНЕДИКТОВ  

Российский политический деятель, писатель, философ. Родился в 1949 году в Горьком. Окончил историко-филологический факультет Горьковского государственного университета. Доктор философских наук, профессор. Избирался депутатом Государственной думы третьего и четвёртого созывов.
Автор ряда книг, в том числе «Русские святыни» (Москва, 2003) – о системе ценностей русского народа. Член Союза писателей России. Живет в Нижнем Новгороде.

ЗАМЕТКИ О РЕВОЛЮЦИИ 

Керенский – Ленин. Февраль – Октябрь 1917 года

Сразу оговоримся: когда мы слышим выражение «революция 17-го», то надо иметь в виду, что это словосочетание носит собирательный характер и не вполне точно. Строго говоря, революций было две: Февральская и Октябрьская, и каждая из них выдвигала на передний план истории свою центральную фигуру.  
Приглядимся внимательнее к двум личностям, олицетворяющим эти  два события, – Керенскому и Ленину.

Керенский

Александр Федорович  Керенский (1881–1970) родился в Симбирске в семье директора гимназии,  окончил университет и стал присяжным поверенным (адвокатом), быстро приобрел известность своими выступлениями на политических процессах, был избран в Государственную Думу. В 1917 году – координатор масонских лож и один из организаторов свержения царизма, член Временного правительства, председатель правительства и верховный главнокомандующий на излете «временной» эры. Затем, находясь уже в эмиграции в Европе, а потом в США, пытался призывать к иностранному свержению советской власти, писал книги и воспоминания. В 1970-м умер так, что можно назвать это самоубийством. Православные русская и сербская церкви в США отказались его отпевать, поэтому  сыновья вынуждены были вывезти останки и похоронить в Англии.                    
Керенский «был подлинным олицетворением Февраля». Автор этой характеристики И. Куторга был в кадетской партии, написал воспоминания об ораторах 1917 года. Ему принадлежит интересное высказывание: «В Керенском русская интеллигенция ненавидит самое себя, свое оплеванное прошлое».  В эмиграции бывшему кумиру интеллигенции жилось несладко. Приходилось постоянно оправдываться, однако мало кто его слушал. О нем говорили даже так – вместо имени: «Человек, которому бьют лицо». Бывший председатель Государственной Думы М. Родзянко заявлял: «Я смело утверждаю, что никто не принес столько вреда России, как А.Ф. Керенский». Да и сам Александр Федорович  иногда произносил неожиданные слова. Так, на вопрос журналиста о том, можно ли было избегнуть всей трагедии русских революций, он отвечал, что для этого нужно было расстрелять одного человека –  Керенского.

Факты и домыслы

Был он евреем? Эта легенда ходит и сегодня. Посмотрите воспоминания П.Н. Краснова. Он пишет, что Керенский «едва ли не еврей». Разбирать этот миф нет большой надобности. Это обычная попытка очистить  русский «народ-богоносец» от греха соблазна и свалить его на «злокозненных» евреев – внутренних врагов России. Нет, Александр Федорович – русский, его фамилия имеет истоком название речки, на которой стоит село Керенки, где его дед служил священником. Потом они жили в городе Керенске, названном также по названию речки в Пензенской губернии. Два брата отца Александра Федоровича тоже были священниками. Иными словами, из русских русский.
Был ли он истериком? Вряд ли. В 1916 году он перенес тяжелую операцию, у него отняли почку, и боли его преследовали такие, что иногда он падал в обморок. Иные это истолковывали как показатель неустойчивой, истеричной натуры.
Керенский был великолепным оратором. Говорят, он как-то заявил: «Если бы тогда было телевидение, никто бы меня не смог победить». Мне не удалось найти источник с этой фразой, однако не вся литература мне, к сожалению, доступна, но уж очень правдоподобно выглядит сама возможность такого высказывания. Его прозвали «главноуговаривающим», на что Александр Федорович в воспоминаниях резонно замечал, что это есть отображение его ораторских талантов.
Был ли он масоном? Академик И. Минц страстно боролся с этим утверждением, называл его легендой. Поэтому хочется подчеркнуть, что эта легенда опирается на действительность, на факт, о котором Керенский сам в своих воспоминаниях пишет. Он был генеральным секретарем Верховного совета народов России, а учредителем ложи был Великий Восток Франции. Напомним, что Временное правительство состояло из масонов, не был таковым только Милюков.
Бежал ли он в женской одежде? Такого не было, придумал это один из руководителей охраны Зимнего дворца. Керенский очень обижался, опровергал ложь. Однако она оказалась очень живучей.

Воспоминания и оправдания

Февраль 1917 года Россия встречала с надеждами на успешное окончание великой войны, победа была не  за горизонтом. Февральская революция нарушила нормальную жизнь страны, привела ее к разрухе  и кровавой Гражданской войне, обессмыслила все усилия и потери военного времени. Свалить в своих мемуарах вину за разрушение государства на большевиков Керенский не мог: Ленин в тот момент находился в Швейцарии и не сразу поверил известию о Февральской революции. Троцкий был в Америке, Сталин – в Сибири, иначе говоря, коммунистических вождей первого ряда (членов ЦК) не было в Питере. Воспоминания Керенский пишет в 1965 году, он уже многократно бит и обозван  эмигрантами; признавать, что он главный виновник разрушения страны, не очень хочется.  
Но  свою особую роль даже в своих «оправдательных» воспоминаниях 1965 года Керенский не сумел спрятать. Вот пример из его сочинений: в ходе февральских событий приводят в Думу Щегловитова – председателя  Государственного совета. Керенский пишет: «Как председатель законодательного органа, он пользовался неприкосновенностью». Председатель Госдумы М. Родзянко, «дружески поздоровавшись с ним», пригласил «как гостя» к себе в кабинет. И тут Керенский заявил: «Я не допущу его освобождения», и Щегловитову: «Вы арестованы».  «Родзянко и его друзья в растерянности». Вот картинка, которую с удовольствием воспроизвел Керенский и выдал себя с головой. Ведь он делает вид, будто Февральская революция захватила его и увлекла его за собой, как и многих других, что в заговоре он (по вроде бы «туманным» его воспоминаниям) и не командовал, а был ли участником – непонятно. Почему же он командует так, что председатель Думы Родзянко «в растерянности» и не смеет возражать рядовому члену парламента?! Да потому что он на особом положении: он и депутат Госдумы, и зампредседателя Совета рабочих депутатов, и генсекретарь масонских лож, и наверняка один из главных деятелей (мягко выражаясь) масонского заговора по свержению  монархии. Поэтому в дальнейшем уходят на вторые и третьи роли и Гучков, и Родзянко, и Львов, а Керенский приобретает все большую власть и становится олицетворением Февральской революции.
Именно ему принадлежит главная роль в разрушении империи. 
В 1916 году знаменитым Брусиловским прорывом была практически выбита из войны Австро-Венгрия. В декабре 1916-го убит Григорий Распутин. Николай  II как главнокомандующий начинал набирать очки в глазах  народа. Оппозиция понимала, что в 1917 году усиливавшаяся Россия своим наступлением сломит Германию. Царь станет победителем, и с ним справиться  будет труднее. Наступление состоится летом, весной, в распутицу, в России активные боевые действия невозможны. Поэтому уже зимой нужно постараться скинуть царя. В своих воспоминаниях Керенский затушевывает свою роль в разрушении империи и поэтому старательно-туманно говорит о том, как назревали февральские события.

Приказ № 1

Керенский пытается откреститься в своих воспоминаниях от приказа № 1 Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, приказа, разрушившего армию. По этому документу в армии организовывались солдатские комитеты, приказы командования становились действительными лишь при их утверждении комитетами, оружие офицерам выдавалось только по решению комитета на определенное время, допустим – наступления. В воспоминаниях Керенский пишет, что подготовлен приказ военной секцией Петроградского Совета, а руководители Совета его поддержали, и т. п. 
И Керенский уверяет нас, будто отнюдь не этот приказ «вопреки абсурдным утверждениям многочисленных русских и иностранных военных кругов, явился причиной “развала русской армии”»!  
Однако именно так  считали, например, не последние специалисты в военном деле А. Деникин и П. Краснов. 
Керенский, подчеркнем, был зампредседателя Петроградского Совета (председателем был Чхеидзе, а еще одним замом – Скобелев), и он же был министром юстиции, а затем военным министром и, наконец, председателем Временного правительства. Без него этот  приказ не мог быть осуществлен на всем гигантской территории России. И это следует даже из его мемуаров, где он пытается себя обелить. 
П. Краснов был непримиримым противником большевиков, воевал против них и в Гражданской войне и в Отечественной, за что и был расстрелян после войны. Он писал: «Война замирала по всему фронту, и Брестский мир явился неизбежным следствием приказа № 1 и разрушения армии. И если бы большевики не заключили его, его пришлось бы заключить Временному правительству».
Великолепный писатель Пантелеймон Романов дает картинку с натуры в своем рассказе «Хороший комитет»:

Всяких мешков и сундуков было столько, что ими заставили все углы и проходы в вагоне. 
Маленький веснушчатый солдатик едва втащил свой пятый мешок. От напряжения и возни у него оторвался сзади хлястик, и шинель распустилась балахоном. 
– Мобилизуетесь? – спросил его солдат в стеганой ватной куртке с тесемочками. 
– Да, с фронту, – отвечал солдатик, вытирая руки о штаны. 
– Я уж по вещам вижу. 
– Все руки, нечистый их возьми, оттянул. 
– Не дай бог, сам возил, знаю. А помногу досталось? 
– Да вот все тут. Да еще раньше домой свез почесть столько же. 
– Пудов десять будет, – сказал третий, высокий солдат, свертывавший папироску, бегло взглянув на вещи. – Через комитет делили? 
– Через комитет…
– Нет, наш комитет хороший, – сказал владелец мешков, – у нас почесть все поровну. Одного сахару пришлось по пуду на человека.
– По пуду!..
 – Да... а какие раньше еще ухватили, когда не знали, что дележка будет, и думали, что все в казну отойдет. Шинели по три штуки, консервы эти, уздечки, седла, ну, – словом сказать, – все, что на себе унесть можно. А что тяжелое – на месте распродали: повозки, лошадей там...
– А вот у нас комитет – так собачий был!.. – сказал голос с полки,– ничего не дали. До какого паскудства дело доходило: белье, скажем, сносилось, приноси старое, тогда получишь новое…
– Оттого, что у самих мозги курьи. Сами же выбирали, а вышел – собачий. У нас тоже заикнулись было: «Не позволим, расхищение достояния», так на другой же день слетели, новых выбрали…
– Нет, у нас на диво, – повторил солдат с оторвавшимся хлястиком. – Я, можно сказать, всю семью одел. Сейчас все солдатами ходят: и отец и дед. Даже баба и та в офицерской непромокайке ходит…
– А у нас умные головы пулеметы делить додумались. Два пулемета в полку, а они их делить, кому винтик, кому что…
– У нас пулеметы продавали, а уж деньги делили,– сказал солдатик, хваливший свой комитет…
– Ох, и дешево же эти пулеметы шли. Иные откупали, себе везут.
Россия, кровью умытая

Картина показывает работу приказа № 1: армии не стало, а оружием наполнилась  вся великая Россия. Там, куда этот приказ не дошел, удалось сохранить боеспособные части, да и то на недолгое время. Так, из Персии выходили части  из терских казаков во главе с Л. Бичераховым. Им удалось сохранить боеспособность, и в 1918 году они конкурировали с начавшимся на Северном Кавказе белым движением. Однако затем и эти части развалились.
Так рухнула вся власть в России, и страна умылась кровью. 
Керенский пишет в воспоминаниях о том, как на заседание Временного правительства вошел первый председатель Временного правительства В. Львов, бросил на стол пачку телеграмм и сказал, что на местах власти не стало, нет ни губернаторов, ни судей, ни полиции. 
Напомню, Ленин к тому времени  еще не приехал в Россию.

Керенский о Ленине

Керенский склонен российскую катастрофу объяснять злокозненностью Ленина и обвиняет того в шпионаже в пользу  Германии. Предполагается, что германский Генштаб переводил громадные деньги  Ленину, дабы своей оплаченной пропагандой большевики разрушали главного противника Германии – русскую армию и монархию. А ведь деньги есть кровь войны, тратить их приходилось очень 
обдуманно.
Об этой легенде достаточно сказать следующее. Кайзера Вильгельма до серьезных вопросов не допускали из-за его непредсказуемости  и недалекости. Начальника же Генштаба Германии Людендорфа спросили, когда он услышал о Ленине. Он ответил, что впервые узнал о нем из газет в апреле 1917 года. 
В 1945 году, после победы над фашистской Германией, был арестован и допрошен начальник разведки кайзеровской Германии Николаи. Спросили о Ленине. Ответ тот же: узнал фамилию в апреле 1917-го. 
А ведь без этих фигур – Людендорфа и Николаи – большие траты денег были невозможны. Напомню, что и после Февральской революции договориться о проезде через Германию в пломбированном вагоне было не очень просто, пришлось доказывать, что в вагоне поедет русская оппозиция (так и было, ехали не только большевики). 
Так что о германских деньгах Ленина говорить несерьезно.

Чего хотел Александр Федорович?

В чем состояла программа Керенского? 
Он  писал, что ему всегда по душе были социалисты-революционеры и народники, и, может быть, поэтому он первый в Государственной  Думе заявил, что по отношению к императору надо поступить так, как поступил Брут в Риме (убил Цезаря).  Правда, социалистами тогда становились многие: в Учредительное собрание было выбрано 75% социалистов! 
Однако большевики для него были «марксятиной». 
Керенский хотел «свобод по английскому образцу».
О демократии

Английский образец  государственного устройства  не является просто демократией. Это надо объяснить. 
Демократия – слово греческое, а поэтому кажется, что оно овеяно светом древнегреческой цивилизация. Но стоит вспомнить о том, как греки относились к тогдашней демократии. 
Аристотель считал, что это самая дурная система управления. Правители нужны людям, чтобы решать их проблемы, пытаться облегчить и улучшить их жизнь, они должны заботиться об общем благе, иначе они не нужны, и даже вредны. Поэтому если правит один и думает об общем благе, то это называется монархией. Если правит один, но думает только о своих интересах, то это называется тиранией. Если правят несколько благородных людей и думают об общем интересе, то это называется аристократией. Если правят немногие и думают лишь о своем кармане и своих интересах, то это называется олигархией. Если правят многие и заботятся об общем интересе и делах, то это называется политией. 
По мнению Аристотеля, в Афинах была полития. В нашем словоупотреблении оттенок этого слова сохранился в словах «политес», «политичный» (то есть вежливый, думающий о других и заботящийся о том, чтобы другим не доставить неприятностей). 
Если же правят многие, но заботятся только о своих интересах, а не общих, то это называется демократией. И это самая неприличная и отвратительная схема управления.
И демократия по-гречески – вовсе не народовластие. Народ по-гречески обозначается тремя словами: «этнос», «лаой», «демос». Этнос подразумевает национальное обозначение, отсюда «этнография». «Лаой» есть народ-население, отсюда греческое имя Николай переводится как  «победитель народов». А «демос» есть противоположность  «элиты», то есть чернь. Чернь, или плебс в латинском варианте, всегда обозначает низкие слои населения, низкие чувства и помыслы. 
Иными словами, демократия по-гречески есть власть быдла. 
Керенский, скорее всего, это знал. Ведь тогда хорошо учили греческому и латыни.

Что же такое «английский образец»?

Что же такое «английский образец» – очень точно выразил  английский философ Т. Гоббс, и эта идея воплотилась в Великобритании и в особо чистом виде – в США. По-европейски, англосаксонски, по-западному – человек есть сосуд зла, это хищник и зверь хуже волка, он преследует только свои интересы и ради них может ограбить 
и убить. 
Поэтому  нельзя, чтобы правил один, так как он будет думать только о себе, а не о людях. Нельзя, чтобы правили двое, ибо хищники могут договориться между собой, но не будут думать и заботиться о людях. Нужно выбирать не меньше трех правящих, ибо люди такая лживая и неприличная скотина, что трое уже никогда не смогут договориться. Они вынуждены  будут следить друг за другом, и тогда поневоле несчастий людских будет меньше, ведь они начнут оглядываться и на прочих, а не только на правящих. 
Отсюда появилась идея разделения властей. Сегодня она подразумевает отдельную законодательную власть, отдельную исполнительную власть и отдельную судебную. Отсюда парламент, правительство и  суд. 
Именно этот «образец» (словами Керенского) сегодня насаждается в мире.

Неприемлем для России

Этот «образец» чужд для православия и для русских. 
Человек в нашей  культуре есть образ и подобие Божие, то есть по сути своей добр. Тогда он и доверчив, и думает о сути дела. А дело требует, чтобы права и обязанности были равноценными и  равнопорядковыми, равновесными, свобода и ответственность совпадали совершенно так же. Поэтому английский образец в России не работает и более того, настолько чужероден, что подобен  ножу, воткнутому в тело живое. Иллюзии Керенского сегодня в России сохраняются в весьма ограниченном круге либералов. Хорошо бы им помнить о его судьбе.
Стоит помнить и о том, что в Великобритании до сих пор нет конституции, а США созданы как бы на чистом листе бумаги без всякого предисловия. И опыт этого искусственного «образца» переносить на нормальные исторически сложившиеся страны и народы весьма и весьма опасно. Поэтому народ в России все меньше ходит на выборы, ибо видит их, мягко выражаясь, предельную неэффективность. Выборы не ведут к изменению дел. Неслучайно русский философ Л. Карсавин говорил, что в  демократической системе работает только то, что не имеет отношения к демократии.
Интересно, что в самой Англии у людей много меньше иллюзий по поводу парламентаризма, нежели у нас. Гид, например, рассказывает туристам об английском парламенте и говорит, что Гай Фокс был единственным человеком, который пробрался в парламент с искренними и чистыми намерениями. Гай Фокс когда-то пытался поджечь парламент. Элита в Англии тоже знает о пороках парламентаризма, однако добавляет, что лучше этой отвратительной системы люди ничего не придумали. Если вспомнить, что демократия в Древней Греции убила Сократа, а в современной истории привела к власти Гитлера, то иллюзии Керенского по поводу «английского образца» становятся очевидными.

Аналогии: 
Керенский – Горбачев, Корнилов – Ельцин

Он писал «моя Россия», но страна и народ хотели мира, крестьяне – земли, а он хотел продолжать войну и уж когда-нибудь потом подумать о людях. 
Признаться, напоминает Горбачева. Тот пришел в 56 лет и казался молодым по сравнению с кремлевскими старцами. Его встретили радостно. И он начал говорить. И говорил, и говорил, и говорил... Страна и жизнь развалились. А потом оказалось, что он ни в чем не виноват, что все неправильное сделал кто-то другой. Он же продолжает долго  и сыто жить. 
Керенский пришел в 36 лет. Встретили радостно, и он начал говорить. И говорил, и говорил, и говорил… Страна и жизнь   разрушены. А потом оказалось, что он ни в чем не виноват. И долго жил – до  89. 
А Россия долго приходила в себя после его правления и  умылась кровью.
Кстати, по аналогии можно заметить, что  начавший белое движение Л. Корнилов напоминал какими-то чертами Ельцина. Тоже из народа, тоже за спиной никаких достижений, кроме поражений, и никаких талантов – ни у того ни у другого. Тоже что-то буркал, и это казалось чем-то значительным. И тоже совершенно непонятно, почему именно его Россия приняла за спасителя. Ведь, кроме тяги к власти, ничего и не было за душой. Мысли Керенского и Корнилова  и чаяния народа были взаимно чуждыми и даже враждебными.

Ленин

Для старшего поколения удивительно, но сегодня мало знают о вожде Октября,  уже надо рассказывать о жизни Ленина (1870–1924). Владимир Ильич Ленин (Ульянов) родился в Симбирске, там же окончил гимназию, директором которой был отец Керенского Федор Михайлович. Брат Ленина Александр Ульянов был казнен за покушение на жизнь царя. Ленин экстерном окончил Петербургский университет и стал присяжным поверенным (адвокатом). С 1893 года Ленин в революционном движении, один из основателей социал-демократической партии (большевистской, коммунистической). Он и  привел ее к власти в Октябре 1917 года, организовал победу в Гражданской войне и интервенции, в основном восстановил Россию. Затем  введением нэпа восстановил нормальную жизнь страны. 
Сегодня личность Ленина является предметом жарких споров, для одних он герой и спаситель Отечества, для других – враг и разрушитель. Дополнительным импульсом сегодня стал «ленинопад», разрушение памятников Ленину на Украине бандеровскими боевиками.

Ленин-загадка

Самое первое, что хочется сказать о Ленине, – он загадка. В советской литературе его часто подавали согласно знаменитой формуле нашего земляка Павла Заломова: Ленин – «прост как правда». Простым Ленина назвать можно, но что это значит? Во враждебной литературе нередко его называют «гильотиной с университетским дипломом». Уже противоречие этих определений (правда – гильотина) подразумевает загадку. 
Однако я хотел обратить внимание на следующее. Гения всегда трудно истолковывать, ведь мы можем передать только нам понятное, «нам» означает негениальным людям. И есть еще одно обстоятельство, на которое необходимо обратить внимание. Например, Чернышевского  понять можно  с помощью  его переписки с Добролюбовым, а Маркса – 
с помощью переписки с Энгельсом. У Ленина подобных задушевных близких друзей нет и переписки подобной тоже.
На Западе лучшими книгами воспоминаний  о Ленине являются сочинения Н. Валентинова. Автор был участником революции 1905 года, вторую революцию не принял. Был близко знаком с Владимиром Ильичом, сохранил интерес к нему на всю жизнь. В 1928 году эмигрировал, а в 1950-х годах написал о нем серию книг. В советское время они были недоступны основной массе читателей, а после 1991 года были изданы, но антикоммунистам они неудобны, потому что Ленин там показан великой личностью, а апологетам не очень комфортны, поскольку вождь показан человеком, а не памятником. Поэтому, к сожалению, эти книги и сегодня не очень известны. А они исключительно интересны и искренни. Автор пишет там, что Ленин был очень замкнутым человеком и в душу  никого не пускал. Была ли причиной конспирация революционера, или обожгло « приличное» общество, отвернувшись от Ульяновых после казни старшего брата-«цареубийцы», или срабатывало нежелание тратить время на пустопорожние разговоры «на кухне» – оценить сегодня трудно.
Однако вот эпизод: на Капри, на отдыхе, великолепный вечер разнежил Ленина, и он разговорился. Валентинов пишет, что считал себя лучшим в мире специалистом по Тургеневу, и вдруг обнаружил, что Владимир Ильич знает писателя лучше. Литературный критик Воровский присутствовал при этом и ночью записал все, что запомнил, а утром обратился к Ленину с просьбой проверить запись. Но вечер уже кончился,  и Владимир Ильич достаточно резко заявил: «Какой ерундой вы заняты, вам, видимо, нечем больше заняться. Не читал я вашего Тургенева». Следуя такой же логике – говорить только по делу, – Ленин, например, никогда не разговаривал с меньшевиком Даном о литературе. В итоге Дан написал в воспоминаниях, что вождь был литературно малообразованный человек. Как тут хочется указать на правило исторической критики. Оно состоит в том, что источник больше говорит о самом авторе текста, нежели о предмете его мемуаров. Это означает, что Дан никогда не говорил с Лениным о литературе и не представляет уровня его литературных познаний.  Воровский и Валентинов могут услышать от Ленина раздраженное «Не читал я вашего Тургенева», но никогда не напишут  того, что написал Дан. Кстати, известно, что исследования  сочинений Ленина  говорят о том, что треть его текстов содержат  художественные образы из мировой литературы.

Ленин-интуитивист

Вторая сложность в понимании такой масштабной личности, как Ленин, состоит в том, что по типу мышления он был интуитивистом, Что это означает? Вот, например, интуитивистом был физик и математик Анри Пуанкаре. Он однажды написал формулу, а потом его отвлекли, и он не выписал ход своих  рассуждений. С тех пор  это являлось предметом изысканий, как и  известная теорема Ферма. Теорема Пуанкаре была доказана Г. Перельманом, а теорема Ферма доказана Э. Уайлсом, но в обоих случаях доказательства появились почти через сотню лет. Иными словами, интуитивист видит ответ, а потом, так сказать, для людей выписывает ход своих рассуждений, которые могли привести его к этому результату. Иногда пишут, что они сами не знали всей цепочки рассуждений. Но, думается, в подобном случае надо говорить о пророчестве и пророках, а интуиция в науке сродни тому, о чем говорил Наполеон: «быстро сделанный расчет».
Посмотрим на ленинские работы. В 1915 году он пишет статью 
«О лозунге Соединенных штатов Европы», в которой делает вывод о возможности победы социалистической революции в одной стране. 
А потом проводит исследования и публикует их результаты в серии книг и статей об империализме, что и было основанием для вывода 1915 года. Все ли он потом расшифровал?!  
Мне, например, был бы очень интересен ответ Ленина на книгу 
А. Богданова «Падение великого фетишизма». Автор писал, что Ленин выступает за абсолютную истину, а абсолютом в философии называют Бога, значит, Ленин скрыто признает Бога. Но… Были у Ленина другие важные дела, ответа он не написал, и загадка осталась. На эту частную тему потом еще раз поговорим, а пока отметим, что никто это не исследовал.

Мистика и практика

В советское время политиздат просто не позволял поднимать ряд тем. Например. Летом 1917 года Ленин в подполье, скрывается в квартире рабочего Емельянова. Хозяйка принесла хлеб к обеду. Ленин говорит: «Какой хороший хлеб!» Хозяйка отвечает: «А они боятся нам сейчас плохой хлеб давать». Ленин по крайней мере год использовал этот случай в качестве примера в своих рассуждениях. Он говорил, что качество хлеба и классовая расстановка для него связаны длинной чередой отвлеченных рассуждений, а рабочий берет эту истину сразу, она у него на ладони. Ленин называл это практикой. А если вы возьмете книгу В. Лосского «Очерк мистического богословия»,  то обнаружите, что великий богослов называет мистикой умение без посредствующих рассуждений видеть истину «на своей ладони». 
Так вот. Все мои попытки в советское время обратить на это внимание (совпадение диалектической и материалистической практики и православной мистики) были безрезультатны, вычеркивались сразу.

Был ли Ленин  марксистом?

Нелепый, казалось бы, вопрос. Ну как же – был ведь марксизм-ленинизм! Но если вы возьмете 45-й  том его собрания сочинений, то увидите там последние статьи и речи Ленина, в которых он объясняется по поводу обвинений в его адрес в искажении марксизма. Недавно вышла книга С. Кара-Мурзы «Карл Маркс против русской революции». Автор уважительно относится к Марксу и Ленину, однако указывает на расхождения между ними. Речь идет о революции – русская революция шла не по Марксу. 
Я же хочу напомнить другие грани несовпадений. Маркс очень не любит Герцена. Впрочем, взаимно. Ленин об этом знает. И пишет апологетическую статью «Памяти Герцена».
Маркс  пренебрежительно относится к крестьянам. Он пишет об «идиотизме сельской жизни», о том, что крестьянин своего рода недочеловек, он дорастет до человека тогда, когда станет рабочим или буржуем. Ленин это знает, однако даже его оппонент А. Богданов называет его нашим лучшим специалистом по селу. Наибольшее число больших работ Ленина посвящены как раз крестьянам, селу. Это бросается в глаза. Поэтому А.М. Горький, тоже не очень тепло относившийся к крестьянам, в своем очерке о Ленине с удивлением пишет о «крестьянофильских пассажах» Владимира Ильича.
Ну и, разумеется, отношение к России различно у Маркса и Ленина. Маркс плохо относится к  России, для него она жандарм, при котором никакая революция в Европе невозможна. Конечно, по мере роста революционных настроений в России Маркс становится все более благосклонен. И все же, все же... Вот только один пример. Турецкие зверства по отношению к балканским славянам  приводят к восстаниям. Эту национально-освободительную борьбу Маркс с Энгельсом называют «наглыми происками царских агентов против  цивилизаторской миссии турецких феодалов».
Добавлю еще одну тему. Сравним учение об истине в работе Энгельса «Анти-Дюринг» и ленинское учение об абсолютной и относительной истине в его работе «Материализм и эмпириокритицизм». Не совпадают. Интересно добавить, что ленинское учение об истине фактически следует за идеями основателя исихазма (официальной философии православия) Григория Паламы (см. его «Триады в защиту священнобезмолвствующих»). 
Выше я писал о совпадениях ленинского учения о практике и учения В. Лосского о мистике. Стоит добавить, что В. Лосский – осознанный исихаст и многое сделал для разработки теории паламизма и его пропаганды. Иными словами, истина, практика, Герцен, крестьяне, Россия, революция – зоны несовпадений весьма велики, и стоило бы признать Ленина мыслителем, использующим марксизм, но в то же время оригинальным, самостоятельным.

Ленин-читатель

Ленин очень быстро и много читал. В воспоминаниях К. Чуковского 
есть интересный факт. В первые послереволюционные годы была организована «Всемирная литература», издательство при Наркомпросе, – по инициативе и при ближайшем участии М. Горького. Ставили задачу академикам отобрать книги из французской, английской, египетской, вавилонской и других литератур для последующего издания. И каждый раз после выступления специалиста Горький добавлял еще какие-то названия книг. Поэтому Чуковский повторяет свидетельство одного литератора о Горьком. Дескать, думают, что он самоучка, этакий Буревестник революции, а он ученый сухарь, прочитавший все энциклопедии от А до Я. 
Да, Горький много и быстро  читал. Но вот – для сравнения. 
Однажды Горький оказался в комнате вместе с Лениным, читали книги. Горький удивляется: дескать, не успею вчитаться в страницу, как слышу шорох переворачиваемой Лениным страницы. «Владимир Ильич, вы читаете?»  – «Да, читаю и внимательно». Горький отобрал книгу и стал проверять. Оказалось, что Ленин начинал пересказывать содержание едва ли не наизусть.

Ленин как научный работник

Подобная скорость чтения помогала усваивать огромные пласты информации и приходить к уникальным научным результатам. Мне довелось когда-то прочитать все современные рецензии на работу В.И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм». Бросилось в глаза одно: соглашался рецензент с Лениным или нет, неважно, но все они отмечали предельную ученость автора – не пропустил ничего, все учел. 
А ведь эта толстая и сложнофилософская работа написана с невероятной быстротой – за месяц плюс 4–5 месяцев подготовки. 
Приведу сравнение из науковедения. Советский доктор наук не имел аналогов в западном мире. По данным ЮНЕСКО (культурной комиссии при ООН), тамошний доктор наук – наш кандидат наук (я, конечно, говорю о формальной стороне дела). Так вот, наш доктор наук, профессор за жизнь публиковал 75–80 печатных листов.
Ленин же эту норму перевыполнил уже к 30 годам, а вообще с формальной точки зрения можно сосчитать написанные им несколько философских (4), исторических (4), экономических (6) докторских диссертаций. 

Ленин и Плеханов

А содержательно это могло выглядеть так. Ленин и основатель марк-систских групп в России Плеханов нередко писали на одну и ту же тему. Плеханов – совсем не рядовой, весьма уважаемый и талантливый автор. Оба критиковали народников, писали о Л. Толстом, разбирали новейшую и модную философию махизма. 
Как писал Плеханов? 
Народники – это допотопная социология. И все?! 
Л. Толстой – помещик, юродствующий во Христе. И все?! 
Махизм – это берклианство (философия субъективного идеализма английского философа Беркли) XVIII века. И все?!  
Как писал Ленин? 
Народники опираются на допотопную социологию, это так. Однако это не просто глупость, а выражение чаяний крестьянства. Отсюда их смысл и героизм, чаяния и надежды. 
Л. Толстой, конечно, в своих теориях – юродствующий во Христе, однако не в этом его значение. Главное, что он уникальный художник, зеркало русской жизни и революции и он дает и точку зрения мужика. 
Махизм – не просто берклианство, а отражение и выражение революции в науке, требующей выработки новой философии. Как правило, вся плехановская мысль у Ленина оказывается в кратких первых строчках, а после этого начинается действительный анализ реальной проблемы. 
Ленин видит жизнь, а Плеханов – оторванную от жизни логику.

Метод Ленина

В этом виден и ленинский метод. Он не просто навешивает ярлыки, а, пытаясь понять спорщика-собеседника, проговаривает за него в его логике и терминах дальнейшее развитие его мысли. В диалектике это называется преодолением. В русской литературе этим отличался Достоевский, который каждую идею воплощал в образах персонажей, и они как бы проживали и изживали ложный смысл. Спорить становилось невозможно.

Ленин и Россия

Конечно, Ленин любил Россию. 
Взглянем на  ряд революционных деятелей начала XX века. Роза Люксембург – деятель социалистического движения России, Польши, Германии. Троцкий – деятель России и США. Артем (Сергеев) – деятель России и Австралии. Яковлев – деятель России и Китая... 
Ленин же деятель только русский. Он знал «одной лишь думы страсть». Международным деятелем он является в силу гигантского значения России. Отсюда его  любовь к Отечеству, воспевание патриотизма 
написавшего Ленину письмо  арзамасского крестьянина, который готов голодать, только бы Родина жила. Отсюда – «Владивосток далеко, но город он нашенский».
Горький вспоминал о том, как Ленин сказал, что наши русские бойчее итальянцев работают. «А когда я выразил сомнение по этому поводу, он, не без досады, сказал:
– Гм-м, а не забываете вы Россию, живя на этой шишке (Капри. – 
Н. Б.)?»
Вспомним историю Брестского мира. Коммунисты, следуя Марксу, считали, что русская революция является только началом европейской, что только в Европе – главное. И Политбюро проголосовало против заключения мира с немцами. Поскольку армии в России фактически уже не было, это обрекало Россию на оккупацию и страшные муки. 
Бухарин писал, что Ленин не вошел, а впрыгнул на заседание и сказал: если вы так поступаете, то я выхожу из вашей партии и начинаю борьбу заново. Политбюро сломалось и вынуждено согласиться. Россия  для Ленина была важнее мировой революции. Поэтому ему удалось спасти Россию. Об этом пишет и  двоюродный дядя Николая II – 
отец русской авиации великий князь Александр Михайлович в своих воспоминаниях, вышедших в 1934 году в Париже. По мнению великого князя, если бы победили белые, Россия стала бы придатком Запада, а сохранил ее целостность и независимость не кто иной, как интернацио-
налист  Ленин.

Ленин слышал народ

Ленину удалось восстановить Россию. Почему? Да потому, что он слышал чаяния народа. 
Народ требовал мира, а армию уже развалили керенские. И Ленин выступает за мир. 
Народ требовал земли. Начинается грабеж, преступность и пьянство. И первые ленинские декреты – декрет о мире и декрет о земле. Появляется Чека. 
Начинается интервенция,  немцы наступают. Ленин организует войска завесы из сохранившихся частей, а потом Красную армию. 
И хочу обратить внимание вот на что. В исихазме есть положение «Слово – серебро, молчание – золото». Уговоры бывают бесполезны, а порой и времени на них нет, приходится и власть употребить. И тогда имеющий истину не уговаривает, он вынуждает, заставляет принуждает, волит и велит. То есть вынужден прибегнуть к насилию.
Сказанное не означает недооценки слова пропаганды и агитации. Уж в чем в чем, а в этом большевиков точно не обвинить. Речь идет о том, что дело важнее слова, а слово должно быть продолжением и выражением дела и жизни. Нужно не ограничиваться уговорами, а при необходимости употребить силу. 
Пример. Генерал Л. Корнилов угробил дивизию, попал в плен к немцам (начальник Генерального штаба М. Алексеев пытался предпринять расследование и открыл на него дело, но не удалось), затем развалил фронт, поднял бунт и был арестован. Отпущен под честное слово не бунтовать. Через 10 дней  он на Дону начал белое движение. Ясно, что увещеваниями тут не обойтись. 
Как писал митрополит В. Федченков: «В революционную-то бурю “убеждать”?! Да люди тут – в пламенной горячке, а они убеждают их? Тут нужно действовать, а не лекции с кафедры читать». Интересно, что осмысленный исихаст В. Федченков писал это в критике Деникина! (Кстати, известный философ Ф. Степун сказал, что Временное правительство погибло, изойдя словами, а до дел у них не дошло.)

Масштаб личности  

Примечательно, что появление Ленина на общественной арене вызывает ассоциацию с появлением Махатмы Ганди в Индии. Неру писал, что появление Ганди подобно молнии в ночи. Похожее впечатление вызывало у многих появление Ленина. Ведь фотографий и кино практически не было, в лицо его мало кто знал, а внешний вид его производил впечатление обычного мужичка. Но стоило ему сказать несколько слов, как они оказывались столь к месту и столь точны, что все разворачивались к нему, старались слушать, понимали, кто главный.
О масштабе личности Ленина приведем такое сравнение. В США, конечно, не знают всех президентов. Помнят и почитают великих: Вашингтона, Линкольна, Ф. Рузвельта и  Кеннеди. Ф. Рузвельт – единственный, кого выбирали в президенты трижды. В Великобритании тоже, конечно, не помнят всех премьер-министров. Но уж Черчилля знают все. «Великая тройка» военного времени – Сталин, Черчилль, Ф. Рузвельт. Иностранцы (особо отмечаю – не наши, а иностранцы!) считали наиболее эффективным военным лидером из них Сталина. Как известно, Черчилль в своей речи о Сталине подчеркнул это.
Так вот, когда спросили Молотова о том, «кто  был более суровым, Ленин или Сталин?», то он, как известно, моментально ответил: «Конечно, Ленин». Обратите внимание на то, что Политбюро, проголосовавшее против Брестского мира, а потом проголосовавшее так, как требовал Ленин, включало весьма серьезных и властных людей. Достаточно назвать Сталина, Троцкого, Дзержинского. И не осмелились спорить! Еще раз: Ф. Рузвельт и Черчилль – это вам не Олланд с Макроном, не Меркель с Обамой, однако американец Гопкинс (посланец Рузвельта) специально подчеркивает величие Сталина, его превосходство. А уж Сталин, Троцкий, и проч., и проч. однозначно говорят о высочайшем авторитете Ленина. 
Авторитет Ленина был непререкаем, он был русский и великий человек.  О нем написано много и будет написано еще больше. Думается, понять Ленина и есть современная наша задача. Без этого вряд ли мы найдем наш смысл и наше будущее. И более того, мир не найдет смысла и будущего. Поэтому закончить хочется известными словами Горького о Ленине –  «великое дитя окаянного мира сего».

Михаил ТАРКОВСКИЙ

Родился в 1958 году в Москве. Окончил Московский государственный педагогический институт имени В. И. Ленина по специальности «география и биология». В 1981 году уехал в Туруханский район Красноярского края, работал полевым зоологом на биостанции, затем охотником в селе Бахта, где и живет по сию пору. В 1991 году окончил Литинститут 
им. А.М. Горького.
Автор книг стихов и прозы, публиковался в журналах «Новый мир»,«Юность», «Москва», «Наш современник» и других. Лауреат премий журналов «Наш современник», «Роман-газета», «Новая юность», литературных премий Белкина, «Ясная Поляна» и других.

МИХАЛЫЧ ИЗ МАРИИНСКА

Знай сверчок свой шесток.
Пословица

Кто из очарованных пространством, проезжая по бескрайней России и глядя на пропылённые и будто засаленные домишки вдоль воющего фурами тракта, не говаривал жене: «Как можно всю  жизнь прожить в таком вот доме?..» А та отвечала, потягиваясь: «Никогда этого не понима-а-ала…» А голоногая дочура, оторвавшись от телефона, бросала: 
«С ума бы сошла в такой запендре́ жить… У нас вода осталась?» И путешественники ещё некоторое время обсуждают усидчивость провинциального жителя, то упрекая его, то сочувствуя и особенно переживая за его «кругозор» и неспособность рвануть туда, где «поперспективней».
Мариинск – это Кузбасс и половина длины меж Красноярском и Новосибирском. 370 сюда и 430 туда. Федеральная трасса М52. На трассе главное, набрав лёту, не встрять в городишко, не увязнуть, не влипнуть в светофоры и пробки, в повороты по узким уличкам. Поэтому все проезжают Мариинск по объездной: по пути из Кемерова сворачиваешь налево после живописной острогообразной стелы с надписью «Мариинск». Большие красные буквы. Сам острог огромный, рубленый. На галерее пушка, а перед воротами в башню деревянная крашеная фигура: казак с саблей на поясе и пищалью.
…Есть на Руси земли, особо богатые на таланты. Рассказ наш о Кузбассе, но пойдём мы туда через Алтай, из сибирских регионов, пожалуй, первый по числу даровитых своих чад. Иван Ползунов, Михаил Калашников, Герман Титов. Актёры: Пырьев, Нина Усатова, Панкратов-Чёрный, Золотухин, Михаил Евдокимов. Воистину народный музыкант и собиратель Русского мира трагически погибший Василий Вялков. Поэты Владимир Башунов, Иван Жданов и Александр Ерёменко… Наверняка забыл кого-то… Да! Писатель Георгий Гребенщиков.
Но есть имя, особенно дорогое для русского сердца: это Василий Макарович Шукшин. Никто так не притягивает ярких и близких по духу людей, не пересекает их судьбы, связывая навсегда. Вроде бы известное дело, а жизнь нет-нет да и порадует новым подтверждением, дорожным узлом посреди бескрайней Сибири. «Ярманка» – ансамбль народной песни, созданный Василием Вялковым. Мы и ехали на двадцатилетие «Ярманки» в Турочак, а по пути не могли не заглянуть в Сростки. Директор Шукшинского музея Лидия Александровна Чуднова доложила, что здесь только что был Юрий Михайлов из Мариинска: «Ка-ак? Вы не знаете Михайлова? Музей бересты! Он тоже в Турочак поехал. Там и встретитесь».
Двинули дальше, а жена тем временем выудила из телефона и зачитала:

Юрий  Михайлович Михайлов. Почетный гражданин г. Мариинска. Родился 19 мая 1951 года в Мариинске. После окончания средней школы трудился на судостроительном заводе в г. Красноярске, а вечерами занимался в художественной школе им. Сурикова. Он серьезно увлекся живописью и графикой. После службы в армии Ю.М. Михайлов возвратился в родной город. Он стоял у истоков открытия детской художественной школы и был в ней одним из первых преподавателей.
Юрий Михайлович претворил в жизнь ряд интересных художественных проектов по оформлению городского краеведческого музея и музея им. Чивилихина. Он является автором герба г. Мариинска. В 1974 году Юрий Михайлович увлекся изготовлением берестяных туесов. Его изделия из бересты экспонировались на выставках Москвы, Санкт-Петербурга, Сочи и других городов нашей страны. Он участник фестивалей в Индии, Испании, США, Германии. Ю.М. Михайлову присвоено высокое звание «Народный мастер РСФСР». Именно Юрий Михайлович является одним из основателей берестяного промысла Кузбасса. 
В 1998 году Ю.М. Михайлов становится «Почетным гражданином г. Мариинска». В 1987 году Ю.М. Михайлову присвоено звание «Народный мастер России», в 2008 году он стал лауреатом премии Правительства Российской Федерации «Душа России». Является активным участником художественной самодеятельности. Был организатором и руководителем ансамбля "Казачий строй". Один из активнейших казаков Мариинского казачьего округа. В январе 2013 года Юрию Михайловичу присвоено звание есаул.

Почётный гражданин оказался веселый невысокого роста мужик, чуть прихрамывающий из-за больной коленки. Лицо характерное, знакомое, открытое. Усатое, лобатое. Повадка компанейская, с шуткой, и сразу на «ты». Энергия тёплая – и разгульная, и созидательная одновременно. И мудрая: главная черта Михайлова – чувство смежности всех дел.
Бывает, забурится человек в своё ремесло. Завязнет, застрянет в нём, как топор в витой листвяжной чурке, и не взвидит ни мира окрестного, ни людей. Профессионал сугубейший, а нет ему дела до других, и говорить не может ни о чём, кроме своего. С такими поначалу интересно, восхищённо, а потом тесно. Людей мерит только собой, кто не в его лодке – чёрная кость. С такими неловко в компании – замкнут, наэлектризован: собственное знание томит, колет. И всё стараешься уважить, спросить наконец по это «своё», чтоб не молчал, не ждал момента вставить слово, потянуть на себя тёплое одеяло застолья.
Теперь другая крайность. Считается, что если человек и швец, и жнец и в дуду игрец, то это верхогляд какой-то и суетун. Однако жизнь показывает, что способность проявиться в разных областях – как раз и есть знак Божьего дара. С детства сидит в человеке драгоценное ядрышко таланта. Он ещё не выбрало стезю применения и готово с трепетом перелиться в любую долю прекрасного – да больно жизнь коротка. Это про Михайлова. И ещё: для него братья – все собиратели Русского мира, независимо от того, кто ты – писатель, промысловик, художник, музыкант. Ну а песня – как объединяющая сила.
Михайлов из тех, про каких в народе говорят: «Он наш».
Песенник, балагур, то и дело сыпящий поговорками и побасками. Тогда в Турочаке кто-то из гостей вывез было, что старинная песня, которую они спели с женой Татьяной, похожа на какую-то современную. «Похожа… – возмутился Михалыч, – свиння на ёжа. – И добавил весело: – Кабан на быка, да шерсть не така». Посреди застолья он вдруг кому-то с жаром отпарировал: «Что значит трудно? Это же 
та-ко-е счастье заниматься любимым делом!» Жена Михайлова Татьяна – 
профессиональная певица. «Как познакомились с Вялковым? На Шукшинских. На Пикете на траве прямо сидит парень с гармошкой и поет частушки. Я тоже запел с ним». Через полчаса они стали друзьями на всю жизнь.
Пикет – это холм в Сростках, на котором любил сидеть Шукшин и глядеть вдаль. На этой горе происходит заключительная часть Шукшинского фестиваля. Там же стоит памятник Василию Макаровичу работы Вячеслава Клыкова. Босые ступни затёрты людскими ладонями до золотого блеска. Сколько таких ладоней породнились через дорогие эти стопы! Так вот и мы познакомились с Михайловыми на алтайской шукшинской земле.
И кроме знакомства с ярким человеком порадовала давняя мечта  – наконец располовинить дорогу Барнаул–Красноярск, особенно утомительную зимою, в пургу, гололёды и потёмки (раз в снегопад попал в многовёрстную пробку из четырёхсот почти фур на кемеровских лесных увалах). «Михалыч, а что если я к тебе заеду по пути? С ночевой?» – 
«Да заезжай – какой разговор!»
Мариинск после Новокузнецка – самый старый в Кузбассе город. Стоит на берегу Кии, притока Чулыма. Русское село Кийское основано 1698 году, до этого там жили чулымские татары. Стояло на московском тракте. Городом стало в 1856 году и было переименовано в 1957 году в Мариинск в честь императрицы Марии Александровны. Облик города создавался купеческими домами и магазинами, многие из которых, к счастью, сохранились.
Подъезжаю к Мариинску со стороны Кемерова. Вижу давно знакомую стелу-острог на въезде. На сторожевой башне икона Казанской Богородицы, уже знаю. Отхожу в осеннее поле сделать фотографию сквозь золотые колосья, косо, ярко и густо освещённое предосенним солнцем. Перед острогом фигура казака, которого все зовут Михалычем – в честь автора городища. Юрия Михайлова.
Рядом шумит федеральная трасса, связывающая всю страну.  В Мариинск въезжаю в сумерках. Михалыч встречает на улице в папахе, сапогах и шароварах с лампасами. У него были гости – праздник песни. Михалыч весь ещё полон встречи. «Пошли-пошли!» Подходим к дому. Здание – бывший клуб. Здоровенный. Перед дверью лафет от старинной пушки. Тут же маленькая собачонка вся заходится от лая, жажды внимания. Стены музея, увешанные шашками, картинами, предметами быта. Здесь же гостиная. И живут здесь же.
На картинах – казаки. То несущиеся на конях, то сидящие крепко в седле, то привставшие. Особенно вдохновляет Михалыча передача движения – копыта, наклон туловища, оскаленная конская морда, казак и замах шашки – искрученность могучего тела, слившегося с конем. Смотрим альбомы с эскизами. Собачонка лезет, Михалыч хватает её, она подставляет пузо, Михалыч чешет, приговаривает: «Чесаки-пузяки». Потом вскакивает, хватает шашку и, прихрамывая, начинает показывать фланкировку. Рассказывает, как школьники приходят на экскурсии… Потом берёт гармошку.  Поёт. Как-то легко, ненатужно.
Отдаёт гармошку Алексею, сыну Татьяны, тоже музыканту, и оба поют про кулачные бои. Песня озорная. Михалыч ухитряется одновременно комментировать: изображает, как «задирается» парень. Шёпотом и, подмигивая, будто в скобках говорит: «задирается, смотри, задирается!» Потом, когда песня кончилась, рассказывает, как зашедшая чересчур далеко битва моментально прекращается по команде старшого, бойцы-кулачники братаются… И Михалыч с гордостью говорит: «Вот именно поэтому русские солдаты такие храбрые были!»
У Михалыча и мастеровой дар, и музыкальный, и педагогический, и форму чувствует – художник, скульптор и архитектор. Но и это ничего бы не значило, если б не широкая, приветливая и весёлая душа, понимающая жизнь от прибаутки до глубины самой слёзной. Михалыч сидел-сидел у себя в мастерской, работал над скульптурой, а потом вдруг отложил инструмент: «Знаешь, Мишка, чо-то я так вчера по матушке своей загрустил… Что аж…» – И только крякнул и глаза вытер.
Ночь. Засыпаю. Шашки, самовары лучат тихий таинственный свой свет. С утра с Михалычем и Татьяной едем по купеческому двухэтажному Мариинску. Смотрим наличники.
– У нас тут программа такая, долголетняя, называется «Деревянные персонажи старого города». Отец и сын плотники, вот… сын смотрит, как отец рубит. Ещё есть памятник… Картошке. Ну да – картошке.
Оказывается, в 1942 году жители Мариинска собрали 1331 центнер картофеля с гектара – это мировой рекорд. Памятник открыли в 2008 году, в год, объявленный ООН годом картофеля. Администрацией Мариинского района был объявлен конкурс, на который прислали более полуста образцов. Победил народный умелец, берестянщик, художник Михайлов.
Еще скульптуры. Фигура Николая-чудотворца, покровителя города. Фонарщик. В руке спички. В ногах бутыль с керосином. Смотрит на небо – не пора зажигать? Купец, купчиха и офицер казачий. «Смотри, как глядит-косится на купчиху!» На указателях примерное расстояние до Москвы – 4000 км и до Иркутска 1400. У каждого из персонажей своё выражение. Казачий офицер с явным интересом смотрит на купчиху, купчиха скромно держит собачку, а сам купчина в какой-то своей хитрой мечтательности скосил глаза совсем в другую сторону. О чём он задумался? О прибыли в своей лавке? О том, что, мол, всё видит: «Думаете, не замечаю… Щ-щ-щас. И смеяться-то мне, а не вам…»
Фигура городового. «А будут и пожарные, и гимназистки, и каторжники – сибирский тракт шёл по городу».
Михалыч своё балагурство тоже хочет воплотить в фигурах. Рассказывал, как задумал сделать извозчика: «Бывало, зимой ждёт извозчик седока, а того нет и нет… А морозяка. Бывало, и стопочку примет. Потом ещё одну… В общем, бывало, и напьётся. И вот я придумал такую скульптуру – сидит извозчик в санях, в тулупе, только что проснулся. 
И две оглобли лежат: пока спал – лошадь увели!» И добавляет: «Не всё ж серъёзными быть!»
Вид деревянных фигур посреди асфальта, машин и суеты – не то что инородный – беззащитный. За них и боязно – и гордо. Вроде бы стоять им на ярмарке или в подобном месте – душе бы спокойней было. Но для Михайлова эти фигуры – поступок. И стоят они там, где… жарко.
Выехали на трассу: по правую руку мемориал жертвам Сиблага, возведённый по решению властей Кузбасса совместно с Кемеровской епархией Русской православной церкви. Проект подготовил Юрий Михайлов – всё, кроме часовни. Сигнальный рельс, узкоколейка с тачкой, расстрельная стена. Михалыч ударил по рельсу, и понёсся звон… Ещё здесь засохла берёза, будто не выдержавшая пережитого. Михалыч не разрешил её валить, и она так и стоит страшной памятью, ощерившись угловатыми мелкими сучочками, как скрюченными чёрными пальцами. С берёзами у Михалыча своя старая история.
Конечно, заехали и на стелу. А на обратном пути зашли в музей бересты – он через дорогу на той же улице, где музей-жильё Михайлова. Береста – удивительная стихия, глыбью веков от неё веет. Материал удивительно прочный, каменный, при всей вроде бы временной гибкости и даже эластичности в сыром и особенно вываренном виде. Да и процесс изготовления туеса – целый ритуал. А уж снятие сколотня  – 
священнодействие. Многим нынче даже это слово незнакомо, и мало кто знает, как получают сколотень, то есть берестяную трубу – основу для туеса. Я уже как-то писал об этом, но сейчас с удовольствием повторюсь. Дело происходит в начале лета, в пору окончания сокодвижения. Эх, до чего мощно дерево тянет влагу, готовясь к росту! Нам бы с такой силой и верностью питаться соками родной земли! Ищут березу с гладкой кожей, валят аккуратно, оставляя на щепе, чтоб была на весу. Выбирают кусок чистой ровной бересты, надрезают его границы ножом, справа и слева очищают от коры, обнажают два круговых поля, потом рябиновым заточенным роженьком, как шампуром начинают подсачивать шкуру. Загоняют шампур меж мокрой от сока древесиной и берёзовой шкурой. Подсачивают по всему кругу с обеих сторон – а потом, ухватив руками и прижав подбородком – срывают-проворачивают сколотень! (Михалыч меня поправляет: у них чистое поле для подсочки зачищают с одной стороны, с другой – просто надрез.)
Потрясают картины из старой бересты, наросшей на месте снятого пласта. Вид вроде бы неопрятный у бересты с березы, залечившей рану… Но будучи забранным в рамку, такая береста открывается небывалым образом, таинственными очертаниями, в которые пытливое сердце откроет целые миры. Это сродни морозным рисункам на зимнем окне.
– Это ты придумал?
– Ну нет. Вообще это для тех, кто видит. Хотя это уже не традиция. Это современное…
– Ну а кто придумал-то?
–  Художники. Это как туес белой стороной наружу. Крестьянин так не делал – пачкает белым. А художники могут.
– Как ты всё успеваешь?
– А я лентяй… Никуда не тороплюсь, и всё успеваю.
– Михалыч, ну… расскажи ещё.
– Меня Господь сподобил познать мир через уважение к мастерам. Была последняя выставка при Союзе. 87-й год. Выставка мастеров-народников с пятнадцати республик. На ВДНХ. Монреальский павильон. Все его этажи были заполнены прикладниками народного рукоделия со всех республик. А мы только-только с Валеркой (другом Михайлова. – М. Т.) начали становиться звёздами в бересте. Ой! Как нас Москва принимала! Одна выставка за другой. Газеты печатают, «Советская культура», «Известия»... Фотографии. Мы только начали души разворачивать, и вдруг бах – эта выставка. И мы по ней пошли… А мы сидели 10 дней работы фестиваля… по очереди ходили… один сидит, рассказывает о нашей экспозиции.. другой ходит смотрит... Иду по коридорам... и работы-работы-работы!. Кузнецы, чеканщики. Сёдла… стремена… керамика… кожа…Таджики... эстонцы... резьба по дереву... всё-всё-всё. 
И я себя поймал на ощущении, что я не иду, а лечу! Так, наискосок… до того впечатлён был народным искусством! А народное – это же самое настоящее, это от сердца. И я почувствовал, что набекрень, – показывает с силой рукой, – набекрень вот так лечу, и аж испугался… И я сказал – 
оп, Юра, стоп. Не такая уж ты и звезда. Есть и посильнее. И покрепче тебя. Посмотри, их сколько – им несть числа… И я вот это понял и успокоился, и меня никто не может укорить, что я такой чванливый, нос задрал. Я сел и притих.
Опять же возвращаясь к пословицам и поговоркам (их нужно преподавать в школах!) – не в свои сани не садись, каждый сверчок знай свой шесток. И я свой шесток знаю. Но и отвечаю на него. И если мне искусствовед предъявит критику… мол, у вас здесь не так что-то, я смогу ему ответить – да, у меня здесь не так, а вот так, потому-то и потому-то. И я это сделал сознательно. Хм…
– Про казачье расскажи.
– Вообще я родился в Мариинске, а работал в Красноярске… А «Тихий Дон» был настольной книгой и до сих пор моя любимая книга. 
Я стал рисовать казаков, стал изучать анатомию лошадей, изучать оружие… то есть научился грамотно и профессионально рисовать казаков… Если что-то изображаешь, нужно изображать честно, без всяких субъективных вещей, придуманных. Например, если казаки носили винтовку на правое плечо стволом, то это только казаки. Все остальные – 
охотники-кавалеристы – на левое... И казаков всегда можно было узнать по силуэту. На фоне вечернего неба выскочил всадник. Темно, не видно ничего, ни погонов, ни лампасов, но винтовка – на правом плече. Это казак. А корней у меня нет казацких! Мама моя из-под Смоленска, отец – сибиряк, из чалдонов…
– У нас на Енисее не говорят «чалдоны»…
– Ну, вообще чалдонами называют русских, давно живущих в Сибири, уже потерявших корни где-то тут...
– Вроде нас, что ль?
– Навроде.
Михалыч усмехнулся. Задумался. Потом заговорил негромко:
– Знаешь, Мишка, у меня с определённого времени появилось стойкое ощущение, что я всё знаю в мире. Это не гордыня. Это ощущение, что я это всё когда-то прожил… Я не перестал удивляться – рисунку ребенка. Цветку. Шмелю… Но я перестал удивляться: «Как? Этого не может быть!»  Нет… Мне скажут: «Тарелка летит». А я: «Может, и летит». Стал маленько меланхолично-спокойный, со стороны гляжу: и всему дивлюсь, но и готов ко всему. Такой порядок в сердце…
Может, это и суть моя. Как в той песне про Мариинск. «В этом городе мне жить нра-а-авится» (песня, которую Михалыч сочинил. – М. Т.). 
Это суть моя, отношение к Родине. Меня звали… – махнул куда-то вдаль на запад рукой,  – обещали четырёхкомнатную квартиру и прочее, серьёзное предложение было. Но я никуда не хочу уезжать. И меня печалит очень, когда дети называют этот город унылым болотом и хотят «хотя бы в Кемерово», а лучше в Новосибирск. А лучше в Москву или даже за границу. А мой друг, режиссер нашего театра «Жёлтое окошко», который тоже маленький, камерный… и очень сильный… Петька… Привез с Питера гран-при, «Золотой Арлекин». Обошел театр Олега Табакова и других. И второй раз – чпок! И его в сторонку отозвали и сказали: «Петь, ты это… давай мы тебе дадим первую премию, а то если опять гран-при, то нас никто не поймет уже…» Он сказал: «Давайте».
Болото – это когда у вас в сердцах болото. Тогда вам любой город – 
и Чикаго, и Лондон, и Москва – будет болотом. А если сердце у вас горячее и трепетное, тогда любое болото для вас будет родиной – милой, доброй и щедрой. Лучше не скажешь. И я ребятишкам хочу показать не какой я талантливый, а как можно интересно жить на свете  – в маленьком городке. Можно знать о казачестве, о природе, о животных, о скульптуре, знать, как называются разные горшки-вазы... О всём знать. В одном городе жить, а весь мир в кармане. И что миров вокруг – 
сотни! Вы не думайте, что телевизор – это ваш мир или вот кухня с кашей. Нет. Есть мир жуков-бабочек. Мир палеонтологии, искусства, поэзии, музыки… море всего! Ты в этот мир окунайся! Ты положил лист бумаги перед собой, и всё, погружайся. И они уходят с горящими глазами и удивленные, что оказывается можно в Мариинске так интересно жить!
Столько ещё хочется сказать про Михайлова! Какую уйму проектов он предлагал городу и области. Как помогал Тулеев с острогом и мемориалом, как при встрече всегда подходит, за плечо приобнимает. Как спросил: «Как у вас дела?» И Михалыч ответил: «Хорошо. А у вас как?» И тот ответил: «Тоже хорошо!» И оба расхохотались, потому что у Тулеева так никто не спрашивал. И про то, как стелу-острог летом 16-го года свалило ураганом, и Михалыч призвал ребят, которые возводили, и те за полторы недели восстановили.
А раз ехали с детьми из Красноярска и, конечно же, заночевали у Михайлова в музее. Утром раньше раннего он гармошкой детишек разбудил, и они не канючили, не нудили, а проснувшись, глядели смущённо и очарованно. В тот день мы к динозаврам поехали. В посёлке Шестаково есть по-над Кией Шестаковский Яр. В его основании в 1953 году геолог Александр Моссаковский нашёл скелет небольшого динозавра – пситтакозавра, жившего в раннем меловом периоде. Тут куча учёных побывало, идут раскопки. Михайлов и здесь умудрился отметиться  – сделал памятник динозавру.
Детишки посмотрели и памятник, и фигуру динозавра в здании музея. Потом вернулись в Мариинск. Вечером Михалыч с Татьяной пели. Вместе. Бессмысленно описывать пение. Юра ведёт и вроде бы на первом плане, а Татьяна вроде бы на втором. Вроде бы её – школа и музыкальность, а его – вольность дара. Но как Михалыч слушает Татьяну, как буквально купается, омывается в чудном и отточенном её голосе! 
С какой любовью смотрит ей в глаза...
– Как я люблю с Танюшкой петь!
Что хочется сказать? В некотором царстве в некотором государстве по имени Сибирь жил был человек. И я там был, мёд-пиво пил… 
И столько узнал…
Когда человек постигает родство ремёсел, открывает, что все искусства одинаково устроены, дело только в решимости и во времени, отпущенном на жизнь. Поэтому к её концу понимание и навык совершенствуется в немыслимой какой-то прогрессии и обратно пропорционально остатку дней. Конечно – отпустил бы любому Господь триста лет – мгновенно бы снизил ход, расслабился, успокоился. Но только не Михалыч – он и так спокоен.
Да… Какое же всё-таки чудо в постижении всего созидательного. 
И ведь главное – во чью славу? Если себя любимого – одно дело. А если во славу ближних, земли родной да Господа Бога нашего – то совсем другое. Поэтому каждый решает – в одну тропу-траншею зарезаться или ровным фронтом двигаться и созидать поле, фронт памяти, не поддаваясь гордыне – знай сверчок свой шесток. И я там был. Мёд-пиво пил.
Так и просится сказочный урок: и с тех пор… Что с тех пор? Не объезжаю городов по объездным?
.......

Сколько городов и людей объезжаем мы по объездным, не подозревая, что каждый день кто-то учит наших детей быть русскими. Да пусть так и живёт, сидит на месте, никуда не двинется, не шелохнётся, не поедет, где ярче, веселей да интересней.
Сделают ли своё дело эти отдельные фигуры? Да делают уже. А если эти фигуры такие беззащитные и разрозненные на улице, то как долгожданно это разрозненное соединяется в единый объём в огромном доме-музее Михайлова! Этот музей – такой же, как музей старообрядческой культуры в Горном Алтае в Уймоне у Раисы Павловны Кучугановой. Это музеи не экспонатов – а духовных обычаев сильных людей, которые собирают вроде утюги да горшки, а не ведают: что главные – тёплые, живые, трепетные экспонаты – это они сами. Бог им в помощь!
Скажут, что таких, как Михалыч, мало, что они на фоне объявшей Россию чужеродной волны – как отдельные фигуры посреди пыльного асфальта и ярких временных вывесок. Но если даже и мало – то Шукшин-то видит! И радуется. Тем более что фигура фигуре рознь – а фонарщиков никогда много и не бывало.

Эдуард АНАШКИН

Родился в 1946 году в г. Хилок Читинской области. Окончил Усольский сельскохозяйственный техникум, работал секретарем ВЛКСМ на ст. Хилок, чабаном в совхозе «Майский» Самарской области. 
Член Союза писателей России. Автор книг прозы и литературной публицистики, в том числе книги воспоминаний о Валентине Распутине, вышедшей в Москве. Печатался во многих всероссийских и областных изданиях. Лауреат всероссийской премии «Имперская культура», всеросийской литературной премии «Традиция». Награждён почётной грамотой Министерства культуры России. 
Живёт в селе Майское Самарской области.

«...И ВО СНЕ ОСТАЮСЬ Я В НАРОДЕ»
Штрихи к портрету поэта Евгения Семичева

Прошлое не знает сослагательного наклонения, но иногда нет-нет да и  задумаюсь. Вот если бы в середине девяностых годов поэт Евгений Семичев не поехал на Высшие литературные курсы в Москву, состоялся бы он как всероссийский поэт? И так ли верно мнение, что известность поэтам дает Москва, ведь в случае с Семичевым Москва была лишь краткой страницей его творческой биографии?.. Однако, если оглянуться назад, надо признать, что во многом общероссийская известность пришла к Семичеву именно после Москвы. Москва и стала тем рубежом, после которого поэт Семичев перешел из разряда участников семинара в категории руководителей-мастеров: 

Семинар поэтов молодых –
Юных дней моих воспоминанье. 
Бьют меня товарищи под дых, 
Испытуя на излом дыханье. 

Битым я не раз потом бывал. 
И, пройдя суровую закалку, 
Диафрагму натренировал, 
Укрепил характер и дыхалку. 

Выковал в себе бойцовский дух 
И широкий непокорный выдох. 
За меня дают сегодня двух 
Стихотворцев, в драках не добитых...
Мой домашний писательский архив еще и тем значим, что в нем хранятся редкие экспонаты. К примеру, письма поэта, который никогда и никому писем не пишет, ведь все, что он хочет сказать, он говорит языком поэтического, а не эпистолярного жанра. А я иногда достаю и перечитываю несколько семичевских писем ко мне. Вот письмо, написанное мне Семичевым незадолго до его отъезда в Москву на Высшие литературные курсы:  

Ты меня достал своими письмами. И я решил написать тебе ответ. В конце апреля выходит новая книга стихов “От земли  до неба”… Теперь отвечаю на твои вопросы. Первые мои стихи  опубликовал Владилен Кожемякин в “Дне поэзии” (имелся в виду выходивший в  Куйбышеве альманах “День поэзии” – Эдуард Анашкин), за что я ему  благодарен. 1974 год – первая моя публикация. В институт культуры пошел потому, что плохо учился в школе. Направление получил в  Кострому. Но  проработал там всего два месяца и уехал, оставив записку: “В   гробу видал я вашу Кострому”. Работал преподавателем на кафедре театральной режиссуры – год. Потом уехал в Мичуринск и поступил в драматический театр. Никто меня там  не ждал. Но Бог, видимо, пожалел меня, такого дурака, и я стал  артистом. Играл Мичурина. Единственный в России великой. После чего окончательно обнаглел, решив, что у меня есть определенные способности. Какая наивная глупость! Служил в  театрах в  Мелекесе, Майкопе, Борисоглебске, Благовещенске, Армавире... Объездил с гастролями всю Россию от Балтики до Сахалина… Ничего не писал все эти годы, ни строчки. Театр дал мне очень много, если не сказать – все! Может, из меня и не  получился бы поэт, если бы не театр.  Поэзия для меня – Театр! Стихи – это мои моноспектакли, где я и драматург, и режиссер, и актер, и композитор, и худрук – один во всех лицах. Так что с театром я не расставался и не расстанусь никогда… Учился у жизни, но и продолжаю учиться каждый день. И дипломом по окончанию этой школы будет могильная плита. Авторитетов не имею. Люблю классику. Вот, кажется, и все твои вопросы исчерпаны. Удачи тебе. Твой Семичев. 

Уникальное письмо, можно сказать, раритет! Немного  горжусь, что сумел так достать Семичева, что он, чтоб отделаться от меня, вынужден был перейти на эпистолярный жанр… А вот письмо Семичева, которое датировано 10 апреля 1996 года,  уже в пору его московской учебы на Высших литературных курсах у великого мастера поэзии Юрия Поликарповича Кузнецова.  Отправлено оно с  адреса общежития Московского литературного института, что на улице Добролюбова, 9/11, комната 737: 

Получил твое письмо и перевод. За что тебе благодарен. Живу сносно. Вот задумал жениться. Женщина очень хорошая, милая, добрая. Чего еще надо? Стихи мои охотно берут журналы, но надо ждать публикаций. Много новых знакомств! Большие поэты меня признают за своего, хотя это ни о чем не говорит. Если удастся, встретимся на “Жигулевской весне”, поговорим подробнее. Не люблю я, да и не умею писать в прозе… Стипендия у нас 100 тысяч рублей. На эти деньги жить нельзя… Это для Москвы ничто, просто смех курам. Все слушатели ВЛК получают от своих союзов стипендии, а наши самарские писатели-козлы хоть раз бы червонец прислали. Если не сдохну с голоду, то стану большим поэтом. Пока Бог милует, а дальше не знаю. Саша Громов прислал мне 100 тысяч рублей (молодец!). Сам, наверное, не жрал, а о друге подумал. Я был во Владимире, Рязани – выступал со стихами, немного заработал. Купил плащ и рубаху. Уже хорошо. Не будешь же ходить голым. Будь здоров. До свидания. Твой Семичев. 
Нынешний читатель, особенно молодой, читая эти строчки, наверняка  удивится. Как же! Такие деньжищи, десятки тысяч, получал поэт и печалился  при этом, как с голоду не умереть. Для молодых читателей поясню, а читателям постарше напомню – то было время печально известных  девяностых годов, когда все мы стараниями наших «гайдаров» стали в одночасье миллионерами. Правда, счастливее мы от своего миллионерства  не сделались. Булка хлебушка тогда взыграла  до нескольких тысяч рубликов! Спасала людей тогда, как во все лихие времена, человеческая солидарность. Я,  работавший тогда чабаном в своем совхозе,  мог позволить себе послать  Семичеву в Москву лишь 50 тысяч рублей в месяц. Но, как говорится, с миру по нитке… 
Несмотря на всю голодуху и бесприютность, середина девяностых была  счастливым временем в жизни Евгения Семичева. Это было время начала признания его как поэта уже не регионального, а всероссийского. Время первых публикаций  в журналах «Наш современник», «Молодая гвардия», «Москва»,  «Воин России», газете «Литературная Россия»... Не все, конечно, шло гладко. Помнится, журнал «Дружба народов» в течение полугода на обложке  анонсировал подборку Евгения Семичева и в итоге… так и не напечатал семичевские стихи.  
Как бы ни была труда в материальном отношении жизнь русского поэта из провинции в Москве в девяностые, но Семичев не только «не сдох с голоду», но начал свой путь в большую литературу. Потом  много чего было, и, уверен, много чего еще будет. Были многочисленные публикации, книги избранных стихов, всероссийские премии… Были творческие вечера в Москве, поездки на всероссийские и международные литературные форумы, статус творческого секретаря Союза писателей России… Но были и злобные пасквили, доносы и наветы завистников и злопыхателей. Они, впрочем, тоже сыграли свою позитивную роль, ведь не зря говорится, что если в литературу приходит настоящий писатель, то этого человека сразу можно узнать по тому, что все бездарности объединяются против него.  
Но главное – стихи, которые, будучи написаны в то лихое  время дикого рынка, не утратили яркости и свежести поныне. А сегодня, на волне кризиса и оптимизации всего и вся, даже   получили второе дыхание, став актуальными.  Пламенная,  гражданская, жесткая семичевская лирика сегодня вдруг  взыграла новыми красками.  О стихах Семичева я много  говорить не буду. я не критик, а внимательный читатель. Но читатель очень благодарный Семичеву за то, что этот поэт  укрепляет своим удивительным талантом мою веру в Россию, когда уже, как порой кажется, и веры-то не остается. 

Спит народ, как солдат на ходу, 
Утомленный в тяжелом походе. 
Сплю и я, но с народом иду. 
И во сне остаюсь я в народе. 

И во сне от него ни на шаг 
Никуда я себя не пускаю. 
Упираюсь в походный большак, 
Мать-землицу ногами толкаю. 

Запевалы охрипли. Храпят. 
Командиров сморило истомой. 
Спит народ, с головы и до пят 
Убаюканный чуткою дрёмой. 

Эй, взбрыкнувший во мне обормот!
Что кричишь о продажной свободе?
Видишь, спит утомленный народ 
На ходу, как солдаты в походе. 

Спит служивый в строю человек. 
Отдохнуть на ходу рад стараться. 
Может, день… Может, год… Может, век… 
Боже, дай мужикам отоспаться! 

Звезды космос вселенский коптят. 
Зорьки в небо всплывают и тают. 
Мародеры-шакалы не спят –
Неусыпно народ обирают. 

Но не рушится воинский строй 
И на милость врагам не сдается. 
Вот народ – богатырь и герой. 
Берегитесь, когда он проснется!

Это стихотворение, которое сегодня, во времена разгула олигархов-мародеров, обирающих нищающий народ, написано 15 лет назад.  Одно из множества стихов Семичева, над которыми не властно оказалось даже время!.. Как ни восхищает меня гражданская и патриотическая лирика Семичева, я не менее чту его дар лирического и эпического поэта. Эпическая грань таланта Евгения Николаевича ярко блещет в его поэмах «Красный кречет», «Аргуван», «Тобольские ангелы».  И лирика не покидает поэта. Семичевская лирика совершенно особая – светлая, но с горчинкой. Самоироничная и пронизанная светом:

Листобоем напролом 
В дом вломившись спозаранку, 
Осень за моим столом 
Стелет скатерть самобранку. 

Ломит тучный каравай 
И поводит томно бровью. 
Говорит: «Отец, давай 
Выпьем за твоё здоровье!»

– За здоровье! – Я не прочь, 
Хоть  глаза твои – туманы, 
Но к здоровью приторочь 
Спирта полные стаканы. 

Коли ты – родная мать, 
Невзирая на погоду, 
Гулевать так гулевать!  – 
Разбавлять не будем воду. 

На двоих с тобой вдвоём 
Каравай судьбы разделим 
И отчаянно споём 
Колыбельную метелям. 

Неспроста, не задарма 
Нынче праздник в доме нашем. 
А сварливая зима 
За окошком пусть попляшет.

«Дар поэта – ласкать и карябать» во всей полноте своей  воплотился в творчестве Евгения Семичева, способного  говорить очень жесткие, до беспощадности, слова в гражданских стихах. Но при этом редко кто из современных поэтов умеет быть столь проникновенным, умеет понять и принять во всей полноте русский национальный характер, всю широту его и глубину, и неизбежную «русскую дурцу»:

От царевичей Дмитрия до Алексея 
Горемычной мученической тропой, 
Непорочные детские слёзы сея, 
По России дождик идёт слепой. 

И хотя идти по тропинке скользко – 
Ажно целых две тысячи с лишним верст, 
Но висит от Углича до Тобольска 
Семицветной радуги дивный мост. 

Под мостом гудящая Волга в плёсах, 
И в скитах таёжных лежит Сибирь. 
Этот дождь слепой – для России посох 
И её божественный поводырь. 

Разливанным облаком в небе хлёстко 
Барабанит дождь над Россией всей. 
И сидят на радуге два подростка –
Цесаревичи Дмитрий и Алексей. 

И сияет благость на детских лицах. 
Чтоб не плакать, ладонью зажали рот, 
Потому что узнали в своих убийцах 
Непутёвый и жалостный свой народ. 

И вздыхают над русскими мужиками, 
Что безропотно терпят казённый кнут. 
И за дикий высокий уральский камень 
Провинившийся колокол волокут.

Русские поэты не приходят случайно. Словно Бог помогает русскому народу в годы испытаний. Нет, Он не посылает поэта свыше, Он выбирает поэта из гущи народной, плоть от плоти своего народа. Выбирает, чтобы поэт стал утешителем народа и  помог народу осмыслить те вызовы, что посылает новое время…  Русская широкая вольная волжская натура, как нигде, запечатлена в поэтическом творчестве Евгения Семичева, русского национального поэта, может быть, одной из самых  трагических эпох России. 

Литпроцесс

Александр РЯБОВ

Родился в 1988 году в Нижнем Новгороде. Окончил радиофизический факультет ННГУ им. Н.И. Лобачевского. В настоящее время там же работает младшим научным сотрудником.

ТАЕТ ЛЕД
О романе Леонида Юзефовича «Зимняя дорога»

Дихотомия «добро–зло» столь монополистично завладела всем информационным фоном нашей жизни в свете усложнившейся международной политической обстановки, что у людей, несмотря на столь любимое ими сказочное мышление, возник острый запрос на сюжеты, где далеко неочевидно, на чьей стороне правда. Эта потребность дошла даже до той области, где конфликты не должны выглядеть хоть сколько-нибудь сложно разрешимыми, – комиксов. И в фильме «Первый мститель: противостояние», где соперниками являются Капитан Америка и Железный человек, и в ленте «Бэтмен против Супермена: на заре справедливости» между канонически положительными персонажами разворачиваются объемные конфликты, в которых нет однозначно правой и однозначно неправой сторон. Важно отметить, что фильм про DC-персонажей хоть и базируется на оригинальном комиксе Фрэнка Миллера, но сценаристы добавили в него много новых деталей, углубив тем самым конфликт.
Волнующим духом непознаваемой истины проникнута книга Леонида Юзефовича «Зимняя дорога», ставшая в 2016 году лауреатом двух ведущих литературных премий России – «Национального бест-
селлера» и «Большой книги». Книга описывает события Гражданской войны, где по разные стороны баррикад оказались белый генерал Анатолий Николаевич Пепеляев  и красный командир Иван Яковлевич Строд. Тот факт, что книга написана в жанре документальной прозы, несколько обманывает многих читателей, считающих, что тем самым автору было значительно легче добиться того подкупающего уровня нейтральности. В действительности же этот жанр очень труден, потому что лишает автора многих степеней свободы, рискуя вынести того на путь тенденциозности.
Важно отметить, что документальную прозу как жанр художественной литературы ни в коем случае нельзя путать с собственно документалистикой. Конечно, порой грани размываются, и все же чаще, при внимательном рассмотрении, ряд отличий позволяют отделить одно от другого: психологизм, стиль, образ автора. Кроме того писатель, работающей в жанре документальной прозы, может находить формы, которые в переосмысленном виде будут впоследствии использованы чистокровными «художниками». Можно спорить о политизированности решения вручить Нобелевскую премию по литературе в 2015 году Светлане Алексиевич и о его оправданности с точки зрения художественного мастерства автора, но остается сожалеть, что одним из главных факторов, ставящих под сомнение выбор Нобелевского комитета, была воспринята именно жанровая принадлежность работ писательницы. Пожалуй, любителям художественной прозы просто обидно, что премия досталось какой-то другой области, а до кучи еще и «какой-то» Боб Дилан получил премию в 2016 году; ведь столько достойных писателей в очереди, а их обходят стороной: вон, Фазиль Искандер и Умберто Эко так и не дождались своей премии… Нет, уважаемые, нельзя недооценивать мастеров документальной прозы!
В «Зимней дороге» Леонид Юзефович признается, что материалы для этой книги стал собирать много лет тому назад, но тогда мотивы для написания были несколько иными. «То, что двигало мной, когда почти двадцать лет назад я начал собирать материал для нее, давно утратило смысл и даже вспоминать об этом неловко». Чем дольше книга зрела, тем ближе становилась столетняя годовщина символичного 1917 года и тем острее автор чувствовал общественный запрос в предельно объективном изображении описываемых событий. Цитата из его интервью: «Трагедия – это не история с плохим концом, а история борьбы, которую ведут две силы, каждая из которых обладает частью правды, но принимает эту часть за целое. Это как с Антигоной по Софоклу, которая хочет похоронить своего брата, а царь Креонт хочет отдать его на растерзание диким зверям, потому что Полиник предал своих. Они оба правы, и примирение невозможно. И в таких трагических конфликтах яснее видна природа человека и природа общества. Потому что если мы говорим о национальных войнах, то всегда ясно – вот здесь свои, а тут чужие, понятно, где зло, а где добро. И в юности мы еще пытались взвесить стороны в Гражданской войне, понять, на чьей же стороне было больше правды. А теперь я понимаю, что это бессмысленно: правда не поддается количественному измерению».
Проводя долгие-долгие часы в поиске материалов – «в грамм добыча, в годы труды» – автор все отчетливее понимал своих будущих персонажей. Поиск этих материалов тоже составляет часть книги, правда не переходит ту черту, за которой это бы выглядело элементами постмодернизма. Юзефович очень тонко использует интертекстуальные отступления, порой придавая этому некий мистический флер.

2 августа 1923 года в читинском домзаке Пепеляев написал в своем блокноте: «Мучаюсь, томлюсь – что-то будет? Бросил семью, все бросил самое дорогое – во имя чего?
Видел сон, два сна – как мне кажется, вещих. Первый – несколько дней назад. Ночью – тяжело заснул, настрадавшись за день, – будто смерть идет, но тут мама появляется и благословляет меня иконой. Я встал на колени – как-то легко стало.
Второй сон – будто земля подо мной расступается, какая-то яма, и я ухожу в землю глубже и глубже. Вот уже ушло туловище, земля до пояса, но руки еще на твердой почве. Земля колеблется – вот-вот провалюсь. Ужас овладевает мною. 
Я кричу и просыпаюсь... Не утонул, не провалился – вещий ли сон?»
Эта запись – последняя, хотя в блокноте еще оставались чистые страницы. 
В Чите дневник у него изъяли и присовокупили к материалам следствия.

Он был не подшит к следственному делу, а просто вложен между листами. 
Я начал читать его, сидя за фанерной перегородкой в военной прокуратуре СибВО. В шесть часов рабочий день заканчивался и я должен был уходить вместе со всеми, чтобы вернуться на следующее утро. Волнение мешало сосредоточиться; разбирать слепой карандашный текст с множеством сокращений оказалось нелегко, а через три дня мне предстояло улетать из Новосибирска. Прикинув, что чуть ли не все эти дни уйдут у меня на расшифровку, я украдкой сунул блокнот в портфель, унес к себе в гостиницу и там, в номере, засиживаясь до полуночи, за два вечера переписал дневник Пепеляева в свою рабочую тетрадь, чтобы сэкономить дневное время на копирование других документов. Был сильный соблазн не возвращать его, а увезти в Москву. Никто бы не заметил пропажи, бояться было нечего, но я совладал с искушением и перед отъездом вернул дневник на место.

Результатом авторского поиска, ограненного художественным мастерством, стала история двух героев Гражданской войны. Один из них – 
Анатолий Пепеляев (1891–1938), уроженец Томска, потомственный дворянин, защищавший Родину в годы Первой мировой войны, сделавший блестящую военную карьеру и уже в двадцать семь лет произведенный в генерал-лейтенанты. «Его слава была так велика, что, когда Колчак заболел и неделю находился между жизнью и смертью, общественное мнение прочило Пепеляева на место верховного правителя». Другой персонаж – Иван Строд (1894–1937) – родился в семье военного фельдшера в Витебской губернии. По молодости Строд бы анархистом, и его путь был тернист и проникнут фатализмом. «Однако сам он <Строд> говорил, что поехал в Москву искать какую-нибудь работу, не нашел, подался в Казань, но и там с работой было плохо. Кто-то посоветовал ему поискать ее в Сибири, а по дороге, тоже по 
чьей-то рекомендации, Строд решил добраться до Владивостока, чтобы оттуда эмигрировать в Америку. Однако дальше Иркутска его как бывшего офицера на восток не пропустили. Помотавшись по городу, он не нашел ничего лучшего, как вступить в Красную гвардию. Мятеж Чехословацкого корпуса поставил его в ряды защитников Центросибири». И вот судьба свела этих героев во время решающего (назвать его «генеральным» язык не повернется) сражения в ходе Якутского мятежа, уже на исходе Гражданской войны,  – в «Ледяной осаде при Амге» (осада Сасыл-Сысы) с 13 февраля по 5 марта 1923 года. Строд удерживал позицию против Пепеляева; другой красный отряд взял важный близлежащий пункт и выдвинулся на помощь; группа Пепеляева вынуждена была отступать, пока ее не догнали на восточных границах страны. Пепеляева осудили на 10 лет, и он смог немного подышать воздухом свободы; Строд стал народным героем и писателем, но влиться в новое общество не смог. Пути обоих закончились в годы Большого террора.
Несмотря на совершенно разное происхождение и разные характеры командиров, они вместе со своими солдатами столь героически боролись за Сасыл-Сысы, что в этой точке противостояния их образы тесно переплетаются, и становится неважным, каким образом они подошли к этому рубежу. И вообще, одной из тем книги является роль случайности в выборе стороны, за которую ты воюешь в ходе Гражданской войны. И Пепеляев, в одно время разочаровавшийся в белом движении, при определенном раскладе мог оказаться на другой стороне, а уж про Строда и говорить не приходится – в этом плане его образ напоминает персонажа блестящего фильма Луи Маля «Лакомб Люсьен» по сценарию последнего нобелевского лауреата (2014 год) из художников-прозаиков Патрика Модиано. В этом фильме заглавный герой, провинциальный крестьянский юноша, знать не знал куда податься, попробовал к французским партизанам – не получилось, и он, ничтоже сумняшеся, пошел в гестапо. Случайность. А в «Зимней дороге» – Гражданская война – время еще большой неразберихи. Поэтому не стоит удивляться, что на страницах книги повсеместно разбросаны перебежчики и просто люди, не понимающие, что такое – хорошо, а что такое – плохо. Этим данная книга близка «Тихому Дону»: выбор стороны крайне случаен и куда чаще объясняется местом, окружением и выгодой, а уж потом идеалами и устремлениями.
Хаос Гражданской войны столь непредсказуем, что стоит немалых сил не скатиться в чевенгуровщину: и если Шолохов достиг этого во многом через тему казачества, то в «Зимней дороге» Юзефович использует местный колорит Якутии и соседних регионов, дабы успокоить неразбериху экзистенциального. Как много произведений посвящено тому, насколько все было запутано в годы Гражданской войны, как человеческие судьбы пробирались через частокол случайностей, нередко на выходе либо стараясь забыть про прошедшее, либо пытаясь соорудить легенду о том, что ими двигало. Простые писатели часто захлебываются в описании этой сумятицы; Андрей Платонов же довел ее до такого абсурда, что создал гениальный образ. Единственный вариант изобразить Гражданскую войну не фарсом, а трагедией, проникнутой лирикой, это взять «Чевенгур» и даже не отразить, а вывернуть наизнанку. И писателям в этом нелегком деле действительно может прийти на помощь какая-то точка опоры, и наилучшая – звездное небо над головой, то есть что-то вечное, непреходящее; в случае «Зимней дороги» – 
Сибирь.
В поисках создания атмосферы вечности этого региона автор прибегает не только к своему мастерству и к репликам действующих лиц, но и использует лирические отступления, обращаясь к великим писателям прошлого: Ивану Александровичу Гончарову и Владимиру Галактионовичу Короленко. Взгляд из прошлого как бы распоясывает время в целом довольно сжатого в этом плане действия «Зимней дороги», и читатель понимает, что основной причиной этого является именно запредельность такого понятия как «Сибирь». «Кто не бывал Улиссом на своем веку и, возвращаясь издалека, не отыскивал глазами Итаки? – 
мысленно восклицал Гончаров при виде Аяна, с грустью думая о том, что отсюда до Петербурга ему предстоит добираться сушей. – Но десять тысяч верст остается до той красной кровли, где будешь иметь право сказать: я дома. Какая огромная Итака и каково нашим Улиссам добираться до своих Пенелоп!» (И.А. Гончаров).
Таким образом, Юзефовичу удается создать, несмотря на все сложности, художественную атмосферу рационального в Гражданской войне, во многом благодаря чему «Ледяная осада» с ее фантасмагорией выглядит абсолютно реальной.

 «Нужно было как-то восстанавливать укрытия, – пишет Строд. – Но чем? Никакого материала у нас нет. Спрашиваю у Жолнина: “Сколько во дворе убитых?” – 
“Наших человек пятьдесят. А с белыми больше ста будет”. Выручили мерт-
вые... Всю ночь исправляли красноармейцы разрушенные окопы. Подтаскивали 
замерзшие обледенелые трупы, примеряли, переворачивали, укладывали рядами, заменяли один труп другим: “Этот длинный, не подходит. Тащи покороче. Вон того бери – кажется, Федоров”. Небольшие дыры в стенах окопов затыкали конскими головами. К утру новые окопы были готовы. Напрасно белые открывали сильный пулеметный огонь – мертвые тела тверды как камень, их можно разбить только из орудий».
Неизвестно, как отреагировали пепеляевцы на появление этих инфернальных стен, но и Вишневский, и Грачев предпочли забыть, что дружинники день за днем расстреливали своих же мертвецов. Безумие войны миновало, а оставшимся в Харбине вдовам лучше было не знать, что сталось с их мужьями.
<...>
Начался обстрел: «Звякали пули о мерзлые тела, отрывали пальцы, куски мяса, попадали в голову. От удара пули голова раскалывалась, и внутри был виден серый окостеневший мозг. Труп вздрагивал, некоторые падали наземь. Их клали обратно. Казалось, мертвые не выдержат сыпавшихся на них ударов и закричат: “Ой, больно нам, больно!”»

Удерживаясь на позиции реального, Юзефовичу значительно легче работать с описанием переживаний главных героев, ведь появляется возможность не только читать тексты самих персонажей, но и интерпретировать события, очищенные от абсурдности Гражданской войны. Образы становятся более цельными и объемными; более глубокими становятся периодически проступающая меланхолия Пепеляева, его поиски высших идеалов и переживания по поводу того, не превратился ли ранее гордо развивающийся стяг в облезлую тряпку; отчаянность Строда не выглядит сумасбродством самоубийцы, его вольнолюбие и неприкаянность переливаются то красками лидера, то красками белой вороны.
В то же время объемность образов персонажей вместе с установкой на нейтральность автора создают видимость их причастности к силам добра. С другой стороны, приходится одергивать себя: а что они такого хорошего сделали? Не привела ли сверхзадача Юзефовича не скатиться ни в одну из сторон ко все той же тенденциозности, хоть и специфического рода? Быть может, это История вместе с мастерством автора создала столь положительные образы, а прообразы так и остались для нас непостижимыми?
Сложно ответить на эти вопросы. Но принципиально отметить, что очень важным Юзефовичу видится нравственный закон внутри его героев. Пепеляев вообще легендарен своим милосердием на фоне ужасов той войны: смертных приговоров не подписывал, пленных предпочитал отпускать и уж тем более никаких экзекуций в духе барона Унгерна за ним не числилось. Строд тоже обладал изрядным состраданием, поэтому не стоит удивляться тому, какой болью пропитано его описание зверств нового Чингисхана.

Преследуя Азиатскую дивизию Унгерна, партизаны вошли в дымящиеся развалины станицы Кулинга. «Грустно и больно было, – вспоминал Строд, – смотреть на это особенное кладбище, на котором вместо крестов и памятников возвышались почерневшие трубы печей, напоминавшие вместе с обугливающимися, догорающими бревнами, что здесь недавно стояли дома, жили люди».
Несколько казаков из Кулинги ушли к партизанам, за это Унгерн приказал ее сжечь. Семьи изменников сожгли вместе с домами. Двери подпирали кольями, и тех, кто пытался выбраться из окон, оглушали и зашвыривали обратно в огонь.
«Вот у одного дома, – продолжает Строд, – кучка казаков разбрасывает обгорелые бревна. Один нагнулся, что-то схватил руками, выпрямился со смертельно бледным лицом, полными ужаса и отчаяния глазами уставился в одну точку, мучительно застонал и, заскрежетав зубами, упал на горячую золу, прижимая к груди потрескавшийся череп ребенка… Возле другого дома казак нашел в погребе сгоревшую жену. Стоит над трупом, называет его самыми ласковыми, нежными словами: “Солнышко ты мое ясное, Авдотьюшка ты моя ненаглядная, лебедушка милая, никогда больше не увижу я тебя, не услышу твоего голоса”, а сам целует кости с кусками уцелевшего на них мяса».

Красному командиру во многом было даже сложнее сохранить принципы нравственности, потому что над ним было большое количество начальников, и он вынужден был идти на множество хитростей, например, откровенно включать дурака (что ему в итоге аукнулось).

Строд приехал в Москву и предстал перед ней <Центральной Контрольной комиссии ВКП(б). – прим. А. Р.> лично. Защищаясь, он отрицал обвинение в симпатии к «бандитам», а отказ их уничтожить объяснял тем, что не в силах был это сделать из-за малочисленности и небоеспособности своего отряда.
«У меня были такие трусы и подлецы, каких я никогда не имел, – сетовал Строд, но доводы, свидетельствующие об их нравственной низости, приводил довольно странные: – Они теряли патроны, гранаты и даже винтовки».
Это говорит о расхлябанности его недотепистых бойцов, но никак не об их моральном облике. Кажется, эмоциональность первой фразы связана с тем, что слова «трус» и «подлец» постоянно присутствовали у Строда в мыслях. Они характеризовали его самого, каким он мог стать, если бы подчинился приказу Буды. Эти два слова – знаки опасности, которой ему удалось избежать.

В комиксах Бэтмен и Супермен тоже показаны милосердными, старающимися не лить кровь. Стоит отметить, что в ряде эпизодов каждый из героев убивал своих оппонентов (и порой очень жестоко), но это остается несколько в стороне от общественного внимания. Очевидно, что и у Пепеляева, и у Строда были случаи, когда жизнь заставляла их не щадить врага, – ведь до своего противостояния они прошли очень долгий путь, и сложно себе представить, что смогли избежать этой участи воина, – однако Юзефович нарочно обходит этот факт стороной. Куда важнее прочувствовать их милосердие, выглядящее как бич Божий. Нравственный выбор супергероев комиксов базируется на их безграничной силе, на их запредельной уверенности в себе, сомнения в ней если и возникают, то быстро глушатся осознанием своего превосходства. Пепеляев и Строд отлично понимают, что они мгновенно смертны, и, балансируя на тонкой грани своего существования, им мучительно сложно раз за разом оставаться верным своим идеалам.
Стоит отметить, что в «Зимней дороге» действительно непропорцио-
нально мало уделено места жизни двух главных героев в первые годы Гражданской войны, а ведь там тоже было очень много интересного. Например, старший брат Пепеляева вообще являлся штатской правой рукой Колчака и был расстрелян вместе с ним в Иркутске; с этим связано множество интересных историй, о которых Юзефович упоминает редко. Оба – и Строд, и Пепеляев – прошли через несчетное число сражений и операций, интригующих и судьбоносных. Но автор все события, предшествующие «Ледовой осаде», преподносит очень дозированно, 
планомерно подводя читателя к месту финального сражения. А вы говорите, что роль автора в документальной прозе минимальна!
Про семейную жизнь героев рассказано не так много, и, исходя из этого пункта, можно сделать вывод, что самый главный герой в этом произведении все же один – Пепеляев. Про личную жизнь Строда написано немного, и она для сюжета преимущественно играет роль фона и разъяснений. Взаимоотношения же белого генерала с женой составляют отдельную сквозную сюжетную линию и затрагивают такую тему, как «любовь и брак во время Гражданской войны». Будучи самодостаточной, эта линия как бы резонирует с набившей оскомину историей про любовный треугольник Колчака. Здесь – драматизм в простоте. Юношеский брак, дети, постоянные расставания, непонимание того, что есть их любовь, и печальный конец. И все же стоит отметить, что Юзефович предпочел здесь не доводить до совсем уж горько-щемящего. Причины можно найти две. Первая: возможно, он боялся перейти ту черту, за которой его произведение по духу переставало бы быть документальным. Второе: ненароком могло произойти некоторое смещение акцентов, которое отвлекло бы от главных сюжетных линий. И все же, объективно говоря, кажется, в любовной линии что-то на художественном уровне не защелкивается, отдельные внутренние конфликты Пепеляева как-то неорганично переливаются друг в друга, не создавая целостной картины.
Желая не просто не растворить своих главных героев в бесчисленном множестве второстепенных персонажей, а даже усилить их образы, Юзефович очень вдумчиво выпускает на страницы своей книги новых лиц. Профессиональные историки, забывая о том, что перед ними все же художественная литература, высказывали неуместные замечания о несвоевременности появления и несоразмерности «экранного времени» и заслуг некоторых героев. В действительности же в этом кроется не лукавство, а как раз ресурсы документальной прозы: решая художественные задачи, можно о чем-то говорить больше, о чем-то меньше, о чем-то вообще промолчать. Поэтому нецелесообразны претензии о том, что слишком мало Колчака (а ведь главный белый), недостаточно про старшего брата Пепеляева, Байкалов как персонаж появляется поздно, а Артемьев, наоборот, расписан слишком подробно. Второстепенные герои играют преимущественно вспомогательную роль, во-первых, усиливая атмосферу произведения, во-вторых, противопоставляясь Пепеляеву и Строду. Например, тот же Артемьев, помимо того что важен фактологически, несет на себе печать сумбура Гражданской войны: почти всю войну воевал на стороне красных, но со временем разочаровался в этом, а одна из речей Строда окончательно убедила его в необходимости перейти на сторону белых. Интересен и образ правой руки Пепеляева – Евгения Кондратьевича Вишневского – этакий осколок прежней империи, несколько приземленнее своего руководителя; успех его побега как символ того, что и в жизни безнадежные побеги могут увенчаться успехом. И особую атмосферу создает память об ужасах, учиненных бароном Унгерном.
Но особо хотелось бы отметить образ красного командира Карла Карловича Байкалова.
Сюжет великолепного фильма Стэнли Кубрика «Тропы славы» посвящен тому, как сильно мир военных пропитан поиском личной выгоды, даже когда это крайне контрпродуктивно для твоей страны и даже когда это неэтично и аморально; и быть может, еще хуже, что корысть начинает видеться даже там, где ее нет. Мир войны генерирует столь агрессивное конкурентное поле, что даже общность интересов порой не может его подавить. Тем паче что людям часто кажется, будто они достойны большего и что несправедливость может быть только против них и никогда – на их стороне. Еще больше ситуация осложняется, когда люди действительно потом и кровью заслужили полученное. Приведем отрывок, говорящий о том, что сверхидеализм Пепеляева порой был просто нечестным по отношению к товарищам.

Чтобы спаять добровольцев одушевляющим чувством равенства, Пепеляев хотел упразднить погоны, но возмутились офицеры, и ему пришлось отступить. Протест возглавил полковник Аркадий Сейфулин. Дворянин, на германский фронт он почему-то попал рядовым и, по словам Пепеляева, выслужил свой полковничий чин кровью двадцати семи ранений. Для таких, как Сейфулин, тяжело зарабатывавших себе на кусок хлеба в созданных Пепеляевым артелях, офицерские погоны оставались единственным наглядным подтверждением их жизненного успеха.

Карл Карлович Байкалов не был каким-нибудь трусливым карьеристом, сам прошел через множество сражений. Он был героем Монгольской операции: интересно, что в «Зимней дороге» случайно или специально не упоминается о том, как он сам выдержал полуторамесячную изматывающую осаду против белогвардейцев. Свое поражение в «Ледяной осаде» Пепеляев осознал, когда услышал, что как раз-таки Байкалов взял близлежащую Амгу. В этот момент Карлу Карловичу выдвинуться бы на помощь отряду Строда, но Байкалов словно не видел в этом смысла: то ли считал, что сами справятся, то ли считал, что им уже ничего не поможет и стоит ими пожертвовать.

Как уверяет Байкалов, письмо Строда он получил на второй день после штурма, то есть 3 марта, но сам Строд пишет, что отослал его в ночь на 4 марта. Разница в один день чрезвычайно важна. «Ледовая осада», как по аналогии с «Ледовым походом» остатков армии Колчака из-под Красноярска в Забайкалье стали называть оборону Сасыл-Сысы, превратилась в главное событие Гражданской войны в Якутии, и, чтобы сократить необъяснимый разрыв между взятием Амги и освобождением Строда, последнее в рапортах Байкалова датировалось двумя сутками раньше, чем это произошло на самом деле. В его докладе командованию 5-й армии говорится: «Тотчас (после взятия Амги. – Л. Ю.) из населения были сформированы отряды для обороны Амги, и наши части пошли на помощь Строду, которого 3 марта и выручили».
В своих воспоминаниях Байкалов излагает другую версию. Сразу после штурма, рассказывает он, измученные бойцы завалились спать, но на следующий день, 3 марта, еще не зная, что осада Сасыл-Сысы снята, он направил туда дивизион ГПУ во главе с уполномоченным Мизиным. Байкалов умалчивает, что портить с ним отношения ему не хотелось, настаивать на немедленном исполнении приказа он остерегся, поэтому дивизион выступил из Амги только утром 4 марта.
На полпути Мизин встретил перебежчика Михайлова с письмом Строда, прочел его и повернул назад, рассудив, что, если осажденным ничто не угрожает, идти в Сасыл-Сысы ему необязательно. Ни он, ни Байкалов не думали, что это место скоро станет священным, а Строд, на которого оба привыкли смотреть свысока, будет объявлен победителем вышедшего из моря дракона, спасителем обреченной ему в жертву девы Якутии. Байкалов с Мизиным упустили шанс встать обок с главным персонажем будущего мифа, хотя им всего-то и нужно было вовремя явиться к израненному герою с глотком вина и словом благодарности. В итоге Строд разделил славу не с ними, а с Курашовым, с самого начала прорывавшимся именно к нему.

Досада на себя и обида на Строда за упущенную славу привели к тому, что Байкалов раз за разом находил способ дискредитировать героя. Тем самым Байкалов с его расчетливостью и карьеризмом как бы противопоставляется Строду, а через это и Пепеляеву.
В то же время, а так ли уж безнравственно поведение Байкалова с военной точки зрения?
Когда командир дивизии оставляет батальон прикрытия, из которого большинство погибнет, можно сказать, что с точки зрения абстрактной морали он – убийца, а с точки зрения командира дивизии он – человек, который спасает всех остальных. Здесь коммандер Спок сказал бы: «Интересы большинства превыше интересов меньшинства… или одного». Бывают совершенно разные ситуации и надо очень осторожно оценивать моральную сторону поступков людей.
Совершенно не исключено, что из имеющейся у него информации Байкалов действительно пытался выбрать оптимальное решение. Карл фон Клаузевиц писал: «Война – область случайности: только в ней этой незнакомке отводится такой широкий простор, потому что нигде человеческая деятельность не соприкасается так с ней всеми своими сторонами, как на войне; она увеличивает неопределенность обстановки и нарушает ход событий». Военный теоретик поясняет, как же много факторов, в которых эта случайность кроется: местоположение соперника, твое местоположение, погода, достоверность информации и прочее. Задним числом кажутся нелепыми просчетами некоторые решения военных, в то время как в момент событий они могли действовать, словно с повязкой на глазах.
Другой разговор, что если бы Байкалов оказался в ситуации, когда абстрактная мораль остро противоречит военной логике, командир наверняка выбрал бы последнее. И вот этим он отличается от Пепеляева и Строда. 
 Когда в описанной тремя абзацами выше ситуации командир дивизии не оставляет батальон прикрытия и дает приказ отступать всем вместе, может резко увеличиться вероятность того, что вместо нескольких сотен погибнет несколько тысяч. Но посчитаем ли мы, что эти потери на совести командира дивизии?
Насколько вообще уместны те или иные проявления гуманности главных героев с военной точки зрения? Не перебарщивают ли они в желании остаться моральными? Даже сам Пепеляев порой начинает сомневаться в правильности своих поступков.

В частных разговорах наверняка обсуждалась возможность захвата какого-нибудь стоящего на рейде судна – с тем, чтобы заставить капитана плыть по нужному маршруту. Технически это казалось осуществимым, но грозило полицейским преследованием в Китае, к тому же для Пепеляева было неприемлемо по моральным соображениям. От безысходности он скрепя сердце вернулся к тому разговору, который Вишневский завел с ним полгода назад – об изъятии крупной партии пушнины с охотских складов купца Никифорова. Тогда Пепеляев отверг эту затею, а сейчас раскаивался в своей излишней принципиальности.

Однако все-таки Пепеляев редко задумывается о том, что его гуманность порой боком выходит его солдатам – чрезмерное милосердие к посторонним оборачивается непреднамеренной жестокостью к своим. Стоит отметить, что товарищи генерала оказываются людьми не только преданными своему командиру, но и его идеям, что питает волю. Людей же Строда, в свою очередь, поддерживает не столько осознание своего миссионерства, сколько пафос героизма, который так и источает Строд. Вероятно, ему было куда сложнее, в отличие от очень авторитетного Пепеляева, сохранять чувство чести в своих рядах в ситуации, когда дуновения смерти ощущалось столь явно. Сила отчаянного мужества столь привлекательна, что производит впечатление как на участников событий, так и на сторонних наблюдателей.

За Стродом стояла вся мощь красной Москвы, за Пепеляевым – не было никого, но мы всегда больше сочувствуем осажденным, чем осаждающим. Как бы все ни обстояло в большом мире, в этой точке пространства они в меньшинстве, они страдают, они уже потерпели поражение, раз им пришлось уйти под защиту крепостных стен, а нам свойственно верить, что правда – на стороне слабейших. Все грехи прощаются им за то, что они замкнуты в кольце укреплений, как душа в теле, как узник в темнице, как Хома Брут – в восставшем из круговой черты на полу незримом столпе, о который бессильно бьются силы тьмы. Кажется, осажденные противостоят не столько другим людям, сколько хаосу и смерти, и мы не потому желаем им выстоять, что они во всем правы, а потому, что они всего лишены. Чем труднее им оставаться людьми, тем сильнее наша вера в их человечность. Нам хочется думать, что внутри этого магического круга все равны, объединены братской любовью и, как сироты, жмутся друг к другу в поисках последнего оставшегося для них в мире тепла.

И все-таки, несмотря на местами разную эволюцию моральности двух главных героев, закрадывается подозрение, что у обоих эта моральность доходит до той патологической и едва ли не параноидальной степени, за которой становится самоцелью, рискующей обернуться диаметрально противоположными последствиями. Куда более острым вопросом для нашего общества, чем Гражданская война, являются ряд тем сталинского правления, и одна из них – причины Большого террора; среди популярных: чистка рядов от потенциальных предателей или просто малахольных в преддверии большой войны.
Конечно, к началу Великой Отечественной войны Пепеляев и Строд были бы уже немолоды, и сложно себе представить, в каком бы качестве на нее попали (и попали бы вообще). Но стоит все-таки проанализировать эту возможность. Приведем отрывок из стихотворения Константина Симонова 1942 года:

Если ты не хочешь отдать 
Немцу с черным его ружьем 
Дом, где жил ты, жену и мать,
Все, что родиной мы зовем, –
Знай: никто ее не спасет,
Если ты ее не спасешь;
Знай: никто его не убьет,
Если ты его не убьешь.

И пока его не убил,
Ты молчи о своей любви,
Край, где рос ты, и дом, где жил,
Своей родиной не зови.
Если немца убил твой брат, 
Пусть немца убил сосед, – 
Это брат и сосед твой мстят,
А тебе оправданья нет.
За чужой спиной не сидят,
Из чужой винтовки не мстят.
Если немца убил твой брат, – 
Это он, а не ты солдат.

Так убей же немца, чтоб он, 
А не ты на земле лежал,
Не в твоем дому чтобы стон,
А в его по мертвым стоял.
Так хотел он, его вина, –
Пусть горит его дом, а не твой,
И пускай не твоя жена,
А его пусть будет вдовой.
Пусть исплачется не твоя, 
А его родившая мать, 
Не твоя, а его семья
Понапрасну пусть будет ждать.

Так убей же хоть одного!
Так убей же его скорей!
Сколько раз увидишь его,
Столько раз его и убей!

Удивительной силы строки нашего классика должны были развеять сомнения у русских солдат в соответствующих ситуациях. Но, несмотря на то что Гражданская война и международная – две большие разницы, не покидают подозрения, что и в такой ситуации главные герои «Зимней дороги» могли бы найти место для возвышенной этики. 
И если про Строда это чуть менее вероятно, то Пепеляев наверняка бы потворствовал своим моральным прихотям, несмотря на весь свой патриотизм и опыт участия в Первой мировой войне, что в определенных условиях стоило бы рассмотреть как предательство.
Как это ни ужасно, но для образов этих людей может быть и хорошо, что сами эти люди не дожили до начала Великой Отечественной войны. Парадокс: то, что сегодня кажется рыцарством, завтра будет восприниматься как измена.
И все-таки нельзя забывать, что настоящие люди могут быть куда сложнее тех образов, которые не только мы, но и они сами вокруг себя создают. Вполне возможно, сами Пепеляев и Строд были немного другими, чем хотели казаться окружающим и себе. В основе «Зимней дороги» лежат дневники и мемуары героев, и как всегда в такой ситуации встает справедливый вопрос о достоверности этих источников. Причем проблема не только в злом умысле или невнимательности, а даже в абсолютно искренних ошибках авторов текстов: прошлое нередко имеет склонность формироваться в виде набора комфортных для человека представлений. Проблема истории: летопись является лишь субъективным видением автора летописи, которое может быть продиктовано какими угодно эмоциями. Реально произошедшие события, настоящая История, всегда будет оставаться несколько ноуменальным явлением, и прошлое подобно будущему может казаться не менее разветвленным. Но это не должно удручать: ведь эта разветвленность, если составлена честно, может давать еще большее понимание динамики событий, так как теорему Томаса никто не отменял («Если человек определяет ситуацию как реальную, она – реальна по своим последствиям»). Поэтому наука история именно в той форме, в которой она обречена существовать вечно, с неразрешимой проблемой достоверности, может дать куда более полное понимание прошлого, чем просто набор трансцедентально точных последовательных фактов.
Наука физика в силу того, что работает с объективными величинами (вернее, постулированными как таковыми), считает, что прошлое может быть достоверно определено. Для науки экономики характерно остроумное наблюдение Хонгрена: «Среди экономистов реальный мир зачастую считается частным случаем». Это свидетельствует о том, что экономика, формально являясь общественной наукой, во многих своих областях оперирует математическим аппаратом, и для нее является необходимостью использовать вариативность истории как способ создания достаточной выборки при борьбе с нерепрезентативностью; для экономики сомнительность достоверности прошлого – и добро, и зло в одном флаконе. Говоря о науке истории, хочется вспомнить о фразе: «История не имеет сослагательного наклонения». Этот тезис годен для обсуждения в моменте, но учитывая, как сильно Время затуманивает картину Прошлого, этот тезис абсолютно утрачивает хоть какой-нибудь смысл. Мы говорим, что события развивались из А в Б, а потом в В, но порой Время столь размывает все эти А, Б, В, что мы начинаем иметь дело не с соединенными отрезками, а с пространством возможностей. И само по себе – это не страшно; данное пространство может дать много больше ответов на эпистемологические вопросы. Плохо то, что это пространство возможностей является средством для спекуляций, мистификаций и откровенного вранья. И в этой ситуации цель добросовестного историка – очищать поток возможной истории, а не загрязнять корыстными устремлениями и личными прихотями.
Аналогичные устремления должны быть и у документалиста (хотя и с некоторыми вольностями), и в своих многочисленных, порой навязчиво декларативных, отступлениях о том, как сложно было докапываться до истины (здесь «истина» в фигуральном значении, чтобы не плодить лишние словесные конструкции), Юзефович как раз затрагивает вопрос этики для историка и документалиста. Дополнительной возможностью углубленно рассмотреть эту тему является Строд-документалист. Герой «Зимней дороги» описывал события противостояния с Пепеляевым в своих книгах, и, несмотря на то что был отягощен агитационным запросом, смог ярко разобрать и исторические, и этические аспекты. Более того, Строд стал заочным учителем одного из лучших писателей, рассказавших о годах Великой Отечественной войны.

Василь Быков, подростком прочитавший «В якутской тайге», говорил, что «долго не мог забыть военного трагизма книги». В этом и заключался секрет ее воздействия. Строд, сам того не желая, написал не мемуары, а трагедию, вернее, трагедийный по природе героический эпос, где не добро борется со злом, а одни герои – с другими и каждый из противников – лишь орудие высшей силы в лице «мирового капитала» или «мирового интернационала», враждующих между собой, как две партии олимпийских богов при осаде Трои. Космический мороз, инопланетные пейзажи с голыми скалами по берегам ледяных рек и бескрайняя снежная тайга – подходящий фон для вселенской битвы.
При всем том формально это было автобиографическое, причем документально подтвержденное повествование о красных героях. Книга вышла большим тиражом и имела шумный успех.

Едва ли творчество Строда было определяющим фактором для появления «Зимней дороги», но очевидна перекличка между метапрозаическими фрагментами произведения и частями, посвященными творческому пути красноармейца. Однако важно отметить, что Юзефович не стал переходить ту грань, за которой данная связь превратилась бы в откровенный пойоменон. Вероятно, метапроза была важна для обозначения именно художественной природы своего произведения, однако перебор с ней 
мог уже поставить «Зимнюю дорогу» на постмодернистские рельсы.
Для писателя, работающего в жанре документальной прозы, важным ресурсом является постоянное решение композиционных вопросов. Переплетение различных фрагментов сильно ограничено природой этих фрагментов, поэтому одной из опций мастерства документалиста является верное складывание этой мозаики. Если монтаж – это мышление режиссера, то композиционность – мышление прозаика-документалиста. На крупном уровне решение было следующим: произведение разбито на небольшие (по 10–20 страниц) главы, которые, в свою очередь, поделены еще на две-три подглавки; в каждой главе рассказ ведется полностью (или преимущественно) об одном из главных героев, за исключением глав, где их пути очень тесно переплетены. Лирические отступления (Якутия, писатели прошлого) невелики и не длятся больше подглавки, что не отвлекает внимания от основных сюжетных линий; метапроза встречается редко, но метко, и появляется через какой-нибудь ассоциативный триггер.
Однако помимо выбора последовательности отдельных отрезков можно еще поиграть с их временным масштабом, и в этом Юзефович действует достаточно классически, замедляя время при непосредственном приближении к решающему столкновению и практически совсем останавливая время, описывая сражение, что довольно органично, ведь время будто остановилось на поле боя взаправду.

Фон – свирепствовавший в городе сыпной тиф, вдобавок зима выдалась необыкновенно суровая даже для этих мест: в первую декаду января 1923 года средняя температура составляла 47,9 градуса мороза, во вторую – на два градуса ниже. Ночами ртутный столбик опускался до пятидесятивосьмиградусной отметки. В такие морозы останавливаются ручные часы, потому что в них замерзает смазка, и при полном безветрии, под ясным звездным небом человек слышит таинственный тихий шум, похожий на плеск листвы или шорох пересыпаемого зерна, – шуршат кристаллики льда, в которые мгновенно превращается влага выходящего с дыханием воздуха. Такой звук якуты называют «шепотом звезд» – поэтично и в то же время с чувством близости проступающих в этой космической стуже иных, нечеловеческих сфер бытия.

И все это «временно́е» решение выглядит очень удачным. А вот в последующих главах данный художественный ресурс, столь успешно применявшийся прежде, утрачивает свою роль, и время становится порой излишне документальным, что придает целой четверти книги некий оттенок послесловия. Даже если Юзефович хотел последние главы описать в духе «жизнь после», время должно было развиваться иначе, хоть и по тем же установленным самим автором законам.
Если касаться непосредственно языка произведения, то стоит отметить, что Юзефович очень здорово перестраивается с фрагментов, где доля документального высока – и тогда пишет чуть суше, на фрагменты, в которых уместно добавить чуть больше художественных красок. Кроме того, стоит отметить мастерство писателя в создании фона, наиболее точно погружающего в социальную атмосферу.

Пепеляева с женой нетрудно представить среди публики на таком спектакле (спектакль был своеобразным показательным судом над главным героем рассказа Л. Андреева «Бездна». – А. Р.)  Оба они – провинциальные интеллигенты, плоть от плоти этих людей, в разгар Гражданской войны бурно обсуждавших «падение» андреевского персонажа из рассказа почти двадцатилетней давности. В Пепеляеве есть наивность, плохо соотносимая с его биографией, зато в очередной раз доказывающая, что дух времени сильнее личного опыта. Участники «литературного суда» за последние годы тоже насмотрелись всякого и наверняка слышали или буквально на днях читали в той же «Прибайкальской жизни» о верхнеудинской гимназистке, которую двое семеновских солдат изнасиловали, задушили и, заметая следы, сожгли в топке бронепоезда. Вероятно, многие из сидевших в зале учителей и учительниц лично знали убитую девочку, но это не мешало им верить, что самое страшное преступление обусловлено воспитанием и средой, беспричинной жестокости не бывает и преступник, особенно если он учился в университете, всегда раскаивается в совершенном злодеянии. Эти люди еще не поняли, в каком мире им предсто-ит жить.

Великолепны авторские художественные ремарки в главах, описывающих Ледовую осаду. Причем это ценно не только само по себе, но и, как уже говорилось выше, при решении задачи изобразить события Гражданской войны не столь фантасмагорично, как их нередко изображают.

Все это можно прочесть как историю овладения богом забытой деревней на краю Якутии, которая и сама была краем света, а можно – как вечный сюжет о поиске ключа к бессмертию или к замку спящей царевны. Герой плывет по морю, идет через заколдованный лес, где не жужжат насекомые и не поют птицы, восходит на ледяную гору, отделяющую мир живых от царства мертвых, вязнет в трясине, теряет коня, становится жертвой предательства и, с честью выдержав все испытания, обретает искомое, чтобы с ужасом обнаружить: этот ключ не подходит к нужной двери и над всеми, кому он достается, тяготеет проклятье.

На исходе Гражданской войны, в мире, где самый грозный враг – не противник, а мороз, красные и белые уже не питали ненависти друг к другу и постоянно предлагали друг другу сдаться. Никому не хотелось убивать таких же русских людей, как они сами. Населенная непонятным народом чужая холодная земля, за власть над которой они сражались, объединяла их равной враждебностью к тем и другим.
«Давайте-ка закурим, – предлагали пепеляевцы красноармейцам, спросонья не понимавшим, что происходит. – У нас табачок харбинский, первосортный».

Однако с сожалением стоит отметить, что концовка оказалось не столь удачной. Причиной можно назвать несколько потерянное в последних главах чувство ритма.
Мне трудно объяснить, для чего я написал эту книгу.
То, что двигало мной, когда почти двадцать лет назад я начал собирать материал для нее, давно утратило смысл и даже вспоминать об этом неловко.
Взамен могу привести еще одну цитату из Метерлинка, которую Кронье де Поль в сентябре 1922 года на борту «Защитника» по пути из Владивостока в Аян выписал в свою книжечку, как если бы думал при этом о Пепеляеве и Строде:
«Мы знаем, что во вселенной плавают миры, ограниченные временем и пространством. Они распадаются и умирают, но в этих равнодушных мирах, не имеющих цели ни в своем существовании, ни в гибели, некоторые их части одержимы такой страстностью, что, кажется, своим движением и смертью преследуют какую-то цель».

С одной стороны, автор попытался зарифмовать концовку с разбросанными по книге цитатами из Метерлинка, с другой – туманной, но понятной метафорой подытожить путь главных героев. Казалось бы, хороший замысел. Но именно из-за потери некоторой энергетики порох в патронах, припасенных на концовку, немного отсырел. Выстрелы хоть и происходят, но не столь звучно, как могло бы.
Вот уже три года подряд главными книгами года становятся произведения, написанные на очень острые тематики, словно провоцирующие общество на жаркие дискуссии. Если в случае «Обители» и «Зулейхи…» речь была про лагеря 20–30-х годов, то «Зимняя дорога» – про Гражданскую войну. И помимо высочайшего художественного уровня эти книги роднит как раз-таки принципиальное желание авторов не занимать какую-то одну (белую или черную), наперед выбранную позицию, желание разобраться в безумной полифонической какофонии описываемых событий и через это увидеть их глубинную суть. «Тот не писатель, кто не прибавил к зрению человека хоть немного зоркости» (Паустовский). Конечно же, болезненные антисоветчики будут говорить, что Прилепин приукрашивает быт лагерников на Соловках, но мы же понимаем, что эти люди могут договориться до того, что при Сталине было арестовано полтора миллиарда человек. Ярые же сталинисты будут говорить, что Яхина все фантазирует про дикие жертвы при переправке людей в лагерь, но эти граждане могут так все посчитать, что выясниться, мол, сейчас и в России, и в США репрессируют больше, чем во время правления Сталина. Что ж, людей захлестывает, они начинают сначала сами для себя тенденциозничать и даже откровенно фантазировать, а потом, поверив во все это, выдают за неопровержимые факты. И Гражданская, и лагеря – как раз те темы, которые еще многие годы будут собирать огромное количество людей с крайними, доходящими до неадекватности, взглядами.
Кстати, хочу огорчить тех, кто считает, что наличие таких поляризующих общество исторических тем свойственно именно русскому народу. Например, для Германии история бомбардировки Дрездена является очень болезненной темой, и вопрос о количестве жертв во время нее еще долго будет открытым. Понятно, что многое упирается в технологии подсчета, и коридор от 25 тысяч погибших до 135 тысяч не выглядит столь уж странным. Однако находятся как те, кто утверждает, что погибших было около 13 тысяч и не стоит так сильно ворошить прошлое – для военного времени это допустимые жертвы среди мирного населения, так и те, кто насчитывает 1 миллион погибших, приравнивая тем самым бомбардировку Дрездена к холокосту и называя ее геноцидом немецкого народа. Вопрос до сих пор не закрыт, и понадобится еще время, чтобы пепел Клааса перестал так звонко стучать в сердца.
История противостояния Пепеляева и Строда должна восприниматься нашей не для доказательства каких-то черт нашей ментальности. Нет, она должна восприниматься нашей, потому что это наша боль и наша внутренняя  борьба.
Часто, когда в рамках застольной беседы поднимается тематика Сталина или тематика Гражданской войны, все заканчивается какими-то зашоренными и ненужными идеологическими спорами, где собеседники заранее нефальсифицируемы. И именно книги Прилепина, Яхиной и Юзефовича превращают плоский мир этих споров в объемную действительность. Совершенно не обязательно, что эти книги должны вести к каким-то компромиссам и даже солидарности. Достаточно хотя бы какого-то примирения, не обязательного такого пафосного, как у двух главных героев; все же фоном для их примирения был пафос революции.

Судьи, однако, упорно искали доказательства «жестокости» пепеляевцев. Строду пришлось подчеркнуть, что стрельба разрывными пулями, о чем он сам же и рассказал, была вызвана не садизмом белых, а их стремлением заглушить орудийные выстрелы и скрыть от осажденных начавшийся штурм Амги.
«Повстанцы допускали зверства, но после прибытия Пепеляева зверства прекратились, – резюмировал он, по сути дела выступая в роли свидетеля защиты, а не обвинения, как Байкалов. – Пепеляев издал приказ не трогать пленных. 
Я считаю его гуманным человеком».
С его регалиями он мог позволить себе многое, и все же соотнести слово «гуманность» с виднейшим контрреволюционным генералом даже на его месте решился бы не всякий.
Пока Строд, закончив давать «показания», оставался на сцене, подсудимые на передних скамьях начали перешептываться. Затем Пепеляев встал и обратился к суду с просьбой разрешить ему сделать «небольшое заявление».
«Мы, все подсудимые, – получив согласие, сказал он, – знаем о необычайной доблести отряда гражданина Строда и выражаем ему искреннее восхищение».
И, вероятно, после паузы, в стенограмме процесса не отраженной, добавил: «Прошу это мое заявление не посчитать попыткой облегчить нашу участь».
После таких слов они со Стродом вполне могли бы пожать друг другу руки. В тех обстоятельствах это было невозможно, но фактически примирение между ними состоялось.

Для Юзефовича вопрос примирения несет и поэтическую, и этическую компоненту, и сложность этого вопроса словно бы выносит его за пределы земного.

Зимой 1883 года Короленко из Иркутска везли в якутскую ссылку, в Амгу. Он, рассказывается в его «Истории моего современника», тогда еще не бросил писать стихи и в пути мысленно, поскольку записывать было нечем и не на чем, сочинял поэму о посмертном примирении Александра II и народовольца Андрея Желябова. В возке Короленко «не спал ночи, протирая обмерзшие стекла и следя, как над мрачными скалами неслась высоко холодная луна». В «высоком холодном небе» над заснеженной Леной ему мерещились эти «два образа» – спустя два года после их гибели, «когда трагедия дошла до конца», он видел обоих «понявшими и примиренными». Вот, думалось ему, они «смотрят с высоты на свою родину, холодную и темную, и ищут на ней пути той правды, которая сделала 
их смертельными врагами, но когда-то одушевляла и царя, и революционера». Потом эта правда «затерялась среди извилистых путей жизни», потому что «русская толпа» всегда видела лишь одну ее половину. «А между тем, – уже в старости вспоминал Короленко не саму эту так и не написанную поэму, а свое тогдашнее чувство, – есть где-то примирение, и мне чудилось, что оба – и жертва, и убийца – 
ищут этого примирения, обозревая темную родину».
Строд и Пепеляев нашли его не на небесах, а при жизни, когда их трагедия еще не успела дойти до конца.

Идеологическая пропаганда советской эпохи молниеносно сменились на реваншистскую пропаганду 90-х, и времени на более объективный пересмотр если не Гражданской войны, то хотя бы отдельных образов не нашлось. Может, и к лучшему, потому что пройденное время еще сильнее отдалило нас от тех времен, и к нынешним социальным противоречиям все сложнее привязать перипетии борьбы красных и белых. Отложить на время, чтобы окончательно перевести дух. Естественно, эта тема остается этапной для России, но из социальной сферы она все больше смещается в плоскость истории. Криволинейное время восприятия истории смещает Гражданскую войну к допотопному «Кровавому воскресению» и отдаляет от сталинской эпохи.
Еще не так давно было практически невозможно создать неидеологизированный героический образ персонажей Гражданской войны (вернее, не воспринимаемый как неидеологизированный большой частью населения страны). Но время прошло, и, почувствовав ветер перемен, Юзефович предпринял попытку создать новых старых героев и справился с этим вызовом. Причем справился, не пытаясь наделить своих персонажей каким-то мифическим ореолом, – отнюдь, Пепеляев и Строд – это не Ахилл и Гектор нашего времени, это простые смертные, немного приподнявшиеся над бренностью этого мира.
Настоящему воину далеко не обязательно испытывать острую конкуренцию. На войне, как и в жизни, иногда конкуренция мобилизует, иногда угнетает. Но вот образ воина может многократно и многогранно преобразиться, если напротив будет стоять достойный соперник. Героям книги «Зимняя дорога» Анатолию Пепеляеву и Ивану Строду повезло найти достойного оппонента. Нам же повезло, что мастерство и совесть Леонида Юзефовича позволили запечатлеть ему это противостояние в своем произведении. 

Ирина ЮХНОВА

Родилась в 1964 году на Алтае. Окончила историко-филологический факультет Нижегородского госуниверситета им. Н.И. Лобачевского. 
Доктор филологических наук, профессор кафедры русской литературы ННГУ, член-корреспондент Российской академии естествознания. Награждена юбилейной медалью «К 200-летию со дня рождения М.Ю. Лермонтова» и медалью «За мир и гуманизм на Кавказе». 
Живет в Нижнем Новгороде.

«СУДЬБОЙ ДИЛЕТАНТИЗМ 
ВО МНОГОМ МНЕ ДАРОВАН…»
О книге В. Ю.  Белоноговой «Забытая мелодия. Жизнь и труды Александра Улыбышева» (Нижний Новгород: Кварц, 2016)

Есть люди, без которых интеллектуальное и культурное пространство города не стало бы таким, к какому мы привыкли. Они определяют и развивают местную культурную среду, зачастую даже не отдавая себе в этом отчета. Определяют самим фактом своего пребывания в городе, своим жизненным укладом. 
Одной из таких фигур для Нижнего Новгорода стал Александр Дмитриевич Улыбышев. Но что помнят о нем наши с вами современники? Какие ассоциации возникают у них, когда они проходят мимо мемориальной доски, висящей на стене «улыбышевского» дома? К сожалению, у многих – почти никаких. Но есть и те, кто вспомнит о том, что Улыбышев общался с Пушкиным на собраниях «Зеленой лампы», кто-то – тот факт, что он написал первую научную биографию Моцарта, а еще кто-то припомнит, как нижегородцы сверяли по прогуливающемуся Улыбышеву часы: если «Александр Дмитриевич вышел на Покровку, значит, второй час пополудни», – так писал в своем мемуарном очерке А.С. Гациский.
Свою книгу об Улыбышеве Валерия Белоногова назвала «Забытая мелодия. Труды и дни Александра Улыбышева». Название очень точное. Он, действительно, стал уходить из памяти людей, живущих в Нижнем Новгороде, но не из памяти города, потому что многое из того, что он привнес в жизнь Нижнего, определяет его современное лицо, так как получило развитие, стало традицией. Именно благодаря Улыбышеву в Нижнем сформировался тонкий, вдумчивый любитель и знаток музыки, театральный зритель. Вспоминается интервью с Николаем Петровым, всемирно известным пианистом. На вопрос журналиста о том, в каких российских городах он больше всего любит выступать, музыкант ответил: «В Нижнем Новгороде. Там очень хорошая публика. Тонкий, интеллигентный слушатель». В книге рассказывается о музыкальных вечерах в доме Улыбышева, когда время заполняла не типичная для провинциального досуга игра в карты, а исполнение нижегородскими музыкантами-любителями произведений Моцарта, Бетховена, Мендельсона, Шуберта, воссоздается та атмосфера творчества, которая им сопутствовала, восстанавливается тот круг людей, которые вместе с Улыбышевым создавали эти музыкальные события. Подробно рассказывается о сотрудничестве Александра Дмитриевича с журналами в качестве музыкального критика.
Особый интерес представляет глава о том, как шла работа над биографией Моцарта. Ее название – признание самого Улыбышева: «Мысль о Моцарте неотступно следовала за мною среди дум об урожаях ржи и овса…» Так сошлись прозаические, повседневные заботы и занятия и духовная страсть. О том, как рождался этот труд, как формировался главный концептуальный принцип биографического повествования, как работа над биографией позволяла заполнить пустоту «в сердце», рассказывается так, что читатель книги вместе с самим Улыбышевым проходит этот путь. Чтение партитур и «слушание воображением», конечно, не могли заменить непосредственных музыкальных впечатлений, но позволили найти такого глубокого собеседника, как сам Моцарт, творчество которого открылось Улыбышеву, может быть, как никому из его современников. Вот как написано об этом в книге: «Его удивило, что с обстоятельствами жизни композитора, оказывается, внутренне связаны многие его произведения. И связаны ничуть не меньше, чем в поразившей всех загадочной истории Реквиема». Результатом такого погружения в мир композитора стало то, что, по словам Валерии Белоноговой, «биография Моцарта разрослась в философскую книгу о Музыке».
Еще одну сторону музыкального просветительства Улыбышева раскрывает в своей книге Валерия Юрьевна, когда рассказывает о том влиянии, которое Александр Дмитриевич оказал на формирование Милия Балакирева. Посвященные этим отношениям страницы передают особый тип родства – духовного. «Люблю тебя как сына», – признается Улыбышев Балакиреву и делится с ним своими переживаниями: сетует на настигшую его хандру, жалуется на недоброжелательность русской критики по отношению к его книге о Бетховене, пишет о своих пьесах, дает советы, направляет в музыкальных занятиях… Как замечает Валерия Юрьевна, «самые проникновенные из немногих сохранившихся писем Улыбышева – это именно его письма к Балакиреву», – и приводит фрагменты из переписки, которые передают характер этого эпистолярного диалога и раскрывают такие стороны жизни Улыбышева, которые были скрыты даже от его ближайшего окружения.
Не менее интересны страницы о театральной жизни Нижнего Новгорода той поры, о влиянии на нее Улыбышева. Но, пожалуй, самым ценным является возвращение к читателю Улыбышева-драматурга. Несколько лет назад Валерия Юрьевна обнаружила в отделе рукописей Российской национальной библиотеки в Санкт-Петербурге подлинник одной из пьес Улыбышева – «Вздыхатель без денег» (быль-небылица в трех действиях с одним антрактом), подготовила ее к печати и в 2014 году опубликовала текст этой забытой и, как казалось, утраченной пьесы. В дни Улыбышевской ассамблеи по ней был поставлен спектакль на сцене Учебного театра Нижегородского театрального училища. 
В книге же восстановлены те реалии и события из жизни Нижнего Новгорода, которые нашли отражение в пьесе. Так литературное произведение позволило воскресить давно ушедшее прошлое, которое предстало перед читателем как ряд колоритных портретов нижегородских «знаменитостей»: князя Льва Андреевича Гагарина, губернатора 
М.А. Урусова. 
Возвращенная пьеса погружает нас не только в перипетии нижегородской повседневной жизни. Она позволяет по-новому увидеть некоторые литературные контакты, творческую историю других произведений. Так, Валерия Юрьевна высказывает осторожное предположение о возможной встрече Улыбышева с А.В. Сухово-Кобылиным, которое делается на основе выявления схожих деталей, перекликающихся образов в «Свадьбе Кречинского» (комедия, как известно, создавалась в Выксе) и «Вздыхателе без денег».
Литературная деятельность Улыбышева представлена в книге очень широко. Как показала Валерия Юрьевна, художественное наследие Улыбышева – это не только восемь пьес, но и замысел повести «Последняя любовь», а также попытка перевода «Божественной комедии» Данте. 
Когда читаешь книгу, то понимаешь, что еще в XIX веке Александр Улыбышев доказал условность определения «провинциал» и «провинция». Его образ жизни, интеллектуальные занятия – яркий образец того, что, даже живя в отдаленном от столиц имении, можно находиться на самом острие интеллектуальной жизни. И это в XIX веке, когда известия доходили не сразу, когда не было тех средств связи, которыми пользуемся мы сегодня. Это хорошо понимали современники Улыбышева. Валерия Юрьевна приводит воспоминания Михаила Павловича Веселовского, нижегородского, а потом и столичного крупного чиновника. Рассказывая об Улыбышеве, мемуарист делает такое важное замечание: «Живя в провинциальной глуши, он нисколько не отставал от современности. В то время Западную Европу волновали социалистические и коммунистические теории. Александр Дмитриевич за всем этим следил, всем этим интересовался». И это касается не только философских, социальных идей, но и достижений наук вполне практических. 
В книге рассказывается и об агрономических экспериментах Улыбышева. И здесь он оказался новатором, успешно внедряя в своем хозяйстве агрохимические новшества.
В самом начале книги Валерия Юрьевна говорит о «негубернском масштабе» личности Улыбышева. Я бы уточнила это определение. То, как Улыбышев представлен в книге, показывает, что он человек своего – XIX века. Ему присущи те черты и свойства, с которыми в нашем сознании связано представление о человеке той эпохи, которую мы называем «пушкинской». И дело не только в том, что Улыбышев не раз общался с поэтом, был членом «Зеленой лампы» (об этом речь идет в одной из глав). Он, как и лучшие люди пушкинской эпохи, был личностью универсальной, отличался энциклопедизмом познаний, живым интересом к разным сферам человеческой жизнедеятельности. Человек той эпохи был разносторонен и гармоничен – он равно интересовался искусством и наукой, знал несколько иностранных языков, играл на музыкальных инструментах, но также ставил химические опыты, собирал гербарии, интересовался достижениями инженерной мысли. Такими были В.Ф. Одоевский, А.Ф. Вельтман, П.А. Вяземский… Но они сами воспринимали это как норму. Когда-то П.А. Вяземский, подводя жизненные итоги, так написал о себе: «Судьбой дилетантизм во многом мне дарован…» По сути, и А.Д. Улыбышев мог бы адресовать себе эту строчку, да он и сам таким образом оценил когда-то свои музыкальные статьи, назвав их «дилетантскими». Вот только этот дилетантизм был особого свойства. В его основе – глубокое проникновение в суть предмета, творческий подход к любому занятию, умение видеть, куда и как развивается общество и человек, задавать вектор этого развития.
В книге не только детально воссоздана биография Александра Улыбышева, но обрисована жизнь Нижнего Новгорода середины XIX века. Именно обрисована – живо, предметно. Выше я уже говорила о той галерее портретов, которые появляются на страницах книги. Но это также и бытовые происшествия, ссоры, конфликты, радости. Таковы, например, рассказы о подготовке праздничной речи на французском языке к началу учебного года в Дворянском институте, об утренних беседах с «барской барыней» Анной Ивановной.
Что стоит за страницами этой книги, которая так легко и интересно читается? Огромный труд исследователя. Это и многолетняя работа в архивах, библиотеках, музейных фондах, поездки по местам, с которыми связана жизнь Улыбышева и его потомков. А это не только Лукино, Москва, Петербург, но и Дрезден, Киев.
Валерия Юрьевна извлекает сведения о герое своего повествования из самых неожиданных источников – даже из произведений ныне забытой ленинианы. В тетралогии Мариэтты Шагинян «Семья Ульяновых» она находит фрагменты, в которых речь идет о контактах семьи дочери Улыбышева Натальи с семьей Ульяновых. Высказывания Натальи Александровны о воспитании детей позволяют показать, как воспитывались дети в семье Улыбышевых.
В книге прояснены многие эпизоды биографии Улыбышева, развенчаны некоторые мифы (в частности, опровергнуты предположения о возможных встречах Улыбышева с вдовой Моцарта), уточнена дата рождения, восстановлены дрезденский и московский адреса Улыбышева, собран огромный фактический материал о его контактах. И эти сведения важны не только для жизнеописания героя книги – история знакомства Улыбышева с Львом Толстым позволяет прокомментировать его рассказ «Альберт».
Завершается книга об Александре Улыбышеве такими словами: «Существование яркого, талантливого человека – это тоже мелодия, привносящая свой особый и неповторимый оттенок в гигантскую “человеческую” симфонию. Не стало этого оттенка, и изменилась музыка. Давайте вспоминать забытую мелодию».
Книга Валерии Белоноговой не просто позволила вспомнить «забытую мелодию», но и обогатила ее новыми красками и интонациями, придала ей новое звучание.

Яна САФРОНОВА

Родилась в 1997 году в Смоленске. Учится на третьем курсе Московского государственного института культуры, специальность «литературное творчество». Печаталась в журналах «Перелески», «Невский альманах», газетах «День литературы» и «Российский писатель», интернет-издании «Молоко». Живёт в Москве.

СИЛА И ГАРМОНИЯ
О художественной силе на примере 
рассказа Елены Крюковой «Ильич»

Как-то один молодой критик в разговоре со мной обронил фразу, которая повлекла за собой долгий мыслительный процесс. «Мне кажется, – 
сказал он, – что ты в литературе ценишь не совсем то, что я». – «Например?» – «Ну, например, гармонию». «Ты знаешь, – ответила я ему скорее инстинктивно, нежели взвешенно, – в литературе я ценю силу». Бойкий молодой критик нашёлся тут же и парировал моё однозначное заявление: «Ну вот Прилепин, у него же есть сила в текстах…» Ответ поднялся из глубины шустрой пираньей: «Нет, это маскулинность, а я говорю про силу. Мощь нравственную». Такими громкими словами огласилась в тот день «Шоколадница» около одной из подмосковных железнодорожных станций. Критик передал мне нужные книги и умчался, а мне оставил вопрос: о какой же силе конкретно я говорила? 
Конечно, критик был прав: гармония в тексте необходима. Но, на мой взгляд, её одной как определяющего компонента недостаточно. Когда сюжет, композиция, герои, детали, язык произведения и его идейное наполнение составляют единое органическое целое – это, безусловно, не является отрицательной характеристикой. Но для хорошего произведения это просто данность, условие совершенно обыденное. В работах великих русских писателей мы можем заметить, что гармония зачастую лишь отправная точка, фундамент для возникновения исцеляющей, преобразующей, животворящей мощи искусства., над ней – тяжеловесность высказывания, чугунное слово художественной убедительности, присутствие подавляющего таланта в каждой строке. Художник создаёт из гармонии силу, как алхимик преобразует жидкость в камень. Если же останется одна гармония (в прямолинейном, холодном её понимании) – выйдет, например, Людмила Улицкая. Произведения выстроены, ровный слог не вызывает нареканий, и герои вроде прописаны под идею и с идеей… А всё-таки есть в этой неплохой архитектонике ощутимая немощность, схематичная собирательность, отсутствие безусловности искусства. Если же понимать гармонию как самоуспокоенность текста, то и тут не обойтись без скрытого в глубине строк напряжения. «Детские годы Багрова-внука» С.Т. Аксакова – книга размеренная, описательная, за что автора не раз укоряли его современники. Однако помимо внешней созерцательности в ней есть ещё и скрытая сила: непрерывное движение жизни, тонкое наблюдение взросления человеческой натуры, динамика изменяющейся вместе с героем природы, социальные подтексты, поданные через tabula rasa сознания маленького мальчика. 
В современной литературе мне вспомнился один пример, иллюстрирующий художественную силу.  Два года назад произведение Елены Крюковой «Ильич»  произвело на меня пожизненной силы впечатление. Елена Николаевна Крюкова не нуждается в моём обширном представлении, она довольно успешна в рамках современного литературного процесса. Родилась в 1956 году, в Самаре, живёт в Нижнем Новгороде. Лауреат ряда премий (М.И. Цветаевой, «Согласование культур»), постоянный автор журналов «Дети Ра», «День и ночь», «Дружба народов», «Нижний Новгород» и т. д. Автор более десятка книг. И всё-таки мне бы хотелось подробнее остановиться именно на небольшом рассказе, который по основательности и выразительности может быть равен многим из современных романов. 
«Ильич» – это тринадцатистраничный текст, в котором фабульно обозначено только одно событие: пришло время смерти для Ильи Ильича. Из одинокого дома его забирают в больницу, где он в полубессознательном состоянии ощупывает края неизвестности, в которую скоро сгинет. Тема вечная, но очень опасная. Описывая непрожитую грань между жизнью и смертью, можно впасть в очевидную и пошлую недостоверность. Но в «Ильиче» читателя хватает за горло ощущение жуткой правды, так что даже вскрикнуть от ужаса трудно. 
Ильич – обычный полуслепой пенсионер, который всё ещё жив только потому, что соседка Людочка помогает ему, конечно, со скрежетом и вечным ворчанием. Ильич не свят. Из жизни уходит обычный человек, даже не лишённый довольно тяжёлых мыслей и грехов: «Сон стал толстой прозрачной линзой, и сквозь ее чудовищное увеличение все было видно – и то, как он однажды пытался изнасиловать наивную девочку в чужом подъезде, а у него не получилось». Но перед смертью все равны, разнятся лишь способы принять конец. Ильич изо всех сил хочет жить, несмотря на то что ежедневную его трапезу составляют только творог и вода, а мира он почти не видит, да и любимых людей рядом не осталось. Но помимо общего плана нельзя проигнорировать и социальный подтекст рассказа: мы видим вполне достоверную и неприукрашенную картину жизни среднестатистического русского пенсионера. У него нет родных, он вынужден выпрашивать помощь у соседки, которая подворовывает у него немногочисленные деньги заодно, а когда он в последний раз заболевает, то слышит от здоровой женщины следующую отповедь: «Ексель-моксель. Жар-то какой! И лежит. Лежит он тут. Валяется. Трубка есть?! Номер скорой подсказать?! Я и скорую вызывай! Я и все! Ноль-три! Ноль-три, дурачила старый!» Такое отношение к чужому старику в рассказе встречается часто. Это и сиделка, которая злится на «беззубого» за то, что он откусил от стакана кусок, вместо того чтобы по-человечески попить. Конечно, общество в «Ильиче» не однотонно: есть и некий больной в полосатой пижаме, который добровольно кормит старика с ложечки, но в процентном соотношении отзывчивых на болезнь людей оказывается куда меньше. 
 В «Ильиче» старость корчится в одиночестве и бедности, что мы можем наблюдать и наблюдаем каждый день на улицах многочисленных городов России. В семь утра подмосковные (да и не только) автобусы забиты инвалидами пенсионного возраста, которые едут продавать на рынок разные вязаные, самодельные мелочи, добытые собственным трудом продукты питания – не из блажи и развлечения, а чтобы выжить. Но это всего лишь социальная правда, ею никого не удивишь. Ужаснуться можно на той же улице, если обладать достаточно чутким сердцем. Но Крюкова, «поместив» читателя в накалённый момент одинокого умирания среди белых стен и в большинстве своём безразличных людей, художественно препарирует каждую деталь реальности – и читатель понимает – а вокруг же тоже всё больное, вывернутое, лихорадочное. В «лепку» произведения вступает мастерство. Обыденные предметы превращаются в проводников смерти, сравнительный аппарат «подстраивается» под тему. Градусник превращается в «могильного червя»: «…и он выскользнул из-под мышки и мирно спал с ним рядом толстым могильным червем». Черный и злой зрачок – в мерцающую жемчужину: «…и стоял перед зеркалом, разглядывая свой тускнеющий зрачок: странным белым молоком зрачок отсвечивал, мерцал жемчужиной. А раньше пульсировал черный и злой, острый». Простыня – в пуповину, последний соединяющий с жизнью элемент: «Слепая перекрученная пуповина простыни еще удерживала его, но все слабее и слабее». Однако, ассоциативные ряды здесь – не самоцель. Они ведут читателя сквозь повреждённость чрезмерно напряжённого воображения к дефективной реальности: «Иногда плафон казался ему лысой головой мертвого ребенка. Его жена делала аборты. Шесть абортов. Когда возвращалась домой из женской больницы, ему казалось: она несет перемазанного кровью убитого младенца в подоле».
Ко всему вышеперечисленному стоит добавить ещё и совершенно оправданный рубленый язык, из-за чего повествование двигается рывками и налётами. Эта особенность свойственна манере Елены Крюковой вообще, но в данном произведении она представлена в своей максимальной концентрации. И вот мы дошли до места, когда все части произведения гармонично соединились в одно целое. Стилистически они соответствуют друг другу, образная система спаяна с темой и сюжетом, а язык произведения ритмически верно ведёт и поддерживает темп уходящей жизни на последнем излёте. Но если закончить разбор прямо здесь, то выйдет рецензия о социальной повести, где автор художественно точно и не без таланта констатирует факт наличия социальной проблемы. Но кто сейчас так не делает?
Поэтому необходимо упомянуть о самой важной составляющей, лейтмотиве, который в данном случае «усиляет» контекст и превращает соединения в заряд. С самой первой страницы Ильич отчаянно, несмотря ни на что, хочет жить. В рассказе о смерти торжествует её противоположность. Сначала она видится нам издалека: «Водка – тоже вода: только сгущенная. В ней человек сгустил боль и горечь. Чтобы их глотать и радоваться: а я – не боль и горечь, я еще радость, и я еще тебя, противная водка, пью и живу. Горе пью огромными глотками, и все нипочем». Далее по тексту Ильич будет мечтать о глотке водки, иначе – жизни. Затем – прямолинейно, из уст того, кого она покидает: «Я не превращусь. Я не умру никогда. Я не уйду! Не хочу! Пусть мучиться, пусть боль, все что угодно! Я все вытерплю! Все! До капли! До визга! Но я не хочу! Слышишь! Не хочу! Не хочу!» Финал убеждает нас в торжестве бытия. Лидочка всё-таки приходит к умершему Ильичу в больницу, стоит около его койки, а её прямо при ней обсуждают больные. «Илья Ильич лежал спокойно и чинно. Его ступни странно вывернулись. Подбородок утонул в яремной ямке. Седые пряди прилипли к холодному лбу. Он лежал так, будто собрался лежать здесь, на этой койке, всю жизнь. Всю смерть. Людочка молчала» – жизнь и смерть через «или», у койки мёртвого живые продолжают жить своей странной, неправильной, некрасивой – а всё-таки – жизнью. Физически немощные обсуждают Людочку «с тремя подбородками» и «усами», некоторые из них дают ей нелестные оценки, но процесс продолжается. Будет ли он хорош, что ждёт человечество дальше: животные морды с человеческими глазами из предсмертных галлюцинаций Ильича или светлое будущее – зависит, очевидно, от людей, в том числе от человека, читающего «Ильича». Наклон очевиден в сторону недобрых пророчеств старика, но, кто знает, возможно, это произведение вдохновит людей на изменения, без отрицания деструктивной реальности покажет, что оставшееся и самое дорогое можно преобразовать, улучшить, изменить, даст силы и понимание, что потеряно ещё не всё? Вот о какой силе искусства мне хотелось сказать… Которая, конечно же, не была бы возможна, если бы Елена Крюкова как автор не примерила на себя чужую кожу, не забурилась бы в самые глубокие места умирающей души и одновременно – взглянула на своего героя и ситуацию, в которой он оказался, со стороны. В этом соотношении человеческого сострадания и трезвого авторского взгляда, в расцвеченности рассказа контрастами полутонов и угадывается внутренняя гармония, благодаря которой родилась та самая сила. 
Иногда полезно разговаривать с молодыми бойкими критиками, которые задают неудобные вопросы. Ответ, поднявшийся тогда откуда-то из глубины, был всё-таки верным для меня. В литературе может существовать гармония без силы и сила без гармонии, но если они взаимопроникают и порождают друг друга, то литература – живёт. 

Вехи памяти

Валентина КОРОСТЕЛЁВА

Родилась в Кирове. Окончила Литературный институт им. Горького. Поэт, прозаик, автор почти двух десятков книг, публикаций во многих «толстых» и «тонких» журналах. Особое место в ее творчестве занимает книга «Парнаса дорогие имена» – документальные рассказы о русских писателях, в том числе современных. Лауреат литературных конкурсов им. А. Пла-
тонова, А. Толстого, А. Белого, «Добрая лира», «Литературная Вена».
Член Союза писателей России. Заслуженный работник культуры РФ. Живёт в подмосковном городе Железнодорожный.

«И ЕДИНСТВЕННЫЙ СУДЬЯ: БУДУЩЕЕ»
К 125-летию со дня рождения Марины Цветаевой

«День был субботний...» 

Красною кистью
Рябина зажглась.
Падали листья.
Я родилась.

Спорили сотни
Колоколов.
День был субботний:
Иоанн Богослов.

Вот так, просто и точно сказала Марина Цветаева о своём рождении.

Мне и доныне 
Хочется грызть
Жаркой рябины
Горькую кисть, 

– продолжила она, уже хлебнув немало горечи в судьбе, ещё не зная, что впереди её ждут испытания, которые под силу далеко не каждому. 
Марина Цветаева – несомненно русский поэт, вобравший в сердце своё всё великолепие отечественной поэзии, несмотря на то что немалая часть жизни её прошла за рубежом и любимыми писателями были в разное время Виктор Гюго, Беранже, Гейне, Гёте. Ей нравился Рильке – и как поэт, и как человек, о чём говорит их переписка. А рядом 
на полке – такие корифеи слова, как Лесков и Аксаков. Кроме Пушкина – Державин и Некрасов. Из современников – Пастернак. 
Несколько ранее – Маяковский. Наилюбимейшие стихи в детстве – пушкинское «К морю» и лермонтовский «Жаркий ключ», поэма «Слово о полку Игореве». Прямой наследницей Блока называл её искусствовед и писатель князь Волконский.
Словом, она прекрасно знала как русскую, так и европейскую литературу, тем более что нередко приходилось добывать хлеб насущный переводами. И, что уж совсем нынче для нас удивительно, первые стихи, ещё полудетские, она писала не только на русском, но и на французском, и на немецком. Выезжая с матерью Марией Александровной с целью её лечения за границей, порой длительного, Марина не теряла времени зря и продолжала учёбу там, в частности в Швейцарии и Германии.
Ещё в 16 лет она писала стихи, навеянные детством, ещё жизнь катилась, уж если не под гору, то и не в гору и, несмотря на смерть матери, будущее рисовалось в более-менее спокойных и привычных тонах: учёба, потом, естественно, – любовь, замужество и налаженная жизнь – то в Москве, то в любимой Тарусе, с желанными поездками в Европу. И потому, к примеру, стихотворение «Рождественская дама», написанное в 17 лет, сегодня кажется и не очень цветаевским: в нём нет той напряжённой интонации, того драматического накала, что отличает почти всё её творчество. И неизвестно, узнала ли бы Россия ту самую Цветаеву, которой поклоняются читатели и нынче, если бы не те бури, что прошли через всю её судьбу?
Но вот несколько строк из этого стихотворения.

...Из кладовки, чуть задремлет мама,
Я для ослика достану молока.
Милая Рождественская дама,
Увези меня с собою в облака!

Мария Александровна очень ждала сына, а родила в 1892 году девочку, и вздохнула с сожалением, и решила, что сделает из дочери музыкантшу, поскольку сама была натурой артистической и музыкальной, с польскими корнями и возвышенным отношением к жизни. Отец Марины, Иван Владимирович Цветаев, был профессором Московского университета и основателем всемирно известного Музея изобразительных искусств им. Пушкина. В такой семье было мудрено расти обычным ребёнком. Несмотря на усилия матери, к музыке Марина большой любви не испытывала, хотя и отдала ей несколько отроческих лет. 
Всё ближе ей становились совсем другие звуки, которые тоже заключали в себе музыку, но иную, – музыку слова. И она вспоминала:

Детство: молчание дома большого,
Страшной колдуньи оскаленный клык;
Детство: одно непонятное слово,
Милое слово «курлык».

И уже в шесть лет стала сочинять стихи. А Мария Александровна записала в своём дневнике такие строчки: «Четырехлетняя моя Муся ходит вокруг меня и все складывает слова в рифмы, – может быть, будет поэт?»
Как нередко бывает с талантливыми детьми, Марина ощущала свой дар, берегла его до поры, была порой скрытна даже среди домашних. Как не вспомнить о пушкинской Татьяне: «Она в семье своей родной Казалась девочкой чужой». И так всю жизнь: судьба не подарила ей по-настоящему близкого, понимающего её, человека. Отсюда и грусть в её стихах, а позже и драматизм. И неслучайны такие её строки:

...Все бледней лазурный остров-детство,
Мы одни на палубе стоим.
Видно грусть оставила в наследство
Ты, о мама, девочкам своим!

(«Маме»)

У Марины была младшая сестра – Ася (позже Анастасия Ивановна, которая много сделала для сохранения памяти о своей гениальной сестре). Мать умерла от болезни, когда девочки ещё не совсем простились с куклами, а спустя семь лет – и отец. Чувство сиротства, и без того редко оставляющее истинных поэтов, накрепко приросло к Марине, усиливаясь на холодных ветрах судьбы. И, как обратная сторона медали, – независимость характера, нежелание мерить свою жизнь общей меркой, самостоятельность и в мыслях, и в поступках. Она была уверена, что творчество – это её личное дело, способ самовыражения. Марина была бунтарка, как вспоминала Анастасия. За дерзость её не раз наказывали, и, меняя гимназии, она там «скучала самым отчаянным образом».
И вот – взросление, поездка в Париж, где она прослушала курс французской литературы, не изменяя, впрочем, любимому Пушкину. И, наконец, первый сборник – «Вечерний альбом», на который очень по-доброму откликнулись известные поэты Валерий Брюсов, Максимилиан Волошин, Николай Гумилев... Казалось, жизнь идёт по восходящей. Лето 1911 года Марина проводит в крымском Коктебеле, на даче поэта и философа Волошина, знакомится с эффектным, сразу покорившим сердце Марины, Сергеем Эфроном... 

Я с вызовом ношу его кольцо! 
– Да, в Вечности – жена, не на бумаге. – 
Его чрезмерно узкое лицо 
Подобно шпаге. 

...В его лице я рыцарству верна, 
– Всем вам, кто жил и умирал без страху! – 
Такие – в роковые времена – 
Слагают стансы – и идут на плаху. 

Сергей Эфрон в «роковые времена» вступил в Добровольческую армию Деникина, чтобы защищать свою Россию.

 «И смеяться в лицо прохожим!..»

Но вернёмся к рассказу.  Замужество Марины, рождение дочери Ариадны, первые счастливые годы семейной жизни... «В те годы крылатое и легкое шло от всего облика Марины Цветаевой. Она была полна пушкинской “внутренней свободы” — в непрестанном устремлении, бессонная, смелая. По-настоящему любила она — не себя, а свою речь, свое слово, свой труд. Но и чужое слово любила бескорыстно и готова была трубить в честь чужой удачи в самые золотые трубы» – писал в своих воспоминаниях Сергей Михайлович Волконский, дружба с которым продолжалась и за границей, в самые тяжёлые для Марины годы. Это был один из немногих настоящих друзей, сразу понявший уникальность таланта Цветаевой, её ранимую душу и не раз подставлявший ей плечо друга. И неслучайно прекрасный цикл стихов «Ученик» был посвящён ему. «Трагический парадокс ее судьбы заключался в том, что чем горше было ее неприкаянное одиночество, тем выше вырастала она как поэт — ровесница Маяковского и Пастернака...» – отмечал Волконский. Но это будет позже, а пока – наполненная творческая и семейная жизнь, и – стихи, стихи, в том числе такие известные, через много лет прозвучавшие романсом (музыка Андрея Петрова) в кинофильме 
«О бедном гусаре замолвите слово».

Вы, чьи широкие шинели 
Напоминали паруса, 
Чьи шпоры весело звенели 
И голоса.

...Одним ожесточеньем воли 
Вы брали сердце и скалу, – 
Цари на каждом бранном поле 
И на балу. 

...Вам все вершины были малы 
И мягок самый черствый хлеб, 
О, молодые генералы 
Своих судеб! 

(«Генералам двенадцатого года»)

 А по России идёт революция, и люди постепенно и бесповоротно встают по ту или иную сторону этой страшной во всех смыслах борьбы. Сергей Эфрон уходит биться с большевиками, а Марина в Москве с тревогой ждёт от него известий, будучи уже с двумя дочками на руках – 
Ариадной и Ириной. В столице свирепствовал голод. Марина Ивановна вынуждена была отправить Ирину в детский приют, надеясь, что там ей будет сытнее. Однако трёхлетняя малышка всё-таки умерла от голода. «Бог наказал меня», – писала Марина Ивановна в одном из писем, горько переживая смерть дочки. 
 В эти годы появился цикл стихов «Лебединый стан», проникнутый сочувствием к белому движению. Муж, спасаясь от расправы, уходит с остатками Белой армии за границу. И всё-таки жажда творчества и в этих условиях делает своё: именно в эти годы Цветаева пишет пьесы «Червонный валет», «Фортуна» «Приключение», создаёт поэмы «Царь-девица», «На красном коне», цикл «Стихи к Блоку»... А в душе – непрестанная тревога за мужа, ожидание вестей, напряжение российской жизни...

Быть как стебель и быть как сталь 
В жизни, где мы так мало можем... 
– Шоколадом лечить печаль, 
И смеяться в лицо прохожим! 
И почти наугад, наудачу передаёт письмо за границу, в котором пишет Сергею: «Если Вы живы – я спасена. Мне страшно Вам писать, я так давно живу в тупом задеревенелом ужасе, не смея надеяться, что живы, – и лбом – руками – грудью отталкиваю то, другое. – Не смею. – 
Все мои мысли о Вас… Если Богу нужно от меня покорности – есть, смирения – есть, – перед всем и каждым! – но, отнимая Вас у меня, он бы отнял жизнь».
После долгого ожидания Цветаева в 1922 году получает разрешение уехать к Сергею. В Берлине она знакомится с писателем Андреем Белым, который стал ей другом, и отдаёт в печать сборник стихов «Ремесло». Навестивший жену и дочь Эфрон возвращается в Прагу, где учится в университете и получает стипендию. Не исчезла и прохлада в отношениях, что появилась ещё перед разлукой.
Началась скитальческая жизнь в эмиграции. Вскоре Марина Ивановна с дочерью перебирается ближе к мужу, в Чехию, где, несмотря на неустроенность быта и нужду, вдохновение не оставляет её. Именно там написаны «Поэма Горы» и «Поэма Конца», посвященные Константину Родзевичу, сильнейшему сердечному увлечению поэтессы на то время. Хотя, по иронии судьбы, тот вовсе не понимал её поэзии. А для неё эта любовь была спасением души. Родзевич же так вспоминал об этом: «Мы сошлись характерами... В наших отношениях было много искренности, мы были счастливы». Однако идеализация возлюбленного, перипетии прозы жизни и максимализм Цветаевой привели к закономерному расставанию.
Но Чехию, уютный и тёплый славянский край, она полюбила навсегда. Там у нее родился сын Георгий. В эти годы удалось издать несколько книг: «Царь-девицу», «Стихи к Блоку», «Разлуку», «Психею»... Наконец, вся семья переезжает в Париж. Цветаева полагала, что сможет улучшить положение семьи в городе, который уже становился центром русской литературной эмиграции. И снова поэзия не отпускала от себя. Именно там были созданы циклы стихов, посвященные Маяковскому и Пушкину. Тема творчества, как не только предмета долга и радости, но и как огромного труда находит своё отражение в цикле «Стол». И наконец, совершенство гармонии природы – в цикле «Куст». В эти же годы Марина Ивановна нередко обращается к прозе: «Дом у Старого Пимена», «Повесть о Сонечке», воспоминания о детстве и юности, очерки, посвящённые Максимилиану Волошину, Андрею Белому, и, конечно же, эссе «Мой Пушкин», опубликованное в парижском журнале «Современные записки», и другие материалы.
«...пушкинское море было – море прощания. Так – с морями и людьми – не встречаются. Так – прощаются. Как же я могла, с морем впервые здороваясь, ощутить от него то, что ощущал Пушкин – навсегда с ним прощаясь. Ибо стоял над ним Пушкин тогда в последний раз...» Так о поэте может говорить только поэт. И вся проза Цветаевой – та же поэзия, только не в рифму.
Вопреки ожиданию переезд во Францию не облегчил жизнь Цветаевой. Сергей Эфрон не был готов к превратностям судьбы, не мог взять на себя груз ответственности за семью. Практически на жизнь зарабатывала Марина. «Никто не может вообразить бедности, в которой мы живём. Мой единственный доход — от того, что я пишу. Мой муж болен и не может работать. Моя дочь зарабатывает гроши, вышивая шляпки. У меня есть сын, ему восемь лет. Мы вчетвером живём на эти деньги. Другими словами, мы медленно умираем от голода». (Из воспоминаний М. Цветаевой.) Однако, несмотря на плодотворную работу, печатали её мало, наобум правили, не  особенно церемонясь с автором. Единственный сборник, который удалось выпустить, – это в 1928 году «После России». Хуже того, влиятельные там критики (З.Н. Гиппиус, Г.В. Иванов, Г.В. Адамович) вообще не хотели признавать её творчество, не понимая самобытности автора, оставаясь в плену старых русских привязанностей в отношении поэзии. 

...Я глупая, а ты умен,
Живой, а я остолбенелая.
О, вопль женщин всех времен:
«Мой милый, что тебе я сделала?!»

...Увозят милых корабли,
Уводит их дорога белая...
И стон стоит вдоль всей земли:
«Мой милый, что тебе я сделала?»

...Жить приучил в самом огне,
Сам бросил – в степь заледенелую!
Вот что ты, милый, сделал мне!
Мой милый, что тебе – я сделала?..

Как глубоко творческая натура, Цветаева и сама не всегда могла разделить страстные эмоции в поэзии и в жизни. Известно, к примеру, что по её письмам к Пастернаку можно было предположить об их любовной связи, хотя это было далеко от действительности. И жена Пастернака имела право предполагать что угодно. Во избежание осложнений он постепенно свёл на нет переписку, которая стала для Цветаевой таким необходимым дружеским общением двух поэтически родственных поэтов. Но Пастернак остался своим человеком по самому духу творчества, ценил талант Марины Ивановны. Неслучайно именно он, зная её тяжелейшее моральное состояние в начале войны, помогал ей собираться в эвакуацию, перевязывая багаж, вероятно, той самой верёвкой... 

 «Уж сколько их упало в эту бездну...»

Попав в Париже в положение белой вороны, Цветаева так и не смогла вырваться из этого замкнутого круга. Сама судьба, казалось, вставляла палки в колёса. Муж стал проявлять симпатии к советскому режиму, надеясь на возвращение на Родину. Некоторые были уверены в его связи со спецслужбами Москвы. Естественно, тень враждебного отношения эмиграции к Сергею Эфрону ложилась и на Марину. Та естественная радость, с которой Цветаева приветствовала приехавшего в Париж гениального Маяковского 1928 году, была воспринята здесь как поддержка режима в СССР. Хотя в отличие от мужа Марина Ивановна вовсе не рвалась тогда на Родину, зная о репрессиях. В то же время её стихи в защиту любимой Чехии, захваченной Гитлером, делали небезопасным и пребывание в Париже. Плюс многолетняя мучительная тоска по России, которая жила в её строках и болела в душе. «Моя не-
удача в эмиграции – в том, что я не эмигрант, что я по духу, то есть по воздуху и по размаху – там, туда, оттуда...» – говорила она.

...Но и с калужского холма
Мне открывалася она –
Даль, тридевятая земля!
Чужбина, родина моя!

– читаем в стихотворении «Родина».
«И когда в последующие годы, случалось, в Москву долетал ее заклинающий голос, он звучал с гипнотической силой, возбуждал сочувствие, сострадание, сорадование. Пускай далеко не часто долетал он, пускай очень немногим довелось тогда прочесть и оценить стихи Марины Цветаевой, дело, в сущности, от того не меняется! Как бы там ни было, но возвращение прекрасного поэта на Родину началось уже тогда. Оно было решено бесповоротно ее собственной тоской по родине», – рассказывал писатель, искусствовед, один из немногих истинных друзей, Сергей Михайлович Волконский, который организовал для неё в Париже несколько творческих встреч. И будто вторило ему признание Цветаевой: «Здесь, во Франции, и тени моей не останется. Таруса, Коктебель, да чешские деревни – вот места души моей».
Положение Сергея Эфрона было ещё критичнее, и в 1937 году он и дочь Ариадна, принявшая сторону отца, вернулись в Россию. Сын также хотел ехать вслед. Над Европой сгущались тучи Второй мировой, у Цветаевой не было средств – ни на жизнь, ни на обучение Георгия, в душе росла тревога за мужа, – и в июне 1939-го они тоже вернулись в Москву. 
Тревога и мрачные предчувствия не обманули Марину Ивановну: вскоре и муж, и Ариадна были арестованы, а в августе 1941-го Сергей Эфрон был расстрелян. Дочь как «пособницу врага народа» сослали в лагеря, где она пробыла 15 лет. Скорее всего, именно после этих трагических событий Марина Ивановна потеряла смысл жизни, к тому же и главная надежда – её сын, любимый Мур, не стал ближе и в их бедственном положении винил мать... Не в эти ли дни, словно из небытия, из дальнего далёка выплыло это, увы, пророческое стихотворение:

Уж сколько их упало в эту бездну,
Разверзстую вдали!
Настанет день, когда и я исчезну
С поверхности земли.

...И будет жизнь с ее насущным хлебом,
С забывчивостью дня.
И будет все – как будто бы под небом
И не было меня!

...К вам всем – что мне, ни в чем не знавшей меры,
Чужие и свои?! –
Я обращаюсь с требованьем веры
И с просьбой о любви.

...За быстроту стремительных событий,
За правду, за игру...
– Послушайте! – Еще меня любите
За то, что я умру.

(Многие, особенно молодые, познакомились с этими стихами, услышав великолепное исполнение Аллой Пугачёвой романса, музыка Марка Минкова.)
Как оказалось, столица вовсе не ждала своей гениальной и почти несчастной дочери. Начались уже московские скитания. Временно ей разрешили поселиться в доме творчества писателей в подмосковном Голицыне. Встречи с Ахматовой и Пастернаком не принесли сколько-нибудь существенной радости. Чиновники от Союза писателей смотрели на неё как на жену и мать «врагов народа». Она надеялась выйти к русскому читателю с новой книгой, но подготовленный сборник так и не вышел. И снова – одиночество, нищета... Пройдут годы – и люди поедут и пойдут в музеи её имени, и будут платить деньги за билеты, как это происходит в том же Зальцбурге, где одно имя – Моцарт – кормит целый город, – а пока она, как бедный когда-то музыкант, просит судьбу о милости... И с трудом собирает новую посылку мужу или дочери.
В августе 1941-го Марина Ивановна с сыном эвакуируются в небольшой городок Елабугу. Руководство Союза писателей обосновалось в соседнем Чистополе и милостиво обещало Цветаевой место посудомойки в своей столовой. Однако открытие пищевого заведения затягивалось, Марина Ивановна вернулась в Елабугу ни с чем. Биографы полагают, что дома у неё произошла ссора с сыном, который, зная о её любви к нему, единственному родному человеку рядом, по-видимому, упрекал мать в новых бытовых неурядицах. Ослабленная донельзя морально и физически Цветаева не смогла больше противостоять судьбе и 31 августа сама поставила в ней точку. И не эти ли слова полетели туда, высоко, где ждала её душа мужа?

Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес, 
Оттого что лес – моя колыбель, и могила – лес, 
Оттого что я на земле стою – лишь одной ногой, 
Оттого что я тебе спою – как никто другой. 

Я тебя отвоюю у всех времён, у всех ночей, 
У всех золотых знамён, у всех мечей, 
Я ключи закину и псов прогоню с крыльца – 
Оттого что в земной ночи я вернее пса. 

Я тебя отвоюю у всех других – у той, одной, 
Ты не будешь ничей жених, я – ничьей женой, 
И в последнем споре возьму тебя – замолчи! – 
У того, с которым Иаков стоял в ночи... 

А на земле в последние минуты жизни главной заботой оставался любимый сын – красивый юноша, похожий на нее молодую. Вот строки из её предсмертной записки: «Дорогие товарищи! Не оставьте Мура. Умоляю того из вас, кто сможет, отвезти его в Чистополь к Н. Н. Асееву. Пароходы – страшные, умоляю не отправлять его одного. Помогите ему с багажом – сложить и довезти. В Чистополе надеюсь на распродажу моих вещей. Я хочу, чтобы Мур жил и учился... Не похороните живой! Хорошенько проверьте»... Как видно, Цветаева и тут опасалась, что ирония судьбы не оставит её. И оказалась снова права, так как долгое время не было известно место её захоронения. 
Сегодня на Петропавловском кладбище в Елабуге есть её могила и гранитное надгробие. По благословению патриарха Алексия II в день пятидесятилетия кончины Марины Ивановны в московском храме Вознесения Господня у Никитских ворот состоялось отпевание Цветаевой, поскольку гибель её, по словам святейшего, приравнивается к убийству тоталитарным режимом. Цветаева снова встретилась с любимым Пушкиным, как и должно быть между двумя гениальными поэтами. (Напомню, что здесь состоялось венчание Александра Сергеевича.)
Её любимый Мур погиб в бою с фашистами.
Сегодня в честь Марины Цветаевой открыто несколько музеев, установлены памятники, в том числе замечательный – в Тарусе, откуда открываются дорогие её сердцу дали, так напоминающие есенинские в Константинове... Архитектор монумента – Борис Мессерер, муж другой замечательной поэтессы – Беллы Ахмадулиной. И ещё одна удивительная история. В Дании, на стене одного из зданий в центре Лейдена, в 1992 году появилось стихотворение Марины Цветаевой «Моим стихам», открывая уникальный культурный проект. Давайте же вспомним их.

Моим стихам, написанным так рано,
Что и не знала я, что я – поэт,
Сорвавшимся, как брызги из фонтана,
Как искры из ракет,

Ворвавшимся, как маленькие черти,
В святилище, где сон и фимиам,
Моим стихам о юности и смерти,
– Нечитанным стихам! –

Разбросанным в пыли по магазинам
(Где их никто не брал и не берет!),
Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черед.

А последним, 101-м поэтом этого проекта стал Федерико Гарсиа Лорка, над переводами которого работала Марина Ивановна в последние творческие дни, отпущенные ей судьбой.
Марина Цветаева всю жизнь была верна двум личным заповедям: «Единственный учитель: собственный труд. И единственный судья: будущее».
Благодаря неустанному во все годы труду она брала всё новые творческие вершины. И будущее, самый объективный судья, поставило всё на свои места, определив за Цветаевой своё законное место среди самых высоких имён русской поэзии.

Никто, в наших письмах роясь, 
Не понял до глубины, 
Как мы вероломны, то есть – 
Как сами себе верны. 

И пусть поневоле вспоминается известное «В России любят только мёртвых», для любого не потерявшего слух к истинной поэзии Марина Цветаева – наша современница, живая, страстная, мудрая. Ибо с нами – 
не только её стихи, но и душа, согревающая и поднимающая ввысь каждую строку бессмертных произведений.

Андрей РУМЯНЦЕВ

Родился в рыбачьем селе Шерашово на Байкале. Окончил Иркутский университет.
Автор многих поэтических и прозаических книг, в том числе биографических повествований о Валентине Распутине и Александре Вампилове, вышедших в серии «ЖЗЛ» издательства «Молодая гвардия». Народный поэт Бурятии. Действительный член Петровской академии наук и искусств. Лауреат нескольких литературных премий.
Живет в Москве.

 «ЗАЛИВНАЯ ПЕСНЬ СОЛОВЬИНАЯ...»
К 175-летию со дня кончины А.В. Кольцова

Один из критиков начала двадцатого века сказал об Алексее Кольцове: «Это деревня нашей литературы». Мнение не новое. Время от времени те, кто тщится принизить нашу лирику, ее мировое значение, называют очень уж «простыми», «растительными» поэтами и Кольцова, и Некрасова, и Есенина, и Твардовского. Скажи такое о французе Ронсаре или шотландце Бернсе – нашего «знатока» и «толкователя» засмеют; а наведи тень на отечественного классика – примут за нового оракула. 
У тех, кто считает Кольцова «деревней поэзии», доводы под рукой: не может стать подлинным, тем более крупным, мастером человек, который не получил систематического образования, не вращался постоянно в литературной среде и делом-то всю жизнь занимался далеким от творчества – какой там далеким, даже вовсе несовместимым, торгашеским: помогал отцу скупать по глухим хуторам скот и перепродавать его. Не может такой человек стать поэтом!
А воронежский мещанин Алексей Васильевич Кольцов смог! Как, впрочем, смогли прославить свое имя и дело и другие русские самородки до и после него.

*  *  *

Очень рано, в девятилетнем возрасте, окунулся Кольцов во взрослую жизнь, в самую гущу крестьянского и торгового простонародья. Отцу нужен был помощник, и, дав сыну позаниматься только один год в городском реальном училище, он нагрузил его торговыми заботами. Юный Алеша вместе с работниками-скотогонами скитался по задонским степям, ночевал под телегой, готовил еду на костре, пережидал в балках осенний дождь или ранний снег. Для поэта это особая школа, не сравнимая ни с какой другой. Все в ней: косматая степь, одинокий костер, редкие звезды, угрюмые спутники, долгая ночь и рассвет, гомон пробудившейся стоянки, бойкий разговор, движенье стада, ветер надежды – все напитывало мальчишеское сердце поэзией, ее сладостью и отравой. Полынные края, помнившие еще скифов и половцев, овеянные легендами о казачьей вольнице, загадочные дороги под бескрайним русским небом, и песни, песни, унылые и тягучие, задевавшие самое сокровенное в душе и так много объяснявшие в подневольной жизни тогдашнего простолюдина, – все откликнулось в первых же кольцовских строках, так не похожих на уже звучавшие в русской лирике!

Не шуми ты, рожь,
Спелым колосом!
Ты не пой, косарь,
Про широку степь!

Мне не для чего
Собирать добро,
Мне не для чего
Богатеть теперь!

Прочил молодец,
Прочил доброе
Не своей душе –
Душе-девице.

Сладко было мне
Глядеть в очи ей,
В очи, полные
Полюбовных дум!

И те ясные
Очи стухнули,
Спит могильным сном
Красна девица!

Тяжелей горы,
Темней полночи
Легла на сердце
Дума черная!

Люди, подобные Кольцову, не привыкли умиляться «простонародным бытом»; они хорошо знали и прозу, и поэзию этого быта. Но их не ожесточали, не огрубляли и тяготы народной жизни; они трезво видели ее духовные изъяны и ее духовную красоту. В степи, на среднерусской равнине родились стихи Алексея Кольцова, и кажется, что ему и не надо было искать слова, учиться мастерству складывать их в певучие, запоминающиеся строки – жизнь, как учитель, диктовала ему то, что выстрадано, накоплено ею. Ведь послушайте, это же нельзя выдумать, это всегда жило в судьбе русского человека, радовало его, наполняло гордостью – и вот, наконец, нашло певца:
У меня ль плечо –
Шире дедова;
Грудь высокая –
Моей матушки.
На лице моем
Кровь отцовская
В молоке зажгла
Зорю красную.
Кудри черные
Лежат скобкою;
Что работаю – 
Все мне спорится!

.......

Ах ты, степь моя,
Степь привольная, 
Широко ты, степь,
Пораскинулась,
К морю Черному
Понадвинулась!
В гости я к тебе
Не один пришел:
Я пришел сам-друг
С косой вострою;
Мне давно гулять
По траве степной
Вдоль и поперек
С ней хотелося...

Раззудись, плечо!
Размахнись, рука!
Ты пахни в лицо,
Ветер с полудня!
Освежи, взволнуй
Степь просторную!
Зажужжи, коса,
Как пчелиный рой!
Молоньей, коса,
Засверкай кругом!
Зашуми, трава,
Подкошонная;
Поклонись, цветы,
Головой земле!...

Сколько здесь, в двух приведенных стихотворениях, поэтической новизны, идущей прежде всего от народного отношения к земной жизни, к крестьянскому делу, к красоте человека! Такое не выдумаешь, такое входит в душу, когда ежедневно слышишь вокруг: «плечо шире дедова», «на лице кровь зажгла зорю красную», «кудри черные лежат скобкою», «зажужжи, коса, как пчелиный рой», «дума черная тяжелей горы, темней полночи». И сколько звучащих внове слов нашел поэт: «полюбовных дум», «очи стухнули», «к морю Черному понадвинулась», «трава подкошонная», «вниз по Дону, по набережью».
Нет, я не прав, говоря, что Кольцову не надо было искать слова. Еще как надо было! И с каким упорством надо было учиться, чтобы достичь высокой, классической простоты.
*  *  *

В шестнадцать лет Алексей подружился с воронежским книготорговцем Д. Кашкиным, который давал ему редкие книги из своей биб-
лиотеки и новинки из свежих поступлений в магазин. Тогда прочел паренек классику и современных авторов. Многое в духовном развитии дало юному поэту общение со своим земляком, студентом Андреем Сребрянским, вокруг которого в Воронеже группировались молодые любители музыки и поэзии. Посланцем судьбы стал для Кольцова московский литератор Николай Станкевич. Приехав однажды в Воронеж и познакомившись с Алексеем, он отобрал из первых опытов провинциального поэта лучшее стихотворение «Перстень» и послал его в Петербург, в «Литературную газету», издававшуюся лицейским товарищем Пушкина Антоном Дельвигом. Станкевич так рекомендовал автора столичным литераторам: «Он воронежский мещанин, и ему не более двадцати лет от роду, нигде не учился и, занятый торговыми делами по поручению отца, пишет часто дорогою, ночью, сидя верхом на лошади...» Газета сразу напечатала стихи Кольцова, и это был его первый окрыляющий успех. В том же году стихи поэта «К N...» («Опять тоску, опять любовь...»), «Вздох на могиле Веневитинова», «Мой друг, мой ангел милый...» были напечатаны в московском журнале «Листок».
Знакомство со Станкевичем, можно смело сказать, изменило всю духовную жизнь воронежского затворника. В первый же приезд в древнюю столицу по делам торговли Кольцов оказался среди участников литературно-философского кружка Станкевича, в горячем пылу молодых споров. Именно московский знакомец свел застенчивого гостя из провинции с Виссарионом Белинским, сыгравшим огромную роль в последующей жизни и в творчестве Алексея Кольцова. Эти два человека – Станкевич и Белинский, а также издатель и журналист Андрей Краевский и литератор Василий Боткин открыли перед молодым поэтом дверь в мир, где его ожидали встречи с лучшими писателями России Василием Жуковским, Петром Вяземским, Иваном Крыловым, Николаем Гоголем, редакторами журналов Николаем Полевым и Николаем Надеждиным, актерами Павлом Мочаловым и Василием Каратыгиным, художниками Алексеем Венециановым и Кириллом Горбуновым, композиторами Михаилом Глинкой и Алексеем Верстовским, историками, профессорами Николаем Погодиным и Тимофеем Грановским и, наконец, с самим Александром Пушкиным. 
Еще в Воронеже, получив доступ к библиотеке Д. Кашкина, Кольцов жадно читает все, что, по его мнению, поможет ему встать вровень с учеными людьми. А после поездок в Москву, а затем в Петербург, после общения со знаменитостями, он как одержимый стремится к одному: учиться, прочесть то, о чем слышал от новых знакомцев, составить для себя программу образования. Поэт нетерпеливо заказывает книги Краевскому, Белинскому, столичным торговцам литературой. Одного он просит прислать новое издание «Отелло» Шекспира, «Сказания русского народа о семейной жизни его предков» Сахарова, «Недоросль» Фонвизина, «Новый курс философии» Жеразе, двухтомное «Руководство к истории литературы» Вехлера, «Серапионовых братьев» Гофмана. Другому радостно сообщает: «От Губера получил “Фауста”... Купил полное сочинение Пушкина (т. е. полное собрание сочинений. – А.Р.). ...еще надобно обзавестись непременно Историей Карамзина. У меня есть Полевого и Ишимовой краткая, а хочется иметь полную» (речь идет об «Истории Государства Российского» Н. Карамзина, «Истории русского народа» Н. Полевого и «Истории России в рассказах для детей» А. Ишимовой. – А.Р.). Кольцов поверяет Белинскому свое страстное желание: «Нет голоса в душе быть купцом, а все мне говорит душа день и ночь, хочет бросить все занятия торговли – и сесть в горницу, читать, учиться. Мне бы хотелось... сначала поучить хорошенько свою русскую историю, потом естественную, всемирную, потом выучиться по-немецки, читать Шекспира, Гете, Байрона, Гегеля, прочесть астрономию, географию, ботанику, физиологию, зоологию, библию, евангелие и потом года два поездить по России, пожить сначала год в Питере. Вот мои желанья, и, кроме них, у меня ничего нет».
Кольцов отважно читает книги по философии и всемирной истории и, когда не может одолеть что-то, простодушно признается: «Купил “Историю философских систем” Галича... прочел первую часть; вовсе ничего не понял; разве философия другое дело? Может быть... Будем читать до конца». Но чаще все же он радуется своим открытиям; в его письмах об этом виден ум зрелый, способный отобрать наиболее важное, выработать собственное мнение. «Я прочел “Физиологию” Велланского, – рассказывает он. – Жалею, что не читал его давно. Теперь читаю “Историю” Данилевского, “Характер истории” Шульгина, “Американские степи”, “Шпион” Купера. Купер человек гениальный, однако не Вальтер Скотт».

*  *  *

Кольцов понимает, что искусство – это широкий и вольный поток, включающий в себя кроме поэзии, литературы еще и театр, и жи-
вопись, и музыку, и многое другое. Этот поток, его могучий разлив, глубины, подводные течения, величавую красоту нужно хорошо знать. Поэтому Алексей Васильевич, изредка наведываясь в обе русские столицы, спешит в театры, на музыкальные концерты, в мастерские художников; не упускает случая познакомиться и поближе сойтись с людьми искусства. Письма его из Москвы и Петербурга полны новых впечатлений. «Недавно был я на концерте, – сообщает он младшей сестре Анисье. – 
Пела Паста, итальянка, женщина 48 лет; но боже мой! – что за голос, что за музыка, что за звуки, за грация, что за искусство; что за сила, за энергия в этом голосе роскошного Запада! Если бы ты слышала! чудеса! диво дивное, чудо чудное. Я весь был очарован, упоен ее звуками; кровь вся в жилах кипела кипятком». «Я был на “Гамлете” в Питере, – рассказывает Кольцов в другом письме, – и вот мое мнение: Каратыгин человек с большим талантом, прекрасно образован, чудесно дерется на рапирах, великан собою; и этот талант, какой он имеет, весь ушел у него в искусство, и где роль легка, там он превосходен, а где нужно чувство, там его у Каратыгина нету, извините. Например, сцена после театра, монолог “быть или не быть”, разговор с матерью, разговор с Офелией: “удались от людей, иди в монастырь”, – здесь с Мочаловым и сравнивать нечего: Мочалов превосходен, а Каратыгин весьма посредственный. У Мочалова немного минут, но чудесных; у Каратыгина с начала до конца вся роль проникнута искусством. Полония играл Сосницкий; но Сосницкого и сравнивать нечего с Полонием московским: тот уж дурен, а этот превосходен, так что его роль второстепенная противу Гамлета, а он на сцене с Каратыгиным равен, – как будто эти две роли... первостепенные...»
В молодом поэте из Воронежа счастливо сошлись многие характерные русские черты: природное чутье к красоте и правде искусства, жажда узнать тайны того мастерства, которое дается ему, искреннее восхищение чужим талантом, открытость и душевность в общении... Кольцов быстро сходится с выдающимися людьми своего времени. Но это не тот случай, когда застенчивый стихотворец из глубинки благодаря покровительству какой-нибудь знаменитости (тут этой знаменитостью могли быть и Белинский, и Краевский, и – позже – Вяземский, и Жуковский) попадает в избранный круг как бесплатное приложение к известной личности. Нет, люди искусства сразу оценили самобытный, оригинальный талант и чудесные душевные качества молодого воронежца и приняли его в свою компанию как равного. Без хвастовства, хотя и с достоинством, и с гордостью, пишет он Белинскому: «В прошлую среду был я на вечере у Плетнева. Там были Воейков, Владиславлев, Карлгоф, Гребенка, Прокопович и Тургенев... По воскресеньям я обедаю у Венецианова, а иногда у Григоровича. Эти обои добрые люди; ко мне ласковы, хороши и, кажется, любят. По вторникам бываю у Гребенки; он ко мне хорош. По средам у Кукольника и у Плетнева. Плетнев ко мне будто неподдельно хорош. 
По четвергам у Владиславлева; он мне сулит горы, а что-то даст? По пятницам у Никитенки. По субботам у моих земляков вечера их собственно, где бываем и мы. По понедельникам вечера у меня, и всех их было два... Вот каково, Виссарион Григорьевич! В Питере живем и добрым людям вечера даем!» 
Иногда Алексей Васильевич, как позже Сергей Есенин, любил выдавать себя за простачка, за «человека из народа». Это удобно: смотри да слушай, ума набирайся. Но в душе такие люди, самородки, знали себе цену и при случае простодушно открывали свою хитрость. Вот и Кольцов признавался Белинскому, вспоминая свои поездки в Петербург: 
«В первый раз я все больше разыгрывал молчанку, а теперь – дудки. Нет, братцы, лихо говорю... Мне, ей-богу, что-то хочется и самому кой-кого из молодежи одурачить; пусть наши копыта помнят». 

*  *  *

Его можно было назвать природным, доморощенным философом. Есть на Руси люди, которых толкает на размышление все: бытовой случай, занятный разговор, яркое воспоминание, необычный поступок, явление природы. Таким человеком был Алексей Кольцов. Его письма разным адресатам полны летучих, но всегда оригинальных, замечаний, кратких, но неизменно глубоких, запоминающихся, выводов. «Проклятый свет, – возмущался он, – в нем часто встречаются такие вещи, что и боже упаси. Сначала все идет хорошо, потом и еще хорошо, потом посмотришь – беда на носу, а двери заперты; тут в петлю рад, – на тот грех судьба забыла петлю прицепить». «Но хлопоты, но дела, но неприятности, – сетовал он в другой раз, – вот мои друзья, которые так прилежно за мной ухаживают и день и ночь, вот мои друзья, товарищи, сослуживцы! Бог знает, когда они от меня отстанут; с ними я хожу, лежу, и ем, и сплю. Досадно, мочи нет! А помочь горю нечем! Да, в настоящем мы горюем, в будущем ждем лучшего; приходит будущее и – хуже старого в семь седмериц». Даже в беглых замечаниях и оценках Кольцова мы найдем ту мудрость, которую выпестовал сам народ. «На сельское русское хозяйство, – писал, например, он однажды, – надо смотреть 
по-русски, а не по-немецки. Немецкие методы нам не годятся, и их орудия – не наши орудия. Наш чернозем любит соху, а чтобы улучшить соху, надо улучшить руки людей, которые ею работают. Дело и в орудии; но дело и в умении управлять им. Можно и на одной струне играть хорошо, а глупец и на четырех уши дерет». 
Есть в этой ранней мудрости поэта, как бы почерпнутой в народной гуще, еще одна особенность, одна мета, которую всегда несло на себе творчество национальных художников. Кольцов хорошо знал зависимость своего вдохновения, поэтического настроя от самочувствия народа. В одном из писем В. Белинскому он так отвечал на вопрос, почему мало сочинял в последнее время: «...не потому, что некогда, что дела мои были дурны, что я был все расстроен; но вся причина – эта суша 
(т. е. засуха. – А.Р.), это безвременье нашего края, настоящий и будущий голод. Все это как-то ужасно имело нынешнее лето на меня большое влияние. Или потому, что мой быт и выгоды тесно связаны с внешнею природою нашего народа. Куда ни глянешь – везде унылые лица; поля, горелые степи наводят на душу уныние и печаль, и душа не в состоянии ничего ни мыслить, ни думать. Какая резкая перемена во всем! Например: и теперь поют русские песни те же люди, что пели прежде, те же песни, так же поют; напев один, а какая в них, не говоря уж грусть – они все грустны, – а какая-то болезнь, слабость, бездушье. А та разгульная энергия, сила, могучесть будто в них никогда не бывали. Я думаю, в той же душе, на том же инструменте, на котором народ выражался широко и сильно, при других обстоятельствах может выражаться слабо и бездушно. Особенно в песне это заметно; в ней, кроме ее собственной души, есть еще душа народа в его настоящем моменте жизни».
Скажите, прочитав эти строки, скажите, что их написал малограмотный человек, не приобщившийся к «большой культуре» и не знавший тайны творчества! В этих словах, в одном только абзаце, открыл Кольцов секреты: как рождаются и отчего так разнообразны – от черной тоски до безоглядного взмыва к солнцу и счастью – народные песни, и как приходят слова к «природному» поэту, и почему они совпадают с ясной или темной погодой над нивами родины – да много, много чего открыл воронежский прасол в своем раздумье! И стоит ли удивляться, что его редкий талант, взращенный на русской почве, передал в поэзии эти же чувствования словами точными и выстраданными:

Греет солнышко –
Да осенью;
Цветут цветики –
Да не в пору;

А весной была
Степь желтая,
Тучки плавали
Без дождика.

По ночам роса
Где падала,
Поутру трава
Там сохнула. 

И все пташечки,
Касаточки,
Пели грустно так
И жалобно,

Что, их слушая,
Кровь стынула,
По душе лилась
Боль смертная.

Так прошла моя
Вся молодость, 
Без любви-души,
Без радости.

Поэзия Алексея Кольцова, как ничья другая в отечественной литературе, полна афористичных строк, похожих на пословицы, поговорки, присловья. Его речь – и в стихах, и в письмах – напоминает живые, образные «речения» народных златоустов, которых всегда ценили на Руси. Вот его послания разным лицам; везде щедро рассыпаны словесные изумруды: «В степи ездил только раз, и то на скорую руку, как баба поет над могилой...»; «Желанью сенца не подложишь: оно насильно требует, что ему надобно»; «“Телескоп” (журнал, в котором сотрудничали А. Кольцов и В. Белинский. – А.Р.), я слышал, понесся шибко, да наехал на пень. Жаль “Телескопа” – славный был малый»; «Трудно сначала отыскать дорожку, а дорожка на дорогу выводит, а по битой дороге хоть день, хоть ночь ступай, – с полгоря, – не собьешься»; «Еще меня на это станет: жив Бог – жива душа»; «...не лезет ничего в голову; а что и лезет, то черт знает что такое: ни медведь, ни человек, а так, какой-то кавардак. Стоишь, думаешь-думаешь да и сядешь на пень; ноги свесишь, голову повесишь, как дурак». По письмам Кольцова видно, что он не лезет в карман за словом; то, что для другого в словарях, – у него под рукой: «Правда, как масло, наверх выплывает»; «Что день – то горе, что шаг – 
то напасть»; «Ты на гору – черт за ногу»; «Мало слов, много хлопот, и дела куча»; «Не живи, как хочется, – живи, как Бог велит»; «Нужда говорлива»; «Разлитую воду подбирать с земли не всякому легко».
Уже одни эти выписки говорят о том, какие богатства носил в душе воронежский мещанин Алексей Кольцов. Копить их – свойство художественной натуры. Ты должен неустанно проявлять любопытство, всегда прислушиваться к разговорам искусных «речеев», отделять золотинки от песка и складывать в закрома памяти. Ты должен любить это занятие и надеяться, что твое богатство принесет тебе когда-нибудь неоценимую пользу. А Кольцов не только запоминал услышанное на лету – он записывал, по-хозяйски собирал в суете своих житейских и торговых дел все меткие и складные словечки простолюдинов, все, что ласкало слух. «Я собрал несколько пословиц, – сообщал он Андрею Краевскому, редактору журнала “Отечественные записки”, – но не знаю, какие мне именно записывать: какие попало или каких нет у Богдановича и Снегирева (в книге) “Русские в своих пословицах”... Для совета я приведу их в порядок и, если велите, пришлю к вам...»
Как человек, стремящийся к филигранному мастерству в поэзии, относился Алексей Кольцов и к народной песне. По переписке его видно, что выходившие тогда сборники русского фольклора вызывали у него жгучий интерес и прочитывались, как мы сказали бы теперь, с профессиональным вниманием.
Но сколько песенных жемчужин еще оставалось в безвестности! Поэт хорошо понимал, что словесное мастерство, которым отмечены народные песни, – это школа для него. В письме к тому же Краевскому он рассказывал: «Теперь... принялся, как говорили вы мне, собирать русские народные песни... Если... они вам приглянутся, напишите, я их еще к вам пришлю: есть в сумке про запас, и собирать буду... С этими людьми, ребятами, сначала надобно сидеть, балясничать... потом самому им пропеть песни две. А я петь большой мастак! Если бы кто послушал, нахохотался бы досыта, по горлушко. Потом они затянут, ты с ними же, пишешь и поешь! Ей-богу, смешно, – черевушки порвете! А иначе ничего не сделаешь, хоть брось. Только и я за них принялся крепко: что хочешь делай, а песни пой: нам надобны!»
 
*  *  *

В такой школе брал уроки поэт, которого можно назвать русским соловьем. На стихи Кольцова за полтора столетия было написано около восьмисот романсов (нужно учесть, что на один и тот же текст создавалось несколько вокальных произведений). К его лирике обратилось более трехсот композиторов. И каких! Строки поэта положили на музыку такие творцы оперных, симфонических и инструментальных сочинений, как Михаил Глинка, Александр Даргомыжский, Николай Римский-Корсаков, Модест Мусоргский, Антон Рубинштейн, Александр Глазунов, Сергей Рахманинов, Сергей Танеев. А уж из мастеров русского романса, пожалуй, ни один не прошел мимо стихов Кольцова, словно бы созданных только для пения, для божественных голосов: А. Алябьев, П. Булахов, А. Гурилев, М. Балакирев, А. Варламов, 
А. Гречанинов, К. Лядов... Уже само это обращение крупнейших музыкантов двух веков к произведениям поэта говорит о необычайных, притягательных качествах его лирики. А добавьте к этому восторженные оценки выдающихся музыкальных критиков, писавших о песнях воронежского чародея. В. Стасов отозвался о стихотворении «Соловей», сочиненном двадцатидвухлетним Кольцовым и положенном на музыку несколькими выдающимися композиторами – Н. Римским-Корсаковым, А. Гурилевым, А. Рубинштейном, А. Глазуновым и другими: это романс «поразительный по красоте и поэтичности». Чтобы вы могли разделить высокую похвалу критика, напомню лирическую миниатюру Кольцова:

СОЛОВЕЙ
(Подражание Пушкину)

Пленившись розой, соловей
И день, и ночь поет над ней;
Но роза молча песням внемлет,
Невинный сон ее объемлет...
На лире так певец иной
Поет для девы молодой;
Он страстью пламенной сгорает,
А дева милая не знает –
Кому поет он? Отчего
Печальны песни так его.
Композитор Ц. Кюи, автор большого исследовательского очерка о русском романсе, считал стихотворение Кольцова «Последний поцелуй» «совершеннейшим образцом слияния музыки с текстом в одно гармоническое целое», примером «гибкости и разнообразия романсных форм...». Поклонники классического вокала, конечно, сразу вспомнят слова любимого романса, который исполнялся многими знаменитыми русскими певцами:

Обойми, поцелуй,
Приголубь, приласкай, 
Еще раз, поскорей,
Поцелуй горячей.
Что печально глядишь?
Что на сердце таишь?
Не тоскуй, не горюй,
Из очей слез не лей;
Мне не надобно их, 
Мне не нужно тоски...

Какую же тайну русской песни открыл Кольцов? Как сумел он соединить глубокое, сокровенное слово с природной музыкальностью родного языка, подлинно народные мысли и чувства, чаяния и надежды с высокой поэзией?
Алексей Кольцов не подражал народной песне в ее внешних особенностях. Он не был стилизатором фольклорных, пусть и очень популярных, распространенных текстов. Он обогатил русскую песню новым духовным смыслом, сделал ее поэтически зрелой, образной, живописной. Не внешние украшения, не броское платье дал он русской песне – 
он подарил ей от щедрот своего самобытнейшего таланта возвышенную, поэтическую душу. Эта душа страдает и радуется, поет и плачет, надеется и отчаивается, любит и навек прощается – по-русски, так, как только и можно на нашей удивительной земле:

Ты не пой, соловей,
Под моим окном;
Улети в леса
Моей родины! 

Полюби ты окно
Души-девицы...
Прощебечь нежно ей
Про мою тоску;

Ты скажи, как без ней
Сохну, вяну я,
Что трава на степи
Перед осенью.

Без нее, ночью, мне
Месяц сумрачен;
Среди дня, без огня
Ходит солнышко.

Без нее кто меня
Примет ласково?
На чью грудь, отдохнуть,
Склоню голову?

Без нее на чью речь
Улыбнуся я?
Чья мне песнь, чей привет
Будет по сердцу?

Что ж поешь, соловей,
Под моим окном?
Улетай, улетай
К душе-девице!

Может быть, в песнях Кольцова впервые во всей силе и красоте встал богатырский русский человек. Поэт нашел какие-то особенные слова, полные эмоционального напора и душевной энергии, для выражения этого невиданного ранее в нашей литературе образа. Афанасий Фет вспоминал, как он и Иван Тургенев, такие разные люди, сошлись в оценке творчества воронежца: «Оказалось, что мы оба инстинктивно находились под могучим влиянием Кольцова. Меня всегда подкупало поэтическое буйство, в котором у Кольцова недостатка нет. ...в нем так много специально русского воодушевления и задора, что последний одолевал и такого западника, каким стал Тургенев под влиянием мадам Виардо. Помню, с каким воодушевлением он повторял за мною:

И чтоб с горем, в пиру,
Быть с веселым лицом;
На погибель идти –
Песни петь соловьем».

Кажется, что здесь, в кольцовских песнях, воскресли Микула Селянинович, Илья Муромец и другие былинные русские богатыри с их несокрушимой крепостью и с их способностью не падать духом, не унывать ни перед черной вражьей силой, ни перед самой смертью. 
В лирике поэта все было внове – и русская сила, и правда, и само необузданное слово:

Нынче ночью к себе
В гости друга я жду.
«Без знакомых, один, –
Сказал, – радость, приду.

Месяц будь иль не будь –
Конь дорогу найдет;
Сам лукавый впотьмах
С ней его не собьет.

И до ночи метель
Снегом путь весь закрой:
Без дороги – чутьем
Сыщет домик он твой!»

Нынче ночью к себе
В гости друга я жду;
Он, прощаясь, сказал:
«Хоть умру, а приду.

Что замок и отец,
Караул, ворота? 
Воеводская дверь
Мне всегда расперта.

Не любивши тебя,
В селах слыл молодцом;
А с тобою, мой друг,
Города нипочем!»

В свое время В. Белинский утверждал, что особенность таланта Николая Гоголя в беспримерной для нашей литературы оригинальности, самобытности его произведений. Точно так же особенность поэзии Алексея Кольцова в ее беспримерной, то есть неведомой ранее в русской лирике, самобытности. Он развил глубинные возможности отечественной песни. Русская песня была простодушна, естественна, музыкальна, задушевна; но она не достигала до Кольцова тех высот художественности, которой всегда отмечены произведения великого мастера. Он огранил песню, придал ей черты редкого художественного творения, сохранив ее народную душу. Как Иван Крылов явился в русской басне народным поэтом, так и Алексей Кольцов стал народным поэтом в русской песне.