Внутри эпохи

Захар ПРИЛЕПИН

Родился в 1975 году в д. Ильинке Рязанской области. Окончил Нижегородский госуниверситет им. Н.И. Лобачевского, филологический факультет. Работал разнорабочим, охранником, служил командиром отделения в ОМОНе, принимал участие в боевых действиях в Чечне.
Русский прозаик, публицист. Автор романов «Патологии», «Санькя», «Грех», «Чёрная обезьяна», «Обитель», сборников прозы. Лауреат многочисленных премий, в том числе премии «Ясная Поляна» (роман «Санькя», 2007), «Супернацбест» (за лучшую прозу десятилетия, 2011), «Книга года» и «Большая книга» (роман «Обитель», 2014).
Секретарь Союза писателей России. Генеральный директор нижегородского представительства «Новой газеты» и шеф-редактор сайта «Свободная пресса». Живет в Нижнем Новгороде.

«ВО ТЬМЕ ШАГАЮ НАПРЯМИК...»
О Борисе Корнилове

Редкий камень

Иные говорят так: убили тебя – веди себя спокойно.
А этот всё норовил вернуться.
С ним связано подобных историй на три дня смурных мужицких рассказов и три века материнских слёз.
Известный на всю Советскую Россию стихами и скандалами, поэт Борис Корнилов был арестован 19 марта 1937 года. Больше никто, кроме следователей и прокурора, сокамерников и палача, его не должен был увидеть никогда.
Он сгинул, как тысячи и тысячи других: ни письма, ни весточки, ни креста, ни могилы.
И вдруг 14 августа 1964 года сыктывкарская газета «Молодёжь Севера» сообщает небывалое и пронизывающее насквозь любого, кто знал и помнил Корнилова (а у него была жива ещё и мать, и первая жена, и вторая жена, и дочь – правда, ещё не знавшая, кто её отец).
Старший инженер отдела нормирования Сыктывкарского ЛПК Виктор Владимирович Белоусов рассказывает, что общался с Борисом Корниловым с 7 по 11 мая 1946 года на Верхне-Бусинском пересылочном пункте возле станции Известковая Хабаровского края.
Вместе, говорит, бедовали – помнит даже, как мылись в одной бане и переодели обоих в трофейную одежду Квантунской армии.
Корнилов тогда нехотя сказал Белоусову: «Да, "Песню о встречном" написал я».
– Неужели ту самую? Где «нас утро встречает прохладой...»?
– «...нас холодом встретит река», – закончил строчку Корнилов.
Белоусов с полминуты смотрел на него не моргая.
Впрочем, мало ли чудес помнил всякий бывалый зэка. И генералы попадались, и тенора, и бывшие наркомы. С другой стороны, всё-таки настоящий поэт – невидаль. Поэт, он… неведомо где должен обитать… а этот штаны выбирает себе по размеру.
Успели несколько раз поговорить о поэзии; собственно, говорил всё больше сам Корнилов: Байрон, Пушкин, Маяковский – о каждом имел веское суждение, и наизусть цитировал...
Потом Корнилова отправили на один рудник, а Белоусова – на другой.
Но ведь это означает, что он может быть до сих пор живым? Почему ж не объявился тогда?
А может, если незаметно подойти к окну и в щель меж занавеской глянуть – увидишь его там, на другой стороне улицы, как он, кепку надвинув на глаза, смотрит на свой бывший дом? Курит и смотрит.
Спустя четыре года, 21 декабря 1968 года, семёновская районная газета «Ленинский путь» ещё раз напишет про того же самого Белоусова, ту же трофейную одежду, те же расклады.
Впрочем, одновременно гуляет по стране и другая версия: Корнилова убили в Магадане, уже после войны. Боря в лагере коллекционировал редкие камешки; в очередной раз возвращался с работ, увидел искомый осколок странной породы или какую другую гальку – шагнул к ней, потянулся рукой; конвойный подумал, что это попытка к бегству, и тут же, насмерть, застрелил заключённого в спину.
В тумбочке у Корнилова нашли тогда целую коллекцию разных камушков. Чудак-человек. Поэт, одним словом. Глупо умер.
Ольга Берггольц, его первая жена, верила в эту историю, сама пересказывала знакомым. Что-то в ней было подкупающе правдоподобное: камушки эти, будь они неладны.
– А на воле, до ареста, он собирал камушки? – спрашивали.
А на воле не собирал.
В начале 70-х эта версия неожиданно нашла себе подтверждение.
Семёновский краевед Виктор Чижов общался с композитором Павлом Русаковым (известным в своё время как Поль Марсель). Русакова арестовали в 1937 году, предъявили подготовку к убийству Кирова и дали «десятку». Сидел срок в Вятлаге, где работал в Музыкально-драматическом театре ВятЛАГа НКВД. Освободился в январе 1947 года – на 11 месяцев раньше окончания срока: скостили за деятельное участие в культработе.
Этот Поль, который Павел, рассказал, что в управлении лагерей был такой генерал Кухтиков, который берёг и покрывал всех даровитых заключённых, возясь с ними, пристраивая, где потеплей и прикармливая, когда голодно. И однажды Кухтиков, по душам общаясь с Русаковым, пригорюнился, разливая:
– А беда слышал, какая случилась, Русаков? Борьку Корнилова не уберегли! Конвойный застрелил – думал, что тот пошёл на побег, а он камешки собирал…
– Какие камешки?
– Да откуда я знаю, Марсель. Пей. Твоё здоровье.
Казалось бы – всё теперь ясно, если не объявился до начала 1970-х, значит, правы те, кто в камушек поверил.
И тут история принимает очередной, хоть и безрадостный, оборот.
В июне 1978 года в журнал «Дружба народов» приходит очерк «Новая жизнь Бориса Корнилова», автор – некий Николай Александрович Иванов.
Литературный критик и большой поклонник Корнилова Лев Аннинский прочитал и ахнул: вот тебе и раз!
Сомнения, конечно, оставались – но так хотелось верить в рассказанное.
«Встретились мы с Борисом в первых числах сентября 1949 года на пересыльном пункте в порту Ванино», – сообщал Иванов.
Дальше шли потрясающие подробности: Корнилова, оказывается, в начале Отечественной освободили и тут же отправили на фронт: искупать.
Под Смоленском Корнилов попал в плен, в 1944-м освобождён, но проверку не прошёл и получил ещё 25. За то, что плохо искупал.
Так и пересеклись пути его с путями зэка Иванова.
«Своих стихов он мне не читал, но с наслаждением читал других поэтов. Больше всего он читал Твардовского. Все его поэмы он знал наизусть».
А умер, умер он как, когда?
Умер в 1949 году. Теплоход из Ванина прибыл в Магадан, Корнилов был сильно болен, спускаться ему помогал Иванов, можно сказать: тащил на себе. Уже на берегу тронул совсем отяжелевшего товарища, а тот – мёртв.
Бросились искать этого Иванова – пошли по указанному адресу. Явились – а там такого нет. И не было.
Кто же это написал? Кому надо будоражить близких, память, душу? Может, он сам сочиняет эти истории про себя и запускает в свет?
Рвануть бы занавеску, чтоб с хрустом оторвалась – чтоб не успел убежать, и крикнуть: Боря, прекрати! Боря, иди в дом! Живой, мёрт-
вый, иди, только не береди больше сердце.

Исходит кровью человек

Если говорить о поэтическом провидении – Бориса Корнилова надо приводить в качестве образцового и завораживающего примера.
Картины насильственной смерти наплывают одна на другую непрестанно.
Каждое третье стихотворение содержит ужас нежданной, неминуемой, отвратительной смерти.
1926-й:

И вот –
насилуют и режут,
И исходит кровью человек.
Вот он мечется,
И вот он плачет,
Умирает, губы покривив,
И кому-то ничего не значит
Уходить запачканным в крови.
Отойдёт от брошенного тела
Так задумчиво и не спеша
И, разглядывая, что он сделал,
Вытирает саблю о кушак.
		
1927-й, «Обвиняемый»:

Я буду суду отвечать
За оскорбление словом,
И провожает конвой.
У чёрной канвы тротуара,
Где плачут над головой
И клён, и каналья гитара.

1928-й, стихи о войне, но:

Вот и вижу такое дело –
кожу снятую на ноже,
загоняют мне колья в тело,
поджигают меня уже.

1929-й, стихи про лес, но:

Тебе, проходимец, судьбою,
дорогой – болота одни;
теперь над тобой, под тобою
гадюки, гнильё, западни.
Потом, на глазах вырастая,
лобастая волчья башка,
лохматая, целая стая
охотится исподтишка.

В том же году стихи про пожар, но:

Огонь проходит сквозь меня.
Я лёг на пути огня,
и падает на голову головня,
смердя,
клокоча
и звеня.

А в 1930 году появились строки, от которых уже не жар, а мороз по коже:

Белая полночь ясна,
Она меня спрятать не может,
Она застывает, над миром вися,
И старые ставни колышет,
Огромная вся и ненужная вся,
Она ничего не услышит.
И звякнет последняя пуля стрелка,
И кровь мою на` землю выльет;
Свистя, упадёт и повиснет рука,
Пробитая в локте навылет.
Или – ты подумай –
Сверкнёт под ножом
Моя синеватая шея.
И нож упадёт, извиваясь ужом,
От крови моей хорошея.
Потом заржавеет,
На нём через год
Кровавые выступят пятна.
Я их не увижу,
Я пущен в расход –
И это совсем непонятно.

Годом позже, в 1931-м:

Засыхает песня,
Кровоточит рана,
червячки слюнявые
в провале синих щёк;
что не говорите,
умираю рано,
жить да жить бы,
ещё бы…
ещё...

И в том же стихотворении:

– Купите бублики,
гоните рублики, – 
песня аховая течёт,
и в конце концов от республики
мы получим особый счёт.

Ну и какой он, этот счёт?

Скажет прямо Республика:
– Слушай,
слушай дело, заткнись, не рычи –
враг на нас навалился тушей,
вы же пьянствуете, трепачи.
Пота с кровью солёный привкус
липнет, тело моё грызя… –
И отвесит потом по загривку
нам раза
и ещё раза.

Они действительно весело пьянствовали – в том числе с закадычным другом Павлом Васильевым, поэтом, и ещё с одним – Иваном Приблудным, опять поэтом, и ещё с третьим – Ярославом Смеляковым, тоже поэтом.
Смелякова заметут за решётку на долгие годы.
А по другим загривкам отвесят так, что загривки вдрызг.

Всё припомнит – растрату крови,
силы, молодости густой,
переплёты кабацкой кровли
и станков заржавелый простой.
Покачнёмся и скажем:
– Что ж это
и к чему же такое всё,
неужели исхожено, прожито
понапрасну, ни то ни сё?
Ни ответа,
ни тёплой варежки,
чтобы руку пожала нам,
отвернутся от нас товарищи
и посмотрят по сторонам».

Так и было, посему:

Но, кичась непревзойдённой силой,
я шагаю в тягостную тьму –
попрощаться с яблоней, как с милой
молодому сердцу моему.

Стихотворение «Смерть», год 1931-й:

Может быть,
а может быть – не может,
может, я живу последний день,
век недолгий мой – выжат, прожит,
впереди тоска и дребедень.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Но нелепо повторять дословно
старой аналогии приём,
мы в конце, тяжёлые как брёвна,
над своею гибелью встаём.

И ещё такая зарисовка:

И когда меня,
играя шпорами,
поведёт поручик на расстрел, –
я припомню детство, одиночество,
погляжу на ободок луны
и забуду вовсе имя, отчество
той белесой, как луна, жены.

Стихотворение, между прочим, автобиографическое – посвящено оно жене, с которой расставался; а то, что поручик в финале появляется, – так кого ж Корнилов мог вписать в 1931 году? Не оперуполномоченного же. Поручики между тем все давно перевелись ко времени написания стихов.
В 1932 году снова пророчествует:

Мы в мягкую землю ушли головой,
нас тьма окружает глухая,
мы тонкой во тьме прорастаем травой,
качаясь и благоухая.

И ещё, в том же году:

Ты низвергнут в подвалы ада,
в тьму и пакостную мокреть,
и тебе, нечестивцу, надо
в печке долгие дни гореть.

В 1933-м:

Пронесу отрицание тлена
по дороге, что мне дорога,
и уходит почти по колено
в золотистую глину нога.

Это что ж такое: несёт отрицание тлена – а сам уходит под землю одновременно, в золотистую глину?
А вот ещё точнее и ужаснее:

Луна удаляется белым,
большим биллиардным шаром –
и скоро за скрюченным телом
телегу везёт першерон.
Дрожит он атласною кожей,
сырою ноздрёю трубя,
пока покрывают рогожей
на грязной телеге тебя.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 
И я задыхаюсь,
доколе
мне сумрак могильный зловещ.
Опишут тебя в протоколе,
как больше не нужную вещь.
Покуда тебя до мертвецкой
трясут по рябой мостовой –
уходит походкою веской
убийца растрёпанный твой.

Или, как это вам, признание:

А я пойду погуляю – меня окружает усталость
хандрой и табачным дымом,
а трубка моя пуста,
мне в этой жизни мало чего написать осталось,
написано строк четыреста,
ещё не хватает ста.

Тут, как ни удивительно, даже математически почти всё сходится. Корнилов писал стихи с 1925 года. Если отмерять по сорок пять строк в год, то к 1933-му, когда были сочинены эти стихи, как раз получается четыреста с небольшим строк. Писать ему оставалось до 1936-го – три года. То есть ещё как раз те самые сто срок, и небольшой запас в одно лирическое стихотворение: может, дадут досочинять, пока поволокут на убой.
Идём дальше, год 1934-й:
Я скоро погибну
в развале ночей.
И рухну, темнея от злости,
и белый, слюнявый,
объест меня червь, –
оставит лишь череп да кости.
Я под ноги милой моей попаду
омытою костью нагою, –
она не узнает меня на ходу
и череп отбросит ногою.

Тяжесть его неизбывна:

Гуси-лебеди пролетели,
чуть касаясь крылом воды,
плакать девушки захотели
от неясной ещё беды.

Да ты свою беду уже описал сорок раз, Боря.
В следующем же стихотворении, вот она, описана с натуры, твоя беда:

Приснился сон хозяину:
идут за ним, грозя,
и убежать нельзя ему,
и спрятаться нельзя.

В 1935 году – очередная картина:

Петля готова.
Сук дубовый тоже,
наверно, тело выдержит –
хорош.
И вешают.
И по лиловой коже
ещё бежит весёлой зыбью дрожь.

И вот такая:

Я гляжу, задыхаясь,
в могильную пропасть,
буду вечно, как ты,
чтоб догнать не могла
ни меня,
ни товарищей
подлость
и робость,
ни тоска
и ни пуля из-за угла.

И, за шаг до собственной гибели, стынущей рукой, неживыми словами, Корнилов описывает Пушкина, как себя, как себя самого:

И сердце полыхает жаром,
Ты ясно чувствуешь: беда!
И скачешь на коне поджаром,
Не разбирая где, куда.
И конь храпит, с ветрами споря,
Темно,
И думы тяжелы,
Не ускакать тебе от горя,
От одиночества и мглы.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Но вот шампанское допито…
Какая страшная зима,
Бьёт бубенец,
Гремят копыта…
И одиночество…
И тьма.

Копыта гремят – это воронок громыхает на ближайшем повороте к дому.

Житие молодое

Не надо так много смерти, дайте немного жизни, воздуха, природы.
Природы вокруг было – до самого неба.
Керженские леса, река Керженец – вечная тайна, тишина. Сюда бежали старообрядцы, и веками их не могли найти (хотел бы Боря – тоже бы спрятался, и не разыскали бы, так и жил бы до ста лет, а то и до 
сих пор).
По лесу тут ходит сохатое, косматое зверьё. Деревья стоят неколебимо, пока река не выводит русло к самой береговой сосне – и, глянь, а сосна уже накренилась, а на другой год стоит косо над водой и в воде отражается, смотрит с удивлением на себя, а в третий уже лежит посреди реки – разлохмаченное, недоброе, ослизлое – берегитесь, рыбаки.
Подростки ныряют с деревьев в быструю воду.
В деревне Анниковке Нижегородской губернии, близ города Семёнов, жил такой Тарас Яковлевич Корнилов – со своею семьёю, баба-жена и пять сыновей: Константин, Алексей, Семён, Василий и Пётр. Жили, как многие: своего земельного надела не было, хозяйства не имели, зарабатывали на хлеб изготовлением ложек, которые сдавали купцу-ложкарю.
Это занятие в семёновском уезде было не редким. Промышляли здесь таким образом многие. В год семёновские ложкари, в том числе Корниловы со своей лептой, сдавали до… 170 миллионов ложек!
Четверо из сыновей Тараса Яковлевича были неграмотные. Научился читать псалтырь только младший, Пётр.
В соседнем селе Перелаз открылась церковно-приходская школа, учитель уговорил Тараса Яковлевича отпустить Петра учится: ложкарей и без него хватает.
Во время учёбы Пётр заболел оспой: уездный врач Евгений Иванович Самосский, пока выхаживал подростка, удивился его смышлёности и, когда Петр пошёл на поправку, предложил Тарасу Яковлевичу забрать младшего сына в Семёнов – такому умному сыну, сказал, прямая дорога в уездное училище.
Пока шла учёба, Пётр жил на средства врача – практически он был усыновлён этим сельским интеллигентом.
После окончания училища – двухгодичные курсы учителей начальных классов в Нижнем Новгороде.
Так Пётр Тарасович первым из многих и многих поколений выбился, как это называлось, в люди. За спиной – неразличимый, чёрный крестьянский, потерявший очертания, род, а он – вот, стоит посреди класса, разговаривает с детьми, и дети внимают ему.
Пётр Тарасович был определён в земское училище деревни Безводное Семёновского уезда.
Два человека сделали его судьбу – церковно-приходской учитель и уездный врач, – а так бы делал и Пётр Корнилов ложки. И будущий сын его Борис – занимался бы тем же самым; разве что иногда приговаривая себе под нос что-нибудь складное.
В каникулы молодые учителя собирались на обмен опытом – там Пётр Тарасович познакомился с Таисией Михайловной Остроумовой – учительницей из села Покровского.
Таисия Михайловна была дочерью небогатого семёновского купца, начавшего приказчиком в мануфактурном магазине и открывшего своё дело. В семье её было 12 человек, пятеро из них умерло в детстве. Грамоте из семи обучились двое – Таисия и её сестра.
Таисия Михайловна окончила в 1902 году Семёновское второклассное училище и получила право преподавать в церковно-приходской школе.
Два молодых учителя, Пётр Тарасович и Таисия Михайловна, поженились в 1906 году, 6 октября. Ребёнок был зачат чуть ли не в саму брачную ночь – он появился через девять месяцев и одну неделю.
В буквальном смысле Корнилов не был крестьянским сыном (как, кстати, и Сергей Есенин): он был крестьянского рода – ребёнком сельской интеллигенции в первом поколении.
Борис Корнилов родился 16 июля (по новому стилю – 29-го) 1907 года в так называемой «Красной больнице» города Семёнова.
Роды принимал всё тот же Евгений Иванович Самосский – когда-то давший путёвку в жизнь отцу.
Ребёнка крестили на следующий день после родов, 17-го, в Вознесенском соборе города Семёнова.
Крёстными записали – на всех правах – Евгения Ивановича и жену земского фельдшера Фиону Лукьяновну Светлову.
Метрическая книга гласит: «Обряд крещения проводили священник Константин Милотворский, диакон Фёдор Чижов, исполняющий обязанности псаломщика Павел Фиалковский».
Можно было подумать, что потом, в своих стихах Борис Корнилов немного мифологизировал место рождения:

Мне не выдумать вот такого,
и слова у меня просты –
я родился в деревне Дьяково,
от Семёнова – полверсты.

На самом деле у него было «Я крестьянил в деревне Дьяково», но во время публикации (Литературный современник. 1935. № 6) редактор исправил «я крестьянил» (правый уклон, и вообще кулацкие мотивы уже отдалённо маячат) на «я родился» – из этого стихотворения недостоверные сведения ушли гулять по словарям.
Молодые родители обратились в уездный отдел народного образования с просьбой назначить их на работу в одну школу.
Им дали направление в деревню Кожиху Семёновского уезда.
В Кожихе семья Корниловых прожила до 1910 года.
Мать рожала каждый год: в 1908-м – Лизу, в 1909-м – Шуру.
В 1910-м Корниловы переехали в Дьяково – фактически пригород Семёнова.
Школа была в отдельной усадьбе, на краю Дьякова. Одноэтажное деревянное здание, крытое железом, обнесённое тёсовым забором. В одной половине – классы, в другой – квартира учителей.
В усадьбе: баня, колодец, хлев для скота, огород.
Вечно грязная дорога мимо дома, дальше – лес, лес, лес.
Жизнь сельских учителей была не сахарная: школа, свои малые дети, скотина, школа, дети, скотина – сплошная круговерть. Лишних денег не водилось.
Занятия, которые вели родители, шли одновременно в трёх классах.
С 1912 года пятилетний Боря – а чего шляться без дела – ходит на занятия; к первому классу он подготовился самоучкой.
Читал Бичер-Стоу, Луи Жаколио уже в этом возрасте.
Библиотеки не было: все книжки помещались в одной бельевой корзине, на новые книги не хватало денег.
Хотя рисовать в сирых тонах всё детство не стоит, конечно. Жили, как все, и всему было место.
Соседка Татьяна Васильевна Осмушникова, вспоминала: «Я была на три года моложе Бориса. В летнее время я часто со своими подружками ходила в близлежащий лес за ягодами. А чтобы пройти в лес, нужно было идти мимо Дьяковской школы. И в этот момент почти всегда, откуда не возьмись, подбегал к нам Борис, брал то у одной, то у другой из нас корзины и бросал их в разные стороны. Мы начинали их собирать, а Борис заливался смехом».
В 1913 году, среди приложений к журналу «Нива» он нашёл стихи Пушкина – и написал первое своё стихотворение «Смерть поэта».
Пушкин остался любимым поэтом, как уверял потом Корнилов, навсегда.
В детстве знал наизусть большие куски из «Полтавы» и «Медного всадника».
Начал, где мог, сам добывать книжки – читал порой, как говорила мать, в ущерб детским играм. Отец подарил том Гоголя.
Но помимо книг до завистливого мальчишеского спазма взволновало ещё вот что.
Автобиография Корнилова:
«Я вырос в деревне, где по вечерам после работы парни ходят толпой по улице и под гармонику поют песни. Они поют о любви, об измене девушки, о драках.
Часто песни сочинялись тут же на ходу. Парней они бодрили и волновали, нас – мелочь – они переполняли гордостью: мы имели право петь о таких взрослых вещах. Мы были неравнодушны к этим песням – воздействие стихов удивляло меня. Я с благоговением смотрел на идущего впереди всех, даже впереди гармониста, парня. Это шёл сочинитель. Он был выше гармониста. Он задумывался, гармоника замолкала, он встряхивал кудрями – получалась песня.
<...> Я был подавлен силой поэтического языка...»
Тоже захотел – чтоб так же идти, чтоб все смотрели, чтоб впереди гармониста, чтоб со своими, собственными, ни на кого не похожими словами.
Осталось найти слова.
«В один памятный мне день, выйдя на улицу, я не услышал ни одной знакомой мне песни. Это был день объявления войны. И кругом пели о разлуке, о том, что "Сормовска дорога вся слезами залита, по ней ходят рекрута". В один день смыло все старые песни, на их место встали новые. Поэзия была злободневна. Через несколько месяцев убили нашего поэта, но песни рождались одна за другой, они пели о Карпатах, о германце, о том, чем жил в это время человек...»
В 1914-м – отца забирают в армию, на фронт.
Про отца он говорил потом: «Самый хороший человек и товарищ для меня».
На фотографиях Пётр Тарасович – красивый мужчина, не крестьянского вида, очень умный и внимательный взгляд, видно, что родовая кровь намывала, намывала из поколения в поколения – и вдруг объявился русский интеллигент, думающий, сострадающий, чувствующий.
Об отце на войне у Корнилова в стихах нет ничего – ни Первой мировой, которую сначала называли Отечественной, а потом – Империалистической, ни, более того, семейных историй о Гражданской.
Отца не было год, и два, и три. Грянула первая революция, затем вторая – а отца всё нет. Куцые вести доходили – воюет то здесь, то там, болел тифом, вылечился, опять под ружьём.
Шесть лет кружились одни – и это были самые тяжёлые годы. Без отца, три ребёнка – выжили материнской колготой, чудом, ежедневным трудом.

Кругом – Россия.
Нищая Россия,
ты житницей была совсем плохой.
Я вспоминаю домики косые,
покрытые соломенной трухой.
…………………………………...
Молчали дети – лишняя обуза, –
а ты скрипела челюстью со зла,
капустою заваленное пузо
ты словно наказание несла.

Врач Самосский, всё тот же Евгений Иванович, интеллигентный семейный ангел, дал взаймы – купили лошадь, не на детях же пахать.
В стихах Корнилова радужного детства нет, идиллических картин тех лет – не появится никогда.
Рожь, овёс, картошка, работа-тягота, сестрёнки малолетние сопливые, вечно голодные: поэтизировать можно то, чем по случаю занимаешься, а не где вкалываешь с тех пор как себя помнишь.

Мы живали только впроголодь
на квартире у беды,
мы ходили только около,
возле хлеба и воды, 

– так и было.
Мать вспоминала, что Боря очень любил лошадь: «...сам, ещё до школы, запрягал, кормил и водил её в поле».
Ещё из стихов:
Я в губернии Нижегородской
в житие молодое попал,
земляной покрытый коростой,
золотую картошку копал.
Я вот этими вот руками
землю рыл
и навоз носил,
и по Керженцу
и по Каме
я осоку-траву косил.

Тут рисовки нет никакой. Копал, рыл, косил – недоедал, высоким не вырос, зато заимел крепкую осанку: мужской труд сызмальства.
Отца демобилизовали в 1920 году. Он вернулся в Дьяково.

Литературная способность

С 1921 года Борис учится в городской «десятилетке» – так как пошёл в школу раньше положенного, все одноклассники старше его на год-два.
До школы ходил пешком из Дьякова – километра три.
Сидел на последней парте среднего ряда. Хоть и был самый низкорослый в классе, со всеми сошёлся – развитый, подвижный, остроумный, всех смешил. Рубаха-парень.
Отлично декламировал – часто просили читать вслух. Некоторое время имел прозвище Наль – по герою баллады Жуковского «Наль и Дамаянти» – чтение этой баллады Корнилову особенно удавалось.
В 1922-м на семейном совете семья Корниловых решает перебраться в Семёнов.
Петр Тарасович идёт в детдом воспитателем, мать – учительницей начальных классов в деревне Хвостиково.
Для начала сняли квартиру на улице Сластенинской (ныне улица Ванеева).
Затем, продав лошадь, корову и швейную машину, Корниловы купили маленький домик – одно окошко во всю стену! – на улице Крестьянской (ныне – улица Бориса Корнилова).
Вся семья спала на полу – кровати ставить было негде.
Отец, чтоб как-то выкарабкиваться, начинает подрабатывать извозчиком.
Борис вступает в первый пионерский отряд города Семёнова, насчитывавший тогда всего 30 человек – собственно, а куда ещё мог вступить парень, чьи дядья и тётки были неграмотны и всегда жили в суровой скромности?
Пионерия была – как разгон в новую жизнь.
Ещё в школе начинает сочинять стихи. Мать, Таисия Михайловна, свидетельствует: «Всегда ходил с тетрадкой и блокнотом. Чаще всего написанное прятал или рвал, за что мы на него обижались».
Одноклассник Константин Мартовский вспоминал пионерские забавы той поры – марши, военные игры: руководил пионерией старший друг Корнилова – Василий Молчанов, успевший повоевать в Гражданскую:
«И вот мы под предводительством Молчанова, прижимаясь к заборам небольшой цепочкой, пробираемся в сторону кладбища <...> Прибежавшие разведчики докладывают: "Противники скрывается в тени кладбищенских деревьев". Спрашиваю ребят, кто командует противником. Говорят – Борька Корнилов. Спрашиваю, кто такой. Отвечают: "Да который стихи-то пишет..."
Рассыпались в цепь. По всем правилам военного искусства начинаются перебежки в сторону кладбища. Навстречу нам тоже перебегают тёмные фигуры. И вдруг оттуда раздаётся звонкий и какой-то радостный голос:
– За мной, корниловцы!»
Ничего так шуточка.
Мартовский описывает Корнилова как «смуглого и коренастого».
Школа имела педагогический уклон – по окончании её Корнилов тоже, как отец с матерью, стал бы сельским учителем начальных классов.
Иногда утверждают, что в 14 лет вместе с Василием Молчановым Борис вступает в ЧОН – части особого назначения. Упомянутый Мартовский пишет, что Корнилова видели с винтовкой в компании чоновцев.
Роты ЧОНа, начиная с 1919 года, создавались в губернских и уездных городах, при заводах, фабриках, райкомах, – будущих бойцов обучали первичным навыкам военного дела и направляли отстаивать революцию: охранять порядок, давить кулацкие банды и вообще всех недовольных, если таковые обнаружатся, ловить дезертиров.
Город Семёнов не находился в эпицентре классовой борьбы, но жуткие истории случались и здесь.
Трое семёновских активистов – Никандр Завьялов, Иван Козлов, Анатолий Дельфонцев – слишком действенно агитировали за новую власть.  Обозлённые местные крестьяне (по другой версии – участники банды, собранной бывшим белым офицером Чернигиным) их убили.  Мало того: пилой распилили каждого на две части – то ли живых, то ли уже мёртвых, не поймёшь, – потом кровавые куски побросали в бурьян,  а там парней ещё и зверьё обглодало.
Похороны устраивала семёновская ЧК. Один гроб был совсем маленький – погибшего сожрали волки, хоронить было нечего. Борис всё видел, хоронил убитых.
С бойцами ЧОНа он общался, несколько раз дежурил – с оружием! – в их месторасположении; может, даже выезжал с ними раз или другой по ближайшим деревням, но сам никогда не состоял в этой организации.
В ЧОНе действительно служил его ближайший друг Василий Молчанов – но тот на момент знакомства с Борисом оставил службу и перешёл на комсомольскую работу.
Одноклассницей Бори была девушка необычайной красоты, самая красивая во всей школе, звали её Таня Степенина. На год старше Корнилова. Приёмная дочь семёновского часовых дел мастера. Из зажиточной семьи – жили в двухэтажном доме. (Когда в 1930-е жильё у семьи Степениных конфисковали, одного их дома хватило на четыре квартиры.)
Борьку в дом даже не пускали. Родители её были против такого бесквартирного, безлошадного паренька, – голь, ложкари, – и дружить им не давали.
Зато она у него бывала – в маленькой квартире.
Вспоминала многие годы спустя, что Боря был горазд на зажигательные пионерские песни – распевал под барабанщика; даже имя 
барабанщика помнила – Володя Марков. Третьим заправилой в компании был всё тот же Молчанов – он ещё и в стихи Корнилова попадёт потом.
На летние каникулы Таню, понимая, что вот-вот этот нахальный недоросток испортит девку, родители отправили в деревню Хахалы – за 30 километров от Семёнова. Но Борьке что? Ему нипочём – он туда пешком ходил.
У них была любовь, и взаимная.
После окончания в 1923 году восьми классов, Корнилов отказывается следовать по стопам родителей, в девятый класс, где начиналась учительская практика, не переходит – а устраивается на работу в ветеринарную лечебницу. Впрочем, едва ли и работу ветеринара мыслит он, как свою судьбу.
Борис теперь уже комсомолец, форсит в кожаной куртке (отцовской), некоторое время трудится пионервожатым в детском доме, затем переходит на должность инструктора Семёновского управления комсомола (уком), редактирует стенгазету «Комса» – которую сам и вывешивает при входе в городской сад.
За Рекшиским прудом, вспоминают, читал дружкам свои стихи. Никто, конечно, ничего не понимал, от этого было чуть тоскливо.
Товарищ, всерьёз читавший поэзию, был всего один – и тот поклонник акмеистов, Ахматовой – ссорились с ним чуть не до драки: Корнилов уже прочёл Багрицкого, Светлова, Уткина. И Есенина, конечно.
Даже Таня, Танечка Степенина – будто бы похожая на свою фамилию – степенная, по-крестьянскому породистая, сильный характер виден в безупречно выполненном девичьем лице, – и та слушала, но никогда про его стихи не говорила вслух.
Корнилов переходит на работу инспектора бюро пионеров, пробует что-то сочинять для местного театра.
Павел Штатнов, молодой человек 26 лет, один из организаторов литературной группы «Молодая рать», возникшей в Нижнем Новгороде в марте 1925-го, корреспондент одноимённой газеты, приехал в Семёнов в командировку в поисках новых талантов и увидел в «Комсе» стихи Корнилова.
В тот же день разыскал этого инструктора Семёновского укома комсомола и предложил опубликоваться в губернской газете – хотя, правду говоря, Конилову было ещё рановато печататься со своей патетичной комсомольской трещоткой.
Так или иначе, 25 апреля 1925 года в газете «Молодая рать» под псевдонимом Борис Вербин со стихотворением «На моря!» стартовал молодой человек, которого всего-то через несколько лет будут называть в числе главных поэтов Советской России.
А Вербин потому, что фамилия Корнилов показалась какой-то, что ли, непоэтичной.
15 мая тот же Вербин публикует в «Молодой рати» стихотворение «Года»:

Год – морщина, что вырубил голод,
Год – когда был повешен сын.
Год – когда на войну другого...
Год – когда он остался один.

29 мая – стихотворение «Пастух», 20 октября – «Строй!» – но подписывает «Б. Корнилов (Вербин)» – видимо, чтоб уже полюбившие Вербина за первые три стихотворения знали, что это он, он. 30 октября так же подписано стихотворение «Семь», 3 ноября – «Изба-читальня».
27 ноября, посчитав, что читатель уже понял, что Вербин это Корнилов – подписывает, наконец, только собственной фамилией – стихотворение «Ржаной комсомолец», а 15 ноября – «Радость».
Понемногу кружится голова, он торопится, ищет с кем поделиться, тащит газеты домой – показывает отцу, матери, сёстрам… Сёстры тоже ничего не понимают, чёрт.
И плохо, что никто ничего не понимает, потому что за одним единственным исключением опубликованные на тот момент стихи даже в первый сборник Корнилова не попадут.

Я знаю: вечер мне помог
В девчонку вклинить смелость,
Чтоб сжечь словами грусти стог
И комсомолкой сделать.

Вечер уже, пойдём в стог, сделаю тебя комсомолкой.
Корнилов сам понимает, что ему надо учиться, и вообще менять жизнь, иначе ничего не выйдет.
Подаёт заявление о том, чтобы его перевели в институт или литературную школу. Заявление рассмотрели в укоме комсомола – ну, свои все парни – и составили бумагу в губком: «Ходатайствовать перед 
губкомом РКСМ об откомандировании Бориса Корнилова в государственный институт журналистики или в какую-нибудь литературную школу, так как у т. Корнилова имеются задатки литературной способности».
Это – советская власть, и немедленные результаты её работы – одарённого парня подталкивают, подсаживают: ползи, карабкайся, товарищ, вперёд и вертикально вверх. Много крестьянских детей командировали десятью или двадцатью годами раньше «в какую-нибудь литературную школу»?
...Существует миф о переезде Корнилова в Ленинград – и он куда красивее реальной истории, безо всяких там ходатайств, укомов и губкомов. Якобы Корнилов сорвался туда к Есенину – показать стихи своему кумиру, но... не застал его в живых.
Надо было сразу развернуться и уехать – дурной знак. Но не развернулся...
Всё это, конечно, не выдерживает никакой критики.
Во-первых, Корнилов и знать не знал, что Есенин в Ленинграде.
Жил Есенин в Москве. Сначала в съёмной квартире вместе с Анатолием Мариенгофом, потом в особняке своей жены Айседоры Дункан, потом у очередной жены – Софьи Толстой.
До недавнего времени в Москве у Есенина и его товарищей имелось личное кафе, личная книжная лавка, личное издательство.
Что за резон Корнилову искать Есенина в Ленинграде?
Да, Есенин появился там 25 декабря 1925 года, поселился в гостинице – но едва ли за это время в Семёнов дошли слухи о приезде Есенина – 
тем более что уже через три дня Есенин в той же гостинице, в собственном номере покончил жизнь самоубийством.
И вот об этом Корнилов, отправившийся зимой 1926 года в Ленинград, наверняка знал. И надеяться застать в живых Есенина не мог никак.

Явилась смена

Сначала цитата.

...деревня, – предвижу с тобою разлуку, –
внезапный отлет одичавших гостей.
И тяжко подумать – бродивший по краю
поемных лугов, перепутанных трав,
я всё-таки сердце и голос теряю,
любовь и дыханье твое потеряв.

Следом важная дата.
18–31 декабря 1925 года состоялся XIV съезд ВКП(б), провозгласивший курс на индустриализацию. Корнилова неизбежно повлечёт по этому курсу,  как и миллионы других.
Мучаясь от желанья сохранить «любовь и дыханье» деревни и одновременно отрекаясь от всего, что взрастило и выпестовало его, Корнилов будет писать и жить.
В Ленинграде остановился у тётки, Клавдии Михайловны, – наличие этой тётки и определило город, в который отправился Корнилов.
На месте не сидел – сразу, с деревенской наглецой и великим самомнением, шагнул в мир литературный.
Была в те годы группа «Смена» под руководством Виссариона Саянова (молодого ещё, но уже относительно известного 23-летнего поэта, автора одной книжки стихов). Корнилов двинул туда.
В 1924-м «Смена» была литобъединением, а в 1926 году стала литературной группой.
Заседали каждый вторник – сначала на Мойке, в Юсуповском дворце, где располагался Домпросвет, следом на Фонтанке – в Доме печати.
В группу входили поэты и прозаики Дмитрий Левоневский, Борис Лихарёв, Леонид Рахманов, Геннадий Гор... И молодая красавица, почти ещё девочка – Ольга Берггольц, прехорошенькая, с длинной густою косой и с характером. Ей ещё не было 16 лет. Гена Гор за ней трогательно ухаживал.
Берггольц вспоминала про «Смену»: «...приходила разная рабочая молодёжь: ребята и девчата с предприятий, порой едва владеющие правописанием, но слагающие стихи; были журналисты, студенты, многие – 
комсомольцы, одетые с тогдашней естественно-аскетической простотой – в юнгштурмовках, в косоворотках, в толстовках...»
И дальше: «Все очень молодые и все – прямолинейно беспощадные друг к другу, потому что были беззаветно, бесстрашно, я бы сказала – 
яростно влюблены в поэзию, и прежде всего в советскую, в современную нам поэзию... Да, много у нас тогда было лишнего – был и догматизм, и чрезмерная прямолинейность, и ошибочные увлечения (акмеистами, например) – я не хочу идеализировать даже любимую молодость нашу, но не было одного: равнодушия».
Ольга была на три года моложе Корнилова, с 1910-го, майская (родилась 3-го числа) – дочь фабричного врача Фёдора Христофоровича Берггольца и Марии Тимофеевны Грустилиной, детство провела в рабочем районе Петрограда, в Гражданскую мать увезла Олю и её сестрёнку в Углич, они жили в келье Богоявленского монастыря, семья была воцерковлённой.
После трёхлетнего отсутствия на фронтах вернулся отец, забрал семью обратно в Питер. Вчерашняя богомольная, ангелоподобная девочка становится пионеркой; публиковаться начинает, как и Боря, в стенгазете; первое известное стихотворение (1924 года) называется «Ленин». Первая серьёзная публикация – в газете «Ленинские искры» за 1 мая 1925 года – стихотворение «Песня о знамени».
В «Смену» пришла ещё будучи школьницей.
Корнилова увидела на первом же чтении: «...коренастый парень с немного нависшими веками над тёмными, калмыцкого типа глазами, в распахнутом драповом пальтишке, в косоворотке... Сильно по-волжски окая, просто, не зазывая, как тогда было принято, читал...»
Потом ещё вспомнит кепку, сдвинутую на затылок, – это важно, это характер и вызов.
«Он был слегка скуласт и читал с такой уверенностью в том, что он читает, что я сразу подумала "Это ОН"».
На слушаниях присутствовало сразу человек семьдесят.
Корнилов начал со стихов, казавшихся ему самыми лучшими. Был уверен в своей силе, думал: все ахнут.

Усталость тихая, вечерняя
Зовёт из гула голосов
В Нижегородскую губернию
И в синь Семёновских лесов.

Сосновый шум и смех осиновый
Опять кулигами пройдёт.
Я вечере припомню синие
И дымом пахнущий омёт.

Берёзы нежной тело белое
В руках увижу ложкаря,
И вновь непочатая, целая
Заколыхается заря.

Здесь всё своё, родное, даже про ложкарей не забыл. Ну как?
За стихи ему попало хорошенько. Смех, говоришь, осиновый, омёт, кулиги? Есенинщина, понял?
«Были и защитники, конечно, но нападающая сторона преобладала...» – констатирует Берггольц.
До хрипоты спорили, кто главнее – Маяковский или Есенин. (Несмотря на то, что Николай Тихонов тогда уже многими был признан первым – тем более в Ленинграде, где он жил.)
Пойдёшь за Есениным – не закончишь ли, как он? – спрашивали Корнилова.
Прочитанные стихи действительно были подражательными, но ругали не за это, или не только за это. Ругали за то, что такую Россию, что описывал Корнилов, эти малолетки в косоворотках не просто не знали – знать уже не хотели.
Плохо ли это? Не совсем. В той России, которую описывал Корнилов, не хотелось жить – она уже была – хотелось жить в новой и небывалой. Их можно понять, молодых, первое поколение, выросшее после революции.
Корнилов тогда мог подумать, что только здесь такие чудаки собрались, в «Смене», – а они будут за ним по пятам идти все последующие годы, и далеко не только молодые.
Но зато ведь тут была эта, глазастая, с косичками, острогрудая, глаз от неё не отвести.
(Хотя Таня – Таня ведь ждёт в Семёнове!)
После одного из заседаний, весной 1926-го, шагнул к Ольге, заговорил, с какой-то попытки даже рассмешил – хотя она обычно строгая, малосмешливая, разве что если вдруг нападёт настроение.
Гену, который путался под ногами, Корнилов отвадил: «Иди, как там тебя, покури, мне надо сказать тут… Не куришь? Ну, так постой. Иди, говорю, там про твои сочинения говорят вроде».
И Ольга за Гену не заступилась.
Боря попробовал поцеловать её в губы – а она оттолкнула его. Взял за руку – а руку не отняла.
Так и стали, как тогда это называлось, «ходить». Один – наглый юнец, кепка на затылке, другая – почти ребёнок.
Но на людях не показывали, дружили в сторонке, не на глазах, таились.
(В дневнике потом Берггольц опишет: «Борис ревновал меня, целовал и наваливался, и мне было очень страшно и стыдно от его большого, тяжёлого и горячего тела. Я была маленькая ещё...»)
Ухаживание длилось год! Советская девушка – к тому же воспитанная в монастырской келье.
В 1927 году «Смену» пополняют поэты Илья Авраменко и Александр Гитович. Туда заезжает в гости Эдуард Багрицкий – как и Корнилов, тот готовит к выходу всего лишь первую книгу, но в отличие от Корнилова – он состоявшийся, великого дара поэт. Заходит Яков Шведов, будущий автор «Орлёнка» и «Смуглянки-молдаванки».
И все на неё заглядываются, на Ольгу.
Корнилов не все.
Он настаивает: будешь моей, со мной.
Наконец, весной 1927-го, говорит: да. Буду. Твоя. Скоро.
Летом Корнилов едет навестить родителей, привозит ворох газет со своими стихами, хвалится, что готовит книжку... и вновь встречается с Татьяной, и в июле говорит ей, клянётся ей, что любит её. А она варит варенье, и убирает прядь с глаз локтем, и смеётся, и плачет – потому что не верит. И руки сладкие у неё. И её поцеловать – можно.
Ему 20, а ей 21, и она уже не может дожидаться его.
И правильно делает, – Боря возвращается в свой стылый Ленинград, и там у него снова Ольга, и он наконец добивается её.
Боря был её первым мужчиной. Первым и неуёмным.
В самом начале была у них страсть. Ольга любила его своим детским ещё, неразумным сердцем – и быть может, даже больше, чем её он.
Заглядывала в его нерусские глаза – откуда такие?

...Может быть,
На этом самом месте
Девке полюбился печенег.
Отлюбила девушка лесная,
Печенега полоня...
Умерла давным-давно, не зная
О глазах нерусских у меня, 

– сочинит Корнилов.
В другой раз выдаст иную правду:
Я скажу тебе – не вымыслю,
Ты, пожалуйста, поверь –
Я татарин, только с примесью
и других ещё кровей.
Может быть, прабабка-пленница
зачала под гром копыт –
и во мне кипит и пенится
кровь Батыевой тропы.

То ли калмык, то ли печенег, то ли татарин – не разберёшь, сколько ни смотри.
Ольга знает про Татьяну – сам рассказал, да и письма от неё приходят, тем более что Боря на них ещё и отвечает. Но первое побуждение Ольги удивительно, она пишет:

Но в густую, яблочную осень,
В эту осень, отчего ты хмур?
Словно скука синебровых сосен
Привязалась к другу моему.
Словно хочет угадать разлуку,
Так он часто говорит о ней.
Как же мне сомкнуть сильнее руки,
Как же мне обнять его сильней?

Вот как: а могла бы от ворот поворот. Обожала.
10 сентября 1927-го Борис и Ольга, ещё не муж и жена, поступают на Высшие государственные курсы искусствоведения (ВГКИ) при Государственном институте истории искусств – ходят учиться в особняк графа Зубова на площади Воровского. Слушают лекции Бориса Томашевского, Бориса Эйхенбаума и Юрия Тынянова, попадают на выступления Маяковского, Иосифа Уткина и Виктора Шкловского, рассказывавшего тогда о кино.
Ольгу в те дни запомнили такой: «...она была прямодушна, честна, бескомпромиссна, непримирима, последовательна в любви и в неприязни. Её ум и в те дни был ясен, остёр, её ирония была и лукаво дружелюбна, и откровенно язвительна. Она был страстным полемистом и убеждённым спорщиком. Её прелестное тонкое и светлое лицо часто и естественно освещалось улыбкой, поражало и привлекало своей подвижностью, выразительностью, отражением напряжённой внутренней жизни» (это из воспоминаний Иосифа Гринберга).
Курсы были и увлекательны, и удивительны одновременно. Увлекательны оттого, что там преподавали великие интеллектуалы и мастера, и науки эти были Корнилову в новинку (отчитывался Тане Степениной в письме о посещаемых лекциях: «1-я психология, 2-я политэкономия. Завтра исторические материализм и ещё что-то...»). А удивительны потому, что никакой программы в этом учебном заведении не было вообще – и каждый рассказывал, в сущности, что хотел.
Корнилов, надо признать, так и не получил хоть сколько-нибудь цельного и разностороннего образования: хватал на лету, тем и жил.
Он активно публикуется – в газете «Смена», издаваемой литературным объединением, пригревшем его, в «Ленинградской правде» (и перепечатывает стихи оттуда в «Нижегородской коммуне», чтобы удвоить гонорар, в надежде на то, что никто ничего не заметит – и вроде не замечают), в журналах «Юный пролетарий» и «Резец». В серьёзные 
журналы его пока не берут. Зато в «Резце», в декабрьском номере за 1927 год, новый глава объединения «Смена»  В. Друзин публикует свою статью о трёхлетии этой литературной группы с  фотографией её участников, где можно разглядеть и Ольгу, и Бориса.
В «Смене» Корнилов, шаг за шагом, занимает всё более крепкие позиции – его оспаривают, но и мастерство его растёт, и это очевидно.
Гор – и тот спустя время признает, что Корнилов был «эмоциональным началом, романтической душой, стихией группы». Приехал из своей деревни – стал среди десятков юных и даровитых первым: шутка ли?
А если за что ругали – он и сам, на крепком поводу у времени, вроде бы, меняется.

Чтоб девушку эту
никто не сберёг –
Ни терем и не охрана,
Её положу на седло поперёк,
К кургану помчусь от кургана.
И будет вода по озёрам дрожать
От конского грубого топота.
Медвежьею силой
И сталью ножа
Любимая девушка добыта…
Ну, где им
размашистого догнать?..
Гу-у-уди, непогодушка злая…
Но, срезанный выстрелом из окна,
Я падаю, матерно лаясь.
Горячая и кровяная река,
А в мыслях – про то и про это:
И топот коня,
И девичья рука,
И сталь голубая рассвета,
А в сердце звериная, горькая грусть, –
Качается бешено терем…
И я просыпаюсь.
Ушла эта Русь, –
Такому теперь не поверим.

Это его «я просыпаюсь» – жестокое пробуждение. Словно открывает глаза в новом мире, который ещё не известен. Терем, как символ прошлого, качается – причём именно что бешено, и Корнилов словно заклинает себя: этой Руси больше не будет, я не верю в неё, не верю.
Хотя сам – верит, иначе бы не писал, и не были бы настолько полны вольнолюбием, гоном печенежской крови и страстью эти молодые стихи.
Процитированный «Терем» написан в 1926 году и тогда же опубликован в «Юном пролетарии», а в 1927 году в журнале «Резец».
Характерно, что стихотворение о том же самом пробуждении – как о попытке очнуться и отречься от своей русской природы, – так и называющееся «Жестокое пробуждение», чуть позже напишет московский поэт Владимир Луговской. Совпадение? Или одно и то же чувство довлело над самыми одарёнными, самыми русскими, пытавшимися убежать от своей русскости – и не умеющими этого сделать навсегда, бесповоротно.
В 1927-м, в стихотворении «Айда, голубарь...» Корнилов уже поёт противоположное:

А нынче почудилось:
                        конь, бездорожье,
Бревенчатый дом на реку, –
И нет ничего,
                       и не сыщешь дороже
Такому, как я, – дураку...

От себя так сразу не отречёшься.
Разве что последовательно делать вид, что ты дурной, глупый и спроса с тебя нет.
Будет спрос, будет.
И большое начальство спросит, и маленькая жена – тем более что «бревенчатый дом на реку» – это ведь Боря всё про Хахалы вспоминает, куда по пять часов шёл из Семёнова к своей Тане.
В октябре ей пишет в письме:
«У меня сейчас все мысли вразброде. Одно только сознаю, что я очень, очень люблю тебя и променять на другую, может, красивую, умную – всё равно – не сумею…
Скоро мы с тобой будем совсем вместе. Я думаю, хорошо будет».
Словно уговаривает себя. Словно сам ещё не знает: хорошо ли? будет ли?
В январе 1928-го Борис и Ольга вдруг объявляют о свадьбе.
Яков Шведов признается: «Мы все были удивлены». Ребята в основном питерские, из города революции – а это кто? Из семёновских лесов, ложкарь?
Багрицкий что-то съехидничал в рифму. Корнилов иронично пожал плечами: «Извините, Эдуард... Георгиевич, вам уже, сколько там, тридцать три? Вы старый, как Иисус Христос. Дорогу молодым».
Фамилию Ольга оставляет отцовскую – Берггольц. Проявила характер. Она и впредь станет блюсти свою самость, независимость. Хотя, с другой стороны, зачем нужны сразу два одинаковых поэта – Корнилов и Корнилова? Пусть будут два разных.
Причина скороспелой свадьбы была проста: беременность.
В том же январе у Корнилова выходит первый сборник стихов «Молодость», с хилым деревцем, изображённым на мягкой обложке, в ленинградском издательстве «Красная газета» в серии «Книжная полка Резца» (под № 3). Редактировал книжку лично Виссарион Саянов. «Молодость» посвящена Ольге Берггольц. Под посвящением строчки из Багрицкого:

Так бей же по жилам,
Кидайся в края,
Бездомная молодость,
Ярость моя...

Борис немножко поторопился с книжкой, много слабого там, юношеского, плохо вылепленного – но имеются уже и шедевры, такие как «Лесной дом» и «Лирические строки» – про Таню, между прочим, Степенину: «И ты заплачешь в три ручья, / Глаза свои слепя, – / Ведь ты совсем-совсем ничья, / И я забыл тебя».
Пара селится с родителями Ольги.
18 октября 1928 года у них рождается дочка – назовут Ириной. Белокурое ангельское создание, на маму похоже, но с папиными глазами: хоть открытки печатай и продавай по рублю.
Жизнь разворачивается, раскручивается, бьёт по жилам.
Корнилова уже знает весь читающий Питер, о нём идут толки. Бывает так: он сидит на какой-нибудь вечеринке пролетарско-богемно-поэтический, а вокруг говорят: «Сейчас Корнилов придёт, сейчас тот самый Корнилов явится».
А он уже явился.

Треугольник, четырёхугольник, многоугольник

В октябре 1928-го начинаются легкие неприятности у литобъединения «Смена». Группу всё чаще обвиняют в формализме, а именно – в пристрастии к акмеизму, «в отрыве от политических задач», «отсутствии классового мировоззрения». Причём периодически достаётся именно Берггольц, как самой легкомысленной. Мудрено ли – ей всего 18 лет: политические задачи не самые первые в списке её интересов, хотя, с другой стороны, и она политизирована, и ярко верит в свою страну.
Корнилову тоже попадает, но меньше.
Рецензии на его первую книжку, в целом, положительные. По крайней мере не разносные. В «Звезде» вышла одна, другая – в «Смене».
Пишут, что из литобъединения «Смена» Боря Корнилов – самый ничего себе. Лирический парень такой. «Музыку» отмечали, сказали: Есенин преодолён.
Всё в порядке, в общем, надо работать, причин для грусти нет. Когда бы не семейная жизнь!
Отношения между Борисом и Ольгой сразу пошли наперекосяк. Чего там только не было намешано.
Для начала, оба, наверное, оказались не очень готовы к ребёнку.
Борис не пришёлся по нраву богомольной родне Ольги, и матери, и бабушке, и тёткам – он-то, как положено вчерашнему комсомольскому вожаку, был воинствующим атеистом.
Молодой папаша бродил по своим делам, понемногу накидывал за воротник.
Ольга в дневнике называет дочку: «сторож» – и обожает при этом, хотя иногда словно уговаривает себя, рассказывая, как любит свою Иру. И дальше снова: «Ребёнок поглощает всё моё время. Я связана по рукам и ногам».
Денег у молодых нет – берут взаймы у матери Ольги (через несколько месяцев совместной жизни должны уже 150 рублей – по тем временам заметная сумма).
Отец Берггольц, Фёдор Христофорович ставит дочери на вид: сидишь на шее у матери, ни черта не зарабатываете, поэты, а сам при этом пьёт и гуляет.  
Наконец, какие-никакие, но дела у Корнилова шли всё лучше – а у Берггольц пока нет. Он уже нашёл свой голос, его влекло по дороге, которую он предчувствовал, осознавал, а она про себя не понимала: какой быть, как писать, где её интонация.
Она не ревновала мужа к успеху, и даже напротив – гордилась, по крайней мере, пока испытывала к нему любовное чувство, но одновременно с этим пребывала в терзаниях, что её время проходит впустую, ничего не получается, а должно бы.
Впрочем, всё это фон.
Главной причиной разлада была обоюдная и вполне обоснованная ревность.
Корнилов помнил свою Таню и тосковал о ней. Кажется, что в Семёнове он оставил что-то большее, чем получил здесь. Та – ласковей, мягче, податливей, эта – резче, обидчивей и с самого начала даёт ему почувствовать, что не одним им мир полон.
Ольга заглядывает в чемодан мужа, обнаруживает там продолжение его переписки с бывшей. Читать не стала, сдержалась, но за одну строчку зацепилась, письмо Степениной заканчивалось так: «Целую. Твоя Танюрка». А до этого, посреди страницы, вопрос: «Любишь ли меня, Боря?»
Значит, он ещё не порвал с ней. А в стихах писал, что забыл. Не забыл.
Ольга, как заговорённая, сотню раз за день повторяет: «Целую. Твоя Танюрка. Целую. Твоя Танюрка. Целую-твоя-Танюрка. Целуютвоятанюрка. Целуютвоятанюркацелуютвоятанюрка».
Сама, впрочем, тоже хороша; записывает в дневнике: «...чувствую, как накопляется во мне электричество: хочется дурить, бузить, флиртовать, хочется авантюры, много весёлости. Борис однообразен и порою нуден: он больше всего боится моих измен, поэтому исключает весёлые минуты с другими. Но видеть только друг друга… Нет, я люблю его, но одно и то же в течение N`ого срока?»
И ещё признаётся, говоря о муже: «Мне хочется мучить его, говорить колкости».
Это ещё ладно. Берггольц нарочно даёт ему дневник читать – чтоб знал.
В декабре 1928-го – дочери всего два месяца – Корнилов грозится: уйду!
Ольга то останавливает молодого мужа, то говорит: иди куда хочешь, у тебя кольцо лежит, подаренное твоей Танюркой – отчего ж ты кольцо ей не вернул?
И эти качели раскачиваются месяцами, непрестанно.
«Наверное, это ревность, хотя мне кажется, что не люблю его», – пишет Берггольц в дневнике.
«Когда он в тот день бился и плакал около меня, и уверял, что много, единственно любит, у меня было одно тоскливое желание: никого, никого не любить, ни его, ни дочь, никого. Ну вот, Ирка проснулась».
«Какая скотина Борис… Сволочь. Не люблю! Безденежье».
«Ночи с Борисом не приносят мне радости».
Но уже через несколько дней, другое: «Я хочу тягостно-сладких ночей с ним, бесстыдных, сладострастных и мучительных».
Потом заново:
«...ушёл, нехорошо обругав меня. За мелочь. Мы стали такие раздражительные и злые».
«Мне кажется, что я не люблю его. Тягостно. Да скучно.
Читала опять Татьянины письма. Надо опять забраться к нему в чемодан. Завтра же сделаю это, когда встану кормить Ирку. Гнусность какая. Ну и наплевать. На всё наплевать».
С какого-то времени у Берггольц появляются какие-то «лирические герои», к которым её влечёт. Сначала некий Митя, художник, который желает её рисовать, и ей хочется, чтоб её рисовали: «Пусть Борька визжит».
Затем Ольга сразу берёт много выше: Николай Тихонов – поэт, на тот момент по праву претендующий на главенство в литературе наряду с Маяковским, Пастернаком, Сельвинским,  к тому же женатый.
Ольга несёт ему стихи. И торопливо записывает:
«Конечно, у меня нет никакого желания "пленить" Тихонова ("обжиг бога"), но в то же время как бы и есть <...> Я хотела бы быть «душой общества» в лучшем смысле этого слова. Очень. Я хотела бы быть окружённой особенным каким-то вниманием и, пожалуй, обожанием…
Борька говорит, что очень любит меня. Его родня тоже. А мне этого мало. Ма-ло».
В феврале 1929-го Ольга разыгрывает Корнилова – шлёт ему письма от имени некой Галины В.: «Борис, желаю с вами познакомиться». Он, дурья голова, взял и купился, ответил: приглашаю вас, Галя, на свидание.
Ольга устроила скандал, Боря, кося своими телячьими печенежскими глазами, всё отрицал. Глупо, а что делать. Не было, говорит, ничего. Чего не было-то, Боря? Вот же твой ответ! Что ж ты за каждой юбкой торопишься, опоздал, что ли, куда?
Он пишет стихи (кстати, прекрасные) про какую-то Александру Петровну – между прочим, Корнилов, как ещё Пушкин завещал, в стихах всякую свою женщину называл по имени, не заботясь о последствиях – 
вот и эти стихи публикует в журнале «Звезда»:

Соловьи, над рекой тараторя,
разлетаясь по сторонам,
города до Чёрного моря
называют по именам.
Ни за что пропадает кустарь в них,
ложки делает, пьёт вино.
Перебитый в суставах кустарник
ночью рушится на окно.
Звёзды падают с рёбер карнизов,
а за городом, вдалеке, –
тошнотворный черёмухи вызов,
вёсла шлёпают по реке.
Я опять повстречаю ровно
в десять вечера руки твои.
Про тебя, Александра Петровна,
заливают вовсю соловьи.

3 марта 1929-го Берггольц записывает в дневнике:
«Борька где-то пропадал всю ночь. Пришёл пьяный, противный, прямо отвращение».
«Мать впадает в амбицию, Борька ходит рвать в уборную. Вот оно, семейное счастье...»
«Как я ненавижу Борьку! Как я хотела бы быть свободной».
На следующий день Берггольц в очередной раз находит письма Татьяны,  на этот раз уже внимательно читает – и по контексту понимает, что Борис собирается бросить её и дочь. По крайней мере Берггольц кажется, что там всё именно так и обстоит. Татьяна к тому же пишет всякие колкости про неё.
Скандал, орут в голос, буря, спасайся, Боря.
Отчитывается в дневнике: «В общем, вчера ночью состоялось "примирение". Борька очень "убивался", грозил самоубийством».
Видимо, «самоубийство» подействовало: вдруг правда? И что тогда?
Через несколько дней, на очередном взлёте качелей, Ольга вдруг запишет: «Бориса, кажется, люблю».
И после того, как Корнилова расхвалит знакомый литератор – «Талантище так и прёт у твоего мужа»,  – с удовольствием записывает: «Я хотя, кажется, и завидую, но мне это льстит: вот какой он у меня».
16 марта Корнилов принят во Всероссийский союз писателей, 18 марта туда же принята Ольга. Хороший повод, чтоб отпраздновать это вместе и в любви.
Это всё ненадолго, конечно.
Денег по-прежнему нет, Ирка по-прежнему «сторож».
Мало того, подкрадывается невезение и с профессиональной стороны: уже 13 апреля 1929 года Берггольц исключают из Ленинградской ассоциации пролетарских писателей – обвинив в том, что её творчество «ни в коей мере не является творчеством пролетарского писателя».
В один союз принимают, из другого гонят. Кутерьма! Нервы!
В том же месяце, апреле 1929-го: «...позавчера ночью был один из тех особенно мучительных скандалов с Борисом, которые стали за последнее время просто регулярными в случае моего отказа… Я пере-
утомляюсь. Дорываясь до постели, чувствую себя разбитой. А он просит. Но чувствовать себя машиной, механически исполняя роль жены – 
это очень тяжело, я знаю по опыту. В случае отказа Борис злится и (это вошло у него в привычку) рвёт на себе волосы, дрожит, стонет 
и пр. т. п. Это действует на меня не устрашающе, а угнетающе. А тогда он бил меня. Брр. Как мне стыдно писать это. И ведь это не первый раз. Господи, до чего я дошла?»
И, при этом: «Страннее всего то, что сквозь всю эту невозможную накипь я люблю его».
Ольга ходит к Ахматовой, очень её ценит и восхищается ею, тем более что та хвалит стихи Берггольц, но когда следом Анна Андреевна вдруг позволяет себе снисходительно оценить Корнилова – «взлёта нет», – реакция Ольги самая правильная: вида не подаёт, но внутренне взбешена: что за мелкую женскую сущность демонстрирует хитрая Ахматова. Как будто Ольга не знает про себя, что стихи у неё самой хуже, чем у Корнилова. И взлёт у него есть, и всё, что нужно.
В мае 1929-го Корнилов едет в Нижний Новгород. Мысли у Ольги, естественно, об одном: он с Таней сейчас, он с Танюркой. Целует её.
О Татьяне пишет: «Хочется даже дружбы с ней. Господи! Представляю её – и сердце становится маленьким».
Что это? Женская солидарность? Какой-то совсем уже новый уровень чувственности?
«Она превращалась в мою манию. Я была точно влюблена в неё», – пишет Ольга.
При иных обстоятельствах такие отношения могли бы закончиться совершенно неожиданным образом, но Корнилов… он всё-таки на Керженце вырос, а не в Швеции. Ему проще было по старинке: и здесь вцепиться и там держаться.
К лету у Берггольц появляется новый знакомый: 38-летний художник, – уже другой, вполне себе известный, – Владимир Лебедев. Начал он с того же места, что и прежний ухажёр: заметил красотку в редакции «Ежа», попросил познакомить: хочу, говорит, вас рисовать, Ольга.
«...теперь только и живу тем, что снова пойду к нему», – пишет Берггольц.
Каждый день – в его мастерской, он угощает её вином, но ничего такого меж ними нет.
Ольгу предупреждают: юбочник, бабник, там таких много до тебя, много раз уже… рисовали.
И ниже абзацем в дневнике Ольга сообщает: «Завтра иду к своему второму увлечению – Тихонову».
Тихонов, старый конь (ему уже 34! по меркам Берггольц – динозавр! в гусарах служил до революции! чуть помоложе Дениса Давыдова, в общем) – тоже чувствует ток от молодой поэтессы, немного с ней заигрывает, пишет в меру ласковые – как бы деловые – записки.
Говорит, что Берггольц станет большим поэтом, если выйдет из тени Корнилова, – кстати, Тихонов в данном случае оказался замечательно прозорлив, но такие слова взаимопонимания в семье не прибавляют.
Даже два увлечения оказываются недостаточными Берггольц для утоления ревности и странного влечения  к девушке Татьяне, которую до сих пор она видела только на фотографии.
«Познакомиться с кем-нибудь новым, сильным», – записывает Ольга в дневнике.
И, вот, пожалуйста: появляется Юрий Либединский – даже имя его звучит, как вдвое сложенный командирский ремень.
О, Либединский тогда был заметен. Один из виднейших пролетарских писателей, автор нашумевшей повести «Неделя», «напостовец» и один из руководителей РАППа – влиятельный деятель, самоуверенный и яркий догматик. В Ленинград его откомандировали из столицы, чтобы контролировать ЛАПП.
Позже выяснится, что он служил в Белой армии, но про это Ольга пока не знала.
Зато всё остальное очень действовало на неё. Тем более что Либединский, записывает Берггольц, «свободно распоряжается деньгами». В сравнении с Борькой, у которого нет ни копья, это всё слишком заметно.
Либединский уверенно вывел Берггольц из-под влияния Ахматовой – 
надо прекращать это богемное нытьё, это томное монашество, говорит товарищ Юрий, и Ольга верит. Да, Юрий, надо, да, действительно. Здесь Либединский её и поцеловал – и Ольге понравилось.
На счастье, в те дни за Ольгой возвращается из родного дома Корнилов: всё, жена, берём дочку, поехали, будем знакомиться с родителями. Они ведь так и не виделись: новые нравы, на поклон к отцу-матери никто не ходит за благословением, о текущих изменениях хорошо ещё, если сообщается в письмах. Являются сразу с ребёнком в кульке: здрасьте-пожалуйста.
Берггольц даже рада, а то запуталась в своих «увлечениях»: «Хотя очень некогда, но просто невозможно не записать главного, т. к. в субботу уезжаю в Семёнов. Семёнов! Город, который столько мучил и томил меня, город, который видела через стихи Бориса, город, где живёт она, Татьяна...»
Сразу по приезде в Нижний Новгород происходит, с некоторой даже торжественностью, встреча троих: Борис, Ольга, Татьяна.
Берггольц видит: да, Таня очень красивая, да, очень обаятельная, да, очень хорошо одевается.
Во всём этом снова заметна не только ревность, но и явная чувственность, какая-то тяга.
Однако Степенина теперь замужем. Представляется как Шишогина. Собирается уезжать из Семёнова.
Татьяна требует с Бориса, чтоб он вернул её кольцо, – и он отдаёт, а она ему возвращает его письма.
Финал!
...Гуляют по Нижнему – Нижний восхитителен, эти виды на слияние Оки и Волги, эти монастыри – Ольга  сразу вспоминает Углич, где прошло детство.
Оттуда – в Семёнов, семёновские дружки Корнилова на Ольгу косятся: все в восторге от её красоты. Едва выйдут за дверь, обмениваются мнениями: да она невозможная! Она красивей нашего Борьки! Нет, она ещё и умней!
Из Семёнова отправляются в Ильино-Заборское, куда переведены на работу родители Корнилова. Живут они там в самой школе: комната с печкой в углу.
Спят молодые прямо в классе, на матрасе набитом соломой, укрываются старой шубой – а что, хорошо, – и родня ей нравится – матери она привозит в подарок платок и… веер – что ж, пригодится.
Родня её принимает, кто-то сетует, но так, в шутку: у милой-то фамилия-то зачем прежняя – была бы Корнилова... разве плохо? А то её фамилия… как подковой по зубам. Не то немка?
Нет, русская.
Русская по матери и немка по отцовскому деду.
У Бори две младшие сестры – красавицы невозможные. Только ещё необразованней и темней самого Борьки.
Все вместе купаются – и Ольга, непривычная к деревенскому быту, простужается. Жар, предобморочное состояние, жуть. Лечат её всей семьёй. Вроде сбили жар, сопроводили в дорогу.
Но ещё и в Ленинграде потом долечивалась. Боря был всё время рядом, пить бросил, крутился, занимал на лекарства, подозревали всякие осложнения – но обошлось, выходили.
Пока болели, курсы на которых они учились (в основном  Ольга, Борька забросил их давно, хотя родителям божился, что учится), закрыли – согласно постановлению коллегии Наркомпроса от 16 сентября 1929 года в рамках борьбы всё с тем же формализмом. Институт считался гнездом формальной школы, что имело под собой некоторые основания.
Зато с Борей – с Борей всё наладилось. И ревновать его вроде бы не к кому больше, и вообще он как-то иначе раскрылся, пока она болела.
Поэтому теперь он может позволить себе выпить.
И ещё раз.
И ещё – а что такого?
С кем-то подрался: он же теперь первый поэт России, как не подраться.
Корнилова исключают из комсомола. Официальная причина – не платил взносы.
Ольга пожимает плечами: а чего ты хотел?
Часть студентов, в том числе Ольгу Берггольц, переводят с закрытых формалистских курсов в Ленинградский государственный университет – 
но не Борю.
Учёбу он бросает окончательно.
«...родители его спят и видят, как он кончает "высшее образование", – 
не без мстительности напишет Берггольц в дневнике. – Надо бы написать им...»
Ещё бы родители не мечтали: он был бы первый и в одном роду, и в другом по-настоящему образованный, а не какой-то там сельский учитель.
Ольга в университете знакомится с очередным своим увлечением –  молодым (и очень красивым) филологом Николаем Молчановым.
Корнилова призывают на военные сборы – пытается отвертеться: он, несмотря на свою пьяную браваду, совсем не воинственный.
Лодырничает ужасно. На уме – только стихи, водка… и ещё одно.
30 ноября в дневнике Ольга запишет: «Его чрезмерная нежность и потенция раздражают меня».
В те же дни сочиняет стихи:

От тебя, мой друг единственный,
Скоро-скоро убегу,
След мой лёгкий и таинственный
Не заметишь на снегу.

Друг он, надо сказать, не единственный.
С Либединским и Лебедевым – дружба продолжается.
Целуется и с тем, и с другим. Потом стыдится, что давала себя «лапать». Большего не позволяет, ещё, видимо, и поэтому её друзья начинают ухлёстывать за другими особами.
Ольга очень огорчится, когда Лебедев переключит внимание на какую-то молодую художницу.
В дневнике признаётся: «...хочу, чтоб меня целовал и, быть может, взял В. В., только: не по-стариковски, а по-настоящему, меня возбуждает его сила, ой...»
О Лебедеве, что забавно, всерьёз пишет, как о старике – ему скоро 40. Самой ей ещё и двадцати нет.
Этот старик делает иллюстрации для её детской книжки «Зима-лето-попугай» – она выйдет в следующем году.
Чуть позже Ольга опечалится по поводу Либединского, когда тот закрутит роман с её сестрой, начинающей актрисой, Машей: «...жалею, что не сошлась с ним. Хотя бы один раз».
Причём надежды ещё не теряет и пишет Либединскому в письме, как бы деловом: «Я очень хорошо, и надо сознаться, много думаю о тебе, и мне хочется верить чему-то, исходящему от тебя».
А он, между прочим, уже собирается жениться на её сестре.
Под влиянием Либединского Ольга посещает Путиловский завод – хочет писать его историю – в общем, перековывается.
Заодно присматривается там к одному инженеру.
14 декабря 1929-го запишет про Корнилова брезгливое: «Этот неграмотный… С января я брошу его».
Новый год они не встречали: а чего ждать от этого года? Всё одно и то же.
«Скука» – самое частое слово в дневниках Берггольц. Ей скучно. И потенция эта его всё время: надоел.
На самом деле причина была не в потенции, конечно, и, как выяснилось, даже не в Татьяне: она его просто разлюбила.
«Я вижу чувственные сны. Я видела недавно Кольку Молчанова. Как мы целовались с ним, горячо, захватывающе. Я хочу так целоваться».
Ольга с Борисом ещё успеют съездить вместе в Москву – на юбилейную выставку Владимира Маяковского «20 лет работы».
Уставший от внутрилитературных склок, задёрганный своими собратьями по литературе, претендовавший на куда более серьёзную роль в Советской литературе, чем звание «попутчика», давно ставший «горланом», но так и не ставший в полной мере «главарём», Маяковский, готовя эту выставку, надеялся одним рывком обеспечить себе признание.
По его нехитрому расчёту, на выставку должны были явиться крупные партийные чиновники, дав всем понять, кто тут главный маяк на литературных горизонтах.
Маяковский пригласил Молотова, Ворошилова, Кагановича, высокопоставленных сотрудников ОГПУ, в том числе Ягоду и Аграновича, два билета ушли в канцелярию Сталина. Был зван первый ряд советской литературы: прозаики Фадеев, Леонов, Гладков, Всеволод Иванов, Олеша, поэты Сельвинский, Светлов, Кирсанов, Безыменский...
Корнилов и Берггольц к началу 1930 года и близко к статусу званых гостей не подходили (хотя, спустя всего пару-тройку лет у Корнилова этот статус уже будет). Скорей всего, Маяковский их обоих элементарно не знал – да и вряд ли ему была близка поэтика Корнилова. В законченной незадолго до выставки поэме «Во весь голос» Маяковский писал, что явится в будущее не как «песенно-есененный провитязь». Корнилов, попадись его стихи Владимиру Владимировичу на глаза, был бы воспринят именно в этом ключе.
Что до самого Корнилова – он находился под куда большим влиянием Багрицкого и Есенина, а к Маяковскому относился скорее прохладно-уважительно. Борис вообще был не из тех, кто стремится обрушить чужие авторитеты во имя утверждения своего. Что-что, а уважение к старшим сыну школьных учителей было привито.
Проблемы «горлана и главаря» начались ещё на стадии подготовки выставки: ближайший друг и соратник Маяковского – поэт Николай Асеев идею персональный выставки не поддержал. Федерация объ-
единения советских писателей идею Маяковского проигнорировала… В итоге свои плакаты и рисунки для выставки он развешивал сам.
Выставка открылась и – никто из представителей власти не явился. Заходил Луначарский – но он к 1930 году ничего не решал. Писатели и поэты – не явились.
Была молодёжь – но Маяковский ждал не этого.
Ленинградская «Смена» приехала специально – и, как вспоминала потом Берггольц, «несколько человек сменовцев буквально сутками дежурили около стендов, физически страдая оттого, с каким грустным и строгим лицом ходил по пустующим залам большой, высокий человек, заложив руки за спину, ходил взад и вперёд, словно ожидая кого-то очень дорогого и всё более убеждаясь, что этот дорогой человек – 
не придёт. Мы не осмеливались подойти к нему, и только Борис, "набравшись нахальства", предложил ему сыграть в биллиард. Владимир Владимирович охотно принял предложение, и нам всем стало отчего-то немножечко легче, и, конечно, мы все потащились в биллиардную, смотреть как "наш Корнилов играет с Маяковским"».
Чем закончилась та партия, неизвестно; остаётся надеяться, что Корнилов не сломал окончательно в тот день настроение Маяковскому, которому оставалось меньше четырёх месяцев до самоубийства.
...Возвращались обратно в Ленинград, гадали: отчего так, почему. Берггольц тоже не относила себе к почитателям Маяковского – но так жалко было этого замученного великана. Выяснялось, к тому же, что литература – это не аплодисменты, автографы, гонорары, восторженные глаза читателей – но и что-то другое, болезненное и тяжёлое. Впрочем, кто примеряет на свою судьбу самые тяжёлые варианты – каждый надеется на податливую удачу.
И удача Ольги с удачей Бориса никак уже не связывались.
12 февраля, сразу после возвращения с выставки, Берггольц подаёт заявление о восстановлении в ЛАПП. Либединский насоветовал – и Либединского она слушается.
28 февраля 1930-го очередная запись в дневнике: «На любовь к Борьке смотрю как на дело прошедшее <...> Целую, живу с ним, иногда чувствую нежность и жалость, иногда верю. Всё это нечестно, зачем я живу с ним?»
18 марта: «Ласки Бориса воспринимаю тяжело и нехорошо <...> Я возбуждаю себя совершенно искусственно. Когда он трогает меня, я нарочно называю про себя всё это самыми подлыми именами или представляю себе, что я – не я, и он – не он...»
Однажды Бориса и Ольгу видел в ресторане Дома печати критик и поэт, член ЛАПП Лев Левин и оставил по этому поводу характерную зарисовку: «За столом сидела тоненькая девушка с выбившейся из под платка золотисто-льняной прядкой. Никогда в жизни не видел такого цвета волос и такого золотисто-матового румянца. Напротив сидел коренастый парень с немного нависшими веками над тёмными, калмыцкого типа глазами. Сразу было видно, что им обоим нелегко. Время от времени они перебрасывались короткими словами».
Весной Корнилова, наконец, призвали на территориальные сборы – жене представилась возможность отдохнуть, ему – пострелять. Он получает красноармейскую выучку, родителям, не без гордости, пишет: «...вышел из казармы с аттестатом пулемётчика, с большим душевным удовлетворением. Чувствую себя прекрасно... Полюбил своё пулемётное дело. Полк наш отчаянный – ребята, ленинградская рабочая молодёжь, все здоровенные, как черти...»
К лету 1930-го они живут кое-как, на холостом ходу, по кислому течению.
Когда Корнилову предлагают творческую командировку в Баку от  «Ленфильма» – он с радостью соглашается: хоть куда-то, но прочь из дома.
В тридцатом году писательские командировки в разные концы страны – с заданием написать что-то воодушевляющее о советской действительности – начали становиться уже традицией.
Компанию Корнилову составляет бывший «сменовец» Дмитрий Левоневский. Сама «Смена» была ликвидирована участниками группы и превратилась в «Первую ударную бригаду поэтов Ленинграда», одним из руководителей которой стал на всех основаниях Корнилов, и тогда же вступивший в самую влиятельную литературную организацию Союза – РАПП.
Деньги «ударные поэты» получили в киностудии «Ленфильм», плюс ещё небольшой аванс от Госиздата. Купили себе костюмы и ботинки на толстой резиновой подошве. Борис приобрёл ещё дочке Ирке игрушку, а Ольге… Ольге ничего. Видеть её уже не было никаких сил.
(Чуть позже будут написаны жестокие, но чётко отвечающие настроению строки о жене: «Вот опять застыло словно лужица / неприятное твоё лицо».)
Выезжали из Москвы, на курьерском поезде – пять суток в пути.
Пока были в Баку – ничего не писал, всё больше рассматривал места нефтедобычи, поднимал бокалы за дружбу народов и социалистическое строительство, да пытался хоть немного разглядеть местных женщин – которые, к несчастью, ходили в парандже.
В поездке Корнилов заматерел, отъелся за щедрым азербайджанским столом, загорел.
22 июня послал родителям (не жене, конечно) открытку: «5-го июля заканчиваю свою работу в Баку, сажусь на аэроплан и вылетаю в Тифлис. 10-го сажусь на пароход – еду через Каспийское море по Волге к вам. Следовательно – скоро увидимся».
Работа начнётся с замечательного стихотворения «Качка на Каспийском море», написанного ещё по пути, в море.

Нас не так на земле качало,
нас мотало кругом во мгле –
качка в море берёт начало,
а бесчинствует на земле.
Нас качало в казачьих сёдлах,
только стыла по жилам кровь,
мы любили девчонок подлых –
нас укачивала любовь.
Водка, что ли, ещё?
И водка –
спирт горячий,
               зелёный,
                        злой;
нас качало в пирушках вот как –
с боку на бок
и с ног долой.

Но такими стихами перед Госиздатом и «Ленфильмом» отчитываться не станешь – не оценят, разве что позлить Берггольц «девчонкой подлой» можно; поэтому одновременно Корнилов принимается за цикл «Апшеронский полуостров».
Наряду с поэтическим хулиганством, которое в случае Корнилова почти неизбежно (например, он издевается над своими предшественниками, воспевавшими царицу Тамару, перечисляя Пушкина, Лермонтова, Пастернака и недавно застрелившегося Маяковского – а про себя говорит: «Но царица теперь старовата / я молчу… не люблю старух»), там содержится всё, что заказано:

Сабунчи пригнули шею бычью –
пусть подъём к социализму крут,
вложим пятилетнюю добычу
в трёхгодичный драгоценный труд.

Пять самых боевых (и самых, признаться, неудачных) стихов из цикла вышло в шестом номере главного ленинградского журнала «Звезда» за 1931 год.
Здесь, пожалуй, стоит раз и навсегда объясниться. Так называемые «производственные» стихи получались не всегда убедительными, в том числе и у Корнилова, вовсе не потому, что он писал их из-под палки. Он сам искал этой работы, требовал её для себя.
Производственные стихи, как и вообще любые стихи о физической работе, писать сложно оттого, что они неизбежно будут получаться, прямо говоря, скучнее, чем стихи о любовной страсти или о войне, или о вдохновенном пьянстве, например. Сама речь так устроена – опоэтизировать нефтяную трубу или токарный станок не просто. Найти любителя на такие стихи – втройне сложнее. О любви или о смерти люди думают чаще и с бόльшим интересом.
В то время как советская власть, безусловно озабоченная тем, что растерзанную страну надо стремительно восстановить и усилить, желала ударный труд опоэтизировать. Ставила, в конечном итоге, вовсе не подлую, а высокую, удивительную задачу – в принципе, почти не выполнимую. Как ни странно, отчасти власти удалось добиться желаемого, невзирая не отдельные поэтические неудачи: по крайней мере, кинематограф и музыка (в том числе песни) с этим справлялись куда успешнее.
Как бы то ни было, но без этих партийных заданий, писательских бригад (а также бригад художников, кинематографистов, композиторов и т. д.), поездок на фабрики и комбинаты и отчётов по этому поводу – страна не достигла бы сверхрезультатов, и в итоге проиграла бы надвигающуюся войну.
Прежде чем кривить ухмылку, слыша стихи о пятилетках, надо об этом помнить.
...По возвращении домой Корнилов Ольгу не застаёт: она уехала во Владикавказ – на практику в газету «Власть труда».
Корнилов отдаёт ключи тёще и снимает себе угол на остатки от аванса «Ленфильма».
В декабре того же года Ольга уедет с Николаем Молчановым (тем самым, с которым мечтала в дневнике страстно, вместо постылого мужа, целоваться) «строить фундамент социализма» – это её слова – в Казахстан.
Дочка Бориса и Ольги, Ирина, останется в Ленинграде, у матери Берггольц.
Борис будет к ней заходить. Иногда.

Новь

Жёны у Корнилова  – таких красивых, пожалуй, даже у Есенина не было.
В этот раз всё удалось – то ли он стал позврослее, то ли девушка встретилась такая, для которой Корнилова было не много и не мало – а ровно столько, сколько он и хотел.
Люда Борнштейн. Людмила Григорьевна.
Называл её: Цыпа.
Друзья часто слышали: Цыпа, пойдём домой.
Думали: вот так любовь, вот как называет умильно.
На самом деле она была не Людмила по паспорту, а Ципа Григорьевна.
Как шутил (или не совсем шутил) Есенин: еврейские девушки – лучшие друзья русских поэтов.
Родилась в Санкт-Петербурге 30 апреля 1913 года. Когда познакомились – ей было 16 лет. В 1931 году они уже живут вместе – ему 24, ей 18.
Лицо замечательной красоты, крупное, открытое. Каштановые волосы. Вся выточенная, глазастая.
Выглядела уже в ранней юности заметно старше своего возраста.
Следующие пять лет – время стремительного взлёта Бориса Корнилова. Что бы там Ольга ни говорила, а он оказался вовсе не пропащий, не лодырь, не бездельник. И достоин вполне женской любви – горячей, юной, отзывчивой.
А то, что Люся, Цыпа, Ципа ничего, совсем ничего не умела делать по дому, и готовить Боре приходилось самому – так это можно перетерпеть.

Я и вправо и влево кинусь,
я и так, я и сяк, но, любя,
отмечая и плюс и минус,
не могу обойти тебя.

Ты приходишь, моя забота
примечательная, ко мне,
с Металлического завода,
что на Выборгской стороне.

Ты влетаешь сплошною бурею,
песня вкатывает, звеня,
восемнадцатилетней дурью
пахнет в комнате у меня.

От напасти такой помилуй –
что за девочка: бровь дугой,
руки – крюки,
             зовут Людмилой,
разумеется – дорогой.

Я от Волги своё до Волхова
по булыжникам на боку,
под налётами ветра колкого,
сердце волоком волоку.

Вот как умел он писать. И вот как любил.
С ней он чувствовал себя взрослее, мужчинистее – и прекратился, наконец, этот непрестанный поединок с женщиной. Сколько можно-то?
Удача сопутствует ему и работает на него: душа танцует; хорошо.
Ему попадает от критики – а кому не попадало? были такие случаи в истории литературы? – и его тексты рассматриваются через якобы пролетарскую призму. Но в каждой эпохе обитают свои чудаки, со своей окончательной правдой – материалисты, клерикалы, пролетарии, буржуа, разница между ними не столь остра, как кажется. Корнилову досталась такая эпоха. Родись он на сто лет раньше или на сто лет позже – 
он почти в равной степени рисковал никогда не выбраться из своей семёновской деревни.
А здесь – выбрался, и пытался преодолеть тоску по ней (когда бы там остался, не без иронии заметим мы, так бы не тосковал):

Как медная туча, шипя и сгорая,
на скатерти белой владыча с утра,
стоит самовар – и от края до края
над ним деревенские дуют ветра.
…………………………………..
Блаженство тяжёлое – яйца и масло,
холодные крынки полны молока,
и пот прошибает, пока не погасло
светило или не ушло в облака.
…………………………………….
Деревня российская – облик России,
лицо, опалённое майским огнём,
и блудного сына тропинки косые –
скитанья мои, как морщины, на нём...

Это из стихотворения «Чаепитие», за которое с Корнилова не раз спросили – больно вкусно обедают у него кулаки: это и есть облик России? с самоваром и яйцом вкрутую?
Журнал «Звезда» (тот же, где годом раньше «Чаепитие» и было опубликовано) сообщает в первом номере за 1931 год: «Д. Бедный и Б. Корнилов отправляются от одних и тех же моментов "объективной реальности", от ощущений лени, косности, застоя нашей страны, но Демьян Бедный подходит к ним как большевик – он их преодолевает своей ненавистью и своим стихотворением выкорчёвывает корни капитализма, а стихотворение Бориса Корнилова идёт по линии покорности этим ощущениям. Но и он чувствует силу революционной перестройки и в нём стонут, предсмертно стонут те корни капитализма, которые мы выкорчёвываем...»
В том же году выходит вторая, после «Молодости», книжка стихов Корнилова. Но чтобы «Молодость», где три четверти стихов Корнилов выкинул бы теперь не глядя, не портила о нём впечатления, он называет новый сборник – «Первая книга»: ведите отсчёт отсюда, то, что раньше – не считается.
Характерно, что редакторское предисловие к сборнику составлено так, что впору его открыть – и сразу выбросить: «Творческий путь 
Б. Корнилова примечателен, больше того – поучителен. Книга демонстрирует, с каким трудом автор пытается преодолевать свои творческие ошибки. Ознакомившись со стихами, мы видим, что многое ещё осталось непреодолённым. Первые годы своей творческой деятельности Корнилов увлекался "изображением природы". В большинстве – это стихи, в которых низкий уровень мировоззрения автора не дал ему возможности осознать действительности в её сложных проявлениях, понять классовую сущность явлений и т. д. Отсюда – нередко прорываются совершенно чуждые нам интонации, когда автор, сам того не замечая, говорит с "чужого голоса". Мировоззренческая отсталость автора не даёт автору преодолеть и ряд других творческих ошибок».
За то же самое упрекали и предыдущий сборник, и упрекнут следующий – да и ладно: книжки-то вот они, бате можно послать, мамке. У Ольки, между прочим, ещё нет ни одной такой книжки – только детская. А детская – это ничто, это и он сможет, он сможет всё – и песню, и поэму, и краснознамённую, и барабанную, и плясовую с выходом.
Тем более что редактор в предисловии меняет гнев на милость и цедит: «Темы войны, боевой готовности, песни комсомола о воздушном флоте показывают, как страница за страницей автор укрепляется в завоевании новой тематики, ускоряет начавшийся процесс перестройки».
Ускоряем процесс, ускоряем!
Ради увеличения успеха Корнилов готов на многое: с одной стороны, сам себя пнуть за стих «Чаепитие» (в стихотворении «Слово по докладу Висс. Саянова о поэзии на пленуме ЛАПП» – «...пар "чаепитий", тяжёлый и вкусный / стоит, закрывая сегодняшний день»), с другой – множить славу по есенинским лекалам: затевая, один за другим, пьяные скандалы, дебоширя и куражась.
Вслед за «Первой книгой» выходит в том же году ещё одна – «Все мои приятели». Ловите!

Предположим вызов.
Военное времечко –
встанут на границах особые полки.
Офицеру в темечко
влипнет, словно семечко,
разрывная пуля из нашей руки.

Чтоб товарищ поэт особо не хорохорился, его придерживают за уздцы свои же.
1 января 1932 года в адрес Оргбюро ЦК ВКП(б) уходит докладная записка Культпропа о состоянии советских литературных журналов.
Достаётся всем – «Красной нови», «Новому миру», но особенно нас интересует «Звезда».
Культпроп раскладывает ленинградских сочинителей по полочкам:
«Каверин в "Путевых рассказах" клеветнически пишет о зерносовхозе... Ольга Форш в реакционном произведении "Сумасшедший корабль" открыто защищает реакционную буржуазную интеллигенцию...
В отделе поэзии такое же положение, как и в прозе. Пастернак, например, пишет, что вакансия поэта бесполезна, а может быть, и вредна...
Борис Корнилов в № 6 печатает хулиганские стихи "Баллада о Билле Окинсе"). В его стихах сквозь густой чубаровский мат доносятся нотки определённого любования красотами заморских стран».
История длится месяцы и месяцы! Только 3 декабря 1932 года Оргбюро приняло лаконичное постановление «О стихах т. Корнилова в "Звезде" № 6 1931 г.»: «Признать стихи "Баллада об оккупанте Билле Окинсе" тов. Корнилова грубо неприличными, роняющими достоинство коммунистического журнала. Предложить редакции исправить ошибку».
Здесь положено броситься на защиту поэта от мозолистых рук цензуры – тем более что упомянутому рядом Пастернаку досталось вообще ни за что – потому что его слова элементарно переврали, но если спокойнее, то упомянутая баллада действительно не относится к числу удач Корнилова.

Где шатается Билл Окинс?
Чёрт дери, а мне-то что?
Он гулял по Закавказью –
покажу ж ему за то
в бога, гроб, мать…
Покажу ему за то.

А при чём же тут Билл Окинс,
если действует милорд?
Надо лорду
прямо в морду
и, покуда хватит морд,
в бога, гроб, мать
рвать, бить, мять.
После таких стихов положено бить пьяным кулаком в стол, чтоб задеть тарелку с горохом, и горох полетел бы во все стороны, и пиво из кружки выплеснулось – тебе же на брюки.
Допустимо предположить, что примерно в таком состоянии эти стихи и писались.
Корнилов периодически силится взять эту бойцовскую, залихватскую, красноармейскую интонацию, но она ему не всегда даётся – потому что его истинная стихия совсем другое: ироничная, с ухмылочкой советского повесы, любовная лирика, и тут же – ужас смерти, хрупкость человеческой природы – он об этом вот.
Легкомысленная привычка описывать войну на мотив «Яблочка» – когда пуля словно семечка летит офицеру в темечко – попади Корнилов на войну, сыграла бы с ним тяжёлую шутку: он бы ошалел от того, как всё это выглядит на самом деле.
Все его стихи о Гражданской – это воспоминания о неувиденном, о неизвестном – ему даже отец, с фронта на фронт перемещавшийся шесть лет и явно имевший что скрывать, ничего не рассказывал об этом.
Описываемое им казалось весёлым и задорным оттого, что кто-то уже сделал это за не успевшую на фронты Гражданской поросль:

Тучи злые песнями рассеяв,
позабыв про горе и беду,
заводило Вася Алексеев
заряжал винтовку на ходу.

С песнею о красоте Казбека,
о царице в песне говоря,
шли ровесники большого века
добивать царицу и царя.

Процитированное – написанное Корниловым в 1932 году – делалось от ещё не ушедшего юношеского малоумия, от излишнего старания быть самым громким и самым заметным, тем более если тебе всего-навсего 25.
Он и с Маяковским прощался не без дурного задора:

Мы читаем прощальную грамоту,
глушим злобу мы в сердце своём,
дезертиру и эмигранту
почесть страшную воздаём.

Он лежит, разодет и вымыт,
оркестровый встаёт тарарам…
Жаль, что мёртвые сраму не имут,
что не имет он собственный срам.

Застрелился, подумаешь! Нас, новое поколение, так легко не сломать.
На счастье, не такие строки, а совсем другие – о жертвенности и жалости – стали главными у Корнилова и принесли ему удачу.
Но непрестанная смена этих двух интонаций – залихватско-большевистско-маршевой, во все стороны постреливающей из маузера и прочих смертельных приспособлений, и другой – страдающей, предчувствующей свою собственную, личную пулю, в собственное теплое темечко – выворачивала душу наизнанку.
Корнилов подряд, иной раз через день, писал, к примеру, такое:

Айда, бойцы,
заряди наганы,
во все концы
шевели ногами…

Так летели вдаль они,
через все мосты,
нарядив медалями
конские хвосты.

Нарядив погонами
собачьи зады –
хвастая погонями
на всякие лады.

И тут же совсем иное:

На пять километров
И дальше кругом,
Шипя, освещает зарница
Насильственной смерти
Щербатым клыком
Разбитые вдребезги лица.
Убийство с безумьем кромешного смесь,
Ужасную бестолочь боя
И тяжкую злобу, которая здесь,
Летит, задыхаясь и воя,
И кровь на линючие травы лия
Свою золотую, густую.
Жена моя!
Песня плохая моя,
Последняя,
Я протестую!

Как же ты протестуешь – вот только что так весело было: во все концы летели, наганы, хвосты… Что не так?
В нём то и дело подозревали то кулака, то дебошира, то богему, то пьяницу – а он был просто человеком, души которого не хватало, чтобы не только осознать, но и оправдать все бешеные издержки эпохи.
Но и сбежать от неё некуда, и не очароваться ею – простому крестьянскому парню – трудно. Он-то что потерял? Пока только приобрёл!
Грохочут 1930-е, это дуракам издалека кажется всё одноцветным, кумачовым, когда кругом только РАПП и кирзовые сапоги начальства.
А РАПП, между прочим уже отменяют: 23 апреля 1932 года ЦК ВКП(б) вынес постановление «О перестройке литературно-художественных организаций»: хлоп, и нету рапповского кулака над головой. Корнилов безусловно рад этому.
А ещё многое иное тут же, рядом, сейчас – чему и поверить нельзя.
За первую пятилетку – до 1933 года построены Харьковский тракторный, Челябинский тракторный, Турксиб, Днепрогрэс, Кузнецкий металлургический, Березниковский химкомбинат, Нижегородский автозавод, Магнитка. Советская Россия отправляет одну за другой научные экспедиции в дальние концы света, уже мечтает о космосе, увлекается психоанализом и фрейдизмом, который замешивает с марксизмом – 
жуть, восторг, чёрт знает что.
Миллионы рабочих и крестьянских детей кинулись учиться – чьи предки за тысячу лет не учились никогда. Чтобы владеть свободным отныне и на века миром, надо взять культуру за всё минувшее тысячелетие, и за позапрошлое тысячелетие тоже, и если не даётся разом – 
брать нахрапом, в охапку.
Никто ещё не знает, как будет, но дух захватывает, время несётся на тебя.
Знамёна на ветру, плакаты трещат. Владыкой мира будет труд. Утро встречает прохладой.

Самое знаменитое стихотворение

Советскому Союзу нужны были свои песни – и не только героические, но и трудовые. Откуда большевистская власть догадалась, что народу песня необходима – сразу и не поймёшь: монархия ведь по большей части обходилась и без этого.
Безусловно, определённый опыт воздействия стихотворного и музыкального ряда сложился ещё в Первую мировую – империалистическую и особенно в Гражданскую: неожиданно выяснилось, что всё это отлично работает.
Тем более сыграло свою роль достаточно быстрое переосмысление Гражданской войны – опять же через поэзию и массовую песню. Чудовищная кровавая каша, которой по большей части и была эта война, через какие-то пять-семь лет приобрела совершенно иные, романтические черты. Любой красный командир, всякий боевой нарком, мурлыкая себе под ус куплет о своих, положенных на музыку и зарифмованных подвигах, поневоле начинал лучше относиться ко всему, что успел натворить.
Но теперь-то надо было не шашкой рубать, а доказывать людям, что на завод по гудку идти – не меньшая радость, чем нестись в конной атаке под ярко-алым полотнищем.
К концу 1920-х дефицит духоподъёмных песен явственно дал о себе знать. Поэт Александр Безыменский писал в «Комсомольской правде»: «Требования на новую песню ощутимы почти физически. Тема современной жизни требует такой песни, которая помогла бы в развитии и сплачивании людей».
Подобных песен не было. Или почти не было.
Ещё в 1928 году проводили конкурс советской массовой песни: получили целых 600 претендующих на массовость сочинений. В целом товар оказался настолько сомнительным, что первую премию даже не стали вручать.
ЦК ВЛКСМ из года в год повторяло: дайте что-нибудь спеть; проводили собрание за собранием – но резолюцией такие вопросы решить трудно. Нужен был талант, вернее два таланта.
В 1932 году режиссёры Фридрих Эрмлер и Сергей Юткевич снимали фильм «Встречный»: о первой пятилетке и ленинградских металлистах, выдвинувших свой «встречный» план.
Что это такое, сегодня уже подзабыли.
Допустим, государство планирует один показатель, а рабочие дополнительно к госплану дают, ну, к примеру, в два раза больше угля или стали.
Только пошляки могут издеваться над подобной работой и самоотверженностью.
Конкретно в Ленинграде случилось следующее: ленинградские рабочие срочно изготовили турбину для электростанции. Надо было это событие осветить. Сам Сергей Киров сказал: да, кино необходимо, вот в содружестве с передовиками и снимайте.
Композитора предложил один из постановщиков, Лео Арнштам, им стал Дмитрий Шостакович, гений 25 лет, сочинивший не только оперу «Леди Макбет Мценского уезда», но и, как ни удивительно, уже имевший в кинематографическом деле серьёзный опыт. Начинал он с того, что выступал в качестве музыкального иллюстратора в ленинградском театре, затем написал симфоническую партитуру к немому фильму «Новый Вавилон» и, наконец, с появлением звукового кино, успел сочинить музыку для фильмов «Одна» и «Златые горы».
Поэта выдвинул художественный руководитель «Ленфильма» и старый большевик Адриан Пиотровский – знавший Корнилова (не так давно он направлял его, напомним, в Баку).
Да и никаких других заметных соперников в Ленинграде у Корнилова не было: Николай Тихонов точно был не по песенной части, другие собратья пожиже, а корниловские стихи – даже не положенные на музыку, через раз хотелось напевать:

До дому ли, в бой ли –
вдаль на всех парах –
запевала запевает:
– Ребятишки, ой ли…
были два товарища…
(бубен-чебурах…)

С копылок повалишься,
познаешь тоску –
были два товарища,
были два товарища,
были два товарища –
в одном они полку.

В общем, Шостакович дал мелодию, Корнилов наскоро набросал текст, Пиотровский поправил одну строку, чтоб лучше легла в припев, Шостакович ещё немного переправил музыку, чтоб текла, не спотыкаясь, – и однажды случилось чудо.
Запись тогда делали синхронно со съёмкой – шла белая ленинградская ночь, – и к утру артисты, персонал и первые прохожие уже распевали «Нас утро встречает прохладой».
После выхода фильма на экраны «Песня о встречном» стала, без преувеличения сказать, самой известной во всей стране. Миллионы людей знали её наизусть: она воистину строить и жить помогала.
Помимо почти загадочной, певучей привлекательности, в ней, признаем, имеется одно качество, характерное даже для лучших из массовых песен: при ближайшем рассмотрении она оказывается несколько, что ли, абсурдной – хотя на слух это никак не распознать.
Поначалу всё вроде нормально:

Нас утро встречает прохладой,
нас ветром встречает река.
Кудрявая, что ж ты не рада
веселому пенью гудка?

Хотя в семь утра гудок, призывающий на тяжелейшую работу, – ну, не самый очевидный повод для радости.
Дальше – сложнее:

Не спи, вставай, кудрявая,
в цехах звеня…

Тут же представляется, что кудрявая спала прямо в цехе и там чем-то звенела. Но нет, выясняется, что это вся страна звенит в цехах.
Итак:

...в цехах звеня,
страна встает со славою
на встречу дня.

И радость поет, не скончая,
и песня навстречу идёт,
и люди смеются, встречая,
и встречное солнце встаёт.

Здесь вопросы начинают возникать через строчку.
«Радость поёт, не скончая» – откуда Корнилов взял это чудесное слово?
«Люди смеются, встречая» – что встречая-то? Или кого?
(Словом – смеются встречая и не скончая.)
«Бригада нас встретит работой...» – поётся дальше.
(Опоздали-таки на работу-то, пока вставали с кудрявой?)
«И ты улыбнёшься друзьям…»  
(А что ещё остаётся делать, раз опоздали?)

За Нарвскою заставою
в громах, в огнях
страна встаёт со славою
на встречу дня.

Здесь может возникнуть лёгкая филологическая перепалка: может быть, страна встаёт всё-таки навстречу дню? А не «дня»?
И почему вся страна за Нарвскою заставою? Это что, про Финляндию песня?

И с ней до победного края
ты, молодость наша, пройдёшь,
покуда не выйдет вторая
навстречу тебе молодёжь.

Любопытно, отчего она – «вторая»?

И радость никак не запрятать...

А надо бы, не то отнимут.

...когда барабанщики бьют.
За нами идут октябрята,
картавые песни поют...

Что же, других октябрят уже не осталось, только картавые?
Видимо, только такие, потому что в следующем куплете –

Отважные, картавые
Идут, звеня...

Мало того, что они картавые, так ещё и дребезжат.
Ну и финал, наконец:

Любить грешно ль, кудрявая,
Когда звеня,
Страна встаёт со славою
На встречу дня.

Действительно, раз мы гудку не рады, может, кудрявая, это... – грешно ль любить на встречу дня?
Невольно тут жалобы Ольги Берггольц вспомнишь.
Но песню эту и по сей день не забыли.
Не так долго осталось до того момента, когда «Песне о встречном» исполнится целый век. По справедливости говоря, авторские песни, живущие столетие или около того, – немыслимая редкость.
И если эта вытянула подобный срок – значит, так было надо петь, как написано. «И встречный, и жизнь пополам», и эти, на самом-то деле, гениальные картавые октябрята.

Поэзия

Елена КРЮКОВА

Родилась в Самаре. Окончила Московскую государственную консерваторию (фортепиано, орган) и Литературный институт им. Горького (семинар 
А. Жигулина, поэзия).
Поэт, прозаик. Публикуется в литературно-художественных журналах. Автор книг стихов и прозы, куратор и автор художественных проектов в России и за рубежом. Лауреат премии им. М. И. Цветаевой (2010), Кубка мира по русской поэзии (2012), премий журнала «Нева» за лучший роман года («Врата смерти», 2012), им. Горького («Серафим», 2014), им. И. Гончарова («Беллона», 2015). 
Член Союза писателей России. Живет в Нижнем Новгороде.

Из фрески «ЮРОДИВАЯ»

ВЫХОДИТ КСЕНИЯ ЮРОДИВАЯ ИЗ МЕТЕЛИ

*  *  * 

О, так любила я цветную,
                     меховую, рогожную толпу!

Видала я ее живую.
Видала я ее в гробу.

Мне каждый помидор на рынке,
                   чеснок был каждый – царь!

Одни обмылки и поминки.
Один пустой мышиный ларь.

Цветносияющее Время,
                    родное, нищее, – прошло.

Уже не стремя и не семя:
Я под босой ногой – стекло

В грязи. 
         Ты не увидишь блеска.
И ты раздавишь всей ступней.
И боль. И кровь. И выкрик резкий
Чужой. И хруст последний мой.
Горячая картошка

Пока ты зеваешь, соля щепотью рот,
Пока слепнями на снегу жужжит народ,
Пока на помидорину солнца жмуришься,
Кобыла, дура, дурища, дурища,
Пока безрукий водовоз свистит в свисток,
Пока тощий пес глядит себе промеж ног, 
Пока грохочут булыжники-облака,
Пока держит револьвер у виска
Девчонка в мерлушке – играет, поди,
В рулетку!.. – на ней жемчугами – дожди,
На ней чернью-сканью снега висят,
У ней, как у зайца, глаза косят;
Пока... – над картошкой – пар-малахай... –

И закричу: не стреляй!.. –
                 не стреляй!.. – не-стре-...
                                                        ...ляй!.. 

...И она выстрелит – и я картошку схвачу
В голые кулаки,
                   как желтую свечу,
Стащу у торговки с мышиного лотка, – 
Принцесса, не промазала нежная рука!

Вы все прозевали
                 Царство, Год и Час.
С мякиной прожевали
                 великих нас.
Вы скалили нам
                 саблезубую пасть.
Вот только лишь картошку
                 разрешили украсть –
Горячую лаву: сверху перец и лук,
И серп и молот, и красный круг,
И масло и грибочки... – торговка – визжи!
Вон, по снегу рассыпаны монеты и ножи!
Вон, рынок бежит, весь рынок визжит!
А вон на снегу синем девочка лежит –
В шапке мерлушковой, в мочке – жемчуга,
Балетно подвернута в сапожке нога...
И я над ней – голодная – кол в рот вам всем –
Стою в клубах мороза, из горсти картошку ем!
Мы обе украли: она – судьбу, я – еду.
Украсьте нас орехами на пьяном холоду!
Венчайте нас на Царство, шелупонь-лузга-казань:
Царевну-лебедь-мертвую, княжну-голодрань!
Стреляют... хлещут... свищут...
                            идут нас вязать...

Вареною картошкой...
                     мне пальцы... унизать...
О клубеньки-топазы...
                     о перец-изумруд...
Кровь на снегу... все в шапочках... мерлушковых... помрут...

И тот, кто ломал мне руки, бил, не жалея сил,
Носком сапога на красный снег 
                      картошку закатил.

*  *  *

Дыряв мой мир.
           Дырявей шляпы.
Дырявей сита-решета.
На дыры не наляжет лапой
Раскидистая тень Креста.

Он изнутри изъеден.
                   Боли
Не будет, коли час пробьет.
Те, кто вопил в зенит: «Доколе?!.» –
В беспамятный вмерзают лед.

Ни памяти не будет в мире.
Ни красоты – одна дыра
Взамен лица. Пирог на пире –
Во вспоротом дыму нутра.

А если лиц не будет, то и
Сердец не станет.
              И, дрожа,
Умрет последнее Святое
На ярком лезвии Ножа.

*  *  *

Все на свете были мальчики и девочки.
Лишь одна я – кудлатая старуха.
Все на свете пели песни и припевочки.
Лишь одна я жужжала медной мухой.

Анфилады и палаты, залы, зальчики...
И халупы, и дощатые сараи...
Все на свете были девочки и мальчики.
Лишь одна я, старуха, умираю.

Как умру – вот стану я собаченькой,
Вот кощенкой стану я облезлой...

Девки, девочки, пацанки, шлюхи... – мальчики... –
Стану старым Ангелом над бездной. 

Золотая голова

Не богиня... не гадина...
И зачем еще жива...
Почему же мне не дадена
Золотая голова?!..

Я бы гладила ее медные блики,
Золотые – ниткой – швы.
Я б отбрасывала с лика
Пряди золотой травы.

Я б ощупывала ночами
Гудящий золотой котел:
Вот она корона,
                вот оно пламя,
Вот он, золотой престол.

Вот она, золотая слава –
По трактирам, на путях;
Вот они, скипетр и держава
В крепко сцепленных костях.

*  *  *

Вот он, мой родной народ.
Вот он, мой старик.
Подворотнями идет.
Держит в глотках крик.
Хлеб да воду – из котла,
Зелье – из горла...
Я среди него жила.
Ела и пила.
Чернью, медью, вервием
Наползает он.
Режет он меня живьем
На размах знамен.
Рубит топором меня
На испод гробов...
Вздымет вверх – шматком огня:
Эй, свети, любовь!
Факел бешеный, гори!
Путь наш освещай!
Выгори! Дотлей! Умри!
Ангелом летай!
А народ, он будет жить.
Жрать середь поста.
Сало мять да водку пить
Супротив Креста.
В диких войнах погибать.
Греть сковороду.
Райских деток пеленать
В неземном Аду.

Воскрешение

Я тебя воскрешу.
Я тебя воскрешу.
Ты мальчонка убитый.
А я не дышу.

Тебя сверстники били. Прикончили вмиг.
Ты уже никогда – ни мужик, ни старик.

Ты уже никогда – в крике первой любви...
Напрягаю я страшные мышцы. Живи.

Напрягаю я Дух,
                  собираю в кулак,
Поднимаю кулак над тобою, как стяг.

Над измызганным тельцем, где кровь на крови,
На снегу площадном... Возглашаю: живи.

Заклинаю: живи!
Заповедаю: встань!
...Перекручена красной повязкой гортань.

А мальчонка валяется, будто бежал
И упал. Завывает народ, как шакал.

К небу пьяную морду воздев, воет мать.
Шепчут старцы, старухи: нам всем умирать.

Только мальчик вот этот!.. Один, меж людьми...
Всех отпой, отповедай. Его – подними.

И я пальцы к нему врастопырку тяну!
И кричу: ну, вставай!.. Оживай!.. быстро, ну!..

И я вижу, как тело в сугробе сидит.
И я вижу, как глаз одичало глядит.

И встает он, весь белый, с разбитой губой,
С головой раскроенной, 
                            от боли слепой,

Мальчик, в драке убитый, в миру воскрешен –
И, шатаясь, ко мне тяжко ломится он

Через бедный, густой,
                           тяжкий воздух земной...
Я его обнимаю. Сынок мой. Родной.

Любовники на снегу

Исклевано нищее тело
Клювами белых кур.
Ты этого так хотела,
Пацанка, дура из дур.
Ты этого возжелала –
Одежды в сугроб – чешуей
Содрать! И плоть запылала
В ночи – багряной змеей.

По горло выстывший город
Лежит в голубых песцах.
О счастье – пребыть нам, голым,
В рожденье, в любви, в гробах.
В шубеночках – нас хватают,
В кофтенках – ведут к стене...
На льду – я нага, святая:
Живот – в золотом огне!

И ты, мой сужденный, смелый,
Как ты богатырски наг!
Ты плакал – белее мела –
В расстрельных, прощальных снах...
Ладонь, искусана вьюгой,
На мышце выжжет печать...
Мишенью звездного круга
Нагому сердцу стучать.

Жужжите, вы, злые пули.
Мы – «яблочко» хоть куда.
Снега, как в рога, в нас дули,
Нас резали поезда.
Но в этой земле загиблой,
В крутящейся дуроте,
Лежим на снегу нагие,
Как те герои, как те... –

О, мало ли юродивых,
Слепя зубами, скреблось
По лику Земли спесивой,
По злату осенних кос?!
Никола да Нострадамий,
Да Ксенька, да Жанна та... –
И кто там еще – за нами,
Где зверия чернота?!

Под черепом тьмы взошедшей,
Луны, бегущей как мышь,
Лишь выживет – сумасшедший,
Спасется – блаженный лишь.
И, батюшка наш Василий,
В сугробе грея ступни,
Наслал бы Крестную силу
На голых телес огни.

Да, мир! Гляди! Мы – нагие!
До мглы. До дна. До Креста.
Уже не родимся другие.
Господнего нам перста
Не внять слепому указу.
Снег хлещет струей молока –
О, мимо рта, мимо глаза!.. –
В голодные те века...

А мы обнимемся пьяно.
Власы текут горячо.
Под ветром черным, буянным
Целую твое плечо.
И в корке ржаных торосов
Осколком Зимней Войны,
Двойным, слепящим, как слезы,
Навек мы запечены.

Из цикла «МЕРТВЫЕ ГОРОДА»

Да! во что-нибудь верить! в кого-нибудь верить!
Ф. М. Достоевский, «Идиот»

Псалтырь

Он жил один, старик в селе,
Село, однако, жило в нем. 
Черкал он при свече, во мгле,
И при луне, и ясным днем. 

Жена детей рожала. Он
Не возражал, но и не пел
От радости. Церковный звон
Словами записать успел. 

Он записал полно всего: 
Как воры подожгли овин,
Как золотом горит жнитво,
Как сгиб мужик в тайге один. 

Царапал, шоркал и черкал, 
Стонал, вымарывал... за стол
Бежал – как будто сеял, жал, 
Пахал, топил, рубил, колол.

В начале было Слово... страх,
Изыди... прочь ты, сатана!
А смерть: еже писах – писах.
А жизнь: да ломота одна.

Седьмой, двадцатый, сотый пот – 
И соль, и слезы на губе – 
Когда стечет, когда сойдет, 
Когда прочтут – ужо тебе.

Жена, рыдая, все сожжет
В печи: то мусор, хлам и срам.
Псалтырь твою родной народ
Развеет по чужим ветрам. 

...и лишь один – губа болит,
Потрескалась, безумен взор – 
Псалом юродский повторит,
Небесный отзовется хор. 

*  *  *

Этот мальчик, он явился. 
Он приходит по ночам. 
Пыльной бабочкой забился
Между стекол, между рам. 

Он младенец или отрок? 
Кто сегодня?.. грудничок.
Кто ему засовы отпер –
Мышь ли, кошка ли, сверчок? 

Кто ему... я это знаю. 
В рот кулак сую: кусать. 
...та веселая, шальная
и несбывшаяся мать. 

Ну, ори, реви, катайся
По матрацу-простыне: 
Будет до смерти казаться
Призрак жизни мертвой мне. 

Андрей ДМИТРИЕВ

Родился в 1976 году в г. Бор Нижегородской области, где и проживает сейчас. Срочную службу проходил на Северном флоте. Окончил юридический факультет Нижегородского коммерческого института, в офицерском звании служил в милиции. Выйдя в отставку, работал в частных охранных структурах, затем в средствах массовой информации. Корреспондент газеты «Земля нижегородская». 
Автор сборника стихов «Рай для бездомных собак», ряда публикаций в центральной и региональной периодике. Лауреат премии имени Бориса Пильника (2010), дипломант межрегионального конкурса «Наималы», проводимого домом-музеем Велимира Хлебникова в Астрахани (2014).

НИЖНИЙ НОВГОРОД ЗАМЕР МОНЕТКОЙ...

*  *  *

Через Волгу – через рябь и зыбь
к красным казематам, к пыльным окнам
полетит мой воробей, что сын
воробья. По жерлу водостока
схлынет дождь, расколется орех
полнолуний – воцарится месяц
в небесах, чей полинялый мех
по ночам искрится. Тихо смейся

под крылом, холодная вода, –
иллюзорный воробей – забавен
с пуком перьев скромного хвоста,
с клювом, что не оснащён зубами.
Он коснётся Дятловой горы
тусклой тенью, облюбует ветку,
слыша, как жуки из-под коры
жадно точат сердцевину света.

Улицы – пронзят и оплетут,
вызовут на разговор и битву.
Воробей подхватит на лету 
их огни и выйдет на орбиту
площадей. Обеих берегов
распуская узел, смолкнет песня,
чтобы тьмы добротный перегной
дал намёк, что всё ещё воскреснет…
*  *  *

Если бы Волга была краном с холодной водой, 
а Ока – с горячей, то в этой ванне
я стал бы гадким резиновым утёнком.
Чего только не сделаешь, чтобы ребёнок,
который, по мнению женщин,
живёт внутри каждого мужчины, не плакал,
а начал подбирать в уме слова лебединой песни…

*  *  *

Нижний Новгород замер монеткой,
что со звоном закончила танец
на столе, где холодное лето
в рюмку с водкой макнуло свой палец,
ожидая беспечных реакций
(а гляди-ка, как всё обернулось).
То, что в окнах заляпано кляксой, –
толще камня и гибельней улиц.

Под мостами – разрезанной жестью
стынут реки, темнея на стыках.
Смена курса проходит без шествий,
и скулит переходами скрипка
о каком-то подземном чертоге,
где запишут тебя в пассажиры,
чтоб доставить промокшие ноги
по пунктиру до точки нажима.

Покраснели кремлёвские стены
от накала московского стержня,
но снаружи всё кажется серым,
если верить фотографам реже.
Впрочем, осень – сама очевидность,
и в такой обитаемой грусти 
даже яблоко глаза червивым
будет в том, что кусает до хруста…

*  *  *

Нижегородский центр – клубок дорог,
размотанный лоснящеюся кошкой 
у ног старушки. Местное метро
пока принять за нерв событий сложно,
но здесь уже гуляют сквозняки
столичности с провинциальной ленью.
По площадям – голавли и язи
людских пород плывут и, стекленея
в потоках зябких, чешуёй горят.
В чести – глинтвейн зимой и пиво летом,
а в остальное время – терпкий яд 
войны нелепой.
Проходит жизнь сквозь этот гибкий шланг,
но всё ж суха теория в остатке,
а древо – в полдень повторяет шаг
той пыльной тени, что киношный сталкер
пытался через пустошь провести.
Рост Горького на старом постаменте
всё также позволяет прежний стиль
считать вершиной скульпторских секретов
в масштабах не московской суеты.
Нам много лет, но в здешнем отголоске 
всё тот же треск былинной бересты
и плеск извёстки.

Однако – всюду крошится стекло
на бриллианты миллионов музык.
Из этих всех старинных пустяков,
чей коридор кому-то слишком узок,
выходят стебли каменных цветов,
и лепестков не оборвать, гадая
о том, что будет дальше. Овцевод
ведёт отару не хребтом Алтая,
а скатом крыш – вздыхаешь: облака…
Сливаются внутри Ока и Волга,
покуда им подставленный бокал –
не взрыв осколков.

*  *  *

А где-то за чертой студёной Волги –
за тьмой мордовской, за чувашской рябью
за мороком марийским, где иголки,
став хвоей, пришивают к нам коряги
и пни болотные – живёт, по слухам, лихо,
но мы его на песни разложили,
и с той поры его всё будим, либо
оно нас будит криком петушиным.

В нижегородском говоре укромном –
то волчьи стаи, то леща сиянье,
то шум листвы в невыплаканной кроне,
что в нём – мы до конца не знаем сами.
Над шумным мегаполисом на вёслах
плывут всё те же струганные тучи,
которые везли сюда по звёздам
истории истошной мёд тягучий.

Глядишь с откоса вдаль – туда, где ветер
себе находит разговор попутный –
и думаешь о том, что нет на свете
мест, упасённых от душевной смуты.
И среди пальм, и среди гор алмазных
мычит своё непуганое лихо,
но с ним пытливый, цепкий опыт глаза
жизнь делит до восторженного крика…
*  *  *

Гулять по городу, сшивая те обрывки,
что треплет ветер, ищущий открытий, –
забавное занятие. Как рыбка
в стеклянной банке, силясь в море выйти,
довольствуешься светом и прозрачной
реальностью, сферическим пространством,
где угол – закруглён, хоть камень трачен
на торжество квадрата. Город часто
произрастает из скупых деталей,
но, обретя для большего причины,
сбывается, как сон. Горят металлом
пустые крыши. Где-то горы в Чили
вот так же обольстительно доступны
для взгляда вверх, и мы тропой индейцев
идём за край времён, чтобы без стука
попасть в одни на всех чертоги сердца.

Вот старый кремль, вот праздные витрины,
вот толчея – как признак эпицентра
событий, вот руины Рима
удачно маскируются под эту
святую рухлядь улицы глубокой,
что норовят перекрестить кувалдой
и выдать за стратегию Востока,
съедающего собственную лапу,
чтоб крепли зубы в обновлённой пасти.
Здесь саранча блестит слюдою крыльев
и пухнет от любви. А мы не властны
перед рычащим роком, мы обрили
виски холодных стен, в которых пульсом
стучала память. Что ж, идём скорее
туда, где в позолоте репродукций 
нас солнце заходящее согреет.

На тротуарах – в обречённых урнах
скупые сводки суматошных будней
кричат о том, что в пустоте культурной
мы все лишь бесполезной тарой будем,
хоть в нас найдёт какой-нибудь бродяга
ничтожную безделицу для мены
на медный грош. Не мы – так парк хотя бы
природе, словно высшей силе, верен –
и там средь лавок, наконец, для вдоха
поймаем воздух, пустим небо в бронхи,
увидим, как заблудшая сорока
обходит свой надел, покуда окрик
случайный не вспугнёт. Сидим и чертим
глазами горизонт, находим в частном  
тот город, что по воле интроверта
в себя направлен, но страдает астмой…

Сергей ШИЛКИН

Родился в 1954 году в городе Салавате. Окончил Ленинградский технологический институт имени Ленсовета. Публиковался в журналах и альманахах. 
Дипломант II международного конкурса переводов тюркоязычной поэзии «Ак Торна», обладатель  диплома Министерства культуры Казахстана» за перевод казахских поэтов, лауреат премии литературного журнала «Сура» в номинации «Поэзия» за 2013 год, победитель конкурса «Лучшее стихотворение 2012 года», проводимого еженедельником «Истоки».
Живет в Салавате, Башкортостан.

...НО ПАРИТ АЭРОСТАТОМ НАД РОССИЕЙ ДУХ

Арал 

Если ехать к NORD от
Вышки с будкой «ОСВОД и К»,
Видно там, как народ
Все останки заводика

По болтам разобрал –
Вот и след от бульдозера.
Бывший морем, Арал –
В лучшем случае озеро.

Хлипкий холст миража
Сшит дымками тютюнными.
Съела хищная ржа
Столб причальный меж дюнами.

Чу! Печальный хорал –
«Упокой», если вслушаться.
Усыхает Арал,
Как шагренева лужица.

Злой «афганец» метёт,
Как метёлка наждачная.
Может, снова, Митёк,
Полоса неудачная?

Может, нас оплели
Снова путами-стропами?
Видишь, вон корабли
Над барханными тропами
Понависли? Они
Плачут ранами рваными.
Здесь в далёкие дни
Шёлк везли караванами.

И ещё, не забудь
(Рост смертей – инфографика),
В бывший Шёлковой путь
Встроен нерв наркотрафика.

Нынче дурь в Астану
Прут в авто. Склянки пробили…
Мы такую страну
Сдуру проэфиопили.

Нирвана

В сияньи рыжего огня,
Из недр адовых как будто,
Зачем ты вперил взгляд в меня,
Из меди выплавленный будда?
Неизвестный автор

Камень. Льды. Песок. Суглинок.
Смёрзшийся бочаг.
В красно-буром древний инок
Ворошит очаг.

Звёзд неведомых несметно
В рдяных угольках.
Зеленеют будды медно
В тёмных уголках.

В чаше взвар из трав горячий
Терпок, как «Агдам».
Душу сверлят мне незряче
Очи Гаутам.

Слышу мысленно: «Мужайся 
И иди в Парван.
Брось свой Крест и погружайся
В глубину нирван.

Сможешь с нашим медным звоном
До неё дойти.
Не тоскуй ты по Афонам – 
Нет туда пути».

Если в дни лихого года,
Времена надсад,
Мне указывает кто-то:
«Нет путей назад
Ни к Москве, ни к Еревану
Через Эверест» –
Я разменивать не стану
На Нирвану Крест!

Млечный шлях 

То провалом, то пробелом
Жизнь бурлит, пестря.
Si vis pacem, para bellum –
Изрекли не зря.

Рупь усох от злых тенденций –
Хоть гальюн оклей.
На Востоке западенцы
Мочат москалей.

Страх проходит белой нитью
(Путин – злой кафир).
В душу долбит – Don’t we need you… –
Вражеский эфир.

Завывают тьмы февральи
И сверчки в щелях.
Кружат танго по спирали
С небом Млечный шлях.

Не желают нас Канада
С Польшей почитать…
Успокоиться бы надо,
Звёзды посчитать.

Сбил меня на биллионе
Горних плач хоров.
Сколько ж варится в бульоне
Звёздном прамиров?

В бездне светится Жар-птица,
В душах кутерьма.
Не дано освободиться
Миру от дерьма.

Нет доверия Росстатам,
Клятвам лжебратух.
Но парит аэростатом
Над Россией Дух.

Нас готов Он на поруки
Взять, как дошколят.
Всё вернётся вновь на круги,
Будь я трижды клят!

Проза

Георгий ПАНКРАТОВ

Родился в 1984 году в Ленинграде. Окончил Санкт-Петербургский государственный университет им. М.А. Бонч-Бруевича. В разное время проживал в Севастополе, Нижнем Новгороде, Екатеринбурге, Омске, Москве.
Живет в Москве и Севастополе. Работает как публицист, редактор регионов онлайн-СМИ «Русская планета», контент-редактор информационного агентства «Новороссия». 
В 2014 году вошел в лонг-лист премии «Дебют» в номинации «Крупная проза» с повестью «Лунный кот». Лауреат литературного конкурса «Северная звезда-2014» журнала «Север». Финалист литературной премии «Золотая тыква» (2014). Входил в лонг-листы литературной премии «Ясная Поляна» (2015), Бунинской премии (2015). 
В 2015 году публиковался в ряде изданий под псевдонимом Георгий Горький.

ЧУВСТВО РОХЛИ

Парень вынул из уха наушник – гремела какая-то тяжелая музыка – и переспросил:
– Что? Не слышу.
Мрачноватый охранник в черном пиджаке крепко пожал ему руку и произнес почти безэмоционально:
– Я понял, кого ты мне напоминаешь. Почтальона.
– Ну так да, – ответил парень, глядя ему в глаза. – Я ж из Ленинграда. Слыхал: это он, это он – ленинградский почтальон.
Вид парня был несколько странноват: одет в потрепанное старое пальто, через плечо болтается тряпичная сумка-планшетка, лицо помятое, волосы взъерошены – по всему видно, что позади – бурная и бессонная ночь. Но это был обычный парень, молодой рабочий магазина бытовой химии и товаров для дома, грузчик, комплектовщик, а иногда даже кладовщик и по совместительству продавец-консультант. Мрачноватому охраннику он не стал говорить, что тот напоминает ему бандита, хотя эта мысль вертелась на языке не впервые. Тот уже вышел на улицу и закуривал, собирался встречать сотрудников и призывать к терпению первых посетителей. Магазин открывался через двадцать минут. Девочкам охранник не нравился, потому что никому не улыбался, а вот парню, похожему на почтальона, нравился: может, именно поэтому. Он тоже считал: чего улыбаться без толку. Когда улыбаться-то не хочется.
С утра была примерно такая ситуация. Впереди предстоял беспросветный день: по опыту знал, что энергии хватит часа на два, а вот потом… Разве… придет Вован и кое-чего отсыплет. Молодой рабочий поздравил себя с первой оптимистичной мыслью за день. «Только бы Вован сегодня работал», – догнала ее мысль вторая.
Магазин был пуст, а вот на складе уже зарождалась жизнь. Не кипела, конечно, а медленно так покуривала, попивала утренний кофе. Он прошел через склад к лестнице, возле которой на стульчиках и скамеечках сидели сонные работники, которым предстояло заступить на утреннюю смену.
– Привет, Андрей, – крикнул, не вставая с места, лысый худой парень в синей футболке.
– А вы чего дверь-то не открываете? – проворчал Андрей, пожимая ему руку и кивками головы приветствуя остальных. Возле двери сидела миниатюрная девушка и заторможенно подносила сигарету к губам, затягивалась и кашляла. Услышав вопрос, она подняла глаза на Андрея.
– Маш, ну подвинься, а? – попросил Андрей. – Дверь хоть открою.
– Дождь там идет, не надо, – лениво ответила Маша.
– Да какой дождь, ну че ты! Я только с улицы, будешь мне впаривать. Мужу своему впаривай лучше, что ты не куришь.
Он протянул руку к двери, чтобы открыть, но Маша оттолкнула ее, смеясь:
– Слышь, умный какой. Нет у меня мужа, не знаешь, что ли?
– Нет, и не будет. Куришь потому что, – брякнул Андрей. – Ладно, пойду я. Душно у вас, невозможно. Сидите, свой дым нюхайте.
– Сам же куришь…
– Ну, курю, и что?
Он развернулся и собрался было спускаться по лестнице вниз, где находились еще один, совсем небольшой склад и переодевалка для работников, как столкнулся лицом к лицу с девушкой, которая оттуда поднималась.
– Ой, Женька, – смутился он. – Привет!
– Привет, привет, – ответила девушка и прижалась к стенке, чтобы дать ему пройти. Она была высокой, черноволосой и зеленоглазой. Андрей на мгновение остановился, оглядывая ее с ног до головы. Женька ему нравилась, она приехала к ним в Омск из далекого Татарстана, какого-то совсем небольшого городка, и Андрей часто спрашивал ее «Там у вас все такие красивые?» – а она смущенно отводила взгляд, или, может – даже скорее всего – изображала смущение. – Куда это ты такой красивый?
– На работу, – мрачно ответил Андрей. – На работу, как на праздник.
– Привет, Андрей, – послышалось из курилки нестройное пение Маши и Макса. – Ну где ты был, ну обними меня скорей.
– Совсем охренели, – пробормотал Андрей.
На первом этаже царило спокойствие. Парень подошел к единственному окну и всмотрелся: во внутреннем дворике грузовых машин не было, и это предвещало относительно спокойный день. Прием поставок достался другой смене, облегченно вздохнул он. Потому что если бы это было не так, у ворот нижнего склада уже стояла бы фура. Часа полтора потребовалось бы потратить на ее разгрузку, и еще полдня – на приемку товара, его сортировку и отправку на верхний склад и в сам торговый зал. Сидеть в курилке возле лестницы было бы некогда.
Правда, говорило это и о том, что на складе заканчивается товар. А значит, предстояло долго и терпеливо объяснять покупателям, что «извините, придется зайти в другой день» и «мы будем вас очень ждать». Функции консультанта Андрей ненавидел в своей работе больше всего.
В переодевалке было тихо: открыв дверь, он увидел, как полноватый Мишка прячет в свой ящик бутылку пива – вдруг кто из начальства зашел? – а рядом сидит, как ни в чем не бывало, переодевает носки усатый охранник Олег.
– Здорово, Андрюшенька, – улыбнулся он и протянул руку. – Как оно?
Олег был мужчиной под сорок, производящим впечатление вечно усталого, замученного человека. Однако при этом он старался всеми силами сохранять оптимизм и очень много улыбался, являя собой противоположность второму охраннику, предпочитавшему черный пиджак даже в жару. Того звали Вадим, кстати.
– Дай глотнуть пивка-то, – обратился Андрей к Мишке, спешно пожимая руку охраннику.
– А че такое? – хитро прищурился Мишка. – На работе пьем?
– Беда, – произнес Андрей, представляя, как ухудшится его состояние через каких-то пару часов. – Сегодня Вован будет?
– Что тебе Вован? – нарочно громко и как будто возмущенно произнес охранник. – Вован у меня вчера штуку занял, а сегодня пропал вот.
– Да так всегда, – добавил Мишка, протягивая ему бутылку. – Если Вован берет в долг, то завтра его не жди.
– Он в графике есть-то? – пробормотал Андрей, прикладываясь к бутылке и делая несколько смачных глотков.
– Да он знаешь где вертел твой график, – махнул рукой Мишка. – Э, ну ты хорош вообще. Пива-то оставь.
– Спасибо, – с неподдельной благодарностью сказал Андрей. – Сегодня идти придется.
– Идти… Было бы время идти. Сегодня под пятьдесят заказов, до ночи работать будем. И минус один человек в смене. Когда идти-то?
– А куда вы идти собрались? – неожиданно раздался голос, и парни повернулись к двери. Старший смены Санек уже снимал рюкзак и жал руку Олегу – Ну, готов слушать ваши объяснения. – Он присмотрелся к Андрею и громко выругался. – Твою мать! А ты что, бухой что ли?
– Я-то бухой? – смутился Андрей. – Ну нет, какой там… Я же просто… Это… Не спал ночью.
– Не спал и бухал, да? – допрашивал Санек.
– Ну, бухал, да.
– Ты выглядишь конкретно хреново, – Санек покачал головой. – Как труп просто.
– Я проблевался, пока шел. Возле конечки как раз. Думал, еле дойду. Но ничего, легче стало, – разоткровенничался Андрей.
– Ну ты красавчик, че я могу сказать. И че мне с тобой делать? Сегодня заказов будет – хоть вешайся. В зал тебя нельзя, начальство увидит – всей смене капец. Тебе вообще надо спрятаться, понял?
– Ну так это… – рассмеялся Андрей. – Я б с радостью.
– С радостью он, – передразнил Санек. – А работать кто будет? Парни вон над заказами убиваться будут.
– Да я могу чего угодно делать. Могу заказы, могу здесь внизу, на отгрузке. Что надо, то и могу.
– На кассе можешь? – усмехнулся старший смены.
– Да ну тебя на хрен.
– Ладно, – засмеялся Санек. – Ей-богу, уж лучше б траву курил, как все нормальные люди.
– В следующий раз так и сделаю, – вставил Андрей. Мишка громко рассмеялся, давая понять: мол, он тоже в теме.
– Я тебе сделаю, – проворчал Санек. – В общем, так. Есть у меня для тебя одно дело, только оно слишком деликатное.
– Какое? – Андрей уже переоделся в рабочую форму: синие штаны и желтую футболку, проверил наличие в кармане ножа и стоял, покачиваясь, возле шкафчика.
– Надо к Маринке в кабинет. У нее, знаешь, это, – Санек приблизился к Андрею и сбавил голос, собираясь сообщить что-то доверительное. – Давно не было. Устала, говорит без мужика.
Андрей понял, что предстоит выслушать очередную дурацкую шутку, прежде чем он узнает свое задание. Шутки Санька он не любил, потому ответил не задумываясь, лишь бы ответить:
– Тебе сказала?
Марина была полноватой женщиной немного за сорок – у нее единственной, кроме управляющего магазином, был свой кабинет. Впрочем, кабинетом это было назвать сложно – так, каморка, по размеру даже курилка возле лестницы была просторней этого кабинета.
– Ну мне, а кому же еще? – раздраженно ответил Санек. – А я-то чего? Говорю, я человек женатый, подгони мне тогда, говорит, кого из парней. Окей, говорю, есть у меня один такой – Андрюха. Сейчас приглашу, – тут он громко и надолго засмеялся. Мишка, ухмыльнувшись, вышел из переодевалки, куда-то подевался и Олег, охранник. Они остались вдвоем. – Иди, очаруй ее своим перегаром.
– Ладно, – мрачно сказал Андрей. – Чего делать-то?
– Что делать, что делать, – повторил старший смены. – В общем, новенький сегодня придет. – Парень он такой, хрен знает, где работал, непонятно вообще, что за тип. Но начальству виднее. Будешь ему объяснять, что и как у нас здесь, продукцию вон покажешь, на складе что как объяснишь. Ходи с ним и контролируй, а если чего непонятно – рассказывай. Главное – в зал не высовывайся, если он туда пойдет – то ты с ним не ходи. Все понял?
Не успел Андрей что-то ответить – а расклад вырисовывался, в принципе, неплохой, оставалось только вести себя грамотно и не спалиться, под шумок даже можно было сходить за пивом, ну, или новенького отправить. – как в переодевалку вошел рыжий парень в спортивном костюме и громко, прямо с порога, заявил:
– Здорово!
– Здорово, коль не шутишь, – откликнулся Санек. – Это Серега, наш новенький. – обратился он к Андрею. – А это Андрюха, будет сегодня твоим наставником.
– Чего? – переспросил Серега.
– Будет стихи тебе читать, – с серьезным видом сказал Санек. – Собственного сочинения.
– Да ну, какие стихи… – вяло отозвался Андрей.
– Ну а чем ты там по ночам занимаешься? – ответил старший смены. – 
Стихи читаешь. Сам же говорил.
– Читаю, да.
– Ну вот… Ладно, парни… Работы сегодня по горло. Так что буду счастлив, если сами во всем разберетесь.
– Разберемся, – уверенно ответил Серега. Дверь за Саньком захлопнулась. – Нормально у вас тут, – сказал он Андрею.
– Нормально, – отозвался тот. – Ты это… Переодевайся. Вон, в ящике в углу можешь форму взять. Любая там есть, на выбор.
Андрей зевнул. Хотелось спать, ну или по крайней мере просто сидеть, уставившись в потолок или стенку шкафчика, и ни о чем не думать. Тем более о том, что впереди рабочий день, полный уныния и тоски. Как было бы хорошо пойти сейчас на реку, сидеть в этот жаркий день на берегу и наблюдать за бликами на воде, может быть, читать журнал о футболе, может – слушать музыку и чувствовать себя свободным человеком. Он так и делал в дни, когда не было смены и когда некуда было пойти больше. Иногда он действительно сочинял стихи – 
Санек был прав, – но получалось это как-то само собой, и особо он это занятие не любил. Через какое-то время он будет умирать. Если не придет Вован. Так и проведет день с этим, рыжим. Даже Женьку не увидит – 
внизу она не работает и приходит сюда только переодеться.
– Ты где раньше работал? – спросил Андрей.
– Да нигде я не работал. Так, машины чинил, по мелочовке… – ответил парень отстраненно.
– Ну, смотри, приходишь, отмечаешься наверху в журнале. Здесь если опоздаешь минут на 5, ничего страшного не будет, в принципе. Но лучше не опаздывать. Управляющая у нас понимает, но пока не наглеют. Приходишь сюда, переодеваешься. В день поставки надо разгружать машину, она уже с утра стоит у двери. Поставка раза три в неделю. В конце месяца больше работы, в начале – меньше. Чего еще, – 
Андрей задумался. – Продукции у нас много, запоминать ее лучше не по названиям, а по артикулам. Как выучишь – сможешь заказы набирать. Заказы – это наверху, там все по номерам. В накладной номер смотришь, запоминаешь – идешь, набираешь. Ну что еще? Заказов много. Сюда, вниз, приезжают за мелким оптом. Берешь накладную, сверяешь позиции, товар отпускаешь. Ну, помогаешь им отгрузить, если просят. Могут тебе рублей двести сунуть, – мечтательно закончил Андрей.
Серега, терпеливо ожидавший конца речи, наконец произнес:
– Ну, а сейчас-то что делать?
Андрей, словно очнувшись, вскочил со стула и направился в сторону двери.
– Пойдем, – сказал он.
Они вышли на полупустой склад. В углу стояло несколько поддонов с аккуратно расставленными на них коробками. У всех коробок были свои номера, к некоторым старшие смены прикрепили листы учета: столько-то позиций товара оставалось в магазине на вчерашний вечер, при этом на складе – столько-то. Андрей медленно прошелся вдоль коробок, рассматривая листы и бормоча что-то под нос.
– Ну так что? – нетерпеливо спросил Серега.
– Да отдыхал бы пока… – проворчал Андрей. – Парень работящий, блин.
Он зацепился ногой за комок полиэтилена на полу, громко выругался, пнул его и отправился в сторону подъемника. Это устройство, ненавидимое всеми без исключения на складе, было необходимо для того, чтобы поддоны, нагруженные доверху вновь прибывшей продукцией или складскими запасами, можно было транспортировать наверх, в распоряжение парней, которые работают на примагазинном складе – там продукция не задерживлась, она быстро расходилась или в торговый зал или по заказам, которые комплектовали парни. Готовый заказ спускали также посредством подъемника – грузчик, который работал внизу, принимал его, выкатывал 
и готовился отпускать мелкооптовому клиенту. В этой системе не было ничего сложного, за исключением одной неприятной особенности подъемника. Расстояние – его с большой натяжкой можно было назвать проемом, а точнее – дырой в стене – отведенное для того, чтобы подон, груженный коробками, можно было загнать на подъемник, было настолько маленьким, что некоторые, особо широкие поддоны еле проезжали – совсем вплотную к стенкам, а ведь загнать такую тяжесть, с которой еле справлялись трое здоровых парней, было сложновато и без необходимости грамотно «вписаться» в проем. В общем, девочки-кассиры, которые, как и полагается им, верили в ауры и энергетику, вполне справедливо считали подъемник самым негативным местом всего магазина – столько мата и проклятий в адрес самого подъемника, его создателей, продукции, друг друга и начальства, как здесь, не звучало больше нигде. Правда, в те дни, когда не было поставок, подъемник отдыхал. До тех пор, пока кто-то не подходил к нему внизу и не начинал кричать, как Андрей этим утром:
– Эй, парни! – кричал он в «шахту» подъемника. На верхнем складе всегда играла бодрящая музыка, и голос из подъемника часто не слышали. Орать приходилось сильнее. И дольше. – Твою мать, парни!
Наконец, кто-то услышал его вопли. Макс оторвался от сборки заказа и подошел к приемнику.
– Ну чего там? Белая горячка? – Макс был вторым старшим смены, но в присутствии Санька исполнял роль простого грузчика, как остальные. Порой он «включал» старшего смены для устрашения, но получалось это не слишком убедительным: Максу никто не верил, правда, его уважали и всегда были готовы помочь, если тот о чем-то просил. В отличие от Санька, про которого говорили одно: выслуживается перед начальством.

За просто так, за просто так,
За не за деньги, не за флаг,

– громко раздалась песня, Андрей пару секунд потратил на то, чтобы осознать это и вспомнить, кому принадлежит телефон, из которого играет такая музыка. Он обернулся и увидел Вована. – Сейчас, сейчас, – 
шепнул он.
– Ну так чего там, оглохли, грузчики? – крикнул Макс.
– Сам грузчик, – откликнулся Вован, переключаясь на разговор по мобильнику.
– Чего вам поднять? – громко спросил Андрей.
– Эх, Андрюха, – Макс ощутимо оживился. – Подними мне настроение. Чего-то совсем хреновое. Десять утра, а уже все достало.
– Ага, кто бы мне поднял, – сказал Андрей. – Ну, в общем, здесь всего понемножку. Флаконы, порошки, кондиционеры, чего там еще. Ах да, пакеты. Ну и шампуней полно.
– Какие на хрен пакеты? – Макс ненадолго задумался. – Ладно, поднимайте все. У нас все кончается.
– Э, – опять вклинился Вован. – Да вы не охренели там все? Мы чего вам, грузчики? Идите сами поднимайте. Козлы, на хрен, – впрочем, последнее он произнес совершенно беззлобно.
– Мы – элита рабочего класса, – изображая нравоучительный тон, произнес Макс. – Мы работаем с заказами.
– Ага, а мы, значит, в «андеграунде», гробьте спины, парни. Ну скажи ему чего-нибудь, – он толкнул Андрея. Тот развел руками.
«Андеграундом» Вован называл склад на первом этаже, где работал чуть ли не с первого дня. Впрочем, слово имело для него особенное значение – «андеграундом» можно было назвать весь образ жизни Вована: он ходил постоянно в темных очках, футболке с изображением грибов и разных непонятных символов и слушал музыку, которую никто на складе больше не слушал. «Андеграунд», на который Вован постоянно ворчал, был его стихией, и, ругаясь, скандаля со старшими смены, он совершенно не хотел его покидать. Андрей понял с первого дня своей работы здесь, что все стенания Вована по поводу андерграунда походили на просьбу сказочного персонажа братца Кролика «только не бросать его в терновый куст», и, когда Вован снова заводил свою песню, никак не реагировал. Так уж получилось, что Андрею тоже нравился «андеграунд» – своим одиночеством, спокойствием, размеренностью: знай себе встречай людей, проверяй заказы и выкатывай поддоны на улицу – пусть за 12 часов рабочего дня это и утомляло, конечно. А захотел пообщаться с пацанами или увидеть Женьку – всегда можно подняться наверх. Если есть время, конечно. Беспокойный и энергичный Вован, как ни странно, находил в «андеграунде» прямо противоположное: «Здесь движуха, – объяснял он свою позицию. – А там гниляк».
– Ты, Вован, вообще бы молчал. Ты всегда опаздываешь, потому ты всегда и в андеграунде. Хоть бы раз пришел вовремя.
Вован махнул рукой, передразнил Макса и повернулся к Андрею.
– И все-таки ты лох, – не успокаивался Вован.
– А ты бык, – мрачно ответил Андрей.
– Ну а ты лох, – хохотал Вован.
– А ты бык, понял? – повторил Андрей.
– Ну, бык – это, знаешь, не так уж хреново. В ситуации с лохом.
– Ну а че ты тоже? Парни работают. Сегодня заказов до жопы.
– Да че они там, совсем охренели? – взорвался Вован. – Прислали бы нам еще одного.
– А у нас есть еще один, – устало ответил Андрей. Он стремительно трезвел, и ему становилось дурно.
Вован оглядел склад и увидел Серегу. Тот неприметно стоял возле дверей и наблюдал за происходящим.
– Опа! – воскликнул Вован. – А кто это?
– Это наш новенький, Серега его зовут, – сказал Андрей. Серега подошел и протянул Вовану руку.
– Вован, – ответил тот. – Ты на это все не смотри, Серега. У нас нормально тут, – он повернулся к Андрею. – Я ща переоденусь, и бегом… А вы пока это… Подкатите тут.
Андрей показал Сереге на ближайший к ним поддон, груженный коробками со стиральным порошком:
– Начнем с этого. Все равно все тащить.
Серега замялся:
– А это как?
Андрей пригляделся к Сереге и только сейчас понял, что перед ним – совсем молодой парень. Самому ему было 25, и он, как и Вован, считался самым молодым в магазине, многим было за тридцатник, а консультанту зала Валере – так и вовсе под шестьдесят, но тот, конечно, был исключением. Во всех смыслах. Даже девочки с касс были старше 25 – ну, в большинстве своем, а Женьке, которая ему так нравилась, было и вовсе 38.
Серега же выглядел на 20, и у Андрея возникло подозрение, что истинный его возраст еще меньше. Парень не знал, что нужно сделать с поддоном, 
как затащить его на подъемник. «Эх, – тяжело подумал Андрей. – Я даже тебе завидую. Хотел бы я тоже всего этого никогда не знать».
– Ну вот смотри. Это «рохля».
Механическое устройство, на которое показал Андрей, было знакомым любому грузчику. Оно присутствовало на любых складах и во всех магазинах, потому что без него работа грузчика была бы невозможна. Официально оно называлось то ли гидравлическая тележка, то ли как-то еще – в общем, работники о таких вопросах не задумывались.
– Видишь, написано «рохля», – сказал Андрей. Серега кивнул и прочитал вслух: «Rocla». Это было название одной из фирм, которые специализировались на таких устройствах. Она и дала название всем, как это часто бывает. – Ну, «рохля» же, – подытожил Андрей.
– Ну да, – засмеялся Серега.
– Вообще это подъемник, – продолжил Андрей. «Рохля»» представляла собой две длинные «лапы» на колесах – они въезжали в поддон, цепляли его – и «качалку», резко поднимая и опуская которую, грузчик совершал действие, казавшееся невозможным – отрывал тяжеленный груженый поддон от земли. Теперь его можно было катить куда угодно. – Вот так берешь, – Андрей разогнался и с размаху вогнал «рохлю в поддон.
«Накачав» ее, он позвал Серегу:
– Давай вдвоем, главное оторвать.
Парень ухватился за «качалку» – в спокойном состоянии она выполняла функции тягача: держась за нее, кряхтя и охая, грузчики все-таки заставили поддон с порошками сдвинуться с места.
– Теперь я сам, – выдохнул Андрей и покатил поддон в сторону подъемника. Для того чтобы загнать поддон на подъемник, требовалось развернуть его: как назло, пол перед подъемником был весь раздолбан, колеса «рохли» застревали в нем, поэтому для того, чтобы «проскочить» все ямы, нужно было придать тяжелой махине приличную скорость. Заталкивали поддон обычно втроем: один изо всех сил давит на «качалку», и еще двое толкают поддон справа и слева от него. Что плохо – закрывают при этом обзор. Попасть груженым поддоном в проем удавалось не сразу – порой и после десяти неудачных попыток, при этом нужно было беречь продукцию – от неудачной притирки коробок к стене или удара на большой скорости в угол компания могла понести существенные убытки. А что такое компания? Это в первую очередь рабочие. Сотрудники – высшая корпоративная ценность.
– Ну давай, твою мать, – Андрей силился развернуть поддон, это у него получалось, но медленно. Серега уперся руками в коробки и изо всех сил давил на них. – Раз, два, три! Поехали! – Вована решили не ждать.
И зря. Поддон с треском и шумом врезался в стену – для того, чтобы вписаться в проем, не хватило буквально нескольких миллиметров. Но чуть-чуть не считается, как говорят все рабочие. Серега громко выругался.
– Дайте сюда, парни, – раздался голос сзади. Они обернулись и увидели Вована. Он стоял с сигаретой в зубах, улыбался, переодетый в рабочую форму – синий комбинезон и синюю же футболку с логотипом компании. Вован схватил «рохлю и потянул паллет (так назывался поддон, груженный продукцией) за собой, на ходу разворачивая его.
– Смотри, как надо, – крикнул он Сереге. – Ничего, привыкнешь. У нас тут так… – Вован не договорил как, потому что уже начал движение вперед и ему потребовалась помощь: – Ну, чего стоим?
Парни налегли на паллет, и послышался желанный грохот колес о металлический лист подъемника.
– Вошло идеально, парни, – засмеялся Вован, вытаскивая «рохлю из поддона. – Так вот надо в дырки попадать.
Он присмотрелся к проему и покачал головой:
– Да, ребзя, скоро вы расхреначите здесь все, аккуратней же надо, – 
он обернулся к Андрею. – «Рохлю» же надо чувствовать, не просто толкать ее. Она как продолжение тебя должна быть, как твоя рука, – он засмеялся над собственными словами. – Не, ну, может, не так, конечно, это на хрен надо, но все равно… Нет у тебя, Андрюха, чувства «рохли», – 
подытожил он.
Андрюха сплюнул себе под ноги: по правде говоря, ему было наплевать, есть у него чувство «рохли» или нет его. Ему становилось элементарно плохо, и Вован был, пожалуй, единственным человеком, который сейчас мог поправить его состояние, о чем он и собирался попросить его. Но только открыл рот, как услышал за спиной громкий неприятный смех. Конечно, это был Санек, старший смены, никто его не раздражал здесь так, как он.
– Нет у тебя, Андрюха, чувства «рохли», – смеялся Санек. Он повторил фразу несколько раз подряд, и при этом давился от смеха. Парни обернулись, и даже Вован с Серегой смотрели на него с некоторым удивлением. Для Санька было в порядке вещей прогуливаться по складу, когда парни наверху вовсю работали – как они говорили, «зашивались» – появляясь при этом в самых неожиданных местах. Например, в «андеграунде» Саньку было вовсе делать нечего, он никогда не отгружал заказы и мог спуститься сюда лишь для приемки товара по накладным – но сейчас принимать было нечего – или от большого безделья. Отсмеявшись, Санек махнул рукой и пошел в сторону лестницы.
– Долбанутый, – беззлобно произнес Вован и в упор посмотрел на Андрея: – А я знаю, что вы делали прошлой ночью, – и засмеялся.
– Да трындец, – машинально ответил Андрюха.
– Ладно, пойдем, – подмигнул Вован. – Серега, подожди здесь. – Скоро заказ спустят. Парни тебе сверху крикнут, возьмешь «рохлю», выкатишь с подъемника. Если приедут клиенты – открой дверь. А мы ща подойдем.
Серега кивнул головой. Вован зашел в переодевалку, шепнул Андрею «Стой у двери, мало ли этот опять завалится» и направился к своему шкафчику. Андрей чувствовал, как от самого предвкушения того, что сейчас произойдет, ему становится легче, повышается настроение, улучшается самочувствие, организм наполняется какими-то резервными, аварийными силами, припрятанными в нем, наверное, как раз на такой случай.
– Десятка есть? – зашипел Вован.
Андрюха порылся в кармане и извлек помятую банкноту:
– Сотня.
– Да какая на хрен разница? Крути!
Андрея не нужно было упрашивать, он скрутил сотенную купюру в трубочку и, аккуратно прикрыв дверь, в несколько быстрых прыжков пересек всю переодевалку, и потирая руки, присел перед стулом, на котором красовалась аккуратная «дорожка» – полоска порошка бежевого цвета.
– Это не «фен»? – поморщился Андрюха.
– Сам ты «фен»! Нормальная омская «скорость»! Лютая! – заржал Вован.
– Ну лютая так лютая, – как-то безразлично ответил Вован, приставил трубочку из сотни к началу «дорожки» и жадно втянул ее носом. Во рту стало противно, на несколько секунд его настолько затошнило, что аж передернуло все тело, Андрей открыл широко рот и сделал несколько глубоких вдохов. Впрочем, от спертого, пропитавшегося запахом несвежих носков и потных человеческих тел, воздуха переодевалки не становилось легче.
А у тебя СПИД,
И значит, мы умрем,
– громко зазвонил телефон Вована, но тот, словно испугавшись, сбросил.
– Ты же рок не слушал, – шмыгнул носом Андрей.
– Да в жопу этот рок. Это вообще не мой телефон, отжал сегодня. – 
Вован громко засмеялся, но Андрей никак не отреагировал на заявление: он знал Вована, и знал: да, мог и «отжать». – Шучу я, шучу. Это девушки моей, свой где-то оставил, вообще не помню.
– Какой по счету?
– Что какой? – не понял Вован.
– Девушки, говорю, какой по счету?
– А, – махнул рукой Вован, – да я уже сбился со счету. Ладно, пойдем отсюда. Посидели, и хватит. Ну, как тебе?
Андрею стало ощутимо легче. Он был благодарен Вовану, ведь теперь точно знал: до вечера он продержится. Никакого особого веселья «дорожки» ему не приносили, да он никогда и не нюхал их в таких количествах, чтобы отрубаться, как постоянно рассказывали парни. В глубине души он считал этот порошок грязью и в последнее время употреблял его только когда на этой самой душе было еще грязнее. Решив не рассказывать о своих ощущениях, которых, в общем, и не было, кроме того, что он стал бодрее, Андрей просто кивнул.
На нижнем складе никого не было. Недалеко стоял на накачанной «рохле» поддон с чьим-то заказом и накладными, а дверь на улицу была открыта настежь, и по складу циркулировал приятный ветерок.
– Приятно балду попинать, пока парни работают, да? – засмеялся Вован.
Но вместе с ветерком с улицы до них доносилась музыка. Расслышав, Вован поморщился: оказывается, новенький Серега слушает шансон. Парни отправились на улицу: так и было, Серега сидел на сложенных поддонах возле входа на склад, а в руках держал телефон, из которого доносилось чье-то босяцкое пение:

Свободная, ты свободная
Слава богу, ты свободная.

– Как дела? – безэмоционально спросил Серега, увидев парней.
– Пока не родила, – заржал Вован и принялся петь, передразнивая исполнителя и корча смешные рожи: – Са-са-сва-бод-на-я, ты свобод-ная, ты-ты-ты-ты-ты, ты свободная.
Серега смотрел на него с удивлением.
– Серег, ну че ты на самом деле такую хреномантию слушаешь? – с какой-то обидой в голосе произнес Вован.
– Ну а че надо слушать, клубняк ваш этот тыц-тыц, или рок дебильный, или еще че?
– Нормальную надо музыку слушать, Серега, – не унимался Вован. – 
Вот мне телефон вернут, и я тебе поставлю. А щас пойдем, мы здесь не курим. У нас курилка вон – по лестнице и направо. Там тоже дверь есть, и дворик маленький. Нормально там, короче. Только шансон не слушают, – добавил он и почему-то засмеялся.
– Ну а ты, – обратился Серега к Андрею, поднимаясь и топча сигарету. – Тоже что ль, шансона не понимаешь? Высоцкий, «Мурка».
Не боюсь я, не верю, не плачу,
Только кончился черный чай,
– доносилось из его телефона.
– Не, ну это ты загнул, конечно. – Андрей воодушевился, подумав, как много сейчас расскажет о Высоцком, о том, что никакой это не шансон, но вдруг ощутил какую-то тяжесть, апатию и полное нежелание что-либо говорить, кому-то что-то доказывать. – Ладно, – сказал он устало. – Мурка мне тоже нравится. Но это ж «Мурка»… А не это…
– Да выключи ты уже на хрен, – не выдержал Вован. Серега послушался.
– Вот я чего не пойму, – продолжал Вован, закрывая дверь на огромную металлическую задвижку. – Так это наших ментов. Они ведь ловят бандюков, а слушают их музыку. Все то же самое слушают. Я просто хорошо знаю ментов, – доверительно сообщил он.– Так они едут на вызов и слушают это «Радио шансон» – у них вообще ничего другого не ловит, как будто. Что все менты козлы, пидарасы, ну и вся эта туфта. Вот люди, я удивляюсь.
– А чего удивляться? – пожал плечами Андрей. – Это та же самая гопота, только с другой стороны.
Вован зачем-то осмотрел склад, и они направились в строну лестницы.
– Это все ладно, но сами-то песни ведь нормальные, – встрял Серега.
– Да ну, чем они нормальные? – скривился Вован.
– Понятные. Душевные.
– Да ну на хрен, – махнул рукой Вован. – Когда ни музыки, ни текстов нет, только и остается сказать: душевные. Больше-то ничего в этой музыке не найдешь.
– А больше-то ничего и не надо, – подметил Серега. – Вот о свободе песня – о нас ведь. Мы все несвободные. Вот хотя бы на складе этом. А можем быть там, где еще несвободнее.
– Да ну тебя, – Вована аж передернуло. Они поднялись по лестнице и попали в курилку. – Ты с этим осторожнее.
Народу для такого времени здесь было немало – правда, в основном сидели девочки с касс. Они слушали Санька, который расхаживал по маленькой курилке и что-то оживленно рассказывал.
– Фу, надымили-то, – проорал Вован. Андрей поспешил к двери во внутренний дворик, открыл ее и, стоя возле нее, закурил. Достал сигарету и Серега.
– Вот такие у нас люди, – покосившись на Вована, продолжал Санек. – 
И главное, я ему говорю: ну куда ты пер, вот на что ты рассчитывал. На мосту, блин. Ну я не могу. И себе нервы истрепал, и меня, блин, задержал. И вот каждое утро едешь, выезжаешь из дома вроде нормальный, кофейку там попил, в телик повтыкал немножко, все вроде хорошо. Но вот как едешь до работы – просто злость берет, какие все кругом бараны! – 
Санек театрально схватился за голову, отчего Вован резко засмеялся.
– Ну, кончай ты свои автобайки травить. Как ни зайдешь – одно и то же, козлы-бараны, козлы-бараны. Ты как на планете Козлобаране родился.
– А ты не ездил, откуда тебе знать. У тебя машины-то никогда не было, чего ты мне будешь рассказывать.
– Была, и че? – отрезал Вован. – Вот и че? Ездил нормально.
– И где она сейчас?
– Где? – замялся Вован. – Ну, где – это другой вопрос.
– Ну вот, – почему-то торжествующе произнес Санек.
– Постоянно рассказывает одно и то же, – повернулся Вован к Сереге. – Как он из дома до работы ездит. Кого подрезал, с кем поругался, какие аварии видел. А бабы сидят слушают, уши развесили.
– Ничего мы не развесили, – возмутилась крупная девушка с собранными в хвост волосами. – Я вон сама на права как сдала, так это… Прекрасно Санька понимаю. И хочешь нормально ездить, да никто тебе не даст. Все нервы истрепешь, а на нашу зарплату их не восстановишь точно.
– Ой, – скривился Вован. – Да ездите вы сколько хотите. – Но говорить-то об этом сколько можно? Уши уже, нахрен, вянут.
– Ну ладно, – Санек был явно недоволен. Он прищурился и, затушив сигарету, произнес: – Давай сейчас о твоих опозданиях поговорим, может?
– Может, о том, что я работаю в три смены без премии? – в ответ прищурился Вован.
– Короче, – усмехнулся Санек. – Бери новенького и вниз – там уже за заказом приехали. – И чтоб я тебя сегодня не видел.
– Да ради бога, – Вован пожал плечами и, кивнув Сереге, начал спускаться по лестнице. Новенький отправился за ним. Полноватая девушка-автомобилистка и ее худая, бледная напарница, которая не произнесла ни слова, а только слушала весь спор, направились в сторону склада. Санек остановился возле Андрея, подумал немного и, не найдя что сказать ему, бросил:
– Дверь потом закрой только, – и отправился вслед за девушками.
Андрею тошно было от этих разговоров. Он смотрел на бетонный забор напротив двери и два ящика с посаженными в них укропом и салатом, открытые палящему солнцу, – больше во дворе смотреть было не на что – и думал о чем-то своем. А дождь и вправду был, но только давно закончился.
Работа была нормальной – он приходил, общался с парнями, зачастую выпивал с ними, в относительно свободные дни они даже играли в карты или футбол самодельным мячом на складе. Иногда он даже испытывал странное чувство: по утрам хотелось на работу. Наверное, потому что в той, не рабочей жизни он был одинок. Никого не было, кроме родителей, которые ничего не хотели и ни на что не рассчитывали, и нескольких друзей и подруг, которые любили водку и разговоры на кухне до утра. Многие из них писали стихи, бесконечно смотрели фильмы, обрывочно читали разные книги, нахватались из статусов в социальных сетях разных, как им казалось, философских идей. Они тоже не знали, что делать дальше: убивали время, убивая себя. Жизнь тлела, превращая дни и ночи в фотографии, на которые днем было мучительно тошно смотреть. Днем после таких собраний было вообще противно что-то делать. А тем более вспоминать, думать.
Да и вспоминать было нечего: оставшись наедине со своей подругой, он целовал ее, залез под футболку, гладил, ласкал, затем сорвал ее – они были в незакрытой комнате, на кухне веселились и спорили о чем-то друзья, и это им нравилось. Но приступ тошноты оказался сильнее – он босиком, полураздетый, помчался в туалет, да так и уснул там, прямо на полу. Последнее, что помнил – как взглянул в окно: уже светало. Он предусмотрительно завел будильник на телефоне, чтобы не опоздать на работу.
– Тьфу ты, – сплюнул он. На душе было гадко. Во-первых, он не смог, расстроил девушку. А во-вторых… Ну, так ли важно все остальное, уже этого достаточно? А остальное было – грязь, сплошная грязь того, как он живет. Тянуло к чистоте.
Подруга прислала sms: «Наверное, нам не стоило этого делать». А почему не стоило? У него никого нет, у нее никого нет, и долгое – он был уверен – долгое время никого не будет. Так почему не стоило? Подобное притягивает подобное. Он твердо решил, что в ближайшее время исправит ошибку. Если только прекрасная татарочка Женька, тонкая как струна, не обратит на него внимания, не заметит, как он смотрит на нее.
Голова после пары часов сна в сортире готова была развалиться пополам, и даже заботливая «дорожка», придав сил и способности вообще хоть что-то понимать, не избавляла от этой боли. За любовь к такому времяпрепровождению работники склада называли его «интеллигентом», в их представлении интеллигенты только и занимались тем, что пили, читали стихи и спали в сортирах – но, конечно, никаким интеллигентом он не был. У большинства здесь, в магазине, были семьи, у кого-то дети, у кого-то огород или полуподпольный автосервис, а у него только стихи и водка, и полное непонимание будущего. Когда-то он работал менеджером по продажам, там было больше денег, но Андрею очень не нравились люди. Здесь ему люди нравились. Он знал, что существуют иные виды деятельности, кроме катания «рохли» или продаж какого-нибудь барахла, но подозревал, что двери для него туда закрыты. Когда накатывала страшная мысль, а что будет лет через десять, он просто закрывал глаза и затягивался дымом своих дешевых сигарет. Ему вспоминался Валера, шестидесятилетний грузчик. Но ведь не всегда Валера работал грузчиком? Или всегда? У Валеры была любимая фраза: «Я никогда ничего не хотел», ей он защищался от разговоров об автомобилях, о счастливых семьях – по крайней мере так казалось Андрею, но тоже мне защита, думал он.
На самом деле, среди грузчиков они встречаются часто – такие мечтатели. Где-то работать надо; мир, в котором ценится только успех, не предлагает вакансий раздолбая-алкоголика, который «может быть, когда-нибудь». Миру нужно все здесь и сейчас: вот, грузить коробки – для мира полезное дело. Покупатель приедет домой, распакует, обрадуется. Поцелует жену: «С удачным приобретением, милая!» Кто-то выбивается, если успевает опомниться, кто-то гибнет, не приходя в сознание, так и доживая свою жизнь.
Заорала музыка со склада, кто-то открыл дверь и тут же захлопнул ее – 
музыка прекратилась. «Только бы не гребаный Санек», – сморщился Андрей.
Пришла девушка, которую он плохо знал. Он с интересом посмотрел на нее: крашеные черные волосы, красивое симметричное лицо, нежные губы, выразительные зеленые глаза, которые тоже – как Андрею показалось на миг – смотрели на него с интересом. И маленькая грудь, которую он ценил в девушках превыше всех других достоинств. Она была ниже его ростом, в отличие от Женьки, и конечно, не завораживала его, не пленила воображение, но про себя он отметил: «Красивая». Девчонка работала здесь недавно и, похоже, все время в другие смены – 
он редко виделся с ней и никогда ни о чем не говорил.
– Пойдем во двор, – сказала девушка, доставая сигарету. Андрей машинально потянулся за зажигалкой, достал, дал ей прикурить. Кажется, в этом магазине не было ни одного человека, который бы не курил, даже некурящие закуривали, поступая сюда на работу: ведь кто не курит, тот, считай, вообще не отдыхает.
Андрей отошел от двери, давая пройти девушке, и заметил какую-то незатейливую татуировку у нее на спине, чуть ниже шеи. Рассмотреть ее полностью не давала красная футболка – в таких ходили все девушки, работавшие на кассах.
– Куда лавки делись? – спросила девушка, Андрей пожал плечами, и она промычала что-то в ответ. Встала рядом с Андреем, совсем близко, так что от этой близости у него перехватило дух. Для девушки же все было просто: она спряталась от солнца под козырьком – места в тени было мало, хватало только им двоим. Весь дворик был залит ярким светом.
– Вон сколько места под солнцем, – сказал Андрей. – Никакой борьбы не надо.
Но она не поняла его юмора. Быстро и нервно затягиваясь, девушка вообще как будто не замечала Андрея, смотрела вперед себя, на бетонный забор.
– Я, когда сюда приехала из деревни своей, думала все красиво так – 
ходишь, ночные огни эти горят, набережная, заживем, думаю, гулять будем. Город большой такой, – она чуть помолчала, подбирая слова. – Основательный. Снимем квартирку, работы полно, не туда – так туда примут, – она вздохнула, – разовьемся. Забуду вообще все, что там было. Там так скучно, – она повернулась к нему на какой-то короткий миг и заглянула в глаза. – Там просто отчаяние какое-то по улицам ходит, заглядывает тебе в дом, а если выходишь – идешь, и оно тебе навстречу. Как ветер по улицам. Там гораздо скучнее, чем даже здесь у нас. Здесь жизнь, – она усмехнулась. – А сейчас мимо всех этих огней иду и головы не поднимаю. Какая на хрен разница, чем живет этот ночной город? Мне вон после смены в магазин зайти успеть, каких-нибудь салатов купить и спать. Чтоб завтра снова сюда. Не ради чего-то, а просто так. А город все тот же. На работу никакую не берут: опыта, говорят, нет, везде нужен опыт. А здесь, – она кивнула в сторону двери, – 
здесь ни хрена не нужно. Иногда, думаю, я частичку того отчаяния привезла с собой, и хоть я в Москву поеду, она всегда со мной будет. Хотя я в Москву не поеду, далеко. И муж…
– Ты замужем? – спросил Андрей. Девушка кивнула:
– Сидит. Не с теми связался. Думал, в городе все лежит – надо просто взять. Лежит, да не возьмешь. Ничего, скоро выйдет. Может, одумается.
Андрей удивился – она была совершенно незнакомой, чужой, не знала даже имени его, и как просто, обыкновенно доверяла ему свои мысли. Без эмоций, без желания какого-то совета, без жалобы в голосе – 
просто чтобы не молчать, когда куришь. Он вдруг понял, и от этой внезапной мысли его аж передернуло: ей не нужно его имя, ей нужно поделиться, высказаться. На его месте мог быть кто угодно, ей это не важно. Красивая, совсем молодая. Замужем. Жаль. Хотелось бы обнять ее. Что она говорит за день? Только цифры, благодарит за покупку, интересуется, есть ли мелочь. А город все тот же, она права.
В магазинах, на маленьких складах не принято много молчать. Любые мысли, даже самые простые, человек озвучивает – как-то ведь нужно провести время. А о чем человек думает? О том, что на бензин повышаются цены, о том, что нужно покупать одежду ребенку, о том, что хорошо бы закончить этот вечер где-нибудь в баре, выпить пару бокалов пива (впрочем, все закончится темным сквером недалеко от работы). А кто много молчит, тот, может, что-то замышляет.
Девушка вышла, ничего не сказав напоследок, Андрей прислушался, как стучат ее каблучки, затем хлопнула дверь на склад, и снова наступила тишина. «Красивая», – с некоторым сожалением думал Андрей. История, рассказанная девушкой, его интересовала мало. Его интересовали губы, которыми она все это говорила, – вспомнив их снова, Андрей аж улыбнулся.
Но все же она не красивей Женьки. Женька идеальна, при виде нее замирает дыхание, к ней тянет, по ней скучаешь, о ней мечтаешь, просыпаешься ночью и вспоминаешь ее. А тут… тут просто губы. Андрей вдруг вспомнил, как они сидели в этом же дворике почти всей сменой – 
тогда здесь еще стояли лавки – и обсуждали чувства – у кого какие, и к кому.
Санек важничал, ходил мимо сидящих парней и говорил о том, что всем, мол, пора заводить семьи. Он вообще любил об этом говорить, ну а парни сидели, отдыхали и – раз уж так получилось – слушали его. Здесь же сидела и Катя, кучерявая низенькая девушка, неприметная внешне, правда, неглупая – она единственная из всех, кто здесь работал, училась заочно, получала высшее образование и планировала свалить отсюда при первой возможности. Возможность все не предоставлялась: Катя работала в магазине с самого его появления в городе, вот уже пять с лишним лет.
– А красавиц на всех не хватит, – говорил Санек. – Надо что? Люди живут вместе, чтобы удобнее жить было. Вот я работаю, времени у меня ни на что нет, разве что на дачку на выходной съездить, денег мало, за квартирой следить некогда. А тут – жена. И радости у вас совместные, и заботы у вас совместные. Она тебе помогает, ты ей помогаешь. У нее выходной – она что-то в квартире делает, у тебя – ты. Скопить на что-то проще, опять же. У нее какие-то родственники – тебе помогут, твои – ей помогут. Жизнь становится легче, проблем меньше в ней. Понимаешь?
Андрей чувствовал на каком-то совсем глубинном, потаенном уровне, что в словах Санька не так уж мало правды. Только такая правда не нравилась ему, он гнал ее от себя. Но и спорить с Саньком не хотел – 
уверенности для спора не было, да и если бы он переспорил Санька – так и что с того? Для кого бы из них изменилось хоть что-то?
– Не знаю, – вяло ответил он, чтобы просто не молчать. – Я лучше подожду нормальных чувств. Я не хочу вот… этого всего.
У самого Санька была жена длинноногая, высокая, не сказать, чтобы красавица, но симпатичная уж точно, в ее вызывающей манере говорить было что-то стервозное, а это всегда нравилось парням. Заинтересовать она умела. Сложно было представить, что старший смены жил с ней исключительно из удобства, хотя… всякое возможно. Работала она здесь же, старшим кассиром, но не курила, а поэтому видел ее Андрей редко. Один раз они остались на кухне вдвоем, и та, видя паршивое – с очередного похмелья – настроение Андрея, словно насмехаясь над ним, пропела:
Не надо печалиться, вся жизнь впереди. 
Надейся и жди, надейся и жди.

Она, как показалось Андрею, с особой издевкой дважды повторила последнюю строчку, хотя улыбалась при этом довольно мило.
– Дурацкая песня, – пробормотал Андрей. – Никогда ее не понимал. Надейся и жди – что за дурацкий совет? Как так жить можно? Так и вся жизнь пройдет.
– Вот-вот, – загадочно улыбалась жена Санька.
Но, как бы ни отрицал того Андрей, от себя правды не скроешь, в жизни он занимался именно этим: надеялся и ждал. Вот только чего ждал, на что надеялся?
– Вот, например, Катя, – продолжал Санек, и кудрявая девушка повернулась к нему.
– Что Катя? – спросила она с негодованием. Андрей, кажется, тоже понял, о чем зайдет разговор.
– Ты молодая, – он замолк, подбирая слово. – Симпатичная. Живешь одна, да еще снимаешь.
– И что? – Катя изобразила недоумение.
– Как что? Андрюха вон у нас тоже – парень одинокий. В меру, скажем, симпатичный, – он засмеялся. – Но характер нормальный. Раздолбай, правда, ну так на то ты и женщина, чтоб поправить.
Андрей посмотрел на Катю и на какой-то миг действительно попытался представить ее в роли своей девушки, жены – одним словом, той, к которой он будет возвращаться домой вечерами (а может, и вместе с которой) и с которой валяться в постели по выходным. «Ну и нормально», – 
вынырнула из тех самых потаенных глубин сознания предательская мысль. Но наваждение быстро прошло. Андрей вспомнил главное – 
Катя может быть кем угодно, но она никогда не станет его возлюбленной. А если так, то зачем тогда все, какой смысл?
Встретившись взглядами, он понял, что девушка тоже оценивает его. Она задержалась в своих мыслях несколько дольше. Что она думает – Андрей, конечно, не знал, но понимал прекрасно, что мысль «А почему нет?» у нее промелькнула тоже. Все друг друга ищут, нескончаемо, с утра до вечера, в толпах людских жадно друг друга ищут. И грузчики, и комплектовщики, и девушки с касс – не исключение, а тем более – они, Андрей и Катя. Так почему бы не присмотреться, в самом деле? Они улыбнулись друг другу, но вот Андрей уже повернулся к Саньку:
– Ну, хватит чушь-то говорить.
– А почему чушь-то? Эх вы, – он махнул рукой. – Не понимаете главного. Ладно, мне картошки сегодня вечером привезут, несколько мешков, во-от таких, – он изобразил, какие большие мешки ему привезут. – Могу завтра захватить, кому надо. 20 кэгэ, и дешево. На рынке такой не купишь.
– Да куплю, – отмахнулся Андрей.
– Во, – Санька посетила новая мысль. – На рынок будете ходить вместе. А то тяжело ведь? – повернулся он к Кате.
Парни рассмеялись. Андрей посматривал на Катю и вспоминал, как комплектовщик Игорь из другой смены однажды напился в компании нескольких парней и девчонок из магазина, а потом трахнул Катю – то ли у себя дома, то ли у нее. Проснулись вместе, но Игорь сразу побежал на склад и весь день скрывался от Кати. «Да ну на хрен», – объяснял он парням, которые помогали ему прятаться и сообщали, где Катя. А теперь он сидел и спокойно шутил, да и Катя не испытывала в его компании никаких неудобств.
– Да сейчас все красивые, – говорил Игорь. – Зайдешь в «Контакт» – 
там такие фотки у всех, обалдеть можно, некрасивых вообще нет. На аватарки посмотришь – это круче любой порнухи, не, серьезно, – он увидел, как Санек скептически посмотрел на него. – Хотя с виду все очень прилично, приличнее некуда. Но такие девочки. Некрасивых вообще нет, я вам говорю. Так что красивых на всех хватит.
– Ну, вот на Андрюху еще не хватило, – не успокаивался Санек.
– Да хватит, – Игорь дружески похлопал Андрея по плечу, тот посмотрел удивленно: он же, вроде, ничего не говорил. – И вообще «Контакт» – странная штука. Посмотришь, все такие офигенные, счастливые, все любимыми делами занимаются. А вокруг глянешь – где они все? Может, они в автобусах не ездят, только в дорогих машинах: но и туда глянешь, везде одни хари – злобные, перекошенные, у-у-у, – он попытался изобразить, но добродушное лицо Игоря вызывало только улыбку. – Все только в Интернете счастливые. Вот и красивые так же, – подвел он итог.
– Ну вот, – сказал Санек. – Начал за здравие, закончил за упокой.
Андрей улыбался, вспоминая тот разговор. «Красавиц не хватит, – беззлобно думал он. – Дурак ты, конечно, Санек». Увлеченный своими мыслями, он и не заметил, как в курилку пришло высшее руководство магазина – директор Ирина, женщина лет сорока, ее зам – возрастом старше – которую все в магазине называли по фамилии: Шарапова – во-первых, из-за строгости, а во-вторых, с такой фамилией, конечно, это было неизбежно, – ну и третья, Марина, про которую утром Санек, как ему казалось, удачно шутил.
– А ты чего в желтой футболке?
Ирина привыкла не здороваться, а сразу что-то спрашивать. Впрочем, Андрея это не смущало – в своем нынешнем состоянии он все равно не мог вспомнить, виделись они сегодня или нет, и думал только одно: «Не просекла бы».
– Хочу так, – коротко ответил он. Он действительно единственный из всех работников магазина ходил в собственной желтой футболке, вместо тех, что выдавали для работы – так сложилось само собой, ни у кого он ничего не спрашивал.
– Желтая майка лидера, – пошутила Шарапова.
Ирина задумчиво улыбнулась. Видно было, что проблема футболок, в принципе, волнует ее мало, она вообще выглядела сонно и устало. Но сказать что-то было нужно, и она сказала:
– У нас корпоративные цвета синий и красный.
– Ага, – затянулась Марина. – Они так и ходят, как две футбольные команды: одна смена синяя, другая смена красная. – Она была баба простая, близкая, как говорят, к народу. В отличие от Ирины и Шараповой, соблюдавших корпоративную этику, да и вообще правила делового поведения.
– Ну а я типа судьи, – Андрей постарался закрыть тему.
– Иди уже, – ответила усталая Ирина.
«Не просекла», – с облегчением подумал Андрей. Впрочем, если быть честным, особо-то он и не боялся. Однажды Игорь с Мишаней накурились прямо во внутреннем дворике – ну разве что ради приличия за стенку отошли – накурились плотно и угостили даже Андрея, но тот сделал пару «тяжек», а парни же не успокоились, пока не добили 
все. Спокойный Мишаня достал наушники, врубил свою любимую тяжелую музыку и смело вышел в зал расставлять по полкам тяжелые коробки с порошками. А вот Игорю повезло меньше, его, как говорили парни, «убило». Кое-как он добрел до самого отдаленного угла верхнего склада, где присел на коробки, бормоча что-то невнятное и ворочаясь. Но от камер не скроешься, а они – чтобы труд был эффективнее, да и для пресечения воровства, – были установлены в магазине повсюду. Так, на записи видеонаблюдения, которая транслировалась в кабинет руководителя, его и увидела Ирина. Когда она зашла, парни думали: все, крышка всей смене. Но Ирина лишь посмотрела ласково на страдающего Игоря, который бессвязно бормотал и пытался понять, что от него хотят:
– Опять накурился? Горе ж ты наше. Ладно, не делай так больше, – развернулась и ушла.
Ирина была редким – особенно для складов и магазинов – типом руководителя-матери, она видела в грузчиках и продавцах несмышленых детей и не теряла надежды на то, что они повзрослеют. А может, она просто понимала – кто еще будет работать? Уволишь этих – придут или «откинувшиеся», или такие же, рабочие. Знающие, что жизнь – не такая уж и интересная штука, что есть в ней дело, которое – монотонно, муторно – но надо делать. И не то чтобы его не сделает никто, кроме тебя – нет, его сделает кто угодно. Но кто угодно и есть будет, и курить. И отдыхать. Рабочий ведь не гопник, не вор, он живет честно. Так что пусть лучше эти, чем воры или гопники, – думала, наверное, Ирина. Ну, иногда срываются – так то жизнь. Парни видели это и тоже не наглели. Тот же Игорь, например, больше такого не позволял. Накуривался тихо, под конец смены. Ну, разве пива с утра мог выпить. Но без этого, случается, вообще никак.
Андрей хотел было отправиться вниз, к Вовану с Серегой, но дверь с верхнего склада открылась, и оттуда как ошпаренный выскочил Макс.
– Курить? – машинально спросил Андрей.
– Так, – крикнул он Андрею. – Прошу вас подойти сюда. Минуточку внимания. Сейчас я проведу для вас увлекательную экскурсию по торговому залу. Вы сможете пройти вдоль рядов с порошками, полюбоваться новыми шампунями, которые появились в нашем магазине буквально вчера, подивиться очарованию…
– Так, Макс, я тебя понял, – прервал его Андрей. – Говори, что надо.
– Как что? – изумился Макс. – Бери тележку и кати в зал! Там все позаканчивалось. Покупатели к нам уже на склад лезут как зомби. Я им: дверь закройте. Они мне: а где то, а где это? Я говорю: щас, спокойно, Андрюха придет и все выкатит. Он хоть и пьянь, а у нас больше некому.
Андрею не очень хотелось идти в зал, и он внезапно понял, что Вован с Серегой очень удачно слились из курилки на первый этаж, в «андеграунд», хотя именно он должен был работать сегодня там, учить новичка. А троим там делать, конечно, нечего. Не идти же к Саньку, в самом деле, на парней жаловаться? Разве только сам заметит.
«Технично развели», – ухмыльнулся про себя Андрей. Впрочем, подумал это беззлобно: он был благодарен Вовану за то, что тот поправил ему самочувствие. Можно было и в зале поработать, ладно.
Он вышел в торговый зал и сразу попал в шумное скопление людей. Все галдели, шумели, о чем-то оживленно переговаривались, спорили, кричали что-то в трубки телефонов, толкали друг друга и извинялись. Андрею захотелось заткнуть уши, только бы не слышать их. Он быстро оценил, какого товара и сколько нужно – за время работы он уже научился измерять это количество в коробках: «Три с половиной», – 
подумал Андрей, посмотрев на стеллажи со средством для чистки унитазов.
– Почему у вас ничего нет? – возмущалась под ухом какая-то старушка, крашенная в какой-то странный фиолетовый цвет. – Что за работники? Ни черта не работаете!
– Да они здесь безответственные все, – вторила ей другая. – Такие деньги получают, и такие безответственные.
«Какие деньги, – Андрею захотелось заорать ей в лицо. – Посмотрел бы я на вас, как вы бы прожили на такие деньги!» Но он сдержался. Даже не потому, что клиент всегда прав, а просто потому, что в этом споре не было никакого смысла. Он вспомнил, как любил Вован, если видел, что кто-то на складе грустный, повторять одну и ту же шутку:
– Подними вверх руку, – просил он, и любой из парней без лишних вопросов поднимал, ожидая, что будет дальше.
– А теперь резко опусти так и громко скажи: «Да ну, и хрен с ним».
Кто-то просто смеялся, а кто и действительно махал рукой и произносил «волшебную фразу». Все эту шутку знали, но как-то машинально в нее ловились, да не по одному разу. Может, людям она просто нравилась? Ведь после нехитрого действия действительно становилось легче.
– Дайте мне пустые коробки, – чей-то капризный тон вырвал Андрея из этих мыслей, и он увидел перед собой ухоженную женщину лет сорока, в деловом костюме, с аккуратной, но дорогой подвеской, в которую и устремился взгляд комплектовщика, и даже задержался там на некоторое время. Такие женщины всегда нравились ему, но не в нынешней ситуации.
– Пустые коробки, говорю, дайте, – раздраженно повторила она. – 
Молодой человек, мне долго ждать, пока вы там выйдете из своего наваждения?
– У нас нет пустых коробок, – тихо сказал Андрей.
– Что это значит нет? – взвилась женщина. – У вас целый склад коробок.
– У нас склад не коробок, – терпеливо сказал Андрей. – А продукции.
– Ну так продукция в коробках. Вы меня за дуру держите?
– В коробки собираются оптовые заказы, их и так не хватает.
– Молодой человек, – взвилась женщина. – Я не хочу с вами спорить. Просто дайте мне коробки, и все. Вы обязаны.
Андрея начало это раздражать. Выдача пустых коробок капризным и наглым дамам в его должностные обязанности не входила, нигде и никак прописана не была.
– У нас тут не магазин коробок, – ответил он ей и хотел было развернуться, но тут женщина применила последний аргумент. Точно, как же он мог про него забыть!
– Немедленно несите коробки, – сказала она. – А то я позову управляющего.
– Зовите управляющего, – вздохнул Андрей. – Коробки от этого не появятся. У управляющего их нет.
Но тут он увидел тележку, которая стояла за женщиной и, очевидно, была именно ее тележкой. Вместительная и широкая, она была полностью набита товаром, даже с горкой. Шампуни вперемешку с порошками, освежителями, туалетной водой, зубной пастой, средствами 
для чистки унитазов, кондиционерами для белья и мужскими бритвами. Андрей представил, как тащит она это все до машины – а машина у такой женщины наверняка есть – и никто ей не помогает, и ругается она на пути, и злится, и падают эти шампуни из ее рук. Он взглянул на нее и понял, что не хочет, чтобы эта женщина расстраивалась.
– Ладно, – произнес он. – Сейчас выставлю что-нибудь, будут коробки. Подождите немного.
– А, испугался, – торжествующе произнесла женщина. – И правильно, сейчас позвала бы управляющего, уволили бы тебя к чертовой матери.
«Лучше бы ты молчала, дура», – сердито подумал Андрей и отправился на склад. Там ревела музыка и стоял мат: парни старались переорать друг друга и радио, хотя ничто не мешало сделать его тише.
– Кинь мне пару этих, – кричал кто-то. – 13 300.
– 13 300? Нет такого артикула.
– Ой, мать твою. 13 200! Парочку.
– Другое дело. А то что-то ты попутал, я гляжу.
– Да, заработался маленько.
Андрей подошел к кипе коробок, посмотрел артикулы, нашел нужный, снял три коробки, поставил их друг на друга, взял обеими руками и понес в сторону зала.
– Андрюх, – окликнул его Мишаня, – ты это, чего дурью маешься?
– Чего? – не понял Андрей. Неразговорчивый обычно Мишаня, и тут решил о чем-то его спросить! Верно, что-то важное!
– Тебе чего, за это платят?
– За что? – удивился Андрей.
– Ну вот за то, что коробки таскаешь, – ответил Мишаня. – Взял бы да на тележку положил.
– Так они не тяжелые, – ответил Андрей. – Да и пока тележку найдешь…
– А я бы тележки дождался, – расслабленно произнес Мишаня, – чем надрываться. Правильно, парни?
– Правильно, правильно, – вторил ему Макс. Андрюху это, конечно, удивило: старший смены, как-никак, его должно заботить, чтоб работа скорее исполнялась. – У тебя, Андрюха, скоро энтузиазма-то поубавится.
– Смотри, пупок надорвешь, а это здесь никто не оценит, – включился Санек. – Уволят без выплаты пособия, да и все.
«Чокнулись вы, что ли, все», – Андрей развернулся и вышел в зал. «Какая ерунда, – раздраженно думал он. – Нашли о чем спорить. Быстрее взять коробки и выставить их, чем попусту трепаться. Какая разница, тележка – не тележка».
– Молодой человек, ну что вы так долго, – раздраженно сказала женщина в костюме. Андрей аж сморщился, увидев ее. – Давайте я вам помогу.
Она схватила пару флаконов со средствами и спешно, кое-как, поставила на полку.
– Давайте я сам, – сказал Андрей.
– Нет уж, давайте помогу.
Поможет она, как же, думал Андрей. Коробки ей нужны скорее, потерпеть не может.
– Слушайте, а чего вы тут работаете? – неожиданно начала женщина.
– В смысле как чего? – повернулся к ней Андрей.
– Ну вот зачем вам это? Коробки какие-то таскаете целыми днями, грузите что-то, расставляете. Вы же молодой! Вам нужно будущее свое устраивать. Занялись бы бизнесом, знаете, что такое свое дело?
«Вот оно, мое дело», – усмехнулся Андрей, глядя на аккуратно расставленные ряды моющих средств. Но к женщине прислушался.
– А хотите, я вам помогу, – сказала она, вытаскивая новую порцию флаконов из коробки.
– Да вы и так помогаете.
– Да нет, я не об этом, – она засмеялась. – Я не об этом. Я о своем деле. Введу вас в бизнес. Будете работать со мной.
– Что за бизнес? – прошептал Андрей. На мгновение его голова закружилась. «Вот он, счастливый случай», – думал он, и у него аж захватило дух: он подумал, что понравился этой милой женщине. Может, она увидела, что его уровень выше, что ему действительно не место здесь, среди коробок этих, да просто Омск не дает, просто растерялся он в этом городе. Нужно помочь, подтолкнуть парня. Он же способен, со всем справится. Она разовьет его, вырастит, и станет он ее полноценным бизнес-партнером. Да и в жизни, конечно, партнером. А как иначе? Не просто же так она предлагает ему? Значит, она одинока. Значит, хочет выхватить его из толпы, из окружающей серой среды, и забрать его в свой мир – мир возможностей, мир больших, настоящих дел и больших, настоящих радостей. Она так хороша, – он посмотрел на дорогую подвеску, потом выше, на лицо женщины. А Женька что? Да вряд ли он вспомнит о Женьке.
Но к своим годам Андрюха уже точно знал: так не бывает. Здесь что-то не так.
– Вот, возьмите, – она протянула Андрею какую-то брошюру. – Почитаете на досуге.
Андрей свернул ее и сунул в карман штанов, мельком разглядев, что там изображены в большом количестве какие-то духи, помады, туши, карандаши для ресниц и прочая косметика.
– И все? – разочарованно произнес он.
– Если заинтересует, звоните. Я вас подпишу. Будете строить бизнес в моей ветви. Все очень просто: для начала вам нужно купить пакет из пробников и набор первичных инструкций. Заключим договор…
– Так это что, сетевой маркетинг? – догадался Андрей.
– Да. Самый быстрый и честный бизнес. Если вы, конечно, настроены к жизни позитивно и хотите зарабатывать.
«Где-то я все это слышал», – подумал Андрей и ответил коротко:
– Нет, спасибо.
Коробки уже освободились, и он протянул одну из них женщине.
– Разве вы не хотите отсюда уйти, стать свободнее? Разве вам это нравится?
– Не хочу, – ответил Андрей, проигнорировав второй вопрос.
– Ну, ваше дело, – разочарованно протянула женщина, принимая коробку. – Это ведь просто ваша работа, верно?
– Это мое призвание, – ответил он, глядя ей в глаза. – Всего доброго.
Андрей развернулся и отправился в столовую для сотрудников. Попасть в нее можно было прямо из торгового зала, минуя склад. Он приложил электронную карту к считывателю, и дверь поддалась.
На «кухне», как называли все это маленькое помещение для приема пищи, оборудованное кулером и микроволновкой, уже сидели Руслан и Юрик – парочка из области, они все время работали вместе, приезжали на одной машине, ходили вместе в курилку, на обед, работали в зале и даже жили они вместе – снимали одну квартиру на двоих, так дешевле. Общались они в основном друг с другом, остальные парни считали их туповатыми, но ничего такого им не показывали: на складе все были равны. Юрик громко кашлял, так, что сидевшая рядом администратор Лена даже отодвинулась от него подальше, а Руслан выговаривал ему:
– Ну ты даешь, братан. Не хочешь даже на больничный идти. Не дело это – с таким кашлем на работу приперся. Я же тебе говорил утром.
Андрюха взглянул на часы и присвистнул: он и не думал, что прошло больше половины дня. Складская работа такая: бывает, день тянется, как резина, и думаешь уже, что он никогда не кончится, а бывает… Бывают и такие вот сюрпризы, как сегодня. Правда, и власть «дорожки» над ним слабела, надо спуститься к Вовану, если он там еще жив, думал Андрей. Следом за ним на кухню зашел и Макс. Руслан, увидев его, оживился.
– Макс, давай разрули наш спор, – запричитал он. – Как старший смены. Вот скажи, человек с температурой под 38 и кашлем что должен делать – работать или дома сидеть?
– А кто это с кашлем? – поинтересовался Макс.
– Так кто же? Юрец наш, конечно, кто же еще до такого додумается. Совсем башки нет у парня.
– А ну-ка, покажись, – сказал Макс Юре, и тот повернул к нему красное от продолжительного кашля лицо. Глаза его были воспалены, а под носом болталась сопля. Выглядел Юра, скажем прямо, не очень.
– Так а чего ты, – начал Макс, – на самом деле, дома не сидишь?
– Ну а чего? – огрызнулся Юра. – Мне кто-то платить будет за то, что я дома сижу? Деньги-то мне нужны. Нам вон за хату платить, – напомнил он Руслану. – Так что будет температура хоть сорок – а я на работу выйду.
– Ишь ты, герой какой! – передразнил его Макс. – Я на работу выйду! Нам тут всем деньги нужны, не только тебе. И семьям нашим. Андрюхе вон на пивко, – он нервно засмеялся. – А ты вот заразишь нас – здесь полсмены на больничный слягут. Ты не о себе думай-то, а о парнях. Мы-то чего, из-за тебя тоже болеть должны?
– Ну, – неуверенно подхватил Руслан, хотя он думал, что Макс станет убеждать Юрика заботиться о своем здоровье. Но оказалось, способ Макса действеннее.
– Я тебе как старший смены говорю: давай домой иди. Прямо сейчас. А то я вообще Ирине расскажу. И Санек тебя домой отправит, да любой.
– Чего, серьезно? – спросил Юрий. – Ну ладно, что-то мне действительно хреново.
– Давай, лечись, – сказала Лена. Всем казалось, что она и не слушает их разговор, оказалось: нет, слушает. – Выздоравливай, – говорит.
Юра встал и, охая, направился к выходу. Андрюха распаковал «Доширак» и стал неспешно заливать его горячей водой.
– Чего, Андрюх, тоже пообедать решил? «Дошираком», смотрю, разжился. Зарплату, что ль, получил?
– Угу, – буркнул Андрей. – Кредит взял.
– Обед – это правильно, – сказал Макс. – Война войной, а обед по расписанию. Верно я говорю, Рус?
– Верно, – ответил тот.
– Верно, – повторил Макс. – А теперь иди поработай. А то парни там умаялись уже, а тебя я, как ни зайду, здесь вижу.
– Так и я, как ни приду, ты заходишь! – возмутился Руслан.
– Давай, давай, не спорь! – сказал Макс.
– А ты тоже обедать? – спросил Андрей.
– Да нет, – Макс почему-то призадумался. – Я уже этих «Дошираков» наелся, тошнит от них. Я так, водички попить. День какой-то сегодня дурацкий. И все галдят, бегают туда-сюда.
– Обычный день, – усмехнулась Лена. – Приятного аппетита, – сказала она Андрею.
– Да какой там, – Андрей поморщился, глядя на «Доширак». После «дорожки» и есть-то не хотелось, он и пришел сюда потому только, что умаялся, посидеть хотел. Надеялся, что Женька будет. А ее вот нет.
– Вот скажите мне, – обратился он к Максу с Леной. – Почему «Доширак» так по–дурацки рекламируют? Вот показывают семью обычную, молодую – муж, жена, детишки, все такие счастливые, возвращаются домой, дом шикарный, отдельный, мебель дорогущая, за окном сад какой-то цветет, одеты – знаете, ну, по-простому, но со вкусом. Улыбки у всех, радость такая, ну просто… И вот мама, жена, значит, ставит кастрюлю на стол, открывает, а там – м-м-м, у всех слюньки текут, – лапша растворимая вот эта, разведенная в воде. И все такие: мама, ни фига себе, как вкусно!
Макс засмеялся:
– Ну а ты чего хотел?
– Да покажите вы, как есть на самом деле, – возмутился Андрей, наворачивая «Доширак». – Неужели такая семья лапшой будет питаться? Покажите грузчиков таких, как мы, которые умаялись и жрут в перерыве «Доширак» свой, потому что на другое просто денег не хватает, да и времени. Пять минут на все. Все равно ведь только мы эту дрянь и едим…
– Ну да, ну да, – Макс, казалось, задумался о чем-то своем.
– Мальчики, хватит ерунду какую-то обсуждать, – встряла Лена. Она, как администратор, лапшу, конечно, не ела. Заказывала пиццу себе, ей доставляли прямо на работу. Иногда салатов каких-нибудь, горячих блюд. Грузчики, конечно, их ели только дома. – Сегодня ведь Крым присоединили! Это так классно!
– Ага, – сказал Макс. – Я тоже смотрел. Молодцы, чего. Теперь будем туда ездить. Я там служил вообще, Андрюха знает, в Севастополе. И еще приезжал недавно, с женой отдыхать, деньги у них нелепые какие-то – гривны, все по-украински. Я вот думаю: что за ерунда, вокруг все русские, а тут этот театр – флаги эти желто-голубые, мова. Посмешище какое-то.
– Это точно, – усмехнулся Андрей. Он в Крыму никогда не бывал, но очень рвался. Было не с кем поехать, а одному грустно: все отдыхают, купаются, любят друг друга, счастливые. А он будет на берегу с бутылочкой пива сидеть, один… Хотя? Почему бы и нет.
– Все говорят вот сейчас о какой-то истории своей, о независимости, целостное государство, блин. Я сижу и думаю: какая еще история? Какое государство? Украина вообще не страна. Смысла никакого нет в этой стране, они сами это понимают, идиоты эти, что у них у власти. Вот и бесятся.
– Сволочи. Новая власть, твою мать. Чем только не занимаются, а всего-то надо: услышать людей на юге и востоке. Которых больше, кстати. Просто услышать, и все.
– Ребят, ну хватит о политике, – улыбнулась Лена. – Там же солнце. Вот что самое главное. Там тепло и солнце.
– А я вот, главное, наткнулся в Интернете на какой-то пост, – не замечая ее слов, продолжил Андрей. – Пишет какая-то дура, но богатая вся, расфуфыренная такая. У нее ребенок в школу ходит где-то, я не понял, то ли на Украине, то ли вообще в России. И вот ему там в школе объясняют, что Крым присоединили, все радуются, мол, учителя и дети. И вот ребенок домой приходит, а она ему говорит: чего радуешься-то? Стыдно должно быть! Это то же самое, что у соседки, мол, больной, лежачей, кошелек украсть. Ну ни хрена себе, думаю, сравнения у человека. Написал ей: дура ты. Это «Правый сектор», что ли, старушка, это сволочи все ваши на Майдане, до зубов вооруженные, – это старушка, что ли? Захожу к ней на страницу. Ну, посмотреть, кто такая вообще, что за личность. Пишет: «Любовь вообще что-то лишнее в моей системе ценностей. Не понимаю тех, кто говорит, что люди должны любить. Люди никому ничего не должны, только себе. Люди должны думать, люди должны действовать, люди должны не быть овощами. А любить? Пусть этим занимаются те, кто ни на что другое не способен».
– Что, так и написала? – переспросила Лена. Казалось, настроение ее испорчено.
– Так и написала, – подтвердил Андрей. – Ну, я стал читать дальше. И знаешь, этих гадов всех… Читаю, блин, и думаю. Вот кто ни выступает против Крыма – у каждого «любовь – это не ценность». Вот буквально у каждого, хоть где-нибудь да промелькнет.
– Я вообще не понимаю, как против Крыма можно выступать, – произнес Макс. – Это идиоты какие-то, ей-богу.
– Это не идиоты, Макс, – лицо Андрея стало мрачным и серьезным. – 
Это враги.
– Да их вон целый Майдан в Москве собрался против Крыма. Я когда узнал, аж охренел. Это как вон с твоим «Дошираком» – показывают не то, что надо. Точно такая же история. Вы, блин, покажите, как оно есть на самом деле. Не надо вот этих «Мы за мир», «Мы за невторжение». Они просто кроме частной собственности ничего не знают. С 91-го года. Это у них в крови, это их религия, – Макс, похоже, не на шутку распалился. – Они не понимают просто, что на Украине живые люди, для них это что-то неодушевленное, стерильное. Просто какое-то понятие, слово «Украина», а обозначает оно частную собственность. А частную собственность трогать нельзя. Она неприкосновенна. Однако вот же с Крымом прикоснулись. Отсюда и все вопли их. Они выходят на эти площади не за мир, а за свое богатство. За то, чтобы они богатели дальше и им никто не мешал со своим Крымом, не лез, чтоб не мешали в Европу ездить, коньяки хлестать. Вот и все. Вот и вся их свобода.
– Чтоб такие, как мы, не мешали, – сказал Андрей.
– Ребят, ну а что, ездить в Европу – это плохо, что ли? Частная собственность – это плохо? – спросила Лена. – Вы щас заговоритесь тут. Вот теперь у нас частная собственность на Крым.
– Эх, Лена, Лена, – махнул рукой Макс, выкинул пластиковый стаканчик в урну и вышел из кухни. Андрей опять вспомнил шутку Вована и про себя улыбнулся: «Да ну и хрен с ним».
– Главное ведь любовь, – медленно сказала Лена, как будто убеждая в этом себя. – Не понимаю я тех, кто так пишет. Да и нет у меня знакомых таких, мои подружки все любят. Или надеются, что полюбят, – 
она улыбнулась как-то грустно. Андрей с Леной остались на кухне вдвоем.
«Любовь – это, конечно, главное, – внутренне соглашался Андрей. – 
Но зачем о ней так много говорить?» Лене было слегка за 30, и она относилась ко второй категории – тех, кто своего счастья ждет, да никак не дождется и уже начинает нервничать, покусывая заусенцы. Она следила за собой, за счет чего и выглядела привлекательно – зарплата администратора была значительно выше зарплаты обычного человека в депрессивном городе Омске. Но тем не менее ее привлекательность не подкупала парней на складе. Не подкупала и Андрея. А Лена ведь искренне считала себя чуть ли не главной красавицей в магазине.
– У тебя есть девушка? – спросила Лена. Нет, она, конечно, не предлагала Андрею ею стать и совсем не за тем спрашивала, а потому лишь, что не умела – а может, и не хотела – говорить на другие темы, кроме любви. Ну, кроме рабочих, разумеется.
– Нет, – покачал головой Андрей, доедая «Доширак».
– Мне интересно, а почему ее у тебя нет? А ведь была же?
– Была, – односложно признался Андрей.
– А чего вы расстались? Она тебя бросила, да? – спросила Лена, сделав грустное выражение лица.
«Угадала, зараза», – подумал Андрей, но не ответил.
– Ничего, еще встретишь, – сказала Лена как-то утешающе, как будто Андрей только что жаловался ей на одиночество. Но ничего ж такого не было, подумал Андрей и посмотрел на нее искоса.
– И я встречу, – добавила Лена. – Я очень хочу.
– Главное, к лету успеть, – подмигнул ей Андрей. – Чтобы было с кем в Крым ехать.
Устав от женского разговора, Андрей вернулся на склад, где разговоры шли, конечно, мужские – иных и не могло быть, ведь здесь работали только парни. По правде говоря, и от мужских разговоров Андрей устал, и их не желал слушать, но тут уже, в отличие от «кухни», никуда не денешься, не возьмешь и не выйдешь. «Работать, негры, солнце еще высоко», – любил повторять Вован.
– Парней, конечно, жаль, – говорил Руслан и качал головой. Андрей понял, что упустил какую-то историю.
– Вы о чем? – спросил он.
– Да отловили их. Помнишь, история была? Грабанули инкассаторов, пару человек пришили и смотались быстро. Весь город на ушах стоял, потом забыли немного. Я думал, они уже на островах греются.
– Да все думали, – подхватил Игорь.
Андрей пытался вспомнить, что за история с грабителями инкассаторов, которую он пропустил, и уже готовился сказать парням, что, мол, не помнит он, о чем они вообще говорят, как вдруг его словно ударило током: да, была такая новость. Он еще не работал тогда здесь, а только приехал в Омск. Пришив, как говорили парни, инкассаторов, бандиты не забыли и двоих случайных прохожих – дело происходило со стороны двора, а там случайно оказались старушка и молодая мама с коляской. Вспомнив об этом, Андрей недоуменно посмотрел на Руслана, а затем и на Макса.
– Эй, вы чего, парни? Кого вы жалеете?
Макс промолчал, а Руслан не стал:
– Рискнули ребята, да не повезло им. Это ж сколько у них – десять лямов на руках было! Вали куда хочешь. Во идиоты!
– Хотели ребята свободы, – как будто мечтательно произнес Игорь.
– Да вы что, чокнулись все? – сказал Андрюха. – Парни ваши убили старуху и молодую мать. У меня таким вообще нет оправдания. Пусть сидят, заслужили.
– Ну да, они беспредельщики, конечно, – медленно произнес Макс, как будто думая о чем-то своем. – Они, конечно, беспредельщики…
– Так, беспредельщики, – прервал их Санек, который, по всей видимости, услышал конец разговора. – У меня к вам разговор. Как раз о беспредельщиках. Сделайте-ка радио потише.
Руслан нашел на коробках пульт от музыкального центра и вообще вырубил звук. Наступила тревожная тишина. По тому, как Санек молчит и всех оглядывает, Андрей понял: наступает тяжелый разговор. Возле коробок бродил растерянный Валера – тот самый мужик шестидесяти лет, который никак не мог запомнить артикулы и потому записывал их аккуратно в столбик на кусок картона.
– Валер, иди тоже сюда, – Санек описал в воздухе приглашающий жест.
– А? Что? – засуетился Валера.
Андрей заметил, как подошли Вован с Серегой – видимо, старший смены позвал всех парней. Случалось такое редко, и Андрей терпеть не мог подобные разговоры. Но следующая фраза Санька прозвучала неожиданно:
– Пацаны, – сказал Санек. – Вы все знаете, что крысятничество – это самый чудовищный грех. У своих даже пидор не возьмет.
– Ну, знаем, – усмехнулся Игорь. – И что?
– Та-а-ак, – громко сказал Вован. – Начинается. У тебя опять паранойя, что ли?
– Я тебе поговорю щас, – взорвался Санек. – Вылетишь вообще отсюда. За свои опоздания и за свою наркоманию. Все знают, что ты наркоман.
– Ну, за что еще? – насмешливо сказал Вован.
– За язык твой борзый.
– Все знают, что ты с начальством трешься! – крикнул Вован.
– Заткнись, я тебе говорю, – побагровел Санек.
– Ну так, чего хотел? – продолжал наступление Вован. – У меня вообще-то работа.
– Кошель украли у меня. Из раздевалки.
Парни притихли, только Валера как-то негромко охнул. Но молчание Вована длилось недолго.
– Ну, поздравляю, – сказал Вован. – Ищи лучше, чем на парней вешать.
– Я тебе сказал, засранец, – медленно проговорил Санек. – Я обыскал все, понял. В раздевалке нигде нет.
– Мою куртку обыскал? – зло спросил Вован, и старший смены промолчал. – Нет, ты чего вот думаешь, что это я, что ли, сделал?
– Ну почему сразу ты? Я вот всех собрал, чтобы нормально, по-человечески поговорить. Ну, мало ли, забылся кто.
– Ты сам, по ходу, забылся, – психовал Вован. – Меня вызвал? Вы-
звал. Значит, подозреваешь.
– Ну, подозреваю, – неуверенно сказал Санек.
– Так вот, знаешь что: пошел ты… – Вован развернулся, вышел со склада и громко хлопнул дверью.
Санек не знал, как проводить разговор дальше. Вован, в принципе, сказал за всех. Однако факт оставался фактом: кошелек у старшего смены действительно украли, придумывать бы эту историю он точно не стал. Тогда кто?
– По камерам посмотри, – неуверенно произнес Валера.
– Да камер-то там нет, это ж раздевалка. Да и вообще внизу камер нет, – махнул рукой Санек. У него наступила какая-то апатия.
– Не, Санек, это не я, – нарушил молчание Игорь. – Ты знаешь, я не крыса.
– И не я тоже, – сказал Руслан. – Может, новенький?
Ну, конечно, кто, кроме Руслана, мог еще это сказать. Серега посмотрел на Руслана спокойно и даже как-то презрительно. Парни затаили дыхание, ведь вполне могла начаться драка. Но нет, этого не случилось.
– Да ты – ладно, – отвлек их внимание Санек. – Я на тебя и не думаю, ты ж нормальный парень, иди уже.
Логика Санька была, конечно, странной: откуда он мог знать, что Серега ни при чем, «при чем» мог быть кто угодно. Но заводить такой разговор без фактов – это, конечно, была ошибка Санька.
– А может, ты, Андрюха, а? Стихоплет? Тебе ж на опохмел не хватало утром. Да и вообще, не нравишься ты мне. Мутный какой-то, молчаливый.
– Нравлюсь, не нравлюсь, – сказал Андрей. – А я никогда ни у кого не крал. Запомнил бы ты это.
Санек встал, отряхнулся и направился в строну торгового зала:
– Пойду, с охранниками поговорю.
Признаться, после этого разговора уважения у парней к Саньку не прибавилось. Кроме Руслана, конечно: он всегда и во всем Санька поддерживал. Но и настроение у всех ухудшилось: Санек Саньком, но ведь кто-то действительно крыса. Парни хотели быстрее замять тему, забыть о ней. На их счастье, Макс показал свежую товарную накладную: из-за разговора они задержались, и теперь нужно было быстро собрать огромный заказ.
– Слышали, – прервал тягостное молчание Макс, – новость из Казани?
– Какую? – спросил Андрей. Татарстан напоминал ему о Женьке, и почему-то сразу захотелось услышать.
– Парни девять месяцев строили электростанцию в Иране. Поехали из Татарстана, значит… Это я по телику утром видел, – зачем-то уточнил Макс. – Работали там каждый день, жрать, говорят, нечего было, ничего не давали. А зарплату говорят – когда в Казань вернетесь. Ну, вернулись они, говорят: где зарплата? А нет, говорят, зарплаты. Фирма закрылась, говорят, на которую вы работали, начальника нет в России, да и не начальник он больше. Так что все, ребят, извините, есть еще какие-нибудь вопросы?
– Ну козлы, – нервно засмеялся Игорь.
– А чего? – крикнул Руслан. – Чем они думали, в самом деле? Сразу ж было понятно, что обманут.
– Ой, – рассмеялся Макс. – Одному тебе все сразу понятно!
– Невыплата зарплаты – это вообще самый страшный грех, – неожиданно даже для самого себя произнес Андрей.
– О, да ты коммунист! – присвистнул Макс.
– Мне кажется, рабочий человек по природе своей должен быть коммунистом. Даже если он ничего не знает о коммунизме и ничего не говорит об этом. Я не представляю себе рабочего-некоммуниста.
– Ну да, я тоже, конечно… – задумался Макс. – Не против тех старых времен.
– Хотите, чтобы Сталин вас расстреливал? – усмехнулся Руслан. – Не живется вам спокойно.
– Коммунизм – это не Сталин, – спокойно сказал Андрей. – Коммунизм – это справедливость. Одно слово. И все. Сталин здесь ни при чем.
– Коммунизм – это несвобода, – возразил Руслан.
– Да уж лучше, чем такая свобода, – усмехнулся Макс. – Что вот мы живем такие, свободные, а жрать нечего.
– Свобода – это ложь, – сказал Андрей. – Ее нет. Когда отменяли проезд для стариков, какие-то еще медицинские крохи, в общем, копейки какие-то, которые государство тратило… была монетизация льгот, ну помните? – Макс кивнул, а остальные его, казалось, не слушали, – 
выступали всякие по телевизору… И говорили, мол, этими льготами мы унижаем стариков – мол, подсовывая ему бесплатный проезд, мы признаем тем самым, что он уже старый, немощный и не способен сам на него заработать и сам его себе оплатить. А может, старику обидно до слез: я же сам, я могу, мне восемьдесят, а я еще могу работать, ведь кто не работает, тот не ест. А вы мне тут суете проездной свой…
– Охренеть, – сказал Макс. – Нет, я не видел.
– Плохо смотрел, – сказал Андрей. – Я, правда, мелкий был, но я все помню. И они говорили тогда: мы отменяем людям подачки, зато даем им свободу. Это значило: лишаем людей всего. Так что знаете, все эти разговоры о свободе – это просто легкий способ снять с себя ответственность.
– Это те же самые, что против Крыма выступают, – кивнул Макс. – Узнаю их.
– Конечно, – кивнул Андрей. – Они были всегда. Вообще я считаю, что народ должен зарабатывать больше всех, – его понесло, такое случалось, когда Андрей начинал говорить что-то важное, может – 
болезненно важное для самого себя. – Работа на заводе, работа на предприятии, работа на складе, в конце концов – это все мучительно тяжелее, чем сидеть в офисах. Быть директором проще, чем быть грузчиком, когда ты директор – ты живешь, когда ты грузчик – ты мучаешься. Жизнь – это страдания, с утра до ночи, за них должны платить больше, чем тем, кто торчит в бизнес-центрах. Народ живет хуже кого угодно, хуже всех на свете, а ведь это самые достойные люди. Народ должен зарабатывать больше всех, тогда все в мире будет устроено правильно.
– Ну, ты люби-то нас, но не залюбливай, – усмехнулся Игорь. Андрей закончил говорить и с удивлением понял, что все внимательно слушают его. Даже Валера, по привычке открывший рот, даже Мишаня.
– Народ вообще странное слово, – сказал Руслан, и осторожно, словно пробуя слова на вкус, произнес: – Народили – вот и народ. Как нарост, нарыв.
Макс хотел что-то ответить ему, да не успел.
– Я вам скажу, кто зарабатывает больше всех, – начал Валера. – Мы работали когда-то в крупном таком магазине – косметика, парфюмерия, все дела – в общем, по всей России у них магазины есть. И вот как-то раз говорят нам: приезжает начальник, из самой Москвы, значит. Ну, нам, естественно, пофигу, хоть из Москвы он там, хоть откуда, работаем как работали, а начальство кипешует – бегают как ошпаренные. И вот приезжает красавец. Дай-ка, думает, на склад зайду. Что его угораздило, бог знает, вот чего ему на складе делать. Зашел, все парни стоят, на него смотрят, а склад большой там, не то что этот. И ходит между всего этого, а мы видим – какой-то он странный. Расфуфыренный весь, крашеный, одежда какая-то нелепая, розовая все, колечки какие-то, браслетики, сережечки, разговор такой по телефону ведет, тьфу ты. Парни стоят и думают: зашкваренный, что ли? Господи, какой позор. Сколько честных людей работают вот на такую… Тьфу ты.
Все смотрели на Валеру, и никто не знал, что добавить. Только улыбались и кивали головой. Валеру называли «президент Колумбии» за то, что однажды в местной газете нашли фотографию этого самого президента и обнаружили удивительное сходство. Фотку немедленно вырезали и прицепили на Валерин шкафчик в раздевалке. Глядя на Валеру, Андрей вновь вспомнил об этом и рассмеялся: президент Колумбии, господи, 60 лет мужику. В детстве Андрей всегда думал, что чем старше человек, тем больше его уважают, возраст – это опыт, солидность, авторитет. Один вид Валеры, трясущегося, с вечно открытым в недоумении ртом, напоминал ему, как мир несправедлив. «Нужно уезжать из Омска», – промелькнула мысль.
– А я просто хочу сменить работу, – беззаботно сказал Игорь, как будто угадав его мысли.
– Да, – спросил Макс. – И на какую же?
– А, не знаю. Приду и скажу: я тяжелее хрена ничего поднимать не хочу. Есть у вас для меня что-нибудь?
Андрей рассмеялся:
– Так ты никогда никакой работы не найдешь. На собеседовании так не говорят.
– А как говорят? – казалось, искренне изумился Игорь.
– Там врут. На собеседовании главное – врать. Причем врешь ты и врет твоя собеседница, как правило, молодая и сексуальная кадровичка.
– О-о-о, – протянул Игорь. – Я уже хочу.
– Хоти, – поддержал Андрея Макс. – Только тебе ничего не обломится.
– На собеседовании все прекрасно понимают, какая мотивация у человека, но это никогда нельзя проговаривать. Правила игры такие.
– Но если я иду из-за денег, почему не сказать: да, я иду из-за денег. Это же честно?
– Свою честность можешь в жопу засунуть, – сказал Андрей. – Ну, это условно. Нужно говорить все, что угодно, но не деньги. Скажешь так – проиграл.
– А если не деньги, то что?
– Ну не знаю, карьерный рост, престиж компании, дружный коллектив, копро… тьфу, корпоративная культура. Про личную жизнь вообще нельзя говорить, у тебя ее не существует. Не существует и у нее. Ни у кого.
– Но почему так?
– Все притворяются. Условности такие. Личную жизнь оставь дома, на работе ты думаешь только о работе. Ты должен быть позитивным, должен хорошо выглядеть. Хоть тебя жена бросила, хоть мать умерла. Никого не волнует. Смотри, это даже у нас так. Кто поднимается хотя бы на должность старшего кассира, уже начинает: корпоративный дух, нет личной жизни на работе, позитивный настрой. Неужели непонятно, что подними ты мне зарплату на пять тысяч хотя бы – и позитивный настрой сам появится, и желание работать. Вот так и продолжается эта линия, потому она и существует, что каждый, кого хоть чуть-чуть повышают в компании, с новой силой, с новым усердием плодит ложь и фальшь.
– Так что, Игорек, запомни, – подытожил Макс. – Ложь и фальшь – залог твоего успеха на собеседовании.
– Тьфу на вас, – сказал Игорь.
– Андрюх, – окликнул его Валера. – Ну а как, ты думаешь, должно быть?
– Что должно быть? – не понял Андрей. Он опять ощутил, что ему становится хуже. Энергия «дорожки» окончательно закончилась. Нужен был Вован, ну или пиво.
– Ну вот, вместо этой лжи и фальши? О которой ты говоришь.
– Я думаю так, – мрачно сказал Андрей, пытаясь сформулировать, как же он думает. – Работа на складе, ну типа нашей – она должна быть как армия. На один год. Каждый человек обязан по достижении такого-то возраста, ну, в молодости, конечно, проработать год на складе или в магазине грузчиком, комплектовщиком или продавцом. А девушка, допустим, кассиром. И все. Год проходит – и он об этом забывает навсегда, и ему хорошо, и магазинам: благодаря призывам, у них всегда есть сотрудники. Не отчаявшиеся, а нормальные, знающие, что у них вся жизнь впереди.
Андрей был доволен своей мыслью. Он замолчал, ожидая реакции, но то, что услышал в ответ, его удивило – совсем не этих слов ожидал «реформатор»:
– Ну, а че делать дальше? – спросил Игорь.
– То есть как это? Жить. Нормально, по-человечески жить.
– Ну а работать-то где? Если на складе только год можно.
– Да, – Андрей тяжело вздохнул. – Ну смотри сам… Если ты хочешь связать жизнь со складом, то можешь, конечно, продолжить работать там дальше, никто же запрещать этого не будет. Зато большинство…
Игорь не дал ему договорить:
– Да большинство-то захочет. Куда ему деваться, большинству?
– Да, Андрюх, – сказал Макс, – помнишь, у нас тут один был – промоутер или мерчендайзер…
– Лохматый такой, – вставил Руслан.
– Да, лохматый. Приходил на четыре часа, пару раз в неделю.
– Да, я помню, – кивнул Андрей. – Акция какая-то была.
– Бесячий такой, – Макс вспомнил и аж поморщился. – А ведь чем он бесил-то всех? Именно этим: что он здесь временно, что придет и уйдет – и нет его. И жизнь его вот эта потом… ну, о которой ты говоришь. Все раздражало. Ему до нас никакого дела, нам до него никакого дела. Чистенький весь такой…
– Да, хорошо, что его убрали, – добавил Игорь. – Ира сама догадалась, что толку от него…
За разговорами заказ был собран, Андрей посмотрел на часы и обрадовался: время неумолимо шло к концу смены, как-нибудь доживет. Молчаливый Мишаня схватился за «рохлю», накачал поддон и стал тащить его в сторону подъемника, Макс отправился выкрикивать Вована, а Андрей решил отправиться во внутренний дворик: давно не курил, да и на складе становилось невыносимо душно, с его лица стекал нездоровый пот, и он в душе благодарил бога за то, что за этим заказом не было следующего и появилась возможность передохнуть.
Но едва Андрей вышел во дворик, как забыл сразу же о своих несчастьях – и о тошноте, и о поте, и о рабочем дне – словом, обо всем, как это и происходило с ним всякий раз, когда он видел Женьку. Она стояла возле бетонной стены и, прищурившись, смотрела на него. А он улыбался вовсю:
– Рад видеть тебя, – и тянулся в карман за сигаретой.
– Да что ты, – рассмеялась Женька.
– Серьезно, серьезно, – поспешил заверить ее Андрей. – Ты меня так радуешь…
На это заявление Женька уже не ответила, она посерьезнела и вновь отвернулась, посмотрела куда-то в небо.
– Слушай, – Андрей замялся. – Куда-то зажигалку дел. Дай прикурить, а?
– Отчего ж не дать? – усмехнулась Женька и протянула ему желтую зажигалку Cricket. Андрей задержал взгляд на ее длинных пальцах с красивыми, аккуратными ногтями. Правда, кое-где облупился лак, отметил парень, но в этом нет ничего удивительного: работая в магазине, невозможно ухаживать за собой ежедневно. К тому же Женьку это совсем не портило: в самом деле, какая мелочь этот дурацкий лак. Андрей чиркнул пару раз, но огонь не загорался, только мелькала маленькая искорка. «Такую бы между нами», – подумал Андрей и посмотрел на Женьку:
– Не работает.
– Кончилась. Давай, прикури от моей, – беззаботно сказала Женька.
Удерживая сигарету губами, она наклонилась к Андрею – Женька была выше него сантиметров на десять, сделала затяжку и неспешно выпустила дым. Зеленые глаза ее смотрели прямо в глаза парня, в них читалась какая-то игривость, как будто она проверяла его: мол, я не против, я знаю, что нравлюсь, но что ты сделаешь, как поступишь, каков будет твой следующий шаг? Андрей не знал – он думал об этом каждое утро, каждую ночь, засыпая, но не знал. Ее глаза смотрели на него, и от этого взгляда бросало в дрожь, но Андрей выдержал: он прикоснулся своей сигаретой – грубой, толстой, дешевой, пахнущей низкосортным табаком – к ее изящной, ментоловой, с какими-то бабочками, нарисованными на фильтре – и ее огонь загорелся на мгновение ярче, медленное горение перекинулось на его сигарету, Андрей затянулся так глубоко, как мог – словно хотел вдохнуть саму Женьку, а не тяжелый дым. Его глаза смотрели в ее – благодарно, и она, улыбнувшись, отодвинулась от него: все, дальше сам. Он закашлялся и едва не выронил сигарету изо рта.
«Полвека прожил, а млею от каких-то школьных сентиментальностей. Глупо-то как. Что ж мне с ней делать?» – подумал он, кашляя.
– Что вчера делала? – спросил Андрей, чтобы начать какой-то разговор.
– Пиво пила, – улыбнулась Женька. – Вот такую бутылку, – она показала в воздухе размер бутылки – усосала.
– Полторашку?
– Ну, – ответила Женька. – Генку Букина смотрела.
– Одна, что ли?
– Да, я люблю так. Одна посидеть.
– Чего никого не зовешь в гости?
– Тебя, что ли, звать? – спросила Женька.
– Ну, а почему бы и не меня?
Мимо двери проскочил Руслан и, взглянув на Андрея, громко произнес:
– Ох, щас просрусь.
Женька беззвучно засмеялась и даже прикрыла рот ладошкой, хотя Андрей не помнил, чтобы она так делала раньше:
– Вот человек-то, – тихо сказала она. – Что ему нужно для счастья?
Руслан спускался по лестнице вниз, насвистывая какую-то мелодию. В «андеграунде» был туалет.
– А тебе что нужно? – неожиданно спросил Андрей.
– Мне? – Женька смутилась.
– Так, – раздался наигранно грозный голос со стороны двери, и Андрей увидел Макса. Тот прикурил сигарету еще на складе и вышел во двор, уже попыхивая крепким «Винстоном» – других сигарет он не признавал. «Удивительная принципиальность у человека», – говорили про Макса на складе.
Вслед за Максом во двор вышла и вся остальная смена: Игорь, Мишаня, Вован с Серегой, поднявшиеся из «андеграунда», – в общем, все вполне буднично: собрали тяжелый заказ, это дело нужно было «перекурить». Подошел даже Вадим, охранник в черном пиджаке, – молчал, как обычно, и, щурясь, смотрел на солнце. Не хватало только Санька, который выяснял, не видел ли кто пропажу, и Руслана, у которого были свои дела.
«А все-таки жаль, – подумал Андрей. – Не вовремя вы, парни». Ему очень хотелось побыть с Женькой вдвоем. Но та уже тушила сигарету о бетонную стену.
– Работать, – грустно объяснила она и ушла. Ее место возле стены тут же занял Вован, принявшийся рассказывать о том, как отпускал заказ. По тому, как он энергично жестикулировал во время рассказа, Андрей понял, что «дорожки» у Вована еще остались. Если только тот не оприходовал последнюю. Но спрашивать при всех, конечно, не стал.
Вован закончил рассказ, и наступила тишина, никто не хотел больше ни говорить, ни слушать про заказ. Парни смотрели кто на небо, кто на бетонную стену, кто друг на друга – и отдыхали. Игорь уставился на Вована, широко улыбаясь.
– Фак ю бич, – весело сказал он.
– Соси кирпич, – возмутился Вован, и все засмеялись.
– Давайте в города играть, – неожиданно предложил Макс.
Парни, бывало, играли в города, сидя на складе, в курилке или во дворике, когда уж совсем было нечем заняться, – карты на складе были запрещены, футбол бумажным мячиком требовал активности, а что делать, если все устали, как черти, и ничего – даже думать – не хочется. Других игр никто не знал. Города приходили на выручку в минуты совсем уж полной тоски, когда оставалось высидеть полчаса до конца смены, но вот так, в коротком перерыве между напряженной работой, никто в города не играл. Поэтому предложение Макса удивило. И все же никто не стал даже спорить.
– Омск, – первым ответил Андрюха.
– Ах, хитрожопый-то какой, – засмеялся Макс.
– А мы всегда с Омска начинаем, – заметил Игорь.
– Ну так, – пожал плечами Макс. – От Омска никуда не денешься. Ладно, Киров.
Парни даже не определяли, кто за кем называет города, но интуитивно Вован понял, что его очередь.
– Вашингтон, – выпалил он.
– Вашингтон, твою мать, – передразнил Игорь. – Ты как не русский, Вован.
– Пошел ты. В «андеграунде» проработаешь с мое, как тебя зовут забудешь.
– Новгород, – сказал Игорь. Все вопросительно посмотрели на охранника Вадима, но тот только чуть заметно качнул головой: мол, я не играю, и продолжил курить.
– Донецк, – сказал Серега.
– Ты из Донецка? – парни засмеялись.
– Да нет, просто город такой, – стушевался Серега.
– Скоро такого города не будет, – сказал Макс. – Телик смотри.
– Но пока-то можно? – крикнул Игорь.
– Только осторожно, – Макс повернулся вопросительно к Мишане.
– Комсомольск-на-Амуре, – сказал тот.
– Миш, ну надо выпендриться, – не выдержал Вован. – Вот все парни играют нормально, а тебе надо обязательно вот что-то такое…
– Ну, ну, – сказал Мишаня. – Что-то такое что?
– Ну что, что, – потерялся Вован. – Ну, Комсомольск-на-Амуре – это что такое?
– Ладно, – не выдержал охранник Вадим, и все повернулись к нему. Он так редко разговаривал, что даже сам его голос казался парням удивительным. – Я скажу.
– Ну, говори, – поторопил Макс. Он быстро входил в азарт, даже от такой игры, как города.
– Елизаветинка, – сказал охранник.
– Елизаветинка, – разочарованно повторил Игорь. – Это что такое еще? Какая Елизаветинка? Сам придумал?
Охранник посмотрел на него тяжелым взглядом и затянулся.
– В Казахстане. Я оттуда родом.
– А-а-а, – протянул Игорь.– Ну извини тогда. Я не знал.
– Да, – подхватил Макс. – Мы ж не из Казахстана родом. А вдруг придумал? – он хитро прищурился.
– Да ну вас, – охранник Вадим демонстративно отвернулся и даже отошел от парней.
– Ну, Андрюх, твоя очередь, – сказал Макс. – Круг замкнулся.
Андрей почему-то вспомнил урок географии в школе. Вот он стоит у доски и от нечего делать разглядывает на карте неизвестные города. Учительница любила вызвать отвечать и забывать об этом – ей было под 80, и она говорила, говорила, говорила, не умолкая, а ученик все стоял у доски и скучал, пока не заканчивался урок. «Садись уже», – заключала она и выходила из класса.
– Антананариву, – сказал Андрей.
– Чего? – произнесли почти что все, и, казалось, даже охранник Вадим повернулся к Андрею и смотрел на него удивленно.
– Город такой есть, – уточнил Андрей.
– Да ладно тебе заливать, – разочарованно сказал Макс. Стало ясно, что игра закончилась. Вот что после такого скажешь? Да и докурили уже все.
– Да ты придумал, нет такого города, – сплюнул Игорь.
– Капец, – ругался Вован. – Что ты там сказал вообще?
– Антананариву, – повторил Андрей.
– Где это?
– Ну, где-то, – ушел от ответа Андрей. Он пытался вспомнить, где такой город, силился восстановить карту мира в голове, но не мог. «Зачем сказал?» – злился он сам на себя.
– Дмитриевна, – крикнул Игорь. – Есть такой город Анта… Анта, нана...
Во дворик вышла уборщица – женщина под пятьдесят, в очках. Над ней постоянно смеялись, но по-доброму. Она была, признаться, недалекого ума, а может, в жизни когда случилось несчастье, изменившее ее. Она всегда улыбалась – какой-то полубезумной, дурной улыбкой, даже когда говорила о серьезных вещах. «Блаженненькая», – думал Андрей.
– Ой, солнышко! – рассмеялась уборщица, вскинув руки к небу. Она и не слышала или не хотела слышать вопрос. С ней такое случалось: когда она не хотела с кем-то разговаривать, делала вид, что человека просто нет. – Солнышко, как хорошо. Как я рада тебе! Вышло, вышло солнышко!
Игорь рассмеялся и покрутил пальцем у виска: мол, чокнутая, что с нее возьмешь.
– Я все вижу, – пропела уборщица.
– Ну так скажи нам, Дмитриевна, есть такой город Анта… Андрюх, скажи ей.
– Антананариву, – в который раз повторил Андрюха.
– Не знаю такого города, – улыбнулась уборщица.
– Вот видишь, – серьезно сказал Макс. – Дмитриевна не знает такого города. Значит, нет его.
Он плюнул себе под ноги, словно попрощавшись с собравшимися, и ушел на склад.
– Слушай, интеллигент, – усмехнулся Игорь, глядя на Андрея. – Ты же реально интеллигент, вон, даже бородку отрастил.
Никакой бородки Андрей не отращивал, просто не брился уже несколько дней, потому что бухал. Волосы росли неравномерно, клочками: на щеках, под нижней губой, но особенно на подбородке – отсюда и «интеллигентность». Усы, например, вообще не росли.
– Да какой там, – растерянно шмыгнул носом Андрей.
– Ну ты же не обижаешься, когда тебя так называют? – спросил Игорь. – А то я вообще не хотел, так-то…
– Нет, я только за, – рассмеялся Андрей. – Я вообще хочу, чтобы в курилках супермаркетов обсуждали Достоевского.
Парни заржали, оценив шутку. Сдержанно улыбался и охранник Вадим. Он давно докурил, но стоял, слушал. Внезапно заговорил Мишаня:
– Тебе бы вообще в журнале каком работать, а не у нас.
– Чего? – не расслышал Андрей.
– В журнале, газете, говорю. Внешность у тебя такая. Да и… вообще, – протянул он.
– Убого, – сказал Андрей. – Сейчас СМИ нет. Хотя бы как они все называются: «Слон», «Сноб», «Дождь». Как может нормальное издание так называться? Что, блин, за клоунада? О ком они пишут? О людях? Нет. Сноб – это вообще ругательство. А нет, мол, лучшие люди страны. Ну их, – махнул он рукой. – Что мне там делать.
Андрей хотел что-то сказать Вовану, но только сейчас понял, что они с Серегой уже куда-то ушли. «Как он так, незаметно всегда», – подумал Андрей.
– Слон? – засмеялся Игорь. – Название такое? Это что, типа журнал?
– Ну да, – Андрей не хотел продолжать тему. Мишаня, конечно, попал в точку: когда-то Андрей хотел быть журналистом, но это было очень давно: мечта умерла, и лишь такие вопросы заставляли ее выплыть из глубин подсознания. Впрочем, теперь это уже не было мечтой: ничего хорошего в журналистике Андрей не видел и читал только журнал о футболе. С бутылкой пива было хорошо.
– Вот ушлепки, – не унимался Игорь. – Люди искусства.
– Они все такие, – добавил Мишаня, правда, было неясно, о ком он. – 
Я вот по телику смотрел, что в Италии уборщица выкинула какую-то инсталляцию из мусора, за 10 тысяч евро, прикинь? Утром ей говорят: убирала мусор? Так вот, выкинула произведение искусства. А она: так я думала, это мусор. Десять тысяч евро, прикинь. Из картонных коробок что-то. Че за мир.
– Дмитриевна, – Игорь вновь вспомнил про уборщицу. – А ты убрала бы?
– Чего? – засмеялась уборщица.
– Инсталляцию убрала бы? За 10 тыщ евро?
– Да я каждый день за вами эти… инсталляции убираю. Заказы собрали, раскидали все, разбросали и пошли. Хоть бы кто складывал аккуратно, нет же. Устала я уже, – вздохнула она. – От инсталляций ваших.
Уборщица перестала улыбаться и тревожно смотрела куда-то вдаль. Игорь увидел, что своим вопросом испортил ей настроение, и ему стало не по себе. Все знали, что у Дмитриевны ситуация – не позавидуешь, горе в доме: парализованный муж, за которым она много лет подряд каждый день, сохраняя терпение, спокойствие, а может, и какие-то другие чувства, более высокого порядка, ухаживала и убирала – по утрам и поздним вечерам, потому что в остальное время ее не бывало дома – помимо этого магазина, она убирала еще в двух: на половину и четверть ставки. Наверное, этим глупым взглядом на солнце, неподдельной радостью она хотела защититься от накатывавшего ужаса, от неизвестности – или, наоборот, предопределенности – будущего: что хуже в такой ситуации, сразу и не разберешь.
– Как дома-то, Дмитриевна? – небрежно, стараясь загладить вину, спросил Игорь.
– Да как, – уборщица достала платочек и протерла под глазами. – Как, – растерянно повторила она. – Сижу с ним и плачу. Сижу и плачу. Делать-то что?
– Помогает кто? – Андрей тоже решил принять участие в разговоре.
– Помогают молодым, – с каким-то отчаянием в голосе произнесла уборщица, посмотрев на Андрея так, что ему стало не по себе. – Молоденьким девчонкам, кого трахнуть хотят, – вот тем и помогают. А кого трахнуть не хотят – так тем никогда не помогут.
Парни молчали, словно пристыженные.
– А мне-то уже пятьдесят, что… Максимум скажут: чего ревешь, дура? – она нервно теребила платок в руках. – Баба ты, и проблемы твои бабские. Ушла бы к другому, говорят.
– К другому, – сказал Мишаня. – Такое странное слово это: к другому.
– Чего странного-то? – непонимающе спросил Игорь.
– Звучит странно.
– Да обычно звучит. Обыкновенно. Только тебе когда говорят, тогда, конечно…
Уборщица не хотела говорить больше: улыбнувшись, как будто виновато, она торопливо проскользнула в дверь и поспешила вниз, в «андеграунд». «Может, закрыться и плакать?» – подумал Андрей и сам себе ответил: «Может». Не зная, что говорить дальше, Игорь с Мишаней поплелись на склад. Андрею не хотелось ничего: он бы лег прямо здесь, на разогретый асфальт, и лежал бы, уставившись в небо, лишь бы никто не приходил, не видел его, не трогал. А потом… когда он отлежится здесь, когда, наверное, кончится смена, остынет асфальт, закроется магазин, пройдет, как несколько кадров, быстрая звездная ночь… Что будет тогда? А это неважно. Что-нибудь будет, и ладно.
Вадим, охранник в черном пиджаке, смотрел на Андрея, словно выжидающе, но ничего не говорил. Может, он хотел вместе дойти до склада? Или еще покурить? Но курить Андрей больше не мог, да и сил стоять не было, захотелось добежать до «андеграунда», до раздевалки, и упасть. «Точно бандит», – думал Андрей, глядя на охранника.
– Тебе, наверное, ведь много о чем есть рассказать, – неожиданно сказал Андрей.
– О таком не говорят, – ответил охранник.
И правильно, подумал Андрей. Не нужно даже самую малость рассказывать о себе, если не хочешь, чтобы знали все. По крупицам, по маленьким деталям, по историям, которые кажутся тебе незначительными, тебя вытянут всего. Ты станешь прост и понятен, и в какой-то момент обязательно окажется, что больше тебе сказать нечего. Ты все сказал.
Второй охранник был поживее. Всегда улыбчивый усатый Олег оживлялся, когда видел Андрея в зале, всегда замечал его и подходил.
– Давай помогу, – говорил.
«Еще один помощничек», – мысленно вздыхал Андрей. Охранник брал из коробки одну упаковочку мыла, затем вторую и медленно, словно нарочно, вертел в руках, осматривал и, наконец, ставил на полку.
Олег любил говорить о футболе: больше на складе было о нем говорить не с кем, кто-то из парней смотрел футбол, но изредка и от нечего делать, единственным настоящим болельщиком был Андрей. Но тот не сказать чтобы очень любил разговоры – куда интересней смотреть сам матч или читать о нем в журнале, прихлебывая холодное пиво – поэтому парней не донимал. Да и с Олегом сам не затевал разговоры, но когда тот подходил, не отказывал. 
– Я вот вообще считаю, что стыковые матчи – это несправедливо. Должны играть сильнейшие команды, – Олег начинал спорить, когда Андрей еще не понимал, о чем идет речь. – Вот на чемпионатах мира всякие Алжиры играют, Тунисы играют, Новая Зеландия даже играет…
– Антарктида скоро играть будет, – добавил Андрей.
– Атлантида, – добавил Олег. – Это точно. А наших там нет. А почему? Разве они слабее? Нет, конечно, они этот Тунис выносят в одни ворота, и Новую Зеландию, если надо, вынесут. Но ФИФА так хитро распределяет места, что Новая Зеландия там все равно будет, для нее отдельное место, а наших там все равно не будет.
– Это континентальный лимит, – ответил Андрей. – Если бы играли действительно сильнейшие, это был бы чемпионат Европы, а не мира.
– Ну так, может, это более справедливо-то, – прищурился Олег. – Играть должны действительно сильнейшие, и нельзя только по территориальному принципу… Отнимать места у сильных команд, чтобы отдавать их слабым. Просто чтоб они там присутствовали. Чемпионат теряет в зрелищности, спортивный принцип попирается…
– Ну, чемпионат, допустим, в зрелищности не теряет, – сказал Андрей. – Особенно без нашей сборной. Она туда при любом раскладе не пробьется.
– Ну почему, пробилась же, и пробьется еще.
– Сейчас повезло просто. А встретятся с Новой Зеландией – все, везение закончится. Да ну тебя, – Андрей как-то сник. В разговорах о сборной им никогда не удавалось прийти к общему знаменателю: Андрей, хоть и болел за нее, но никогда не верил, что она чего-то добьется, Олег, напротив, был убежден, что наша сборная сильнее всех на свете, но козни ФИФА, судей, соперников, календаря и турнирной сетки вечно мешают ей продемонстрировать свою истинную мощь.
– Ну, ладно, – Олег немного помолчал. – А слыхал, УЕФА запретила финалистам кубков играть в Лиге Европы?
– Это как то есть – запретила? – не понял Андрей.
– Ну раньше правило было: если кубок какой-то страны выигрывает команда, которая и так играет в Лиге Европы – или вообще в Лиге чемпионов, – то от страны образуется свободное место, и занимает его как раз финалист кубка, а если и финалист тоже, так и полуфиналист. То есть какому-то клубу из второго или первого дивизиона было иногда достаточно в полуфинал выйти, и все – можно праздновать попадание в Европу.
– Ага, так «Сибирь» когда-то попала, – кивнул Андрей.
– Ну, «Сибирь» – она в финале играла, на минуточку, – Олег сделал паузу. – Но вот сейчас, по новым правилам, она не попала бы.
Андрей задумался. Он любил футбол как игру возможностей, где слабый может победить сильного за счет воли, за счет желания, и часто смотрел игры команд-«карликов», желая им победы. Если команда поднялась из самых низов, как в Англии, где любая дворовая команда может в кубке встретиться с «Манчестер Юнайтед» и даже обыграть его, как в России, где тот же «Иртыш» из Омска никогда не поднимется выше первого дивизиона, но может наделать шороху в Кубке, – и дошла до финала, она – как казалось Андрею – имела право на чудо. И вот теперь ее этого чуда лишали. Новость Андрею не понравилась.
– А кто играть-то будет? – спросил он.
– Да известно кто, – засмеялся в усы Олег. – У кого денег больше. Пятые, шестые места.
– Наверное, они и проплатили это решение, – сказал Андрей. – Жалко. Вот где спортивный принцип на самом деле попирается.
– Не-не, – неожиданно замотал головой Олег. – Зато действительно будут играть сильнейшие.
– Будут играть каждый год одни и те же команды, – сказал Андрей. – 
И что, хорошо это? Европейский футбол превращается в закрытую лигу, где играют только команды, у которых есть бабки, сами с собой. Раньше был хоть какой-то шанс их обыграть, навязать борьбу, а теперь даже доступ к этому закрыли.
– Ну как, закрыли, – сказал Олег. – Выигрывай кубок, всего и делов-то.
За этими разговорами, за выкладкой продукции, редкими консультациями покупателей, походами на склад, чтобы набить тележку новыми и новыми коробками, да собственными невеселыми мыслями – скорей бы конец рабочего дня, чтобы доехать до дому и упасть – предварительно, конечно, купив полторашку крепкого пива, – прошли несколько часов, которых Андрей не заметил, и лишь когда Олег, после очередного подхода к нему и какого-то бестолкового спора, открыл единственное окно в торговом зале, замазанное отчего-то белой краской, Андрей с удивлением понял, что на улице вечер, взглянул на часы: и правда – еще каких-то два часа, и конец смены. Он посмотрел на Олега и улыбнулся настолько широко, насколько умел.
– Эй, ты чего? – опешил Олег.
– Да так, – махнул рукой Андрей и неспешно отправился на склад, прислонив к стене тележку с пустыми коробками. – Все отлично.
Попав снова на склад, Андрей удивился: у парней, казалось, совсем кончилась работа. Видимо, все заказы собрали, а в зал с полупустыми – несмотря на несколько часов работы Андрея – полками никто выходить не спешил. Макс с Валерой разрывали коробки и складывали их в одну кучу, остальные просто сидели на поддонах и что-то обсуждали. День прошел не так страшно, как казалось утром. Вот только не было бы этого дикого похмелья да еще и желания спать.
– Вот мы тут обсуждаем, Андрюх, – начал Макс. – Кем бы ты стал, если б поднялся?
– В смысле – кем? – не понял Андрей.
– Ну то есть каким? Вот у тебя появилась бы куча денег, что просто девать их некуда. Машина, квартира, все дела. Можешь позволить себе все, что захочешь.
– Прям-таки все? – Андрей, казалось, не мог даже поверить в такую возможность.
– Ну да, бабы, наркотики, – сказал вдруг Игорь и замялся, не зная, как продолжить.
– Ну и что?
– А то, – сказал Макс. – Кем бы ты стал? Общался бы с пацанами по-старому или забил бы на всех, типа, у меня теперь новый уровень, новая жизнь, новые дела. Понтовался бы?
– Это… типа с вами, что ли? – спросил Андрей.
– Ну почему сразу с нами, – рассмеялся Макс. – С нами – оно и так понятно. Со своими пацанами. У всех ведь есть свои пацаны.
С этим Андрей согласился. У него, конечно, были свои пацаны, пусть и немного не в том понимании, которое вкладывали Макс и компания. Но ведь были же… Да и вопрос, конечно, интересный. Нет, вряд ли ему когда-то предстоит его действительно решать, но представить, пофантазировать ведь можно. А все равно – не получалось.
– Слушайте, я не знаю, – честно сказал Андрей. – Конечно, лучше всего сказать, что я никого не бросил бы, всем помогал, что вообще… старый друг лучше новых двух и так далее. Это вообще сказать проще простого.
– Ну да, – согласился Макс. – Вон, Игорек так и сказал. Да и Вован из «андеграунда».
– А я не скажу, – сказал Андрей. – Потому что я не знаю. Если я поднимусь, тогда все будет по-другому. Жизнь – она ведь не такая простая. Пока не окажешься там – не поймешь.
– Это да, это да, – повторял Макс. – Ну, хотя бы честно.
В памяти Андрея невольно всплывала его прошлая жизнь – где он, еще до переезда в Омск, работал в офисах, общался совсем с другими людьми да и вообще по-другому на все смотрел. Светлее, что ли, ярче. Там тоже были свои пацаны. На какое-то мгновение он зажмурил глаза, и тут его прорвало:
– Один был, друган мой, года три назад. Пили «Ягуар» с ним у меня в подъезде. Ночами. Глушили страшно. Он не знал, как жить. Я не знал, как жить. Мы понимали, что «Ягуар» – дерьмо, и глушили его от отчаяния, как будто хотели показать себе, на какое дно мы опустились. И опьянение с него было каким-то отчаянным…
– А чего, «Ягуар» – нормально, – встрял Руслан.
– Нет, теперь только пиво, – задумчиво сказал Андрей. – А потом… Потом он как раз резко поднялся. Не знаю уж как. Но поднялся круто, на какие-то вообще недостижимые высоты. Сейчас у него гостиницы – 
в центре, в нескольких городах. Всех вокруг считает даунами. Ну, у кого денег мало, кто так и остался там, в подъезде, «Ягуар» пить. А он «ВКонтакте» в группе состоит «Жизнь на Олимпе». Я посмотрел – 
закрытая группа. Что ему, видно меня с Олимпа? Хотел ли он меня предавать, бросать? Думаю, нет, конечно. Дело в другом… Вот он радуется, если мы видимся – он встречается со своим прошлым, из которого когда-то удачно вынырнул, и ему хорошо. Для него это как трип.
– Как что? – переспросил Руслан.
– Ну, как приход, – пояснил Игорь.
– А-а, ну это вам виднее, ребята, – рассмеялся Руслан.
– А я встречаюсь со своим когда-то возможным будущим, которое уже не наступит. И он говорит мне: ну ты приезжай, для тебя, мол, старого друга, номера всегда найдутся. И руку мне жмет. Но сразу уточняет: если это не в выходные, если наплыва посетителей не будет. Ну а если кто забронирует – тогда уж извини. Там номер стоит тыщи две рублей, даже я, грузчик, могу его себе позволить. А он так… считает прибыль. Дружба дружбой, а прибыль-то, она важнее. Но он этого сам не понимает и не поймет никогда. Он просто по-другому мыслит, там другой мир. А вы говорите: каким бы ты стал… да кто знает. По мне, так лучше бы сразу сказал: пошел ты на хрен, мол, Андрюха, так и так…
– Ну да, – задумчиво произнес Макс. – А с другой стороны, не будь он таким, он разве поднялся бы?
– Не знаю, – раздраженно сказал Андрей. – Мне кажется, что всякий мечтает подняться только чтоб унизить других. Не так, чтоб прямо – а косвенно. Ведь это так просто – помочь старым друзьям. Деньгами, работой, связями. Но нет. Именно это и нужно – дистанция. Я поднялся, а ты нет. Вместо дружбы приходят новые отношения, которые держатся уже на этом. Для того, чтоб было видно, как ты поднялся, нужен друг, который остался в подъезде, все так же пьет «Ягуар». Мне вот снилось на днях, что я попадаю в прошлое, в какой-то заброшенный дом, лет на семь назад – мы тогда любили по всяким недостроенным зданиям шариться – и вижу его. И мы так рады встрече, но он не знает, он думает, что я – это тот я, что был тогда, много лет назад. А я говорю ему: мол, так и так, я из будущего. А он говорит: чем докажешь? Я достаю монетку, 10 рублей, и показываю ему год: да, ладно, он говорит, это развод какой-то, кончай прикалываться. А мне так обидно стало, я вижу его, тогдашнего лучшего друга своего, и говорю ему: а знаешь, в будущем этого всего нет. Тебя нет. Он говорит: как такое может быть? А вот так. Придет время, и я для тебя перестану существовать. Разведет жизнь по разным дорогам.
– А как ты вообще попал в прошлое? – неожиданно спросил Макс.
– Машину времени нашел, – серьезно ответил Андрей. – Она в том же здании была. Я потом так и говорю другану своему: ну все, я поехал. Я ж теперь грузчик в Омске.
Пацаны рассмеялись.
– Эй, прикиньте, – неожиданно раздался голос за спиной. Андрей обернулся и увидел Вована с Серегой. Те, по всей видимости, расправились со всеми заказами внизу и наконец-то вылезли из «андеграунда». Голос Вована был взволнован. В руках он держал телефон и размахивал им во все стороны:
– У Витька мать умерла, – наконец, выдавил из себя Вован.
Витек был странноватым парнем, вечно неопрятным, придурковато выглядящим, любившим не совсем понятно пошутить, много пил, из-за чего пропускал часто смены и был первым претендентом на увольнение. Но его все любили, потому что он был добрым и простым: всегда помогал парням, угощал, если есть деньги, подвозил до дома. Он ездил на машине, все знали, что у Витька непросто с женщинами – он жил один с матерью, в однокомнатной квартире где-то на Третьем разъезде, в старых домах. Сегодня у Витька был выходной.
– Да, – мрачно сказал Макс. – Совсем парень один остался. А ты как узнал-то?
– Да Витек статус поставил, на, посмотри, – Вован протянул телефон.
– Статус «ВКонтакте», что ли? – не поверил своим ушам Андрей.
– Ну да, – подтвердил Макс.
Андрей взял в руку телефон. Да, все так. Вот, практически на весь экран, огромная фотка Витька, счастливого, обмотанного скотчем на складе, с бутылкой пива в руках, с красными глазами – на заднем фоне ржут пацаны, – 
а вот, рядом, статус, как раз под его именем – маленькими черными буковками: «Мама умерла(((((((((((((((((». Андрей отдал телефон Вовану.
– Это какая-то жесть, – медленно сказал он. – Когда умирает мама, первым делом ставить «ВКонтакте» статус. Да еще эти смайлики.
– А чего? – откликнулся Руслан. – А в чем проблема? Ты бы что сделал? Ведь мама. Грустно же?
Андрей не знал, что ответить. На мгновение он подумал: мало ли, шутят? Но нет. Никто не стал спорить с Русланом.
– Человеку надо поделиться. Один же, – сказал Макс.
– Ну да, мог позвонить, конечно, – Вован, казалось, тоже разделяет недоумение Андрея по поводу статуса.
– Ну, вот ты и позвони ему, – сказал Руслан. – Скажи от нас от всех: парни соболезнуют.
– Эй, – громко хлопнула дверь на склад, и вошел Санек. Все сразу вспомнили об истории с кошельком, и настроения это никому не подняло. Как ни смейся над ситуацией, что ни думай про Санька и его закидоны, но ведь кошелек действительно пропал. Значит, и крыса есть. Но на кого думать? Все ж свои парни. Наступило молчание.
– Пошли в картишки перекинемся, – радостно сказал Санек, доставая из кармана колоду.
– Да ты че, – удивились парни. – Нельзя же.
– Ну, если старший смены предлагает, – протянул Санек. – Значит, можно.
– Даже нужно, – поддакнул Руслан, и парни косо посмотрели на него.
– Пойдем только в угол, там камера сломалась, – поведал Санек. – Я ж у Ирины сейчас был, смотрю: изображения нет со склада. Отовсюду есть, а вот из этого угла нет. Сломалась, говорит.
Парни не спеша отправились в дальний угол склада. Там действительно было укромное место, невидимое для тех, кто идет из зала в курилку, во дворик или «андеграунд». Если только не знает, что кто-то играет там в карты.
Краем уха Андрей услышал, о чем говорят Вован и Серега.
– Шел домой, уже ночью – мы в гараже засиделись с отцом, а он еще там остался. Я бутылочку пива взял и иду себе домой спокойненько.
– Ну, ну, – торопливо кивал головой Вован.
– Ну и че, – смотрю, у меня во дворе прям, напротив подъезда, возле ракушки, несколько парней бабу бьют. Так натурально за волосы хватают и об колено, по хлебальнику – вообще, в общем, серьезно так, без шуток. Она вопит, в грязище вся, орет истошно: помогите, мол, избивают. Ну я подхожу, говорю: пацаны, че за дела? Охренели, что ли, совсем?
– Ну и тут тебе кранты, да? – предположил Вован.
– Да ни фига. Какие там кранты. Я бы их… Ну, в общем, я их немного знаю, кто они, откуда. Думаю, справился бы.
– Так и чего тогда?
– А она, говорят, изменила. Шалавой оказалась. Кому, говорю? Да его нет здесь. Парнишке одному, назвал он, я его не знаю.
– И ты че?
– Ну а я говорю ей: правда? Она кивает: правда, мол. Я говорю, ладно, пацаны. За дело.
– Ты чего? – встрял Андрей. – Правда?
– Ну да, конечно, правда. Чего я тебе, сказки буду рассказывать?
– Бабу избивать – это вообще как-то мерзко. А тем более гопой.
– Ну так а че с ней делать, – раздраженно спросил Серега. – Шалава же.
– Андрюх, – громко прервал их Санек, раскладывая колоду. – Ты чего же, опять накурился?
Санек иногда делал какие-то совершенно странные предположения, для которых не было причин. То ли просто шутил так, то ли хотел докопаться, то ли просто брал на понт. То ли выполнял задание руководства: выяснить, у кого какие слабости.
– С чего вдруг? – опешил Андрей.
– Да ты глаза свои видел? Да и вообще ты как-то странно выглядишь. Пришибленно.
«Сам ты выглядишь пришибленно, придурок», – едва не сказал Андрей, но сдержался.
– Да он вообще частенько, – ляпнул Руслан. – Да, Андрюх? Любитель дунуть.
– Да что ты говоришь, – раздраженно ответил Андрей.
– Ну скажи нам, как часто ты это делаешь, – гнул свою линию Санек. Он уже перемешал колоду и медленно, словно вкладывая в действие какой-то сакральный смысл, раздавал карты.
– Как часто я это делаю, – передразнил Андрей. Парни засмеялись.
– Ну вот скажи нам, зачем ты приехал из Ленинграда? – не унимался Санек. – Как тебя в Омск вообще занесло?
– Переехали с родителями. Им надо. Да и я ж приезжал раньше, в детстве бывал. Город знаю. Друзья опять же остались.
– И че ты тут, всегда здесь будешь жить?
– Не знаю, – Андрей пожал плечами. – Надо будет, всегда буду жить.
– И как тебе Омск? – вставил свои пять копеек Игорь.
Андрей не очень хотел говорить про этот город, который ему, в общем, не очень-то нравился. Он жил напротив частного сектора, где люди обитали в домах без воды и газа, с деревянными туалетами во дворах и каждый день по нескольку раз отправлялись с тяжелыми флягами на колонку, где подолгу курили в очередях. Казахи жгли костры прямо посреди улиц, домохозяйки выливали сюда же помои, наркоманы шатались от дома к дому, разбрасывая шприцы, алкоголики – швыряли себе под ноги бутылки. И, конечно, пыль, кромешная пыль везде. Родители рассказывали ему, что Омск когда-то называли «город-сад». Но оказалось, что людям доплачивают – добавляя какие-то копейки в зарплату – за то, что они просто здесь живут.
– Пыльно, – ответил, подумав, Андрей. – И еще все на тебя пялятся. В маршрутке сидишь, а все тебя разглядывают. Не очень приятно.
– Да, – рассмеялся Макс. – Невысокого ты мнения об омичах.
– Ну почему, – сказал Андрей. – О вас я нормального мнения. Но если людей не знаешь… Кажется, что все друг друга напрягают, всем в этом Омске тесно.
– А в центре как? – поинтересовался Игорь.
– На Питер похоже.
– А «Грот» тебе нравится?
– «Гроб»? – переспросил Андрей, вспомнив Летова.
– Да какой гроб, – рассмеялся Игорь. – «Грот».
Андрей вспомнил, что ему как-то раз давали послушать местных рэпперов. Те плевались слюной и махали кулаками – вот все, что было в их текстах. Они призывали убивать всех, кто пьет вино и пиво. Право на существование, по их мнению, – если не во всем мире, так в Сибири уж точно – имели только крепкие парни, посещающие тренажерный зал, и девочки, которые им дают. Эта группа была известна и за пределами Сибири – пожалуй, единственная такая. Вспомнив, Андрей поморщился.
– Это не творчество, – сказал Андрей. – Это бандиты.
Игорь рассмеялся:
– Ну ты даешь.
– А чего я вообще не понимаю – этой агрессивной борьбы с алкоголем. Вот я захочу со своей девушкой выпить вина, отпраздновать день нашей встречи, допустим. Или пива попить под футбол – ну люблю я так, что я, алкаш теперь? Да и вы все любите. Что нас, убивать теперь за это? Русский – значит трезвый. Тьфу ты, мерзость.
– Ну они, конечно, это… – Игорь замялся, – перебарщивают. Но пацаны нормальные, качают. Саунд четкий.
– Саунд четкий, блин, – зачем-то повторил Андрей.
– Слушай, – вступил Серега, – а ты ведь стихи какие-то пишешь.
– Ну да, – вяло подтвердил Андрей. – Случается.
– А много написал-то?
– Да тыщи две.
Макс присвистнул: ни фига себе.
– Слушай, – сказал он. – Может, когда-нибудь в Омске твоим именем улицу назовут, а? Каково? Станешь великим писателем…
– Да я ж это, – отмахнулся Андрей. – Только стихи.
– Ну все равно, – сказал Макс. – Поэтом, значит.
– А прочти что-нибудь, а? – Андрей очень не любил эту вопрос, но уже был готов к нему. И вот Серега его задал.
– Да не хочу я ни хрена читать, – быстро, словно скороговоркой, ответил Андрей и замолчал.
– Хочет, хочет, – подмигнул Вован. – Просто стесняется. И правильно, не надо здесь ничего читать. Никто не врубится.
Удивительный человек Вован, подумал Андрей. Вроде совершенно из другого мира, а всегда почему-то понимает его. Как будто чувствует. И Андрей его – тоже. Может быть, так людей объединяют «дорожки»? Не зря же они так называются: дорожка – она как тропинка, от одного человека к другому, от разума к разуму, от сердца к сердцу. От тебя – ко мне. «Что за чушь», – мысленно разозлился сам на себя Андрей.
– Мягкий ты человек, – сказал Вован.
– Ох, это точно, – засмеялся Санек. – Мягкий ты человек, Андрюха. Нет у тебя чувства «рохли», – добавил он, рассматривая свои карты. – Ну чего, пора играть. Что тормозим?
Андрей хотел что-то ответить – не про карты, конечно, а про чувство, – но Вован опередил его.
– А че с кошельком? – спросил он Санька.
– Да нашел я его. В машине оставил.
Санек кивнул на карты: мол, давай играй. Парни некоторое время молчали.
– Вы чего тут? – Андрей обернулся первым и увидел Ирину, руководителя магазина. Парни повскакивали со своих мест, кто-то запихал карты в карманы рабочей формы – выглядело это нелепо. Санек, понимая это, не стал суетиться и спокойно сказал:
– Ирин, на самом деле работы нет у парней. Думали, сегодня сложный будет день, да вот… Ну и до конца смены осталось – всего ничего.
– Саш, – только и сказала Ирина, развернулась и ушла. Парни молчали.
– Ну что, продолжаем? – пошутил Руслан, но сразу понял, что неудачно.
– Это означало, – Санек кивнул в ту сторону, куда только что ушла Ирина, – чтобы вас всех здесь не было. Быстро.
Вован взял коробку и, насвистывая, потащил ее в зал. Макс схватился за «рохлю» и куда-то покатил. Руслан вертел в руках пыльный флакон и бормотал: «Протереть надо». Парни расходились, создавая иллюзию работы. Андрей думал, чем бы ему заняться, но тут к нему неожиданно обратился Серега:
– Пойдем вниз, а? Поможешь.
– Да без базара, – откликнулся Андрей, и они поспешили вниз.
– Чего хотел-то? – спросил он, когда сообразил, что они с Серегой пришли в раздевалку.
– Да ничего, расслабься, – серьезно ответил Серега, нажал пару кнопок на телефоне, и на всю раздевалку загремел раскатистый голос Высоцкого:

Как давно снятся нам только белые сны,
Все другие оттенки снега занесли.
Мы ослепли давно от такой белизны…

– Тише сделай, – сказал Андрей. – По всему «андеграунду» слышно.
Серега убавил звук, положил телефон на стул, открыл свой шкафчик и достал огромную пластиковую бутылку с пивом – два с половиной литра – и два пластиковых же стаканчика.
– Ого, – лицо Андрея расплылось в улыбке. Пива в бутылке было еще достаточно: рабочий день завершался отлично.
– Теплое, правда, сука, – сказал Серега, разливая по стаканам.
– Это ничего, – радовался Андрей. – Это фигня.
Он вспомнил, как весь день хотел поговорить с Вованом, попросить еще «дорожечку», да все что-то мешало. А теперь он совершенно об этом не жалел: пивко ему нравилось больше. Сейчас, еще пара каких-то минут, и настроение поднимется, и запузырится в голове счастье, побегут по извилинам мысли, оживет и оттает сердце, отступит страх и тошнота.

Наше горло отпустит молчание,
Наша слабость растает, как тень.
И наградой за ночи отчаянья
Будет вечный полярный день.

– Слушай, – Андрею почему-то очень захотелось задать этот вопрос, который он когда-то давно где-то вычитал. – А вот как ты думаешь, Жеглов должен был подбрасывать Кирпичу кошелек?
– Конечно, – Серега ответил не раздумывая.
– Ну а как же… – начал Андрей.
– Да какой как же, – отмахнулся Серега. – А как их ловить еще? На, пей, – он протянул стакан с пивом.
В голове Андрея неожиданно сверкнула молнией мысль: кошелек Санька! вдруг тоже подкинули? Вдруг он не забывал его? Но мысль утонула в пиве, которое он жадно залил в глотку. Да и по фигу ему было, на самом деле.
– Ну как тебе работа? – спросил Андрей, чтобы что-то спросить.
– Работа как работа, чего о ней говорить, – осушив стакан, Серега уже наливал новый. – Ну а с бабами у вас тут хорошо. Много классных.
От стаканчика пива, который удачно лег на бессонную ночь, утреннюю «дорожку» и похмельные мытарства долгого дня, Андрея внезапно потянуло на откровенность.
– Мне вот Женька нравится. Хорошая баба, – выпалил он, не ожидая сам от себя этих слов.
Серега не стал ничего говорить. Они снова выпили, и Серега спрятал бутылку в шкафчик.
– Парням оставим, – сказал он.
– Откуда пивко-то? – спросил Андрей. – Когда успел?
– Сходил, – коротко ответил Серега. – Ну а как первый день – и без проставы? Смена закончится, еще выпьем.
Андрей согласно кивнул.
– А по поводу Женьки я тебе вот что скажу, – неожиданно вернулся к теме Серега. – Нельзя любить женщину, если не любишь жизнь.
Андрей вздрогнул: он никак не ожидал услышать чего-то подобного.
– Как это? – спросил он.
– Ну как, – ответил Серега. – Делай что должен, живи как знаешь. И все, что нужно, само к тебе придет. Будь бодрей. Не кисни, – он засмеялся. – На радуге зависни.
Рыжий оказался нормальным парнем, подумал Андрей.
– Ну а тебе какая нравится? – спросил он.
– Мне? – задумчиво протянул Серега. – Да я ж женат, куда мне.
– Женат? Ну ни хрена себе, – изумился Андрей. – Тебе лет-то сколько?
– Да тридцатник уже.
– Надо ж, как внешность бывает обманчива, – сказал Андрей. – Я думал, ты школу вчера закончил.
– Да, нас, грузчиков, хрен поймешь. – рассмеялся Серега. – От двадцати до тридцати – возраст у всех одинаковый. Даже если тебе 35.
– Ну, ты-то грузчик со стажем, – сказал Андрей. – Первый день в жизни.
– А у меня вот несоответствие, – Серега как будто не заметил подкола. – И жену люблю, и жесткого секса хочу – знаешь, как хочется-то? – 
он посмотрел на Андрея и добавил. – Наверное, знаешь.
– Ну так, а в чем проблема? – спросил Андрей. – Жена надоела?
– Не в этом дело. Не могу я с ней, понимаешь. Она как родная. Сначала, пока не была родной, всего хотелось. А теперь вот – стала, и думаешь: нежности надо, то, се. А жестко, брутально – так это с другими бабами. Но с другими как? Я же жену люблю, – он пожал плечами.
Андрей замолчал. Ему вспомнилась Женька: интересно, где она сейчас, надо бы найти ее. «Она как солнца свет, ей 38 лет, кругом глухие стены», – часто пел он в мыслях строчку из «Сплина», заменяя только возраст. Женька, Женька, тонкая как струна, – сокрушался Андрей. Он писал стихи, да. Ну и что? Написал около двух тысяч. У многих поэтов за всю жизнь столько не было. А толку-то? Дурацкие все они. Он вспомнил, как смотрел вчера ее статус «ВКонтакте»: «Я счастлива». Так ли? Надо спросить. Он хотел, чтобы Женька была счастлива. «Будь бодрее, – заиграли пивными пузырьками в голове слова Сереги.– И все придет».
День почти кончился, буду сидеть в курилке, на стуле, пока она не появится, не придет курить. Буду ждать ее. Сереге кто-то позвонил на мобильный, и, пользуясь моментом, Андрей вышел из раздевалки, схватив зажигалку – Серега кивнул – и тихо закрыв за собой дверь. Полутемный «андеграунд» – кто-то из парней заботливо выключил свет – 
зиял пустотами: завтра здесь все будет уставлено поддонами, коробками – придет большая поставка, ну а сейчас – как будто умерло все. «Снова замерло все да рассвета», – вспомнилась ему строчка из песни. Одинокая ««рохля»» с приподнятыми «лапами» стояла возле подъемника. «На хрена было накачивать? – недовольно подумал Андрей. – Заняться кому-то нечем».
Он поднялся по лестнице в курилку, сел на стул и прикурил.
– Сигаретишка моя, – задумчиво сказал он, глядя на дымящуюся сигарету. Другие мысли в голову не шли. Парни пошли в зал, наверное, думал Андрей. А он там и так полдня провел. Все, хватит. Больше не притронусь сегодня ни к чему.
Чутье не обмануло Андрея. Наконец, Женька пришла. Она присела напротив него и, чуть наклонив голову набок, прищурилась:
– Чего сидим?
– Да так, – ответил Андрей. Его сигарета догорала, но уходить он не собирался. – Устала? – спросил он.
Женька кивнула. Разговор не клеился. Все, что он мог бы сказать ей сейчас, казалось ужасно глупым, ничего толковое на ум не шло, а просто взять и выпалить: «Ты мне нравишься» Андрей, конечно, не мог. Да она и так это знала, Женька.
– Слушай, – прервала она молчание. – А ты же стихи пишешь?
– Еще одна, – наигранно возмутился Андрей. – Серега мне сегодня покоя не давал.
– Напиши мне посвящение, – словно не слыша его, сказала Женька.
– Посвящение? Я? Тебе? – он совершенно не был готов к такому разговору.
– Да, ты – мне, улыбнулась она. – Мне никогда никто не писал посвящения, представляешь?
– Даже в школе?
– Даже в школе, – подтвердила Женька.
– Странно, за тобой, наверное, толпы ходили, – предположил Андрей. – И неужели ни одного…
– Я ж в деревне росла, в Татарии, – улыбнулась Женька. – Да и вообще, я была приличной девочкой. До девятнадцати лет не целовалась, представляешь?
– Ты серьезно? – рассмеялся Андрей.
– Ну так чего? – затянулась Женька. – Напишешь?
– А ты понимаешь, что такое посвящение? – спросил Андрей.
– Ну да. Ты напишешь, какая я хорошая, красивая там, – она смущенно улыбнулась. – Мне на кассах этого никто не говорит.
– Понимаешь, – начал Андрей. – Посвящение – это не обязательно так. Не обязательно я пишу, что ты меня очаровала. Оно вообще может быть не о тебе, а о чем-то другом. О природе или еще о чем. И тебя в нем совсем не будет.
– Это что ж за посвящение тогда? – удивилась Женька.
– Посвящают источнику вдохновения. Например, ты вдохновила меня на создание чего-то красивого, хорошего, ну, например, написание стиха. И в благодарность я его тебе посвятил.
– Вдохновила чем? – казалось, она теряла интерес к разговору.
– Ну хотя бы тем, что просто сидела рядом, – сказал Андрей и только теперь понял, какую сделал глупость, пустившись во все эти никчемные объяснения. Ну что с того Женьке, как пишутся посвящения? Зачем ей вообще это знать? Женщина захотела, попросила его – значит, просто нужно было сделать. «Ну что ж ты за мудак-то?» – подумал Андрей. С другой стороны, ну написал бы он его. А как читал бы? Встав на коробки, на складе, при всех? Или украдкой передав скомканную бумажку, когда она будет проходить мимо. У нее даже не было компьютера, говорила Женька. Все на ребенка, все деньги.
– Открой, пожалуйста, дверь, – попросила Женька. Хоть и сидела ближе к двери. Наступал момент истины – по крайней мере, всего сегодняшнего дня – для него, Андрея – минуты счастья, ради которых стоило терпеть весь предстоящий день: он и Женька были вдвоем, одни. Но он уже знал, что упустит момент, потеряет. Счастье испарялось, ускользало вместе с тем, как тлела сигаретка в изящных руках Женьки, и казалось, только он откроет дверь, как счастье выпорхнет на улицу, и Женька встанет, сделает пару глотков свежего воздуха и отправится считать деньги на кассу.
На улице лил дождь и было темно. Силуэты корявых деревьев, торчащих из-за забора, настраивали на унылый лад.
– И по этой погоде идти домой, – не выдержал, произнес вслух Андрей.
Где-то вдали сверкнула молния, и раздались раскаты грома.
– А я боюсь грозы, – задумчиво сказала Женька. – Знаешь, как боюсь. Я в детстве под кровать пряталась.
Андрей засмеялся: как-то ему стало по-настоящему тепло, как только он представил маленькую Женьку, которая прячется под кровать. Все-таки он сентиментален. «Нет в тебе, Андрюха, чувства "рохли"», – 
внезапно всплыл в памяти голос Санька, но Андрей быстро прогнал его.
– Не бойся, – попытался он пошутить. – Я с тобой.
– В грозу хорошо влюбляться, – сказала Женька и повернулась к нему. – А ты влюблялся когда-нибудь?
«Да. Мне кажется, сейчас», – хотел закричать Андрей, но удержал себя от этого.
– Поехали в Крым. Он теперь наш, – предложил он.
Такие вещи говорятся проще: ведь понятно же, никто никуда не поедет, просто так, для красного словца. Сказать «я влюбился» гораздо сложнее – потом не отмажешься, не скажешь, что просто шутил.
– В смысле наш? – не поняла Женька.
– Наш с тобой, – улыбнулся Андрей. – Да шучу я, ты чего новости не смотришь?
– Да какой мне. У меня маленький, вот и все мои новости… Смешной ты, – добавила она и затушила сигарету.
Дверь на склад с шумом распахнулась, впуская громкую и неприятную музыку. «Уж лучше Высоцкий», – вздохнул про себя Андрей. И сразу несколько девушек с кассы, а вместе с ними старший кассир Светлана направились в курилку. Раздался и мужской голос: Андрей узнал Санька, старшего смены.
«Вот так и окончился наш разговор», – с грустью подумал Андрей. Не дожидаясь, пока вся компания появится в курилке, Женька пошла в сторону зала: касса ждала. Не попрощалась с Андреем, даже взглядом.
До конца смены оставалось двадцать минут. Не желая говорить с Саньком и слушать треп шумной компании, Андрей развернулся в другую сторону и стал медленно спускаться в «андеграунд».

Он вспомнил о Женьке перед сном – в последние несколько месяцев иначе и не бывало. Ему 25, пишет дрянные стихи, много пьет, работает грузчиком в Омске. Впереди черная неизвестность, и столько, столько уже времени потеряно! Женька наполняла его существование смыслом, если бы не она – думать перед сном было бы ровным счетом не о чем.
«Ну и зашибись, – зло думал Андрей, ворочаясь в постели. – Лучше бы спал зато».
Может быть, когда и лучше, но не в эту ночь – «дорожка», литры пива – конечно, Андрей приложился к бутылке и после смены, да не к одной, последняя вот, недопитая, стояла возле кровати: сил на нее уже не было. Вдруг еще понадобится? Он просыпался часто, спал плохо. «25 лет, грузчик в Омске», – думал он ночью, впотьмах отправляясь в сортир.
Стихия бушевала. Андрей в который раз проверил, завел ли будильник – завтра ведь смена, поставка, черт бы ее побрал; два через два – 
по такому графику вся жизнь и пройдет. Было холодно и неуютно, скорее хотелось уснуть. Он в последний раз взглянул в окно и увидел там молнию. Дождь стучал по стеклу, словно силясь разбить, ворваться в маленькую комнату. Андрей закрыл глаза и улыбнулся. Он снова представил, как прячется под кровать в богом забытом городке, где-то в Республике Татарстан маленькая девочка Женька, тонкая как струна.

Елена ТУЛУШЕВА

Родилась в 1986 году в Москве. Окончила Институт психотерапии и клинической психологии и Институт психоанализа. Работала во Франции и США. Сейчас старший медицинский психолог в Центре по работе с подростками, страдающими наркозависимостью. Публиковалась во многих литературных журналах России, Беларуси и Казахстана. Лауреат V Славянского литературного форума «Золотой Витязь». Член Союза писателей России. Живёт в Москве.

В русской прозе немало писателей, начинавших свой жизненный путь как врачи. От классиков – А. Чехова, М. Булгакова, В. Вересаева, до современных авторов – 
С. Лукьяненко, В. Аксёнова, А. Воронцова. При всех различиях в манере письма и степени таланта их объединяет хорошее знание жизни, причём не с парадной стороны. Для них характерно принципиальное отсутствие пафоса и глубокое сочувствие к человеку.
Этот ряд продолжает молодой прозаик Елена Тулушева. По первой профессии она психотерапевт. Окончила два медицинских вуза, успела поработать во Франции и США. Сейчас Тулушева – старший медицинский психолог Центра реабилитации подростков-наркоманов. Работа трудная и неблагодарная. Зачастую юные пациенты отвечают на заботу неприязнью и агрессией. И всё-таки Елена борется за них. В последнее время и с помощью литературы.
Тулушева дебютировала в 2014 году в журнале «Наш современник» и уже пять раз опубликовалась в этом самом тиражном литературном журнале – показатель серьёзности профессионального уровня. Она широко публикуется и в других изданиях России, а также в русскоязычной прессе Германии, Эстонии, Белоруссии, Казахстана. Появились и первые переводы на иностранные языки, и первые литературные премии.
Что же в основе успеха? С одной стороны, жизненный опыт, темпераментно обозначенные профессиональная и гражданская позиции. С другой стороны, в рассказах Тулушевой привлекает динамизм, лёгкость письма, живые диалоги, точный язык. Словом – литературное мастерство. Это жёсткие, начисто лишённые сентиментальности тексты, где присутствие автора минимально, а всё внимание направлено на героев с их поступками и драматическими судьбами.
С удовольствием представляю читателям новый рассказ талантливого молодого автора.
А. КАЗИНЦЕВ, заместитель главного 
редактора журнала «Наш современник»

ЧУДЕС ХОЧЕТСЯ

– Тук-тук! Можно?
– Заходите.
– Я с мужем.
– Ну давайте вместе, куда ж его деть… Ого! Это кого ж мы рожать будем с таким папой?! В вас сколько – метра три?
– Два… – смущённый здоровяк протиснулся в кабинет.
– А вес?
– Сто двадцать.
– Что ж это вы, голубчик – эдакий шкаф, выбрали себе дюймовочку, а рожать-то ей как, подумали?
«Шкаф» сконфуженно заулыбался, отчаянно пытаясь сжаться.
– Да вроде она у нас небольшая, два восемьсот была по УЗИ в прошлом месяце, – посетительница пыталась пристроить спутника в какой-нибудь угол, но тот постоянно что-то задевал и в итоге предпочёл просто замереть, взглядом умоляя больше его не трогать.
– Тогда УЗИ и – вперёд. Роды первые?
– Первые. Боюсь очень!
– Ну что, женщины веками рожали, ничего. А беременность какая?
– Я ж говорю, первая!
– До этого выкидыши, аборты, в том числе на ранних сроках?
– Нет, всё впервые!
– Ну, как скажете. Если вдруг вспомните, сообщите, – он быстро заполнял бумаги, про себя вынося вердикт: «Наверняка врёт! И что ты с ними делать будешь? Небось наделала дел по юности. А если какие осложнения – нам ведь разгребать!» – он недовольно поморщился, вспоминая осложнённые роды годичной давности. После того случая он стал крайне скептически относиться к информации из уст беременных и сейчас по привычке внутренне проговаривал: «Врёшь. И тут тоже врёшь».
– Игорь Владимирович, можно вас? – раскрасневшаяся толстушка застыла в дверях с извиняющимся взглядом.
– У меня пациент, – он резко обернулся и понял, что дело срочное. Вошедшая – медсестра Маша, работала в бригаде детской реанимации. Бригада укомплектована неонатологом и хирургом. Раз пришла за ним, значит, рук не хватает. Просто так во время приёма никто не заходит: персонал вышколен, отделение платное, пациенты возмутятся.
– Минуту, – кивнул он Маше. – Видимо, сверху звонят, начальство, сами понимаете, – обратился он к пациентке. – Вы пока снаружи подождите, я быстро.
Как только вышли из отделения, Маша затараторила:
– Там Кузякин разрывается. У нас плановое кесарево. Тройня. У одного на УЗИ выявили то ли грыжу, то ли опухоль, в общем – не отойти. А тут экстренную привезли. Схватки в метро начались. У плода сердцебиение плохое, похоже, обвитие. Меня отправили помогать, но Александр Степанович послал ещё и за вами.
– А Усачёв где?
– Усачёв дома после суток: дежурил за Камышева, тот в больнице с язвой.
Когда они вбежали в палату, дежурная бригада суетилась в ожидании последнего этапа родов. Переодеваясь, моя руки, он отметил, что для ребёнка уже подготовили реанимационный набор.
Роженица была с виду крепкой. Длинные пшеничные волосы, даже слипшись от пота, сияли здоровьем. Орала она громко, значит, силы есть. Хотя обычно такие не орали. Он уже привык делить всех их на две категории: «деревенские» и «городские». Конечно, не по месту жительства, на разговоры, кто откуда, времени тут не бывало. Деревенские, в его понимании, – плотные, мясистые, с крупными бёдрами и сильными руками. Рожали они так, будто в поле косили: жарко, сил нет, тяжело, но куда деться, сделай дело и отдыхай. Такие инстинктивно знали, когда и как тужиться, как дышать. Городские же – вот это морока. Щуплые, в чём душа, всё за них сделай. И анестезию им побольше, и пить хотят – прямо умирают, а тут ещё моду взяли – за деньги мужиков своих притаскивают смотреть. Врачей не слышат. Ты им – «дыши», а они тужатся, ты им – «толкай», а они «не могу»! Правда, такие тысячу раз потом отблагодарят, и мужики их всей бригаде и конверты, и бутылки носят. Тоже приятно…
Эта была из «деревенских», но, похоже, ребёнку что-то мешало, и орала мать беспрестанно.
– Так, заканчивай кричать. Тут работы на полчаса. Ну-ка, соберись!
Роженица будто и не слышала, только орала и мотала головой. По глазам коллег он понял, что шансы ребёнка невелики. Сёстры начали распечатывать дополнительный хирургический набор.
– Сколько уже?
– У нас она четыре часа, да плюс пока везли. Сама сказать не может, как давно первая схватка была. – Маша суетилась, поправляя ему халат и натягивая перчатки. – Сначала шло хорошо, думали, стремительные роды будут. А как головка показалась, так и застопорилось. Очень долго не продвигается.
– А резать, видимо, было поздно… – пробубнил он сам себе. – Что делать, Саш? Может, надавить?
– Да уже пробовали. Давай, может, ты посильнее… – на лице его друга блестела испарина, сзади из-под шапочки пот каплями сползал по бритым складкам затылка за воротничок уже изрядно взмокшего халата. – Что-то не ладно. Как выйдет, он на тебе, мне – мать.
Через несколько потуг ребёнок, наконец, вышел. Мальчик. Синий. Тройное обвитие. Молчит.
Игорь быстро перехватил обмякшее маленькое тельце, в два шага перенёс его на столик, где сёстры уже приготовили трубки и отсос. Наспех обтерев не дышащего младенца, он, как в режиме ускоренной перемотки, начал реанимацию. Счёт шёл даже не на секунды.
Вокруг было множество звуков. Саша сердито что-то требовал от сестры, со звоном бросал зажимы, равномерно пищали датчики давления, из открытого окна доносился звон трамвая. Но всего этого Игорь как будто не слышал. Его слух был настроен лишь на одну частоту: сигнал от этого маленького человека. Человек молчал. Игорь вновь и вновь методично выполнял инструкции учебника по экстренным родам. Он понимал, что каждая минута уменьшает шансы на жизнь, а каждая секунда может обернуться инвалидностью ребёнка.
Ему казалось, что прошло уже полчаса: время здесь растягивается. В реальности он спасал младенца всего несколько минут: без остановки делал непрямой массаж сердца, ощущая под пальцами крохотные рёбра, которые вот-вот готовы были треснуть под его натиском. А там, за ними, всё ещё молчало маленькое сердце.
«Давай, парень, давай. Мы с тобой прорвёмся!» – он пытался передать через пальцы свой импульс жизни, свою силу. «Давай, ты же мужик!» – уговаривал он.
«Стукнуло! Только что! пробилось ведь!.. Молчит… Ну что же ты?! Показалось? Не может быть! Это ни с чем не перепутать. Ну же, давай! Один раз уже смог. Давай, парень!» – под его пальцами отчетливо послышался второй удар. Тишина. Еще тишина. Молчит… Вот он: третий. Четвёртый. Ещё!
– Умница! Настоящий мужик! Борец! Давай, мой хороший, не останавливайся. Мать тебя как услышит, взлетит от счастья.
Младенец слабо двинул ножкой, подтянул обе ручки к груди, медленно заворочал головой и издал слабый шипящий звук. Игорь подхватил его, ловко хлопнул по ягодицам, повернул головкой вперёд.
Слабое подобие детского крика заглушили вздохи всей бригады.
– Красавец! – Игорь завернул его в полотенце и двинулся к матери. – Ну, заслужил, брат. Вот она – мамка твоя! – развернул малыша личиком к маме. – Что, выкладываю? – обратился он к Саше.
Саша недовольно поморщился и отмахнулся.
– Да ладно тебе, Александр Степаныч. Ты же помнишь, решение главного. «Психологи установили, что в первые минуты жизни ребёнку необходим телесный контакт с матерью…» – Игорь передразнил главврача.
– Да шли бы эти психологи… – беззлобно буркнул Саша, – в бухгалтерию. Давай, быстро, я ещё не закончил.
– Слушаюсь! – Игорь комично поклонился и поднёс младенца к лицу матери.
– Уберите, – едва слышно прошелестела женщина.
– Чего? – не расслышал Игорь. – Гляди, мама, вон какой у тебя богатырь! Давай, положу его тебе, готова?
– Уберите, не хочу, – чуть громче прошептала она.
– Ну, приехали, «не хочу». Теперь, дорогая моя, лет на восемнадцать свои «хочу – не хочу» забудь. – Игорь поднял пищащего младенца повыше. – Теперь вот он за тебя решать будет.
– Не надо! Уберите! Я не хочу его видеть!
Игорь озадаченно замер. На родовые горячки он насмотрелся. Обычно он резко пресекал подобное поведение рожениц. А как по-другому: не рявкнешь на них, перестанут работать, а ребёнку-то ничуть не легче, чем им. Но сейчас он чувствовал такой прилив радости оттого, что это маленькое сердце забилось под его пальцами. Ему не хотелось портить себе настроение, сегодня ещё до ночи дежурить в родовом.
– Ладно, отдыхай. А мы твоего красавца пока взвесим и измерим, – он направился к весам, бережно держа своего подопечного. – Так, что тут у нас…Маша, записывай, три семьсот пятьдесят. Так…аккуратненько, головку…пятьдесят два сантиметра. Записала?
– Да-да, записала.
– Внешних повреждений не наблюдается. А конкретней наши неонатологи скажут, как освободятся.
– Игорь Владимирович, а как записывать – документов никаких нет.
– Как нет? А родовая карта? Сертификат? – он держал малыша, невольно покачивая, пока сёстры нагревали лампу для младенца.
– Ничего не было, – Маша поморщилась. – Ни карты, ни паспорта. Спрашивали фамилию – не говорит.
– В смысле – не говорит? – у Игоря неприятно потяжелело в груди. – Тебя как звать-то? – повернулся он к родившей.
– Наташа, – вяло отозвалась она, прикрывая рукой глаза от яркого света ламп.
– Ну, ты не в первом классе, полностью – фамилию, отчество. Ребёнка как назовёшь, решила?
– Иванова. Иванна.
– Так, ребёнок значит Иванов. Имя придумала ему?
Женщина молча отвернулась. Игорь начал раздражаться. Саша как-то странно на него взглянул и тоже раздражённо начал поторапливать сестёр:
– Я же сказал, восьмёрку, а вы мне шестой даёте! Вы на работе, внимательнее надо быть!
Игорь с мальчиком на руках подошел к матери.
– Так, давай-ка приходи в себя. Миллионы женщин рожают. Всё нормально. Нам тут время дорого, нечего тянуть. Карты у тебя с собой нет. Кто-то привезёт? Иначе нам нужно будет взять у него кровь на ВИЧ, гепатит.
– Берите, делайте что хотите!
– Приехали! «Что хотите» не можем. Теперь на каждый чих подпись матери нужна. Твой ребёнок – тебе решать.
– Нет у меня ребёнка! – крикнула она внезапно. – Не-ту! Это не мой! Уберите!
На мгновение все замерли. Стало слышно, как жужжит, нагреваясь, ультрафиолетовая лампа над детским столиком.
– Ты чего? Ау, мамаша, ты уже родила! Живой он, всё хорошо! Ты что же, не слышала, как он кричал? Вот, смотри, богатырь твой.
– Уберите. Не хочу. Я его не хочу. Я не буду его брать, – женщина уже не кричала, а говорила громко, отчётливо и пугающе внятно.
– Игорь! – рявкнул Саша.
Игорь растерянно обернулся. Саша кивнул ему в сторону стола и чуть махнул локтем.
– Ничего, мой дорогой, всякое бывает! – приговаривал он, отворачивая всё ещё пищащего младенца, как будто заслоняя от матери. – Устала мамка твоя. Перепугалась небось, пока ты молчал, – он сам бережно укутал мальчика в пелёнку и одеяло. – Но мы-то знаем, что всё у тебя в порядке, успел ты, братец, вовремя задышал. Умница, обойдётся без патологий. У Александр Степаныча руки золотые! – Малыш перестал пищать и как-то сосредоточенно начал разглядывать лицо врача. Игорь прекрасно знал, что в первые дни, а то и недели, младенцы не могут различать и понимать увиденное. Но сейчас он был готов поспорить, что этот ребёнок смотрел ему именно в глаза, причём серьёзно смотрел, осознано. – Ух, какой ты! Да, брат, задумайся. С женщинами этими нелегко, попробуй, пойми, что у них в голове! Ну, полежи теперь, погрейся, – он подмигнул малышу. Тот беззвучно шевелил губками. В груди всё так же неприятно давило. Когда он направился к Саше, ему показалось, что младенец смотрит ему вслед.
– Что у тебя? Помощь нужна? – он говорил уже негромко и выдержанно.
– Нормально, заканчиваю. Что думаешь, она из этих?
– Из каких?
– Сяких. «Кукушка»?
Игорь не хотел об этом думать, он всё ещё чувствовал в пальцах отзвуки этих долгожданных ударов.
– Да не, просто очередная неженка. Распереживалась, вот и немного того на нервной почве, пока ребёнок молчал.
– Ну да. Вся ухоженная, а документов ни единого. Как специально. Даже карточек кредитных не нашли. Подготовилась. Ты внимательно на неё посмотри.
– Некогда мне тут смотреть. У меня внизу контрактники. Так что если тебе помощь больше не нужна, я пошёл. – Игорь чувствовал, как в груди нарастает тяжесть.
Направляясь к выходу, Игорь мельком ещё раз взглянул на мать. Ничего особенного. Баба как баба. Ногти накрашены, вроде приличная, на мигрантку или бездомную не похожа. В груди у него уже ныло так, будто сверху поставили мотоцикл. «Да мне-то какая разница. Мое дело – роды принимать, мне чистые мозги нужны, а не философствования!» – разозлился он.
– Игорь! Ты ещё здесь? Подойди! – послышалось сбоку.
– Тьфу ты, Кузякин, сядет, так не слезет, – пробубнил он себе под нос. – Что там у тебя? Тройня, говорят?
– Да у меня нормально, в третий загляни. Там одна акушерка, мне ещё зашивать, а там уже головка пошла.
В третьем боксе деловитая Марья Михайловна, акушерка с тридцатилетним стажем, уже организовала двух сестёр и готовилась сама принять роды.
– А, прислали! – забухтела она, снимая маску. – Ходят табунами, дел, что ли, у вас нет других.
– Нет-нет, я так, только если что пойдёт внепланово. Вы же сами справитесь? Или помощь нужна?
– Тридцать лет как-то обходилась. Вон, ей помощь нужна. Успокой девчонку, перепуганная совсем. А здесь уж я разберусь.
Игорь улыбнулся ворчливой акушерке. Она и правда справлялась на отлично даже в экстренных ситуациях, ещё и врачей строила, если вдруг кто растеряется. Сейчас ему хотелось чего-то обычного, понятного. Хотелось, чтобы всё шло по плану. Нормальный ребёнок, нормальные роды, нормальная мать.
На столе он увидел пустые метрики.
– Давайте заполню пока. Что писать, Марь Михална?
– Ничего не писать! Партизаны у нас тут.
У Игоря кровь прилила к вискам, тяжесть из груди начала перекатываться по всему телу, давя то на голову, то на ноги. «Ещё одна. Да что ж за день такой?! Чтобы два отказника за дежурство… Куда этот мир катится? – он поморщился от штампованной фразы. – Ну, с этой всё понятно», – он мельком окинул взглядом рожающую. Ей с трудом можно было дать шестнадцать. Удивительно, что решила выносить. Хотя Игорь был уверен, что такие просто затягивают до последнего. Сначала не понимают, что беременны, потом боятся сказать, а потом уже поздно аборт делать. Девушка ныла и причитала.
– Больше не могу, подождите! Совсем не могу!
– Милочка, я-то подожду, а девчонка твоя на свет идёт. Не обратно ж её запихивать?
Игорь всегда удивлялся, с каким юмором и при этом с теплотой и заботой Мария Михайловна общалась с пациентками. За столько лет ей бы давно уже выгореть. Сама четвертых родила. Обычно его коллеги, особенно женщины, особенно родившие, говорили с роженицами жёстко, подчас резко. Не хватало сил на нежности.
– Ты чего там уселся? – прервала она несвоевременные размышления Игоря. – Помоги человеку, успокой хоть. Или иди в свою операционную. Девчонка в первый раз рожает, молодая какая. Посмотрит на тебя и не захочет больше! – акушерка шутливо погрозила ему пальцем. – Ты давай, милая, соберись. Эти мужики просто не знают, как оно. Только кричать и могут. Нам ещё пару раз поднапрячься, и всё хорошо. Вон уже столик нагрели, ждём твою принцессу.
Игоря всегда успокаивала слаженная работа. В такие моменты он вспоминал, как в детстве отец первый раз показал ему улей, и он никак не мог поверить, что пчёлы сами так всё выстроили, как по линейке. Марья Михайловна умела чётко организовать процесс. Рядом с ней он всегда чувствовал себя нерадивым мальчишкой, которому только и могут 
доверить смотреть со стороны. Но сейчас ему именно этого и хотелось – стать просто винтиком механизма, чтобы отвлечься от своих унылых мыслей. Он отстранённо смотрел на эту девочку: волосы каштановые, веснушки. На шее крестик на простой верёвочке. Ему и жалко её было, и злился он на таких. Понятно, конечно, что совсем ребёнок. Но если до секса додумалась, то предохраниться тоже могла бы. И ребёнку всю жизнь искалечит, и сама ведь взвоет потом, ночами спать не будет, думая, где теперь её малыш.
Громкий крик пробудил его.
– Умница! Без разрывов! Ты моя хорошая! Ох, красавица у тебя, ты глянь, какая глазастая!
Игорь машинально встал и направился к выходу. Он несколько раз видел, как потом эти девчонки плачут, как мечутся, подписывая отказную. Смотреть на это снова не хотелось.
– Всё нормально? Я пойду?
– Иди-иди. Отлично у нас всё! – Марья Михайловна обтирала звонко кричащего младенца.
Выйдя из бокса, он мельком заметил, как акушерка кладёт ребёнка на живот матери… Матери… как они так: девять месяцев ходят и знают, что отдадут? А мужики-то их – тоже странные. Это ж твоя кровь, как ты её отдать можешь кому? Ничего ж не может быть в этой жизни настолько твоим, как ребёнок, инстинкт самца должен срабатывать. Никакой закон или обман не сможет сделать его не твоим: природа сильнее, как бы дальше не пошло, но ты дал ему жизнь… Игорь не считал себя религиозным. Да и о Боге вспоминал обычно только в самолёте, когда трясло. Но, размышляя об отказниках, он был уверен, что так нельзя. И не важно почему. Просто нельзя, и всё.
Он спустился в платное отделение. Хотелось пить и выпить. Ещё хотелось в душ, смыть впечатления. Возле кабинета нетерпеливо расхаживал здоровяк. Его жена сидела, обмахиваясь журналом.
– Проходите! – буркнул Игорь. – Прошу прощения, вызвали. – Он совсем не был расположен к лишним разговорам и хотел пресечь излишнюю болтливость, свойственную беременным.
– Так… значит, УЗИ. Ложитесь. А вы берите стул, пододвигайтесь к монитору.
На экране замелькали привычные очертания. Всё выглядело нормальным. Хоть здесь можно не дёргаться. Он на автомате высчитывал замеры, заносил в карту, а в пальцах всё ещё ощущал робкие удары.
– Что-то не так?! С ней всё в порядке? Она в последнее время стала очень мало толкаться! – женщина с испугом переводила взгляд с молчащего врача на озадаченного мужа, не имея возможности заглянуть в монитор.
– Растёт, вот и меньше места остаётся, чтобы шевелиться. Всё в норме. Я отклонений не вижу. По срокам тридцать восемь недель.
– А лежит нормально? Нет показаний к кесареву?
– Если бы были, я бы сказал.
– Уф, слава богу! Я просто испугалась, мало ли что! – она умиро-
творённо улыбалась мужу, удивлённо вглядывавшемуся в шевелящиеся на экране тени.
– Меньше себя накручивайте, и ребёнку спокойнее будет. – Игорь вдруг почувствовал какую-то странную тоску. Он смотрел на эту пару и представлял, с какой любовью они будут держать новорожденного, как этот «шкаф» всё же заплачет, перерезая пуповину, как целая делегация будет встречать её у дверей на выписку с шариками, надписями на асфальте, наклейками на машине. А для другого такого же крохотного человека первая встреча с родной матерью останется единственной. И забирать его будут дежурные сёстры дома малютки. А его мать, скорей всего, уже сегодня под расписку уйдёт через запасной выход, не выдержит после нескольких часов в палате с другими женщинами, не спускающими с рук своих малышей.
Пациентка что-то говорила, он машинально кивал в ответ для приличия ещё несколько минут, пока совсем не выдохся.
– Как схватки начнутся, берите такси и сюда. Обычная «скорая» не станет вас спрашивать, в какой роддом.
– А если не начнутся?
– Да куда они денутся. Кто там у тебя – мальчик?
– Девочка! – с нежной улыбкой выдохнула она.
– Ну, девочки могут лениться. Тогда через две недели будем стимулировать. Только предварительно позвоните, договоримся. Всего вам хорошего, меня ждут в родовом.
Закрыв кабинет, он зашагал в сторону выхода. Уже два года как не курил, но сейчас очень надеялся угоститься хоть одной сигареткой.

– Вот видишь, всё хорошо, а ты переживала, – здоровяк обнял свою жену и поцеловал в макушку. – Только ты уверена, что хочешь рожать у этого? Какой-то он неприятный.
– Да вроде уже решили. Не знаю, может, просто занятой очень…
– Уж мог бы запомнить, что у нас девочка или хоть в карте подглядеть, или на экране своём, раз такой занятой. Он за это деньги получает.
– Ты не заводись. Главное, чтобы не грубый, чтоб во время родов не прикрикивал, а то я ещё расплачусь.
– Ещё чего! Я рядом буду, я на него сам прикрикну, если надо. Идём. Мороженого хочешь?
– Давай! Лимонного.

Игорь не спеша подошёл к турникету на входе. Охранник поделился с ним «Явой». Дрянь редкостная, но стало полегче.
– Это вы Игорь Владимирыч? – окликнули сбоку. Доктор устало обернулся. Лопоухий паренёк лет шестнадцати растеряно теребил пакет из соседнего супермаркета.
– Слушаю вас. Только я очень тороплюсь.
– А я вас везде ищу! Я на минутку! Вот! – парень протянул пакет. – Спасибо вам!
– Это что? – Игорь озадаченно взглянул на пакет, потом на его дарителя. Волосы растрёпанные, лицо неумытое, рубашка в пятнах пота, как у него бывает после дежурства.
– Эт вам. Ну и тем, кто там ещё был. В магазине только это было. А мы потом уж отблагодарим нормально.
– За что? Вы, собственно, кто?
– За жену! То есть за ребёнка! За дочку! – парень широко улыбнулся. Игорь скептически окинул взглядом собеседника ещё раз. Обручальное кольцо у того и правда имелось.
– Мне сказали, принимали вы и акушерка Марина… забыл отчество. Это вам чая попить. Что успел. Я ведь как ночью с ней приехал, так всё боялся отойти. Думал, это у них быстро.
– У нас нет Марин. Вы ничего не путаете на радостях? Спасибо, конечно, но мне, видимо, стоит это кому-то передать. Я роды сегодня ещё не принимал.
– Как же? – озадачился парень. – А мне сказали…Жена моя – Светка. Маленькая такая, с веснушками, волосы тёмные. Час назад родила! Дочку! Мы ещё не назвали: она переживала очень, сказала, что имя выбирать будем только после того, как родит. Первая у нас. Во, вспомнил: Михална. Марина Михална – акушерка.
У Игоря в голове складывалась картинка, но вид паренька не внушал доверия.
– Мария Михайловна принимала… Это сколько же вам лет?
– Девятнадцать! Обоим! – засиял лопоухий. – Мы со школы вместе. Сразу поженились, и это… Доча теперь! Спасибо вам!
– Да мне особо не за что. Основную работу делают женщины, мы лишь страхуем. Не рановато ли вы решились?
– Не, мы много детей хотим, пока молодые! – парень почему-то похлопал себя по голове, как будто там находился источник молодости. – Короче, я побежал – Светка сказала в церковь зайти, поблагодарить, что всё хорошо. У неё ведь всё хорошо там? У них то есть.
– Да, всё в порядке, насколько мне известно.
– Спасибо вам! До свиданья! – парень впихнул Игорю в руку измятый пакет и побежал к калитке.
Игорь рассеянно смотрел ему вслед. Потом заглянул в пакет: «Тортик и конфеты. Девчонки будут рады. Смешной какой – папаша…» В груди стало полегче. «Много хотим», – Игорь хмыкнул, вспоминая растрёпанный вид паренька. Хорошо, если так. Посмотрим, что ты через год скажешь.
В родовом уже ощущались сумерки. Каждое время дня здесь сопровождалось своим ритмом работы. Под вечер рожают больше. Счастливых измученных женщин с закутанными конвертами у груди вывозили на каталках. Звуки отделения превращались для него в шум единого механизма. Работа была отлажена, как в муравейнике: хотя внешне могло показаться, что персонал двигается хаотически, бездумно перебегая из угла в угол.
– Какой бокс рожает?
– Пятый!
– А почему орёт третий?
– Обезболивающее ждёт! Анестезиолог в первом – отойти не может, там кесарево с астмой, побочки на наркоз боятся.
– Пошли Валю в третий, обезболит своей болтовнёй.

Игорь пару минут наблюдал за своим «муравейником», пытаясь отключиться от эмоций и настроиться на рабочий лад. В конце коридора стояла странная парочка: мужчина и женщина, в бахилах и наспех накинутых одноразовых халатах. Женщина беззвучно плакала, приложив ко рту бумажный платок. Мужчина что-то ей говорил, то как будто злясь, то пытаясь приобнять.
Игорь двинулся к ним. Явно не комиссия и не интерны. Не роженица. Родственники. Плачет – что-то случилось. Но почему сюда пустили? Если рожают в VIP-боксе, то сопровождающие находятся внутри – 
санитарные нормы. В случае осложнений должны проводить из отделения. Другим женщинам вовсе ни к чему переживать за чужие беды: им всем рожать в ближайшие сутки, и так перепуганы собственными схватками.
– Вы к кому? – начал он нарочито жёстко, как будто именно эти двое были виноваты в его сегодняшних наплывах сентиментальности.
– Мы из шестого блока. У нас контракт, подписано вашим главным, – мужчина говорил выдержанно, но, видимо, из последних сил. Казалось, сейчас сорвётся на крик или плач. Женщина не поднимала глаз.
– Родственники? Почему не внутри? – он осёкся, понимая некорректность вопроса. Шестой блок как раз VIP. Раз вышли, значит, там плохо. Теперь в лучшем случае женщина окончательно расплачется, в худшем – начнут рассказывать, что произошло, а то и истерить на весь коридор.
– У нас тут беременные, со схватками, обстановка нервная. Давайте я вас провожу в холл. Там кулер с водой, автомат с кофе, передохнёте, – ему совсем не хотелось знать, что произошло.
– Спасибо, – мужчина поднялся, поддерживая жену под локоть. – Идём, посидим, всё будет хорошо.
Игорь довёл их до выхода. Мужчина поблагодарил кивком. Возвращаясь в отделение, Игорь в очередной раз за сегодняшний день пытался перекрыть доступ к своим чувствам, мешавшим работать. Хотя бы на ближайшие три часа. Ему необходим трезвый рассудок и уверенные руки.
Постепенно работа пошла ровнее. Он помог Кузякину, принял ещё двое родов, ассистировал при кесареве, заглянул на вечерний обход в детскую реанимацию. Напряжённый день съёживался под натиском густых августовских сумерек. Там, снаружи, они уже заволакивали небо, проникая во все закоулки. И только здесь, просачиваясь сквозь распахнутые окна, вступали в неравную схватку с ярким больничным светом.
Поток рожающих временно прекратился. Следующий наплыв обычно наблюдался к трём часам ночи. Обычно это были те, кто чувствовали первые схватки ещё с вечера, но думали, что обойдётся. А потом посреди ночи просыпались с уже отошедшими водами. Привозили их быстро, хотя некоторые успевали родить в «скорой» или в приёмном внизу.
Но всё это позже. К тому времени Игорь будет спать дома под мерное жужжание телевизора. А пока отделение затихает, чистится, приходит в себя. Санитарки неспешно шелестят пакетами, сёстры загружают боксы лекарствами, врачи засели за карты. Любимое время дежурства. Обычно в такие минуты ему приятно было пройтись по палатам, поговорить с новоиспечёнными мамками, заглянуть в детское отделение. Там, в детском, он особенно остро ощущал свою причастность к этому священному действу природы. В своё дежурство он чувствовал себя первым крестным отцом всех этих малышей. Если Бог есть, он где-то наверху – над всеми людьми. Тогда он, Игорь, вот здесь, на земле, на своём участке, как маленький бог. Именно родов. Именно сегодня.
В ординаторской, обложившись бумагами, Саша накручивал на пластиковую ложку заварную лапшу.
– М-м, жаходи. Чай шкыпэл вон, – прокартавил он с набитым ртом, кивая в сторону бурлящего чайника.
– Спасибо, гурман ты наш. Камышев с язвой, и ты за ним собрался? – Игорь плеснул кипятка и плюхнулся на диван напротив Саши. – Печенье, что ль, дай.
– Вон тортик бери, Марь Михална угостила. Наш любимый – с ромом. – Саша пытался поймать соскальзывающую макаронину. – Тьфу ты, идиоты, хоть бы вилку положили… Эта-то все-таки ку-ку.
– Чего? – Игорь не понял, о чём идёт речь.
– «Кукушка», говорю, наша, отказную написала, зараза.
Игорь с раздражением подумал, что лучше бы и не заходил. За вечерней работой он отключился от воспоминаний об отказниках. А теперь в пальцах снова ощутил те слабые удары маленького сердца. Он постарался вспомнить наставления их профессора по этике. О праве выбора женщины, о жизненных препонах, о которых врач может и не догадываться, о том, что лучше не родная, но любящая, чем родная, но не готовая к своей миссии… Игорь взглянул на торт и вспомнил смешного молодого папашу. В душе что-то смягчилось. Ему захотелось и эту женщину простить, найти ей оправдание.
– Может, некуда ей взять его. Хорошо хоть родила, а не убила в утробе.
– Да кто знает, может, пыталась, вот он у нас едва живой и вылез. Карты-то нет. Я ж говорил, специально без документов, чтобы мы её в отчётности зафиксировать не смогли. Хитрая.
– Да кто знает, чего у неё в жизни было. А тройное обвитие у любой бывает, сам знаешь. Может, у неё мужик урод, не примет, а она любит его до безумия. Может, у неё рак или Альцгеймер, вот она и не хочет, чтобы ребёнок потом по ней тосковал. А может, её вообще изнасиловали.
– Давно это ты, Игорь Владимирыч, в сказочники заделался? Сам-то хоть веришь в свои бредни?
– Да просто денёк сегодня тот ещё, – Игорь смутился, что Саша уличил его в сентиментальности.
– А, про странности. У Кузякина-то сегодня VIP-шники что отчудили! Там суррогатная мать, эти ей все по высшему разряду оплатили, нарядились, все роды там торчали, на камеру снимали. А она родила, а отдавать отказалась!
– В смысле? – Игорь не успевал переваривать все этапы истории.
– Без смысла! На руки взяла и как заревёт, мол, не отдам, он мой, не могу. У Кузякина первый раз такое. Он их выставил, пытался с ней поговорить, а они и сами давай реветь.
– Я видел их, – Игорь представил себя на месте Кузякина – стал бы он вмешиваться, уговаривать... – Вот и не поймёшь, кому из них сочувствовать. Они, наверное, бесплодные... А получается по закону ребёнок их, если яйцеклетку ей пересаживали?
– Да нет у нас никаких законов, ты где живёшь?! Она выносила, ей решать. Хоть пятьсот контрактов подпишет, за ней последнее слово. А вот ей точно взять некуда. Девчонки сказали у неё своих трое, мужа в пьяной драке убили год назад. Решила заработать, чтобы детей поднять. Не заработала! Они теперь, наверное, и деньги за роды потребуют вернуть и за беременность. С чего она отдавать будет. Но вцепилась – ни в какую.
Игорь медленно переваривал услышанное… У него ни разу не было родов с суррогатными, и он слабо представлял как это бывает. Сразу ли отдают родителям или выкладывают на живот. Или к груди прикладывают. Дают ли попрощаться или поскорей уносят… Он представил эту женщину, сидящую там, в навороченной палате, с малышом, которого она носила, зная, что отдаст. И вот – не смогла. Держит его и плачет. Думала, сможет, но природа взяла своё. И как она вместо денег принесёт домой ещё одного голодного птенца. И как она дальше с ними будет…
– А эти какие-то крутые, с главным всё напрямую решали, фамилии зашифрованы, чтобы никто не узнал потом. Понакупили уже всего, всю палату заставили и игрушками, и люльками, одёжками. Не знаю, уехали или сидят, ждут, вдруг передумает…
– Вот не позавидуешь! Слушай, а там кто у них родился?
– Да вроде пацан. Да кто б ни был, им от этого не легче.
– Может, им этого предложить? «Кукушонка» твоего?
– Мм, ну предложи, и чего? Они своего ребёнка ждали. Суррогатная – это ж биоматериал их!
– А я тупой такой, не знаю. Но я ведь вот про что: если они так хотели ребёнка, может, возьмут? Такие крутые, наверняка всем близким растрезвонили, может, она даже фальшивый живот носила, чтобы не догадались. Как им возвращаться без ребёнка? А тут в тот же день, в том же роддоме, как будто знак, понимаешь? Да и мать эта, мы с тобой подтвердим, вполне нормальная, на наркоманку или сумасшедшую не похожа, младенец без патологий…
Саша нахмурился:
– Чудес, что ли, захотелось? Так это ты, Игорёк, не в том месте работаешь. Ты бы в фокусники пошёл, пусть тебя научат.
– Да ну тебя, – Игорь хотел разозлиться, но почему-то расстроился. Чудес и правда хотелось. Настолько, что комок подкатил.
– Может, тебе выпить?
– Может. Ты налей, а я пойду всё-таки попробую с ними поговорить. Я быстро.
Саша сочувственно проводил приятеля взглядом.
– И заявление на отпуск заодно напиши, а то совсем чудить начал! – он достал из ящика потёртую флягу, две крохотные рюмки и аккуратно расставил на столе.

Фарид НАГИМ

Прозаик, драматург. Родился в 1970 году в селе Буранное Оренбургской области. Служил в Советской армии. Окончил Литературный институт 
им. А.М. Горького. Участник Форума молодых писателей в Липках. 
Финалист Литературной премии Белкина (2010), Международной литературной премии (по прозе) «Москва – Пенне» (2012), лауреат премий «Русский Декамерон» (2003) и журнала «Дружба народов» (2010). Его пьесы идут в Берлине, Гамбурге, Варшаве. Печатается в журналах «Октябрь», «Дружба народов», «Знамя», «Современная драматургия» и др. 
Живет в Москве.

ВСТРЕЧА В ОКТЯБРЕ

Это были дни свободы и грусти. Я заново открывал для себя светлые мелодии, написанные словно бы специально для меня, одухотворившие мою грусть. Рядом появились прекрасные люди, чтобы сочувствовать и весело и беззаботно спасать меня на том горестном и чудацком пути, что уготовила судьба. Все напитки были вкусны и жгучи, даже самые дешевые и поддельные. Но той осенью я остался в Ялте один, а горы и море обостряют и усиливают все чувства.
Каждый день я спешил к морю. В косых рамках, составленных выжженным небом, чинарами, горами, каменными улочками и переулками вставало и волновалось море – синими и купоросно-голубыми полотнами. Улочки такие узкие, что парень с девушкой могли бы поцеловаться, высунувшись из окон противоположных домов. Самодельные антенны и провода увиты сухим поблекшим виноградом… Наверное, хорошо, что сохранились эти записи на счетах дешевых ресторанов, обрывках пачек из-под сигарет, и я вспоминаю.
Ялта. Октябрь, 1997 год.
Выхожу на набережную, и мне кажется, что я заблудился, потому что впереди девятиэтажный дом. Тут никогда не было высоток, а потом понял – 
это круизный лайнер. «Принцесса Исландии». Она едва покачивалась, но оттого, что корабль такой огромный, казалось, он стоит спокойно, а качаешься ты, качается набережная, деревья и дома, кружилась голова. Я сел. С заснеженных гор спустилось одиночество и положило мне на плечи бивни мамонта. Надо выпить. Выпить и пойти в «Диану».

Сижу в дискоклубе «Диана». Взял пива, потому что от вина уже болят почки или печень, но что-то там болит. Руки холодные как лед. Дрожу, даже кружку боюсь взять. Так вздрагивает рука, что даже смеюсь. Увидел молоденькую девушку, одиноко сидящую в углу. Такой нежный белый свитер и черная юбка. «Девушка, можно вас угостить?.. Девушка, вы одна? Девушка, вы не одна? Какая улыбка красивая. И так далее, и так далее… Девушка, девушка. Подойди да спроси, что ты сам с собой общаешься?!» Потом пришло много людей. Пьяные турки компанией, иностранные моряки, наверное, с американского военного корабля, все остальные – местные. Я курил и улыбался своему состоянию. Под этим сиреневым светом моя зеленая зажигалка вдруг стала голубой, а ее красная кнопка ярко-оранжевой, и белые одежды исходят, дымят иссиня-фиолетовым светом, будто люди растворяются. Страшным упругим боем бьют динамики. Вздрагивает ложечка в чашке, и брючина шевелится на ноге. Если не двигаться, то сердце начинает сбиваться со своего ритма. Вдруг мне стало хорошо и радостно, и люди показались не такими плохими, и даже дружными, и так уютно вокруг. Зачем-то подмигнул кому-то. Выпил еще две кружки холодного местного пива «Оболонь». Губы приятно онемели и затяжелели скулы, будто на них железные пластины. Захотел, чтобы продавщица цветов вернулась. Она вернулась. Я купил розу за десять гривен и попросил передать ее той девчонке в углу, нежной и хрупкой. «От кого?!» – «А хрен уже знает от кого, от Степного барона, скажите!» Девчонка издали пожала плечами. Потом подойду к ней. «Ты показалась мне такой нежной и хрупкой, что я решил передать тебе хрупкий подарок природы»… и так далее, короче, пью. Уши горят и вот-вот отделятся от головы, а может уже, да и по фигу.
И вот я уже хорош. Вхожу в эту музыку, закрываю глаза и танцую так, будто утром умру.
Моя нежная девчонка, которой я подарил цветы, куда-то исчезла, пока я танцевал. Ее уже нет, и официантка спокойно убирает стол… САМБА! Ди жанейро… Па-па-па-па-пау-пау. От грома тошнит, и немеют руки.
Мелькнула лестница, как быстрый эскалатор. В туалете… в зеркале издалека, как из тумана проявилось мое отражение… я даже провел по зеркалу рукой, чтобы проверить реальность лица… женская прокладка валяется внизу. Чувствую, уносит и тянет назад, хватаюсь за кран, и кран вместе с холодной струей, вместе со стеной, вместе с зеркалом и моим изображением в нем скользит вверх и наваливается на меня. Потом вдруг… Не помню перехода. Снова в «Диане». Мелькнула девушка с большой грудью и длинной улыбкой. Свет падает, как снег, будто сижу в зеркальном новогоднем шарике. Вдруг в глазах рекламный щит – 
ЗАВЖДИ КОКА-КОЛА. Вспомнил, что я в Крыму и что Ялта – это Украина! Пробежали охранники в казино. Кто-то присел напротив. Толстые пальцы с печаткой. Сигарета. «Парламент». Что они так серьезно сидят, как будто только что договорились банк грабить! Вот еще пальцы с наколкой. Пью. Пальцы ушли, на столе уже тонкие нервные руки. И вдруг уже пью бутылку вина вместе с Верой. Как-то быстро. Да, Вера, Рак по гороскопу. Я узнал ее, и очень обрадовался, что она одна.
– Ты вчера такая грустная была с этим бандитом, это же убийца какой-то, честно говоря, он так мучил тебя в танце, я видел. Мне так жалко было тебя, честно говоря.
– Что?! А он и есть убийца, он из Новороссийска.
– А ты чего с ним тут делаешь?
– ………………….
– Чего? А-а-а, ясно.
Она сегодня, наверное, очень долго была на солнце – её зеленые глаза так горели, что казались пустыми. Все в них видно, даже бархатную шероховатость самого дна. И все равно даже из-под донышка идет свет, будто ее голова наполнена солнцем, его сиянием. Она моргнула, и я увидел в глазах тень от ресниц.
– Что? Я? Я Степной барон.
– …………………. – засмеялась она.
И я смеялся вместе с нею. Я казался трезвым сам себе. Надо же. Потом мы танцевали. Она была удивительно стройная и худенькая под своей большой джинсовой курткой. Маленькие твердые груди, как удивительное и приятное продолжение тела, а не что-то отдельное, двигающееся само по себе. И красивая, крепкая попка, как у многих курортных девушек, потому что часто плавают в сильной воде моря.
– А я думала, что ты голубой.
– Я?! Ты что? Почему?
– Игорь Петрович сказал, что ты пидор.
– Надо же… А знаешь, Вер, говорят, что пидоры всегда чувствуют других пидоров.
– Да? А-а. Хорошо, что он тебя не слышит.
– Вер, а что у тебя на майке написано?
– ………………….
– СЕНЕГАЛ. Удивительно – целая страна Сенегал на твоей груди умещается, и даже буква Е посередине растянулась… Вер, ты знаешь, они здесь все так ходят, будто у них два пистолета под мышкой… Ты, братан, походку сделай попроще!
Она закрыла мне ладошкой рот. Такая маленькая и крепкая. Удивительные у неё глаза, казалось, что они в темноте будут светить на ее лоб и щеки. Они были старше ее самой на сто лет, такая трогательная в них женская доброта и мудрость. Мы спешили говорить с ней, пока не было музыки, потому что потом ничего не слышно.
– Вер, у тебя глаза в темноте светятся?
– Нет.
– Вер, а ты знаешь, в Ялте даже у кошек теплые глаза.
– Здесь у всех солнечные глаза.
– Кроме вашего Игоря Петровича.
– Давай уйдем отсюда?
Мы пошли к выходу, там почему-то толпился народ. Мы спустились вниз по железной лестнице. По переулку вышли на набережную.
– Вера! – крикнул я. – А что это?
– Ты что?! – кричала она. – Это же шторм.
– Да? Я же оглох от музыки.
– Ты вообще глуховат, по-моему.
Море поднялось высоко, наверное, на метр. И странно было стоять на статичной набережной и видеть в нескольких метрах что-то кошмарное, зыбкое, клокочущее. Не замечая того, мы попятились, казалось, что и все дома пятятся назад. Я прижался виском к холодному камню стены. Мелко дрожала крышка старого почтового ящика.
– Что?!
– Голова кружится! – крикнула она.
– Ага!
Гигантская жидкая глыба, крупно вздыхая, набегала свободно и размашисто, стеклянно вспыхнула в луче фонаря и пропала… вдруг набережную потряс удар, а потом над нами поднялось и выросло заиндевелое дерево. Замерло на долю секунды и обрушилось вниз тысячами кипящих капель. Нас накрыло свежим и холодным дымом мельчайших брызг. Странно было, что море черное, а взрывающиеся волны кипенно-белые.
– Ни-че-го себе, Вер!
– Знаешь, какие у нас в Новороссийске штормы? Ого! А в мороз из-за штормов так намерзает! Такие наледи на сто метров, ого! У нас ветер 50 метров в секунду.
– В Новороссийске?
– Да, про которую Малую землю Брежнев писал.
– Знаю.
– Ого!
– Что?
– Отойди, это очень сильная волна катится, очень!
– Что, очень?!
– Да!
– Давай, наоборот подбежим.
– Давай.
Что-то лопнуло, треснуло и с жестким хрустом сломилось. Кипящая лава вздыбилась, легко перемахнула причал, зависла над парапетом набережной и рухнула на фонарь. Я прижал Веру к себе и поцеловал скользкое и горькое лицо. Нас снова накрыло влажным прозрачным облаком.
– Хм, – спокойно и отстраненно хмыкнула она, как мальчик.
Пена схлынула, осталось несколько густых клоков. Потом только я понял, что это осколки керамических плафонов. Фонарь стоял, словно облетевший цветок. Остро-затхлый запах древних водорослей с морского дна и сырой рыбы.
Мы шли, прижимаясь к стенам домов. А впереди и позади нас то и дело вспыхивали белые взрывы, замирали в черноте неба и резко осыпались. Мусор из опрокинутых урн утягивало в море.
– Давай еще посидим?
– Давай.
– Сюда зайдем, здесь тихо.
Тушь растеклась по щекам. Удивительно, что никто не замечал, какие красивые у нее глаза, какой мягкий зеленый свет. Сидели в «Ностальгии» и как бы пытались скрыть, что мы насквозь мокрые. Официант с охранником, отодвинув занавеску, смотрели в окно. Официант охал и смешно отшатывался, сам того не замечая. Я посмотрел на два окошечка под потолком и понял, что в советское время здесь был кинотеатр.
– Вер, я здесь такую классную песню слышал: «позови меня с собой, я пройду сквозь злые ночи…», все про меня, и так точно, я думал, умру от тоски.
– Это Пугачева поет.
– Странно, я иногда совсем не узнаю ее голос. Точно Пугачева?
– Точно. А почему ты Степной барон?
– А вот смотри – есть наркобарон, есть цыганский барон, кто еще, да, газовый барон, а я просто Степной барон, ну просто я родился и вырос в степи, значит, Степной барон, просто сочетание красивое.
Я знал, что она хочет есть, я и сам проголодался, но у меня уже не хватило бы денег, и я снова взял выпить. Потом подошел охранник, и сказал, что платный вход. Да, хорошо, что не заказал еды. Я рассказывал 
ей про Чертову лестницу, про то, как Пушкин поднимался по ней, 
держась за хвостик мула, про этот сказочный буковый лес, просвеченный солнцем и зеленую нежную траву, про дорогу, выложенную римскими легионерами. Она сидела, ссутулившись, сунув ладошки в карманы куртки, и слушала с трогательным вниманием. Это была та девушка. Она так слушала, что хотелось рассказывать бесконечно. И, конечно, эти ее глаза.
– Я завтра позвоню, – твердо сказала она. – И пойдем с тобой по этому маршруту.
И было радостно от этих ее слов, от шторма, беспричинное ликование от всего, что вокруг. Жалко, жалко, что я так мало взял с собой денег.
– А ты знаешь, Анвар, в ялтинских подъездах и домах слышно море, оно шумит, как в раковине. Давай выпьем за море.
– Хм.
– Подожди, сейчас ударит, и выпьем.
Ударяло часто, и нам не пришлось долго ждать. Тело слышало сквозь стену, как волны бьют в берег.
– Прикольно, – сказала она. – Смотри, соломинка вздрагивает от ударов, прикол.
Спокойно, красным светом без лучей, вспыхивал маяк. Шипели и дымились фонари. Мы дошли до конца набережной, странно, что под этим мостиком вода журчала как обычно. «А Игорь Петрович… – хотел спросить я. – А твой Игорь Петрович»… – и не решался.
Я увидел в темноте железную табличку гостиницы «Крым». Как я ее раньше не замечал.
«Надо снова её поцеловать».
– Ты позвони, там будет Саня Михайловна, но я постараюсь взять трубку.
– Я позвоню.
«Вот сейчас».
– А если нет, то я в субботу буду ждать тебя в «Диане»… Я буду с книжкой, а то ты меня не вспомнишь.
– Я позвоню.
Она нажала кнопку вызова.
«Вот сейчас, да».
– Ну, ступай, иди спать, – раздраженно сказала она.
Внутри загорелся свет. Охранник открыл ей дверь. Пропустил, видимо, уже знает ее. Я смотрел, где загорится окно. Ни одно окно так и не загорелось. Она тихо вошла в номер и легла рядом с убийцей.
Шел по Московской, увидел светлую выемку кафе на той стороне речки, на Киевской, и обрадовался, так не хотелось идти домой, но там сидели одни только парни. Помочился в кустах напротив цирка. Постепенно, из сереющего воздуха проступали деревья и стены домов. В ночном киоске у объездной дороги догорала свеча, женщина спала, положив голову на руки. Несколько огарков на банках с пепси-колой.

Сижу в дискоклубе «Диана» и читаю «Ночи Кабирии». Фильм не понравился, а читать приятно. На танцполе дурачатся только две маленькие девчонки и мальчик на одной ноге и без руки, как он забрался по этой железной лестнице? Танцует брейк на спине. Их собака сидит, смотрит и лает иногда.
Взял водки с соком. Допью и уйду отсюда, все ясно уже и так. Закурил, от этого света голубые пятна на сигарете. Выдохнул дым, и он плоскими клубами заструился в лучах светомузыки. Хорошо. А зачем мне уходить, раз уже пришел? Можно выпить еще пятьдесят с соком и потанцевать напоследок. Да, надо выпить. Лучше сразу сто выпить, быстрее опьянеешь.
Пришли крымские татары со своими серьезными застенчивыми девушками. Девушки сидели прямо, сложив руки на коленях. Официант смешной и трогательный с этой своей блатной походочкой. Школьники наливают водку из-под полы, суровые и смешные, тоже подражают каким-то бандитам. И не знают, что настоящий бандит – это я. Какой ты на хрен бандит, Степной барон? Да, ты прав. Сейчас два глотка сделаю и закурю. Приятно закурить. Так вздрогнула нога, будто хотел сорваться и убежать. Бывает. Им смешно, конечно, что я здесь с книжкой. Зато я отличаюсь. Оригинал. Идиот ты, а не оригинал. Мей би, мей би.
Снова эти важные богатые турки. Сейчас составят столы. Волосатые руки в перстнях и браслетах. Это итальянцы.
Собака скалится, прижимает уши, поджимает хвост. Убегает, отпрыгивает от танцующих, не понимает, что делают люди. И ты здесь, как эта собака. Вера не придет.
Выпил и ушел. Сидел на набережной, курил и все удивлялся огромной несуразности платана, будто это первое дерево, которое начал строить бог без учета земных законов, и эти громадные рычаги ветвей, каждое, как отдельное дерево, держатся, вопреки физике, только на силе бога. Можно было Вере его показать. С платана сорвался лист, но, не долетев до земли, исчез, потом другой, пропал, и я понял, что это летучая мышь.
И вот я снова в «Диане», как проклятый. Зашел к диджею и заказал песню. Вот сейчас. «Песня "Побег", для пацанов из Днепропетров-ска». Нет, после этой. «Для Веры из Новороссийска, в память о ее зеленых глазах, "В машине смерти", от Степного барона, в подарок». Какая классная песня. Какая грустная. Так жаль, что она ее не слышит.
Я очень люблю танцевать, когда мне плохо. С замиранием вхожу в толпу людей, поднимаю руки, закрываю глаза и рыдаю в танце, и забываю, где я есть, может быть, это уже не я, а только извилистые волны этой грустной мелодии. Я так хотел бы войти в транс и раствориться в нем, вообще раствориться во всем этом мире. Мой танец для печали. Это единственное, что у меня есть, в чем я могу забыться, и потому мне так больно и так хорошо. И я улыбался с закрытыми глазами.
И вдруг уже танцую с этой, с улыбкой. Медленный танец, так сказать. Крашеные волосы. Полные и длинные губы, помада размазалась по щеке. Ненормально большая грудь. Все мерзко, все пошло, но улыбка все-таки приятная, неимоверно женская, развратная и приятная.
– Я запомнил твою улыбку.
– А!?
– Я! Запомнил! Твою! Улыбку!
– ………………….
– Что?!
– Ты! Меня! Смущаешь! – губы так и поползли…
– Будешь что-нибудь пить?
– Да, джус.
– Что?!
– Джус. Водка с соком.
– А я тоже сегодня пью только водку с соком.
– Что?!
Бармен странно посмотрел на меня и сделал нам водки с соком. Этот коктейль он назвал «отверткой».
– А ты местная?
Как же гремит эта музыка.
– Нет, я из Джанкоя, я здесь работаю.
– Кем?
Она замялась, посмотрела на меня и по сторонам.
– Я проститутка. Сто долларов за ночь, – сказала она с какой-то гордостью. – Я с подругами.
Это странное чувство, когда узнаешь, что девушка проститутка. Эта пауза. И стараешься не изменить лицо, чтобы не обидеть.
– Всего сто долларов, – просительно сказала она. Махнула кому-то за моей спиной, улыбнулась этой своей улыбкой.
– Это дорого для меня, извини, Ира.
Она сказала, что я голубой, только потому, что она проститутка. Ей легче было признаться в этом гомику и не стыдно с ним общаться. Я, видимо, ей и так понравился. И она бы, конечно, хотела со мной. Телец. Везет мне с Тельцами!..
Подруги смотрели на нее с ленивым вниманием. Все или крашеные блондинки, или жгучие брюнетки. Она снова кому-то улыбнулась, раздвигая улыбку, как щит, рекламный щит. И грудь. Улыбка и грудь. Очень красивая улыбка, длинная, томная, наивная и безобидно развратная. Развратная уже от природы. Жалко ее. Я ей понравился, но деньги все разрушат между нами.
Потом все куда-то сорвались, и она тоже. На работу забрали, видимо.
И вдруг вижу себя со стороны стоящим и орущим у барной стойки. Рассказываю барменам, уставшим от пьяного дружелюбия, как сделать газировку без газа, как самим сделать текилу: нужна минералка, спирт, сок алоэ и еще кое-что, некоторые баронские ингредиенты, о которых я им сказать не могу… изображал из себя и говорил, что я тоже бармен из Оренбурга.
Они тактично кивали головой и автоматически двигали руками с посудой. Бармены были Рак и Скорпион. Скорпион учился в мореходном училище. Мог стать капитаном. Работают два через два.
Из динамиков что-то скрежещущее, будто наверху, среди огромных, железных и резиновых механизмов, вырабатывающих звук, что-то оторвалось.
Понравилась одна с короткими волосами, в длинном белом свитере с плечиками. Похожа на кого-то. Не помню уже на кого… Провинциально все знакомы друг с другом. Здороваются. Склоняясь к уху, что-то говорят эдакое. У всех все есть – знакомые, мужья, дети. И только я остался один во всем мире уже навсегда. И я испугался, показалось, что я – другое существо, но сам не замечаю этого и хочу, хочу быть с ними. А они все удивляются и из деликатности не говорят мне об этом. Может быть, действительно, со мной что-то не так? Но ведь я же родился от женщины. У меня есть сестра, она тоже женщина. Они нормально общались со мной. Что же не так? Бог, видимо, еще не определился со мной.
Снова этот официант, с этой своей развязной, блатной походкой, будто он не официант, а так это, прогуляться вышел.
– Эй, братан, походку сделай попроще!
– Ты чё, крендель! – скривился он, как настоящий вор. – Отдыхаешь – 
отдыхай, а у нас тут свои законы!
– Законы? А ты че, в законе, что ли?!
– Нет пока.
– Тогда что – блатуешь, что ли?!
Жалко рубашку. Хорошо, что только с официантом подрался и охранники только раз ударили, тот козел толстый, исподтишка. «Ночи Кабирии» жалко. Будь я больше и страшней, официант сделал бы вид, что не расслышал моих слов. Эх, ребята, вы не моряки.
Потом уже, издалека, пробился в уши шум невидимого моря. Такое чувство потерянности в мире, и Ялта – уже не Ялта, а город вообще. И я – это не я, а кто-то другой в моем теле – нет ни друзей, ни Москвы – какой-нибудь вор с потерянной судьбой, придет в каморку, тихо ляжет в угол, глянет на знакомую трещину в стене, а там идет пьянка и что-то делят.
Обтянутые кровавыми многоточиями дюралайта странно светятся деревья и арки закрытых летних кафе. Сквозь мятущиеся листья льется свет маленьких витрин. Огни пустых аттракционов. Теплоходы с горбатым дном и большими винтами, на подставках. Вокруг фонаря, как привязанная, то и дело вспыхивает летучая мышь. Такой черный и бездонный провал Черного моря, так гулко звучат мои шаги, так похоже на шаги робкого человека шуршит за мною грязный целлофановый пакет, что тускло освещенная набережная с огромными декорациями зданий, платанов, магнолий и пальм кажется подмостками моего одиночества, на которые меня вытолкнули, а я горблюсь, пытаюсь спрятаться и ничего не понимаю.
Замер у подземного перехода возле телеграфа.
– Ну что, довольна твоя душенька? – спросил сам у себя, и удивился насколько у меня пьяный голос и что я вдобавок еще икаю.
Шаги каблуков из тьмы переулка. Двое. Я замер. И тихо выступает на свет фонаря маленький ослик, похожий на сумасшедшего. Откуда он здесь? Мы стояли и смотрели друг на друга. Как будто хотел попросить закурить.
Шел, вздыхая и замирая, чтобы не икать. Дальше, там, где начинается улица Куйбышева и всегда журчит вода в арыке, что-то непонятое в сером утреннем тумане. Тихо бормочет радио в БМВ с распахнутыми дверьми, милицейская машина, люди в дешевой гражданской одежде склонились над кем-то. Вижу труп, накрытый целлофаном, черная жидкость, кровь, торчат ноги. «Такие классные, почти новые ботинки». Стоял в отупении. Икота прошла.

Светящийся угол дверных щелей. Та вечерняя тишина, когда отчетливо слышно людей на верхнем этаже, как они что-то двигают по полу, звонки их телефона. Изредка, когда сверху, с объездной дороги в окна попадал свет фар, на стене возле дивана появлялись полоски, светящиеся квадраты с мелкой в них жизнью, пятна, похожие на бабочек – все это беззвучно, невесомо двигалось, переставлялось, кружилось и порхало по комнате.
Страшно. Как страшно каждый вечер, а чего страшно, и сам не знаю. Без денег, без работы, осенью в чужом городе, один на диване в углу – я, неудачник, и это уже не смешно.
Вспомнил, что давно не курил. Забилось сердце, и загорелись кончики ушей.
– Боже, дай мне женщину.
Что же ты сразу не дал мне женщину, которую я бы раз и навсегда полюбил и не мучился бы так!? Не буду ждать звонка от Веры. Все еще жду. Зачем она тебе? Что бы вы делали? Здравствуй, пишу тебе о своих… Нет, не так. Здравствуй, моя самая любимая женщина на земле… Здравствуй, моя самая любимая женщина на земле, которой нет у меня.
Внизу, рядом с лестницей общаги, сидела женщина на скамье. Дискотека – тупик. Безысходно. Опять потом всю неделю из темной воды глаз будут выныривать женские, лиловые головы и в ушах сама по себе биться перепонка.
Смотрел телевизор. Где-то упали акции. Перещелкнул на другой канал. Показывали «Крепкий орешек» на украинском языке, это, с непривычки, было смешно, но я знал, что голых в этом фильме нет, кроме Брюса Уиллиса. Перещелкнул. И на этом канале упали акции, хоть бы женщина какая-нибудь об этом рассказывала. На ОРТ говорили, что в Америке упали акции, но потом стали неуклонно расти. Выключил звук. На всех биржах маленькие человечки в одинаковых рубашках с надрывом открывали рты, кривили лица, ерошили себе волосы, дергали галстуки и махали во все стороны руками, складывая из пальцев кружочки и крючки, даже подпрыгивали. В напряженной тишине вдруг громко и сладострастно застонала где-то женщина и замолчала. В телевизоре все вздрогнуло и замерло. Потом снова этот стон.
– Не может быть?! – я застыл оглоушенный.
Что-то сломалось в сердце. И когда это повторилось снова, я с ужасом… и вдруг понял, что это на улице так лает собака. Собака. Это же собака.
– Вообще уже, – голос прервался, и горло самопроизвольно сглотнуло.
Вышел на лоджию и глянул на общежитие. Так же сидит женщина внизу. В синем свете вестибюля золотились ее локоны. Муж, наверное, выгнал – так склонена голова.
Машина. Дерево осветилось, неприятно, будто летучие мыши вспорхнули. Эта все сидит на скамейке. Волосы жидко золотятся по плечам. Челка. Лица не видно. Подперла подбородок рукой и ждет чего-то. Еще одна вышла – большая, мужеподобная женщина в спортивном костюме. Впереди собака, мускулистая, приземистая, лопатки в стороны торчат. По-хозяйски обнюхала сидящую золотистую и побежала во двор. Большая женщина посмотрела на сидящую, видимо, что-то спрашивая.
– А ты че здесь сидишь? – наверное, спросила она.
– …………………., – грустно ответила сидящая. Было видно, что ей не до разговоров.
– ……….. па-а-аня-атно, – видимо вздохнула большая женщина. – Опять поссорились? Охо-хо, – она закурила.
А сидящей даже не дала закурить. Я бы угостил. А может, и предлагала.
Мол: «На хоть закури». А та не захотела с горя.
– Ты знаешь, я бы тебя пригласила к себе, – искоса поглядывая на сидящую, сказала большая женщина. Что-то крикнула в сторону, видимо, подзывая собаку. – Но у меня же… ну ты сама знаешь, что там у меня… Ты же знаешь, что про меня говорят, будто я лесбиянка… это правда! Что-о, ну и трахайся сама? Ну и сиди здесь сама! – разозлилась большая, посмотрела на сигарету и выбросила ее.
– Да вот же я здесь стою! – удивленно сказал я. – В соседнем доме, на четвертом этаже, за шторой! У меня тепло и целых два дивана.
Нахохлилась. Сидит там, угрюмая. Наверняка в сером мохеровом свитере и «вареных» джинсах. А лицо мелкое и злобное. Ну и сиди.
Кухня. На подоконнике, за тюлевой пеленой: «массандра». Портвейн. «Красный крымский». Сейчас если выпью, сразу побегу на набережную.
– А ты ее пригласи!
Застучало сердце. Вспотели ладони. И удивился, что хорошие и простые мысли приходят так поздно. Сидит одна на холоде. Вышел на большую лоджию и тихо сказал: «Девушка, пойдемте со мной на дискотеку».
А муж, наверное, спит давно. А она сидит. А муж курит сигареты одну за одной, клянет ее и думает, как ему хорошо было, пока не женился. А теперь вот сердце болит.
Вино. Красное, теплое. Так ведь спиться можно. Ушла уже, наверное? Муж вышел и сказал: «Пошли, хватит тут сидеть на хрен!» И она пошла с радостью.
00.15 на часах зеленым пунктиром. Лоджия. Штора. Глянул искоса – 
сидит! Только, кажется, поменяла позу. Зуб сразу перестал болеть. В окнах высотки, на восьмом и двенадцатом этажах, синхронно меняется синий свет.
– Что же, она всю ночь так собирается просидеть?!
Не знаю. Муж уже спит, наверное? Или нет, не спит, порнуху смотрит, точно, что ему. Две девушки в кожаных куртках зашли под козырек. Хорошие ноги. Светят в ее сторону фонариком. Так бесцеремонно, вы че?! Не знают ее или пьяные? Насмехаются над нею.
Приходи ко мне. Просто приходи. Я ничего не буду делать. Но она сама захочет. Увидит меня. Поймет меня. Как хорошо мы канем с нею в темноту. Мягкое, нежное, округлое, теплое и глубокое. Когда мужчина с женщиной ложатся в темноту, то они проваливаются через щель между диваном и стеной в другой мир.
Дрожу и тихо смеюсь у черного блестящего окна. Ушел на маленькую лоджию.
– Лучше бы у того окна курил, она бы тебя увидела!
Так все дрожит и так меня во мне много.
Темно. Цикады раздвигают ночное пространство. Залаяли собаки. В начале объездной дороги вспыхнул огонь. Зачем она тебе?! Ни дома у тебя, ни квартиры, ни будущего. Ни тестостерона.
Удивительно, я верил во что-то когда-то, а ничего уже не будет – один глобализм и жизнь после смерти. Сигарета дрожала в пальцах, думал о миллионе долларов.
– Если сейчас гляну и она там, точно позову ее! Хватит мне тебя слушаться. Хватит тебе мучить меня. Мне уже давно пора повышать свои акции! Точно позову!
Ужас! Она сидит. Она же простудит там все у себя!
И это ее все представлялось, как родная собственность, милая, по-детски беззащитная.
Может, подложила что-то? Если через полчаса еще будет сидеть – точно позову! Уйди, уйди оттуда! Не нужна ты мне. Я знаю уже, как все будет. Уходи. Неужели эта горбатая слоновья сила во мне проходит всего-навсего сквозь игольное ушко женщины?
– Уходи!
Помыл руки. В зеркале увидел свое лицо, странно бледное и неподвижное.
– А меня Степной барон.
– Странный у вас титул.
– А вас как, девушка… Очень приятно.
– Вот гляну сейчас, а ее уже нет. Твой муж ничего не будет знать. Да и что он? Мы не сделаем ему плохо, ведь я так хорошо к тебе отношусь. И мне с тобой так хорошо, что ему ТАМ зачтется за это. Утром ты уйдешь. А он очухается и будет чувствовать себя виноватым. Если хочешь?
А с какого ты решил, что она замужем?! Кто мне сказал об этом?
Вот оно! Говорил себе – не ищи любви, она сама тебя найдет. Бога просил. Вот она, пожалуйста! Сидит одна. На холоде. Ждет. Нашла меня, единственного, какой-то интуицией. И не важно ей, что это семейное общежитие, что холодно, поздно и страшно – она чует меня.
– Ну, наконец-то ты все понял, мой милый, как я устала ждать тебя!
И с ней-то у меня все получится. Так, что я сам себе, ей и счастью своему удивлюсь. И глупо захочу мира во всем мире. Слушай, а ведь это все уже не просто так. Она никуда не уйдет, она тоже знает, что она уже не одна. Надо переждать, чтобы убедиться.
Она так же сидела в темноте, на скамейке. 02.40 – спокойно высвечивали часы.
– Ничего себе! – преувеличенно удивляюсь я. – Это чудо какое-то! Она что, собирается всю ночь так просидеть?
Открыл окно – неожиданно теплая, как всегда в Крыму, густая волна воздуха. Теплый, дымный и пряный татарский запах. Тихим караваном лежат горы. Небо уже чуть светлее их горбов. Закурил. Затягивался, не жалея легких. Она не может не заметить огонек сигареты. Несколько раз щелкнул зажигалкой, задумчиво смотрел на огонь.
– Смешной. Он хочет, чтобы я его заметила. Внимание привлекает.
– Я хочу, чтобы ты меня заметила.
Как золотятся локоны по плечам. Крашеная, наверное. Челка. Даже пробор виден. Похоже, смотрит на меня исподлобья. Подперла подбородок ладошкой и смотрит. Подними голову, спроси что-нибудь: закурить, время – у меня все есть.
Спокойно выпустил дым, а сам дрожал. Колени подгибаются. Дрожали пальцы, плечи, поджимало живот, и вся дрожь сбегалась к груди, скапливалась, резиново сжималась, пульсировала и снова разбегалась по телу, тряся его, будто кто-то со стороны. Я усмехнулся и задрожал сильнее, даже согнуло набок.
Нет, она ничего не спросит. Ну как она спросит? Это же кричать надо. Нет, я выпью, а то не смогу говорить от спазма. Я и так уже сколько не пил. Скажет, что ты дрожишь, как маньяк? Что я, сопьюсь, что ли? Да ведь и она уже у меня есть! Если столько налью, то нам с ней еще хватит.
Потом налил себе еще бокал. Сел за стол, подпер подбородок рукой. Тепло, только челюсть мелко и мощно дрожит, бьет в ладонь.
Мне показалось, что у меня с нею одна большая столешница – девушка касается её со своих ступенек, видит меня со своего края, чует запах вина, у нее вздрагивают ноздри и слезы щиплют глаза.
– А ведь я так долго искала тебя и столько шла к тебе. Если бы ты знал, что мне пришлось пережить на этом пути!
– А если бы ты знала, сколько горечи и страданий пережил я без тебя, самому себе и стольким девушкам испортил жизнь!
– Я сидела и думала, ну когда же он придет ко мне?! А ты все дурачился, мелькал в окне то с сигаретой, то с вином, эх ты, трус!
– Да, да, я боялся спугнуть тебя, как мираж. Потерять тебя. Невыносимо без тебя!
– А мне без тебя. Я в ужасе сидела на этой скамье.
– Да, я знаю, так бывает – живешь-живешь один, и вдруг так ужаснешься, что ты ОДИН среди людей…
– И хочется выскочить на площадь и заорать, или сесть и сидеть всю ночь напролет и ждать кого-то, трезво-ужасно сознавая, что он никогда не придет…
– Да так, ничем не занимаюсь. Не могу найти любимого дела.
А ведь я хотел на дискотеку тебя пригласить. Давай потанцуем… как хочешь…
Обнял невидимую девушку и танцую с нею. Потом сгибаю руки, точно баюкая ребенка, и танцуем уже втроем.
Сейчас напьюсь, а она уйдет. Сидит. Видимо, заволновалась.
– Дев!.. Девушка! – сейчас ведь крикну громко.
А что крикнуть-то? Надо выйти к ней.
– Фу, ну конечно! Девушка, видите, я уже собираюсь?
Приятно упругое тело, свежий запах майки, острый озноб от одеколонной пыли на шее и за ушами. Уши горели, а руки были холодные как лед и от этого казались изящными и утонченными.
– Девушка, вы что же, собираетесь всю ночь так просидеть? Можно я с вами посижу. Мы сидим с вами, как будто у нас обоюдное горе.
Выпил, уже ничего не чувствуя, только ожог в трахее.
– Девушка, пойдемте, все хорошо. У меня было вино, но я его выпил, боялся к вам подойти.
И это счастье, что прежде, чем идти домой, мы пройдемся с нею до ночного киоска и купим вина и еды.
Вышел во двор и чуть не вскрикнул, камешки под ногами лопались и взрывались на всю округу.
– Привет… Привет… А может, не ходить?
Чувствовал себя в своем теле, как в огромной подводной лодке. И удивился темной силе, которая все знала за меня.
«Стрейнджер инз найт ту лав ю»…
Привет… Девушка, вы что, собираетесь так всю ночь просидеть…
Отошел к кусту. Сквозь листья. Парень какой-то. Муж? Дурацкая куртка! Познакомиться хочет? Бросил окурок. Ушел.
«Стрейнджер Инзу найт ту лав ю пипл»…
Привет… Девушка, Вы что, собираетесь всю ночь так просидеть? А что? А чего? – скажет она. – А хрен ли?! – нет, она так не скажет. – А что? – устало спросит она… Ничего, девушка, просто мне одиноко. Страшно одиноко, вот и все… так и надо будет сказать: страшно одиноко, и все.
Шел, видя и слыша себя со стороны, и в тоже время немного держался за себя – изредка чувствовал ноги, шум в ушах, будто кто-то быстро шел по воде.
Страшно одиноко, и все.
Нет ее, что ли?! Не-ет – золотится макушка, сидит. Кошмар – так долго сидеть! Сажусь вон там, на корточки… Ну и что – люди?! Всю жизнь будет кто-то мешать! А может, я ее знакомый? Привет. Привет. Чего? Мне так плохо без тебя…

Там никого не было. По инерции вошел в вестибюль. Щелкает и моргает свет люминесцентной лампы. В отупении постоял у лифта. ГР.ОБ. – Егор Летов.
Посмотрел искоса.
Песок. Перья. Скомканный мешок.
Этого не может быть?!
– Ты же видел ее? Точно видел! Да ты же и сам видел.
Прихожу домой. Курю. Смотрю. Она сидит! Золотятся на плечах ее локоны. Челка. Может быть, я не с той стороны подошел, проскочил как-то так, может, она испугалась и отодвинулась в темноту?
Курю. Жду. Смеясь, парочка уходит.
«Стрейнджер инзу найт ту»… Ее как будто не замечают. Спускаюсь вниз, подкрадываюсь. Та же страшная перемена – её склонившаяся голова, макушка с милым пробором…
Это она!
…а через шаг, переступаю страшную границу – золотой пух волос темнеет, тускло, плоско, гладко… еще через шаг – замерла, омертвела голова, неестественно сжимаясь в уголок скомканного мешка из-под цемента. Желтый, из многослойной бумаги. Края с зубчиками, середина смята. Уголок из-за ступеней высовывается. И вот с этим уголком я общался всю ночь!
Квартира и все вещи в ней казались маленькими, мертвыми. Долго смотрел на мешок под общагой. Она еще больше повернулась ко мне. Смотрит только на меня. Золотые локоны, челка, серебрится овал лица. Ногу на ногу закинула. Смотрит и молчит...
Через несколько дней я уехал в Москву.

Иван КАТКОВ

Родился в 1986 году Казахстане в семье офицера. Учился в Нижегородском госуниверситете им. Лобачевского.
Публиковался в журналах «Нева», «Урал», «Белый ворон», «Идель», «Наше поколение», «Пролог», «Слово/Word», «Русский переплет», «Великороссъ», «Сетевая словесность», «Современная литература мира», «Ликбез», «Гостиная» , «Петровский мост», «День литературы».
Живет в Дзержинске, Нижегородская область. 

ДРУГОЙ 

«Не пойду сегодня на работу, – решил Королев, выйдя из подъезда, – все, баста! Поброжу немного по улице и вернусь домой...» 
Он поправил шарф, сунул руки в карманы пальто и зашагал по хорошо расчищенному тротуару. На улице подморозило. Снег ложился пушистыми хлопьями. У соседнего дома  скребли фанерными лопатами дворники. На парковке, выпуская клубы пара, урчали автомобили. Водители прогревали двигатели.  
«Вот прогуляю сегодня, – размышлял он, – а Сергей Олегович как трахнет по столу кулаком и закричит: где этот мудозвон шарахается! Уволю к едрене-фене! Тогда девочки-корректорши ехидно засмеются: заблудился наш идиот или в лифте застрял...» 
Королев покинул двор и зашагал по длинной оживленной улице в сторону парка. 
Прошел мимо продуктового киоска. Продавщица в синем переднике и наброшенном на плечи пуховике сметала с крыльца снег. 
– Доброе утро! Бог в помощь!– приподнял ондатровую шапку Королев. 
– Проходи давай, – буркнула продавщица.
В парке он отыскал скамейку, очистил от колючего снега, расстелил газету и присел.
«Хм, мудозвон. Видали его! Это почему это я мудозвон или идиот, или кто там еще... Потому что не умею ругаться с людьми? Потому что не заглядываю в рот начальнику? Потому что я косноязычен? Потому что я пугаюсь в присутствии наглых людей? Или, может, оттого, что я всего-навсего человек. Обыкновенный человек, каких много... 
Вот сейчас вернусь домой, заберусь с головой под ватное одеяло и проваляюсь так долго-долго. И никто меня там не сыщет. Ну разве что уборщица тетя Галя. Вот войдет она в мою комнату, заглянет под одеяло, а там я лежу. Весь из себя обыкновенный и добрый. 
– Ты чиво ит?–  спросит она меня на деревенский лад. 
– Сгинь, дурында, так надо, – отвечу я ей таинственно. 
И буду смотреть  из темноты, как волчонок. Если будет надоедать – 
зарычу. 
Она вымоет пол и уйдет по своим делам. А я буду лежать и размышлять, почему все именно так, а не по-другому...» 
Королев поежился от холода и постучал ногой об ногу. Изношенные ботинки давно требовали ремонта.  
«Но с другой стороны, – притопнул Королев, – я ведь не медведь какой-то берложный. Негоже мне под одеялом от людей прятаться. Ну день, ну, может, два, а вылезать-то все равно придется...  Да-а-а, – вздохнул он, – все как-то сложно... Я прямо-таки недочеловек какой-то, что ли... Каждому позволено об меня ноги вытирать, с грязью смешивать, бранить и пугать...» 
Бывало так: глянешь в окно – снег валит, ребятня во дворе на пластиковых поддонах с горки катается, сосед снизу, Генка Бочкарев, на лыжную прогулку собрался, тетя Зоя расстелила ковер, и что есть мочи колотит по нему выбивалкой... И страшно как-то делается. От того страшно, что все как всегда... 
Королев встал, прошелся взад-вперед, и снова присел на скамейку. Неподалеку мужчина в дутой спортивной куртке выгуливал рыжего кокер-спаниеля. Довольно тявкая, пес самоотверженно нырял в сугроб за брошенной палкой. 
«Ну сколько ж можно, люди добрые! Неужели всем так нравится?! Неужели всем так хорошо? И неужто никому не хотелось остановить прохожего, расцеловать его и пожелать здоровья, удачи и счастья? Или купить два кило конфет шоколадных и раздать детворе? Или же броситься к бабке немощной, поднять ее на руки и донести до квартиры, и плевать, если восьмой этаж! Другой человек – чужой. Он гадок, равнодушен, жаден и зол. Он другой, он другой, он другой... 
Хотя, может быть, все совсем не так, и это я всех главнее и необыкновеннее? Может быть, они все завидуют мне? Что ж, если так, то пусть не ждут от меня пощады! Я буду горд и своенравен, как наш кот Сема. И плевал я на них в таком случае! Да-да, я буду выше этого! Пусть знают, гады, кто в доме хозяин! Пусть эти калеки ползут ко мне за советом или за помощью. Но срал я на них с высокой колокольни! Пусть подыхают, мне все равно! Я стану избирательным в выборе слов и выражений. Язык жалких, примитивных существ не для моего тонкого слуха. Совсем скоро я перестану понимать их грязное, пошлое наречие. 
Пока еще не поздно, заклинаю всех вас: молитесь на меня, разбивайте в кровь свои лбы, ибо только так вы можете заслужить мою милость, и не коснется своим черным крылом вас кара великая!  
Неверных, сторонящихся, и прочих смутьянов я буду проклинать и когда-нибудь, они умрут. Одумавшихся и осознавших я буду миловать, но и они умрут когда-нибудь...»

Убрав в сумку палку сервелата, Инесса Михайловна услышала за спиной знакомый голос: 
– Здравствуйте, к праздникам закупаетесь? 
Старушка обернулась и увидела соседку по лестничной площадке Евдокию Александровну.
– Да так, решила вот с пенсии прикупить кое-чего к столу. А вы домой сейчас? 
– Домой, только хлеба возьму, – Евдокия Александровна взгромоздила сетку с продуктами на пустующую витрину, – покараулите мое добро?
– Конечно-конечно, оставляйте,– кивнула Инесса Михайловна.
Соседка поспешила к кондитерскому отделу, где уже собралась небольшая очередь. Полная женщина за прилавком швыряла мелочь в металлическую миску с таким остервенением, что покупатели невольно вздрагивали.   
Через десять минут пенсионерки вышли из магазина. 
– Эх, а снегу-то навалило за ночь, – перехватив из руки в руку тяжелую сетку, натянула варежки Евдокия Александровна, – Васятка мой вчера все ноги промочил, гулямши. Слякоть-то какая была. А сегодня морозец крепкий, аж щеки жгет. 
Осторожно, боясь поскользнуться, старушки поковыляли по многолюдному проспекту. 
– А я-то как мучилась вчера, – Инесса Михайловна взяла соседку под руку, – как погода меняется, суставы ныть начинают, и я в лежку. Врача на дом вызывали. Сказали, что это у меня ревматизм. Мол, возрастное это, старческое. Таблетки какие-то прописали и мазь...
Подруга сочувственно качала головой. 
Они сократили путь через парк и вскоре оказались на запорошенной детской площадке во дворе панельного девятиэтажного дома. 
У подъезда топтался сутулый человек в ондатровой шапке и лоснящемся старомодном пальто. Он неуклюже переваливался с ноги на ногу и что-то бормотал, спрятав лицо под мохеровым шарфом. Изредка он вынимал руку из кармана и кому-то грозил кулаком. 
– Вить, а ты чего это тут мерзнешь, а?– Инесса Михайловна стряхнула снег с его плеча. 
Витя энергично замотал головой и, освободив рот от шарфа, по-детски улыбнулся.  
– Да Королева эта, опять, небось, уборку затеяла, вот и выгнала бедолагу, чтоб не мешался, – сказала соседка.
– Ну, Салтычиха! Сердца у ней нету! Больного человека – и на мороз, – 
Инесса Михайловна приобняла Витю за талию. – Давай-ка, пойдем, родненький, я тебя чаем с зефиром угощу... 
Старушки пропустили Королева вперед и вошли в подъезд следом за ним.

ЖРЕЦЫ СМЕРТИ

В нашем поселке стало совсем худо. Колхоз давно развалился, молодежь разъехалась кто куда, мужики бухают, работы нет.
Многие мужики в Москву уезжают на заработки. Находят себе хозяина и едут либо на стройку, либо квартиры ремонтировать, либо еще куда-то. Хорошо, если хозяин вообще им заплатит, а то порой случалось, что отрабатывали мужики, а хозяин на них ментов натравливает, они же без прописки все. И все, везут наших лопухов без копейки денег в кармане, обратно в поселок. Работнички хреновы! 
Раньше мы металл сдавали одному приезжему. Все что можно поснимали, будь то медное или алюминиевое. Когда из цветмета вроде бы ничего уже не осталось, мы выходили на трассу и срывали дорожные знаки. За это многих посажали. По скорости исчез и сам приемщик. Совсем отчаявшиеся, обворовывали дачные домики горожан. Сейчас дачники ничегошеньки не оставляют в своих домиках, все увозят с собой. 
Летом нашим дельным мужикам хорошо. Летом – рыба. Летом – ягода. Летом – гриб. Летом – полон огород. Можно столько заработать, о-го-го! Дельный мужик летом пашет как проклятый. Но остальные… Какие, к лешему, грибы, ягоды, рыба, когда такие погоды стоят чудные! Кому охота шастать, согнувшись крючком, по лесу в поисках земляники или вставать ни свет ни заря и с удилищем на плече, идти на реку кормить комаров? Ведь гораздо приятнее взять у тети Шуры поллитру и выпив ее, проваляться под березкой весь день. А к вечеру оклематься, взять в долг еще одну поллитру, нарвать в огороде смородины, выпить, закушать спелой смородинкой и тут же уснуть. Ну чем ни курорт? 
Но это – остальные. Мы с Колькой Торчиным не такие. У нас круглый год постоянный заработок. Мы копаем могилы. Люди, слава богу, мрут у нас в поселке часто, и мы без работы не сидим. Репутация у нас с Колькой отличная. Мы много не пьем, не дебоширим. Как кто умрет, только меня да Кольку и зовут. Так за нами эта должность и закрепилась. Никто на наш хлеб не позарится. 
Раньше копали Сашка Селезнев да Васька Бровко. Но они, во-первых пили по-черному, во-вторых, матерились возле могилы (что непростительно). Поэтому от них и отказлись. Зовут нас с Колькой. Который год уже роем, и ни одной жалобы. 
У нас с Колькой даже есть свои «фирменные надгробные речи». Вот, к примеру, заканчиваем мы копать, и я, склонив голову, вполголоса, нарочно  делая паузы в словах, произношу: 
– Вот так вот, был человек, и нет его…
После моих слов родственники обычно плачут. 
А Колька, тоже склонив голову, тихо говорит:
– Все тама будем.
После его фразы слезы на глазах у скорбящих высыхают, и в их сердцах, как утверждает Колька, зарождается непонятное чувство неизбежности и «предначертанности». Скорбящие успокаиваются. 
А я уже мысленно подмигиваю Кольке и прикидываю, как мы сейчас  выпьем и закусим на халяву, еще и деньги за работу получим.
Мы с Коляном профессионалы. Мы психологи. Мы могильщики от бога. В поселке к нам относятся с уважением. Вот раньше ни одно гулянье без гармонистов не обходилось. Гармонисты были всегда в почете и пользовались успехом у девчат. Времена сменились, и теперь мы с Колькой первые парни на деревне. На поминках Коля, словно тамада на свадьбе. Он чувствует здесь себя руководителем. Мы с Колькой – «жрецы смерти», как баба Рая иногда шутит.
Самые хорошие дни для меня и Кольки, это когда у нас выходит по два, а то и по три заказа в день. В других-то деревнях нас ведь тоже знают и приглашают копать. Конечно, выматываешься за день как кобыла заезженная, зато сыт и при деньгах. Колька вот на вырученные деньги себе баню отгрохал в том году. Я мотоцикл купил с коляской, жену и детей приодел, ремонт сделал в доме. 
Вот, собственно, и все, о чем я хотел вам поведать. 
Ах, да! Мне часто снится очень странный сон. Снится мне, будто бы все на Земле примерли, кроме меня и Кольки. Чтоб не остаться без работы, я решаю Кольку убить. Как только я заношу топор над его головой, он падает на колени и дико кричит: «Не убивай, друг, кто ж тебе могилу поможет рыть?!» И я просыпаюсь. 

Марина СТЕПАНОВА

Родилась в Оренбурге (1963). Окончила Минский государственный педагогический институт иностранных языков. По образованию филолог, учитель английского и французского языков. Работала по специальности, училась в аспирантуре, защитила диссертацию. Основная работа – на проектах международных организаций. Переводчик-фрилансер, с 2008 года живет в Лондоне.

НОВАЯ ЖИЗНЬ

Кто-то начинает новую жизнь по понедельникам, кто-то 1 января каждого года, а Анна решила начать все с чистого листа сегодня: в пятницу, 31 декабря, в 23.40. 
Точного сценария новой жизни у Анюты нет. И это она сделала преднамеренно. Если все спланировать, просчитать, прописать, учесть все риски, вычесть неудачи и неприятности, то жить будет очень скучно. Согласитесь. Неинтересно. Пусть будут сюрпризы. Приятные и не очень. Самое что ни на есть настоящее и захватывающее реалити шоу. Но – с Аней в главной роли. И будет наша героиня непременно красавицей, как бабушка, умницей, как мама, и сильным, волевым человеком, как папа. Это все в ней есть, и не воспользоваться таким подарком судьбы – просто грех. 
Знаете, чего бы Ане хотелось сделать сейчас больше всего на свете? Набрать в легкие побольше воздуха и закричать на весь мир: «А-а-а-ня!», взмахнуть руками, как крыльями, и полететь... Почему-то Анюте кажется, что этот крик вырвет из нее навсегда и унесет с собой все ее страхи, сомнения, нерешительность, неуверенность в себе. Улетят они куда-нибудь далеко-далеко в космос, в беспредельность, в бесконечность и больше никогда к ней не вернутся. И она сможет всегда оставаться самой собой. Хорошей и плохой, грустной и веселой, умной и глупой, мудрой и наивной, но Аней. Одной единственной и неповторимой. В новой жизни она опять начнет верить в сказки и Деда Мороза, и все получится. Теперь Аня знает, что у нее есть своя звезда, которая всегда будет освещать ее тропинку в большой мир счастья. И если не свернуть с этой дорожки, ничего плохого никогда не произойдет, потому что это просто невозможно. В новой жизни ее мир будет совсем другим, и люди в нем будут приветливее, умнее, доброжелательнее. Вот, собственно, и все планы. 
Вдруг Анюте стало невыносимо страшно и очень холодно. Сердце заколотилось так, что его удары слились в один громкий гул, оно буквально взревело, как реактивный двигатель. Пора! Аня оттолкнулась... и... полетела... «А-а-а-ня!» – разлетелось по всей вселенной.
Дальше все случилось именно так, как Анютка и предполагала. Страх в одну секунду испарился. И вот ее держат чьи-то сильные, теплые руки. 
– Добро пожаловать, Анна, – Петр Семенович устало улыбался. – Как добралась? Без приключений? 
Пока Анюта размышляла, что бы ответить, дверь открылась и в комнату вбежала симпатичная молодая девушка. 
– Петр Семенович! Уже без пятнадцати двенадцать, Новый год на носу, а роженицы идут и идут. Их аж три уже в приемном покое! Что делать?
Петр Семенович, глядя на Анюту, серьезно ответил:
– Катюша! Как что делать? Скажи, что на сегодня прием окончен. Пусть приходят завтра. А еще лучше – числа 2 января.
– Ага, – Катюша вылетела в коридор.
Петр Семенович подмигнул: 
– А ты наверняка думала, что все будет просто и легко в этот раз. И не надейся...

Поэзия

Марина КУЛАКОВА

Родилась в Горьком. Окончила филологический факультет Горьковского госуниверситета и Высшие литературные курсы при Литинституте 
им. А. М. Горького. Работала учителем в сельской школе, занималась газетной, теле- и радиожурналистикой в Нижнем Новгороде. Была инициатором создания и соредактором журнала «Urbi» (1991).
Публиковалась в журналах «Нева», «Москва», «Литературная учеба», «Юность», «Новый мир», «Крокодил».Автор ряда сборников стихов и эссе. Стихи переводились на сербский, немецкий, английский, грузинский, армянский языки.
Руководитель объединения «Светлояр русской словесности». Член Сою-
за российских писателей. Живёт в Нижнем Новгороде.

Я ЖЕНСТВУЮ – ТЕБЕ...

*  *  *

Она была Корабль. Она жила на суше.
На суше родилась, и выросла. И вдаль 
ей вовсе ни к чему. Не бередите душу. 
Она и так Корабль. 
Легко ли ей – в дому?

Но здесь ей надо жить. 
И будет жить – как надо.
Как требует земля. И скажет: «Я люблю»
Всему, что рядом с ней. Тому, кто с нею рядом.
А после будет смерть. 

Как парус – Кораблю.

Взойдя на коня

Даже одна женщина, взойдя на коня,
становится конницей.
Взойдя на коня, конница удаляется.
А ей навстречу – луга и поля, – земля – много земли, и леса, и холмы,
 и звонница.
И она всё увеличивается, а не умаляется.

Женщина втайне, сама по себе, сказать по секрету? – звучит как 
генщина.
Генный поток-исток, и-сама-история.
Женщина (генщина) – генная территория, –
как Рязанщина, Тамбовщина и/или Смоленщина.

И на горле-жерле-ожерелья – (г/ж) – чередование, чередование –
ты же очей помрачение – оно же – очарование!
Чередованье согласных и не вполне согласных во мне, и во вне, – 
всё продолжается.
Конница всё удаляется,
всё приближается.

Эквиваленты

Будем жить! – своими эквивалентами, –
мало ли? –
земли, валуны, реки, интеллекты –
это мы. 
Русские – неисчислимы
ни в долларах, ни в рублях
ни в единицах штатных,
ни в боевых полях
Пусть доллар, гашённый русскостью,
пенится и шипит.
Прощай, доллар! – с радостью и грустью, –
без обид.
Эквиваленты – гибкие, 
эквиваленты – вьются,
Вьются и развиваются миллионами лент.
Эквиваленты – сыпкие, зыбкие, не всем даются.
Но, эквивалент, помни – ты всего лишь
Допустим, денежный – 
эквивалент.

Ты – замена. Подмена усилия(м) и кровотока(м) –
Падаешь, поднимаешься и уходишь в песок,
Ты извиваешься в банке финансовым потоком.
Ты подмена – вот и выходишь боком,
Вот и стучишь в висок. 

Эквивалент!  Жизнь – тоже горючее.
Ещё какое! – лучшее.
Неминучее.
Но всё – не выгорит, встанет из огня – Отчизна, сёстры, сыновья, 
родство –
Куда там, денежный! – есть много, что круче, 
перед чем – тебя, денежный,  просто нету,
а у нас – сокровища.
И торжество!

Женствую

Я женствую. На кухне. Баклажан
мне подчинен и много разных  перцев.
И иноверцев, и единоверцев – я всех склоню служить тебе.
Ты зван 
и призван быть со мной,
тебя кормить – высокое блаженство,
и оттого я ощущаю женство
своё, 
своих сторон 
и стран.

Я женствую – тебе.
Не торжество, не жертва. 
Не шествие с огнём,
а женствие огня.
Блаженство ты моё,  творимое блаженство
Я женствую тебе
меня.
Тебе – главенствовать.
Мне – женствовать.
Благоночествовать  – 
и благоденствовать!

Топонимика

Расстаться не получается.
Простираюсь к тебе, повторяю скомкано, 
смято, как простынка, –
как скатерть, you, дорожка, –
как на скуле (скула, скула!.. скула…) – дождинка,
вот я, – Варварка, 
я, – Звездинка… 
Простираюсь, иду,  
улицы тобой проторяла, собой повторяла,
ласку твою собирала, копила тихо,
и она длится теперь в крови 
километрами, верстами –
Варварка, Звездинка – это всё я… иду. 
Это я – Ковалиха, Студёная, 
это я – Горького, Горького площадь, – до чего же
Можно дойти… 
впрочем, каждый из нас немножечко площадь…
Вот и я…   от Минина до Пожарского –
я с тобой! Ну, пожалуйста…
не!.. Холодно, и не мелко. 
До пяти. До восьми углов! – в круге, по кругу…
Неопознанная – не своя тарелка…
И неузнанная – да, немеряно, вот и не мелко. 
Не свои сани? – своя веревка…
Ты Покровка,  и я
Покровка.
Покровка, Покровка…
А внутри  
Стрелка.

Руководство по управлению душой

Душой необходимо управлять.
Она довольно сложное устройство.
Такие специфические свойства,
Как безрассудство, страсти и геройство,
А также беспокойство без причины
В душе необходимо
            Подавлять. 

И эти петли, петли, повороты
И головокружительные взлёты,
Когда от жизни, смерти и бессмертья –
Всего один, один лишь только миг!
Один, один невыдохнутый крик,
Восторг – и расстоянье в четверть сердца!

Как хочется достичь в одном броске – 
И смерти, и бессмертия, 
И жизни!
И завышая скорость на витке
Рычаг неведомый вдруг ощутить в руке,
Рвануть его!!
Лишь вечность потревоженная взвизгнет,
Когда ты вдруг
Не выйдешь из пике.

Но что я… право, говорю?
Я отвлекаюсь. Извините.
Вы записали? Зачеркните. 
Вы слушали? 
Благодарю.
Итак,
Душой необходимо управлять.
Она – довольно сложное устройство.
Такие специфические свойства, 
Как безрассудство, страсти и геройство,
А также… 

*  *  *

Я – Коза.
У меня глаза 
        раскосы с сумасшедшими зрачками, словно мир перевернулся, 
улетел и не вернулся, 
но потом во мне очнулся и немного покачнулся, 
но, конечно, уцелел. 
И конечно, улыбнулся.
Я – Коза.
Я, конечно же, рогата, потому что я богата, 
всех цариц и варвариц –
я богаче, – всех банкиров, и слонов и бегемотов – 
Я на новые ворота 
насмотреться не могу!
И других сокровищ много, а кого-то, а кого-то больше жизни 
берегу!
Я – Коза.
Я дерзила очень много, – 
и верзилам, и грузилам, и гранит наук грызилам! 
И за дерзость, по итогам, 
прозываюсь Дереза.
Я – Коза.
Я могу богиней Сатис 
становиться 
и бодатис, и красатис, и плясатис – лучше всех!
Знаю лучшие поляны, города и океаны, где скопилось 
много праны,
или вкусный есть орех.
Никогда я не рыдаю, не тоскую, не страдаю,
не скучаю и не злюсь!
А творю и вытворяю,  и бодаю всех, бодаю,
никого я не боюсь!
Я – Коза.
Если вдруг я попадаю в сети ласки, строю глазки,
или закрываю глазки
чувств предчувствуя накал –
будь Зевесом, Ахиллесом, океаном или лесом,
хулиганом, атаманом, королём, поэтом, паном,  

– будешь  Пан – или пропал! 

Этнолингвистика

Что варяги русь – доказать берусь,
И не варяги русь – показать берусь:
Русь восходит к первомолитве, 
Первоклятве и первобитве.

Русла рек русь пролагали, вёсла предков им помогали.
Русла, русла дают ответы. 
Русь – воленье всего – к свету!
Если я за весло берусь – под веслом – Русь.
Если я лететь соберусь – под крылом – Русь
И впереди – Русь!

Николай АЛЕШКОВ

В этом году исполнилось 75 замечательному поэту, главному редактору журнала «Аргамак» Николаю Алешкову. 
Вся жизнь Николая Петровича связана с родной Камой. Здесь, в селе Орловка Челнинского района Татарской АССР, он родился. Отсюда уходил служить в армию. Здесь сменил множество профессий, пока не стал, наконец, профессиональным литератором. И сейчас Николай Петрович продолжает жить в городе Набережные Челны, везет на себе неблагодарное, на благородное издательское и редакторское дело, внося ощутимый вклад в русскую культуру многонационального Камского региона. 
К сожалению, имя талантливого русского поэта мало известно широкому читателю, хотя публикаций и престижных премий у него достаточно. Так уж получилось, что наша критика, подобно заезженной щербатой пластинке, повторяет, не боясь стыда, имена одних и тех же пятнадцати человек, совершенно разных по уровню своего  творческого дара, но одинаково преуспевших на стезе литературного пиара. 
И совсем неслучайно мне хочется представить  уважаемого автора читателю журнала «Нижний Новгород». И не только потому, что наш город – 
столица Приволжского федерального округа, к которому принадлежит и Республика Татарстан, где всю жизнь живет и работает поэт.У этого желания (и на мой взгляд,  даже необходимости!) есть и чисто географический эквивалент – 
ведь Кама, как известно, впадает в Волгу. И неслучайно в одном из своих самых  сильных стихотворений Николай Алешков пишет:

Долго смерти ждать иль недолго, –
Здесь меня похоронят пусть!
Я  по Каме впадаю в Волгу 
и взлетаю на Млечный Путь.

Хочется пожелать в этот юбилейный год Николаю Петровичу здоровья, творческого долголетия и всего-всего самого доброго! 
           									Евгений ЭРАСТОВ, поэт, член Союза писателей России

ЛИШЬ ПОСЛЕ СМЕРТИ Я ВЕРНУСЬ ДОМОЙ

Не разминуться

Он свернул налево, я шёл прямо.
Кто кого задел? И в чьей стране?
Человек, похожий на Обаму,
по Анапе шёл навстречу мне. 

Я сдержался. А вот он с нахрапом
по-английски что-то говорил.
За моей спиной была Анапа,
а за ней  Россия – до Курил...
А потом был суд. Снимите шляпу!
Вы мне подскажите, Ваша честь,
городок, похожий на Анапу,
рядом с Вашингтоном тоже есть?

В Штаты я, конечно, не поеду.
Русский в тех краях – незваный гость.
Над фашизмом праздновать победу
нам придётся в этот раз поврозь.

Русь моя, цветочки полевые!
Я не толерантен, может быть...
Штраф платить? Так это не впервые,
я готов и негру заплатить.

А наутро (оба мы упрямы.
Угадайте, кто из нас свернёт?)
человек, похожий на Обаму
мне навстречу по морю плывёт.

*  *  *

Что ж, поваляться на сене
рад я, покуда тепло.
Кроны берёз предосенних
солнце уже  обожгло.

Не ухватиться за лето
роще в прощальном огне.
Вечная тема поэта 
снова стучится ко мне.

Ветер багряное знамя
вскинет, листвою шурша.
Много об осени знает,
встав на пороге, душа.

Есть в красоте увяданья
отзвуки горестных тем
Мир обещает свиданье
будущим летом не всем...

*  *  *
    
Трава, прибитая морозцем,
похрустывает под ногой.
И чаги тёмные наросты
мелькают в рощице нагой.

И небо с отблеском металла
глядит в покорные глаза
берёз. Давно ли в них метала
и гром, и молнии гроза?
И выворачивая корни,
валил подружек ураган... 
Кричали гуси, ржали кони
и выл из будки пёс Полкан.

В избе у камских побережий
молилась мать, целуя крест.
А сын, нежданный гость приезжий,
не узнавал знакомых мест.

И мнилось сыну – этой роще,
с небесной волею мирясь,
и тяжелее жить, и проще
в любую стынь, в любую грязь.

Утихнет ветер – зимний, хлёсткий.
Весной воскреснет мир живой,
и зашумят опять берёзки
своей окрепшею листвой.

О чём же Господу молиться
под солнцем или под луной,
коль неизбежное случится
с природой, с вами и со мной?

О чём молчат и лес, и Кама?
А журавли летят, трубя...
О чём твоя молитва, мама?
– Я, сын, молилась за тебя...

*  *  *

Не потекут обратно реки,
не повернётся время вспять.
И распрощались мы навеки,
и больше нечего сказать.

Но бесконечно память длится,
и перелистываю я
любви пресветлые страницы
в печальной книге бытия

*  *  *

Вне времени – ни летом, ни зимой –
На грани чуда пересотворенья
лишь после смерти я вернусь домой –
туда, где жил когда-то до рожденья.

И буду ждать, томиться в том раю,
на той далёкой Млечной переправе –
куда же в этот раз печаль мою
рука Отца Небесного направит.
Лукоморье 

Между сосен тропинка лесная
в Лукоморье зовёт, на траву.
Что такое свобода – не знаю,
я по воле небесной живу.

Это облако белое – чудо!
Все ли реки впадают в моря?
– Мама, мама, я взялся откуда?
Улыбается мама моя...

Мне б увидеть любимого брата!
Брат играет – гармошка поёт.
В смерть не верю, Есть точка возврата.
В детство выбегу я из неё...

*  *  *

Памяти брата Саши

Только услышу – гармонь заиграла,
сердце на миг встрепенётся в груди...

Лёгкое пёрышко с неба упало,
утро настало, вся жизнь впереди.
Песня исчезнет и снова... приснится.
Вот я бегу босиком по тропе
сквозь золотистое поле пшеницы
солнцу навстречу, навстречу судьбе.
А за околицей, а на лужайке –
праздник престольный, Кузьма и Демьян.
Там на гармошке и на балалайке
брат мой играет, не нужен баян.
Песню подхватят и бабы, и девки.
Сдвинут стаканы молчком мужики.
И далеко разлетятся припевки –
до горизонта, до самой реки...
Вдруг – из района товарищ. Вопросы:
– Что за гулянка? 
                              Ответят ему:
– Это Орловка вернулась с покоса,
с дальних лугов аккурат на Кузьму.
Небо в глазах опрокинется навзничь.
Воздух июльский полынью горчит.
И одноногий Максим Афанасьич:
– Мы победили! – сквозь слёзы кричит. –
Руку подай, одногодок Петруха!
Мне деревяшка житья не даёт!
Мы-то живые... Другим невезуха –
тем, кто с войны никогда не придёт.
На зиму хватит и сена, и хлеба.
Раны болят? Потерплю, заживёт...

Русская песня, дороженька в небо,
только услышу – зовёт и зовёт.
Спеет пшеница. Луга покосили.
И нагулялись. Пора и домой!

Как же охота вернуться в Россию
послевоенную, Боже ты мой! 

Воспоминание о моей маме 

От зимнего солнца закапало с крыши
уютного домика бабы Мариши.
С карниза сосульки висят, как свирели.
С них в марте капели вовсю зазвенели, 
а к бабе Марише скворцы прилетели,
уселись на крыше...

И внук её, Юрка, беспечен и весел,
на старой рябине скворечник повесил.
Мариша и рада – чирикают пусть
и в дом не пускают унынье и грусть.
Хоть место известно на сельском погосте,
ещё в домовину не просятся кости.
Из города – видишь – нагрянули гости:
три сына, две дочери – мама, встречай!
В твоём самоваре – особенный чай.
Все взрослые стали. И хлеба не просят.
Мариша смеётся: «Наверно, не бросят.
Видать, пятерых поднимала недаром...»
А Юрка: «Бабуля, следи за базаром,
ты самая главная в нашем роду!»

На яблонях почки набухли в саду...

Найдут сыновья молоток да топор
починят калитку, поправят забор.
А в горнице снохи – и хохот, и топот –
пельменей настряпают, баньку натопят.
Румяны бабёнки, румяны блины!
Сто лет бы жила – от весны до весны...

Дмитрий БОБЫЛЕВ

Родился в 1987 году в городе Серове Свердловской области. Окончил Нижнетагильскую социально-педагогическую академию. 
Участник V Регионального совещания молодых писателей в Челябин-
ске, XXXI Конференции молодых литераторов Северо-Запада в Санкт-Петербурге. Автор трех сборников стихов. 
Живет в Санкт-Петербурге.

НЕ ТУДА ПРОСНЕШЬСЯ, НЕ ЗНАЯ БРОДА...

*  *  *

На летней ветке – хочется не видеть – 
Забыть, что неизбежно время выйдет –
Болтается заплатка – желтый лист.
«Столь нежные для колкостей земли,

Куда вы исчезаете, русалки? 
С приходом холодов». Листочек жалкий
Летит в костер. От жара муравьи
Бегут по сторонам. К ее брови

Березовое семечко пристало.
Срывая лепестки, начнет сначала.
От желтой серединки до меня –
Одна босая тонкая ступня.

*  *  *
.
Простор горчит, сквозной и беспредельный,
Луна – до невозможности большая.
Деревья – чудаки – растут отдельно,
Но ветер листья все-таки смешает.

На красное словцо – златая повесть,
И – зачастили вдруг, перебивая,
Когда, на всю округу слышный, поезд
Вспугнул блажную суетную стаю.

Недолги листопадные беседы.
Умолкли, недосказанностью маясь.

На пристани оставленные кеды
Стоят, холодным небом наполняясь.
Жизнь

Нашли Ивашку возле речки –
Замерз, сердешный.
Он знал особое словечко,
Он был нездешний.

Растил Ивашка в огороде
Одни ромашки.
Грустил порою, что не всходят
Цветки с рубашки.

Прогнал жену свою Ивашка
За то, что злая.
На франтоватые фуражки
Глядел зевая.

Лепил детей себе из глины –
Эффект плацебо.
Он умер, поднимая ливни
Опять на небо.

*  *  *

Не туда проснешься, не зная брода,
Выдыхаешь воду – и мертв, и жив,
Мимо окон ходит огромный кто-то,
Доставая верхние этажи.

На щеке дрожит золотая смолка,
В янтаре беспечно застыл жучок,
Работяга пашет асфальт каёлкой,
Каждый раз промахиваясь в сапог.

«Работяга вечный, жилет сигнальный,
Почини мне воздух, долби скорей!»
Заливает хлорным потоком спальню,
На волнах – акулы, цари зверей.

Исполин посмотрит в твою бойницу.
Не успев отпрянуть, застыл в глазу,
Открываешь, что научился сниться,
Стиснув зубы так, что ломаешь зуб.

*  *  *

Я вошел в лютеранский собор –
Стрельчатые окна, рельефные витражи –
Огнегривые львы и исполненные очей
Волы, и щиты, и стрелы.
Тайны и трепета в предвкушении,
Я поднимался по серым ступеням все выше –
В обитель летучих мышей.

На втором этаже репетировал ВИА:
Славим Твое имя,
Славим Твое имя, –
Их инструменты сверкали, горели глаза.

И Бог их услышал.

Но в этот самый момент сфальшивила нота.

В коридоре я надел шапку,
Потому что на улице
Пошел снег.

*  *  *

Осень начнется отсюда:
Доклюешь голубиные крохи,
И уже в другую эпоху
Идешь мыть посуду.

А утром – пора обувать глухие ботинки,
Идти шуршать листьями,
Чтобы лучше их помнить,
Когда холодная мисс заведет свою мистери,
Лицом ловить паутинки.

И по́лно
Жалеть, что не улетаем мы.

Нам спасаться не чаем, не пледом и не любовью –
Там, по большой реке, все плывет к твоему изголовью
Бумажный кораблик,
Тяжелыми листьями заметаемый.

*  *  *
Оранжевый, как небо в январе,
Светающее все же потихоньку, –
Возьмешь в ладони робко, что иконку, –
Не выронить бы да не обгореть…

Ветвящийся рисунок тонких жил –
Такой носил на крыльях птеродактиль –
Древнее броши на музейном платье,
Запутаннее локонов и лжи…

В осеннюю ладонь твою вместит
Кленовой пятипалости пожатье
Предчувствие зимы и шелест платья,
Бежавшего пылающей горсти.

Догхантер

Вот такой рассказ – подходящий, чтобы посидеть, повздыхать, языком поцокать, философски заметить: «Так они и жили…», сплюнуть горькой слюной на снег.
Он – догхантер, Пашей зовут, к примеру, по утрам, крысид замешав с сосиской, по пути на учебу свои гостинцы тайно сеет на тротуар.
А она – волонтер, и зовут – Ирина, всё собачки, кошки, помочь в приюте, объявления клеит: не проходите, накормите славных пушистых псов.
У Ирины пальцы нежны и тонки, гибкий стан, хрупкий стан, под глазами тени, волос черен, а кожа бела как снег. Так и хочется вылизать эти пальцы, эти тонкие ноги, все это тело, если только мама уйдет на смену и не надо бежать в приют.
Он, конечно, ей не сказал ни слова о своей идее, своих деяньях, что собака – машина для злых укусов, что выгуливать надо, надев намордник, ничего ей не говорил. Он глядит в глаза, под глазами – тени, от которых кажется взгляд взрослее, от которых кажется взгляд мудрее, от которых Паша не спорит с ней. 
Только раз поссорились чуть, заспорив о бессмертных о человечьих душах, говорил догхантер: собачьи  – смертны, волонтер: тогда и людские – тоже, и себе тут противоречит церковь, отвернулась прочь, прикусив губу. И вообще, однажды ушибла ногу, сорвалась со скутера, месяц боли, поняла, что ТАМ ничего не будет, тишина, покой, темнота, и ладно. Потому умирать нипочем не страшно, даже лучше – юным, без лишних хворей, навсегда остаться в моменте счастья. Посмотри, Павлуш, вот щенок без морды, изувер петарду запрятал в хлебе, год леченья, бездомный, кому он нужен, наш приют собирает большие средства.
Так они гуляли: с утра – догхантер, вечерами – любитель бездомных тварей, целовались жарко в норе подъезда,  он дарил букеты излишне белых, совершенно белых, почти бумажных, непахучих совсем цветов.
На цветы-подарки нужны монеты, Паша – юный worker – идет в больницу, подработка легкая санитаром, для студентов, можно неполный день. «Морг налево» – указывают, заходит: нараспашку двери, сквозняк и холод. В коридоре голой лежит старуха, как в чулок затянуто птичье тело, на стерильно нищей лежит каталке, в коридоре общем желтеет сухо. Санитары топчутся, наблюдая, как вскрывают труп молодого парня, «это тот, что голову проломили в подворотне темной сегодня ночью», – говорят со знаньем, смакуя фразы, вытирая руки о грязь халатов, одинокий, жалкий, совсем ненужный, на столе соседнем желтеет мозг. 
На больничный двор выбегает Паша, от позора мертвых бежит подальше, от поганых взглядов спешит на воздух, от мощей старухиных птичьих прочь. Из кармана выскользнула монета, покатилась долго – уклон, наверно, – покатилась звонко, шаги стучат, не желает падать, и – не успела.
Умереть – вот самая злая слабость, «облажался – умер», – стучит под кожей, ощутимо бьется живым теплом.
…Говорили ей: не ходи, опасно, там одни бараки, одни трущобы, там одни опойки, ты, мать Тереза. У Ирины серые, как над Финским над холодным зимним заливом небо, у Ирины синие, как над летним драгоценным солнечным Петергофом – очень синие, если Ирина злится, у Ирины небо свое в глазах. Так взглянула с прищуром сине-сине и пошла Ирина, одна, конечно, не пойти нельзя: без нее погибнут никому не нужные песенята, виноваты разве, что вы боитесь. И – конечно, свора, собачьи свадьбы, и никто не вышел, услышав крики, и легко догнали, и тело рвали, слишком хрупкое для района тело. 
И романтики не было здесь нисколько, псы не вспомнили гуманитарной каши, и на снег совсем некрасиво – красным, только мерзко: не наступи.
И никто потом не сорвался с крыши, не упал в Неву и не вскрылся в ванне, не осталось даже бумажных фото, на которые лить слезу. Паша больше ее никогда не видел, ни во сне, ни на мраморной серой глыбе в окружении белых цветов бумажных, где так серы ее глаза. На девятый день он проснулся резко от удара громкого, от набата, будто где-то упала его монета, наконец упала, навек устав.
Выползает утро, пищит будильник, Паша тихо тащится на учебу, на снегу – дорожка кровавых капель: кто-то нос разбил да испортил снег. Паша больше не делает злых гостинцев, не идет в аптеку купить крысида, отписался от паблика «Я – догхантер», перешагивает пятно.
Из окна подвала глядят бездомно рыльца теплых живых щенков.

Современная классика

Виктор СОСНОРА

Из книги «КАМНИ NEGEREP»
(1988–1996)

ИЗГНАНИЕ И ЛИТЕРАТУРА

Литература

Прежде чем ставить тезу «Изгнание и литература», очертим границы литературы. Я не знаю ни одного, кто б не писал, от маршала мирных лет и до доярок по мерзлой воде – пишут все и не по своей специальности, а художественно. Но это не писатели. Ни один из этих кресел и корыт не написал книгу жизни, и это не литература, а конец.
Сейчас нет народа, есть численность. Вместо того чтобы стать отличным подспорьем в работе, грамотность повлекла за собой всеобщее упование на творчество. Обучившись грамоте под забором на Алтайском хребте, едут в Москву, берут метлу, нюхают клей, женятся на пишущих девушках, пишут романы по 500 страниц, где нет мата, но есть быт. Неталантливо. И это не писатели. И играющий свои бедные и слабые слова под гитару, и кричащий их хрипло и надрывно, и это не литература. Литература потерялась, растворилась в чтиве, в партийных амбициях графоманов. Эти выкрутятся.
Отбросим их и оставим тех, кто пишет для людей. Имея учителями Тургенева, Толстого и Чехова, для людей пишут все нобелиаты. Книги этих, имея достоинства, стали массовым чтивом, у них общедоступный язык, этнос, мораль, это культурно и... безнадежно. Это реализм. Искусства в этом нет, это низкий уровень психики, социальное жеманство и бездуховность, они не имеют никакой личностной роли в мире.
Поэтому я зову к скромности, и если поэта спросят, что такое литература, он может ответить одно – это я; я говорю о литературе, т. е. о себе, а если говорю о себе, то и перехожу к теме «изгнание».

Изгнание

Я буду отвергать тезисы, один за другим. Творчество не акт изгнания, а гром в себе, жизнь с пишущей машинкой, или страусовым пером, кому как лучше. Но в этой грозе есть и просветы быта (к сожалению), чтоб смотреть на людей. И в этих просветах убито много: Аполлинер искалечен и умер от ран, Сент-Экзюпери уводит самолет вне земли, мать Мария идет в гитлеровскую печь с еврейскими детьми, Вирджиния Вулф покончила с собою потому, что война вне ее совести, Лорка расстрелян фашистами, Есенин, Маяковский и Цветаева берут две петли и пулю, Бенедикт Лившиц удавлен дважды. Итак, творчество не акт изгнания, а свободный труд, влекущий за собою убийство извне.
Я прошу обратить внимание, как выбирает бытие, кому жить, а кому быть убитым: реалистам цвет жизни, а эстетикам вспых пуль и круги петли. Эстетик не скрытен, не доброволец, его отделяют от людей, идущих рядами. Но поэт не солдат, смешно и нелепо приравнивать к штыку перо, перо не штык, а часть птицы, в которую наливают чернила и пишут. Я строю в ночь мир, мир построен, «сегодня я гений» сказано, что дальше, что завтра? Ни о каком диалоге с обществом не может быть и речи, общество пишет и читает само себя. Но есть души, и они ждут слов, и их немало, и эту элиту прекрасно понимали и на Западе и на Востоке, но только в 20 веке, когда художников слова смешали с теми, кто пишет, а то есть смешали с грязью – встает вопрос: Катулл, Вийон, Пушкин, Негош, Эдгар По, Гоголь, Велимир Хлебников, эту надкультуру одиночек – куда девать? трактовать? Но и одиночество не изгнание, у него результат – книга, а книга – форма общения. Опростимся ж: есть лишь одна форма изгнания писателя из общества – непечатание, остракизм, а остальные виды изгнаний только следствие. Я не о себе, этим займутся, скажу только, что я автор 31 книги стихотворений, 8 книг прозы, 4 романов и 6 пьес – и все это не опубликовано. Я самый элитарный изгнанник русской литературы, и мою ситуацию можно трактовать шире, как изгнанник из жизни.

Вывод

Сталин пускал из тюрем на смерть, и охотно шли. Поэт-генерал Доватор брал из лагерей тех, кто мог сидеть на коне, имянных и безымянных. Рыжие, саврасые, гнедые эскадроны, построенные треуголами по правилам супрематизма, – кто составляли легендарную бригаду прорыва, – 12 тысяч, все до единого поэты, египтологи, фольклористы, талмудисты, полиглоты, ориенталисты и муэдзины, – то есть все поющие! Их выпустили как собак, их даже не покормили в Казахстане, а кое-как одев, дали по сабле и пустили в атаку. Они мчались на танковую армию Гудериана, безоружные, с одной сабелькой, и рубили танки, прыгали с коней в открытые люки и дрались зубами. Они погибли, погиб и Доватор. Завершен разгром немцев под Москвой. Фельдмаршал Паулюс и немецкий генералитет, потрясенные этим ужасом, вышли к Сталину и сдались в плен. «Это не война, – сказал Паулюс, – это не война». И больше он ничего не мог сказать.
Больше и я не могу прибавить ни слова к теме «Изгнание и литература».

18 октября 1988, Белград

РЕЧЬ О КАТУЛЛЕ

Время

Гай Марий – консул, и Сулла, и он консул, взял Афины, бьет Митридата при Херонее и Орхомене, побил, четыре года воюет на Востоке и вдруг срочный марш в Рим. Оказывается, в Риме еще один консул Цинна разбил мечом сулланцев, с ним соединился Марий, конфискации, они ставят на площади Доброй Богини на колени 100 сенаторов; ночью убили их, бросая в костры. Объявляются новые выборы консулов, во второй раз избран Цинна, в седьмой Марий. Через несколько дней Марий умер. Сулла не стерпел крови за своей спиною, высадился в Брундизии и в начале октября он уже у Коллинских ворот, что ведут в Рим с севера. Марианцы разбиты, Сулла взял Рим. Террор, проскрипции, убиты 90 сенаторов и 2600 всадников. Сулла создает гвардию из десяти тысяч корнелиев – это отпущенные рабы казненных, те, кто доносил на хозяев. Суллу провозглашают диктатором на неограниченный срок, но конец его чуден: он снимает с себя полномочия, едет на виллу, и живет еще около года, охотится, рыбачит и пишет мемуары. Сулла верил в путеводную звезду, называл себя Феликсом, имея ум и вкус, народ он презирал.
Восстание. Спартак не раб, фракиец из царского рода Спартокидов, офицер римских войск, в наказание за что-то попал в гладиаторы; через полгода он вновь свободен и учит фехтованию в той же школе. А потом Спартак бежит, взяв горсть друзей, на огонек в горах собираются беглые рабы, нищие крестьяне, разные, а на них из Рима идет претор Клодий (запомним его!) с тремя тысячами солдат, он занимает единственный спуск с горы, отрезает пути, а наверху сидят 200–300 людей Спартака, плетут веревки из виноградных лоз, из ивовых прутьев, делают лестницы и спускаются в ночь, в тыл. Они не бегут, а нападают, – 
разгром Клодия! Второй претор Вариний, идущий из Рима, разбит, а солдаты входят в войско Спартака. В сенате паника, идут еще два консула с двумя армиями. В битве при г. Мутине Спартак разбил Кассия, наместника Галлии, и повернул в глубь Италии, его армия огромна, 120 тысяч и свыше, кроме италийцев – фракийцы, греки, галлы, германцы. В Риме шум. Сенат ведет на битвы шесть легионов во главе с Крассом, у того чрезвычайные полномочия. Но и Красс разбит не раз, он просит сенат ввести в бой еще двух – Лукулла и Помпея, это уж сверхполководцы. Красс ставит легионы и казнит каждого десятого (своего!) солдата – децимация, как пишут историки, «для поднятия воинского духа». Спартак идет от победы к победе, но не на Рим, ожидаемый там, а договаривается с пиратами и дает золото, чтоб на борту уйти в Сицилию, но его обманывают. И вот Спартак с войском на узком морском месте, и Красс велит рыть ров через перешеек (как Клодий!), чтоб отрезать рабов от Рима. Но в темную ночь, в бурную непогоду, завалив ров людьми и лошадьми, Спартак провел войско сквозь легионы Красса, теперь путь в Брундизию, отплыть, от Италии. Последний бой был в Апулии. Спартак пал на поле, пронзив коня, чтоб не уйти живыми. После смерти его шесть тысяч раненых пошли к северу, где встречают полководца Помпея. «Это я вырвал корни рабской войны, – писал Помпей, – они дрались как герои». Они дрались против 90-тысячного состава Помпея, один к 15, и среди них шесть мальчиков – сыновей германского царя Кригса и пять внуков царя-грека Эномая . Это были уже не герои, а дети, одни без Спартака, и эти шесть тысяч распяты на крестах по дороге от Капуи до Рима. Плутарх, Саллюстий, Тацит единогласно восхищены Спартаком. Интересно отметить: 120 тысяч спартаковцев 4 года ежедневно ели, пили и ковали оружие в центре Италии, беспрепятственно.
С 1 января Цицерон консул. Великий Цицерон считал, что историю должны писать одни ораторы, красноречиво, ведь оратор это эффект, тембр, жест, театр, так и возник «заговор Катилины». Что кричит Цицерон о политической программе Катилины: «Он хочет предать Рим огню и мечу!» – сильно, но не конкретно. А о самом Катилине Цицерон пишет: «За последние годы в Италии нет ни одного убийства, отравления, прелюбодеяния, изнасилования, грабежа, растления малолетних, где б Катилина не был организатором и участником». Вдохновленный этими сведениями Цицерона-непогрешимого Плутарх пишет, что Катилина изнасиловал собственную дочь и жил с нею, а брата убил. Дальше – больше: «Катилина и его люди ели мясо, отрезанное от римлян!..» Между тем четыре года назад Катилина претор, наместник провинции «Африка», он легально выдвигает в консулы себя – пять раз, не прошел, проваливают, не заступить пост Цицерона, и он покидает Рим, мирно. Когда Катилина уехал, Цицерон вскричал на весь Рим: «Он уехал, он удалился, он бежал, он вырвался!» А Катилина в Этрурии объявляет себя консулом, считая, что так Риму лучше. Его дело! А друг его Корнелий Лентул шумит в Риме, требуя себе власти, а трибун Леций Бестиа всенародно критикует Цицерона. Великий Цицерон в страхе – вот-вот снимут, и тут на сцену выступают аллоброги. Кто это? Малое племя, униженное налогами, пришли в Рим с жалобами на магистраты. Лентул шумный внушает им золотые надежды, но аллоброги уже знают римлян по своей спине и доносят Цицерону, что Лентул его не любит. Цицерон видит тут заговор и говорит аллоброгам: а вы потребуйте от Лентула письма, где б он своею рукою написал, что переманивает вас против меня. И Лентул, и другие дают эти письма аллоброгам, это в Риме в порядке вещей, ведь консул сменный, ежегодный. Аллоброгам дают письма с подписями и печатями, что им! Им-то ничего, а Цицерон берется за режиссуру. В ночь на 3 декабря аллоброги с Титом Вальтурцием (катилинарий!) едут из Рима, вот и Мульвийский мост. – Стой! – окружают солдаты, приказ Цицерона задержать, обыскать! Ищут, вот и письма, драгоценные документы, эти бумаги на коне везут к Цицерону, и он кричит: арестовать! Утром в заседании сената допрос, писал ли Тит Вальтурций письма – писал, а что, все пишут, – не что, а кто, кто еще с тобою? И Тит говорит, кто. О чем же письма, в конце концов? О том, что без Цицерона при новых консулах племенам аллоброгов будет лучше. Заговор раскрыт, толпы, Цицерон купается в овациях, он читает знаменитую речь, где в начале говорит: я Ромул, а в конце я Помпей. Катилинарий под арестом. Тогда говорит претор Гай Юлий Цезарь, против Цицерона, что это провокация и суд незаконен. Но Цезарь еще не тот Цезарь, молодой, и пятеро жертв драматургии великого оратора – удушены в подземелье Мамертинской тюрьмы, их имена: Лентул, Цетег, Габиний, Статилий и Цепарий. «В результате» этой инспирации Цицерон стал отец отечества, император в мирной тоге. На этом деле он заработал 7,5 миллионов сестерций (по конфискациям).
Я не называю дат, а одни имена, я крашу статью в тон Катулла, его время, и ни об одном из этих событий Катулл не написал ни буквы.

Жизнь

Гай Валерий Катулл родился в г. Вероне, в долине По, в Цизальпинской Галлии, чем занимались отец-мать, неизвестно, древний богатый род Валериев с линиями от этрусков. У отца Катулла вилла на юге озера Гарда, где жил подолгу Цезарь, часто. Наместник Цизальпинской Галлии Квинт Метелл Целер, сенатор, у него влюбленный в его жену Клодию Катулл – бывает. Катулл живет везде, отец построил ему виллу в 40 км. к востоку от Рима, и поэт ездит туда болеть и пить отвар из крапивы, смешанный с вином. У Катулла дом в Риме. В Риме компания, молодежь из золота, а затем Метелл становится консулом и тоже едет в Рим, с Клодией. Напрасно считают Метелла бесцветным, он цветной. Его сестра Муция – жена Помпея, сам он народный трибун вместе с Катоном неподкупным, а затем консул. Он не дал судить старика-сенатора Гая Рабирия, будучи претором, самовольно опустив знамя комиций, что значит «суд закрыт, беру на себя». И опять же он с Катоном неподкупным выступают против сценических реформ Цицерона. Метелла (консула!) бросают в тюрьму, где он и умер.
Ложно понятые элегии Катулла родили европейскую литературу о брачных узах. Хуже догадок домыслы, одни договорились до того, что любовь к некой проститутке Катулл загримировал под любовь к великосветской львице, другие, что у Катулла с Клодией роман был еще в юности, а затем он воспел по воспоминаниям свой пыл, ретроспективно. В 27 лет ретроспекции! Это говорит не о качестве Катулла, а об авторах анекдотов, всем хочется реализма. Это вульгаризация. Любовь никогда не была досугом, наравне с войной это дело, его стоит одолеть, но никому не удавалось, ведь и никто еще не выигрывал войн, обе стороны гибнут. А торжествуют одни интерпретаторы.
Напрасно ругают и Клодию, жену Метелла, ведь при жизни мужа у Катулла с нею (по его же признаниям!) дальше поцелуев не пошло. Любовная линия Клодии начинается после смерти Метелла, ее любовник Целий, один, и будто бы она хотела отравить этого Целия. После речи Цицерона «За Целия» – против Клодии мнимая любовница, но истинная любовь Катулла исчезает из истории. Речь Цицерона бессовестная, у него связь с одной из сестер Клодии, он оправдывается перед женою, уничтожая чужие жизни; пошляк. Но оставим его (см. ниже). Больше ни об одном романе Клодии неизвестно, имен нет. Любовь Катулла чиста, Клодия чиста.
В Риме Катулл никем не служит, известна одна поездка на похороны брата в Троаду и вторая в ту же сторону, в Вифинию с претором и когортой Гая Меммия «за тряпками», но наряжаться не ездят около года с таким странным маршрутом (мы об этом напишем). Возвратившись из морского пути, Катулл умер. Но это версия, может быть, он еще жил, но не писал. Антологически ему было 30 лет.
Любовь

Это Клодий Пульхр (см. выше) виною той путанице, что традиционна в римских любовных скандалах. Как выходил Цезарь в мир? Да, убил 1 млн. германцев и 1 млн. пленил, грабеж Испании, травит белгов, но о нем добрая слава, делился с солдатами, не пил, не роскошествовал, а скажем, ел обед из жареной птички, а ужин из слив. Банкир Цецилий Руф отправлял ему телеги-гиганты, и эти деньги шли солдатам, и это знал Рим. Избранный эдилом, Цезарь вывел на арену 320 пар гладиаторов в серебряных доспехах, – народ рад! Цезарь городской претор, комендант римского гарнизона, только-то, когда выступает квестор и «любимец народа» (официальное звание) Клодий. В день праздника Доброй Богини переодетый в женское Клодий проник в дом Цезаря, где и отмечал Рим святой день. Мы не знаем, что было, но Клодий пойман за руку с женою Цезаря. Дело Клодия об оскорблении святынь дня смотрит сенат. Вопрос: имело ли место святотатство, а точнее – прелюбодеяние в день Доброй Богини, что каралось смертию. Коллегия понтификов заявила – да, он виновен. Начался суд, и это-то и стало началом исторических неточностей. По римским неписаным обычаям в роду, скажем, Юлиев – сын обязательно Юлий и сколько ни будь у него сестер, все они Юлии. Так у Клодия три сестры Клодии: первая – ушедшая жена от банкира Цецилия Руфа, вторая – жена полководца и гастронома Лукулла, третья – жена наместника Галлии, консула Метелла, эту мы оставим Катуллу. Но – боги! – была и четвертая, сводная, тоже Клодия, любовница Цицерона. Что начинается, суд, на суде Лукулл обвинил Клодия в кровосмесительной связи с сестрою (она же жена Лукулла), потом эту связь историки перекинут на другую сестру, жену Цецилия Руфа. Но далее: жена Цицерона Теренция ревнует к сводной сестре Клодия и выжимает из консула соки, и Цицерон выступил против Клодия. Это Рим насмешило. Рим, но не нас, я просил бы читать внимательно то, что я пишу об этом, я точен, но и мне трудно. Впоследствии уже в трактате «За Целия», где Цицерон защищает сына миллионеров от бедной вдовы, Цицерон обвинит Клодию, жену Метелла, что она отравила мужа и хотела отравить Целия (не Цецилия!), что она же была и любовницей своего брата Клодия. Выходит, что Клодий сожительствовал со всеми своими тремя сестрами, а все четыре – отравительницы. Это уже мелодрама.
Вернемся к суду. Усталый от эмоций, суд спросил Цезаря прямо: ... ли в тот день Клодий его жену? Ответ Цезаря историчен: «Жена Цезаря выше подозрений». Ну что ж, Рим рукоплещет Клодию, он оправдан сенатом – 31 голос против 25, так Клодий входит в историю, самый буйный трибун той эпохи, он требовал освобождения рабов, аграрных реформ для солдат и т. д. и т. п., а в общем-то он показывал себя со всех сторон.
Говоря о «социальной» борьбе в Риме, нужно б учитывать женский вопрос: тетка Цезаря – жена Гая Мария, первая жена Цезаря – дочь Корнелия Цинны, вторая – дочь Помпея, Помпей просит у Цицерона двух племянниц, или дочерей (по выбору), для себя – одну, а другую своему сыну в жены, до этого Помпей женат на сестре Метелла, Помпей же и женился на дочери Цезаря Юлии. Катулл крутится в этом кругу, без предрассудков, а мы попробуем перечислить тех, кого любит Катулл за период, пока пишет книгу мировой лирики (полтора года). Литературно его любовь Лесбия, и это имя говорит о наклонностях, «птенчик», с которым играет подруга и держит его на лоне, а тот клюет, это лоно на латинском все ж не живот, а детородное место, «чтоб пыл унять», вот птенчик умер, сюжет исчерпан, любовь с лесбиянкой безымянна. Вот вторая девица встает с колен Катулла, чтоб сесть с богатыми пить, пьет, а они любят ее по очереди. К слову, вряд ли жена наместника Цизальпинской Галлии и консула Римской империи бедна до того, чтоб пить с богатыми. А вот Катулл ругает Равида, что он спит с теми же женщинами, что и Катулл. Еще одна, Амеана требует алименты с Катулла, а он считает, что она сумасшедшая. А вот ляпсус целомудренного однолюба: Катулл просит Ипсипилу отдаться ему днем, девять раз, не отдыхая. Любовь к одной не объяснение любви Катулла, в любовной лирике он шире, в жизни он широк необычайно, он сулит всем удесятеренные вещи, он говорит – друзья, передайте любимой (еще одной), желаю счастья ей в разврате, пусть валяется сразу с тремястами мужчин и никого не любит! Другую шлюху он ругает, что не хочет вернуть таблички, называя ее, к примеру, галльским кобелем, вонью и очень чистой. Или же – изыск злого ума и поворот Эроса: см. стихи о Лесбии, где тысячи тысяч поцелуев, и тут же о Ювенции «твои глаза Ювенций я целовал бы триста тысяч раз», справа эпистола к девочке, слева к мальчику, есть разница в любви у Катулла? Нет, слова одни и те же. С Геллием они живут втроем с одной, с Камерием гуляют по совместным мальчикам. К Ювенцию не меньше стихов, чем к Лесбии. Тверда любовь Катулла и к Альфену, юристу.
Это Рим, это Рим, и притом целомудренная любовь к Клодии у Катулла несомненна, я б сказал – художественно закономерна, как высшее несоединение, как антитеза римской двуполости. Этой двуполости не надо удивляться, мы объясним.

Эстетика

Миниатюры Катулла не стоят глубокомыслия или трактовки, у него прямая речь, гениальность. Рим позволил языку говорить так, как хочет язык, отсюда Катулл. То же и теми же словами говорили Марий, Сулла, Красс, Кассий, Спартак, Метелл, Цезарь, Клодий и четыре Клодии, Цицерон, банкиры, гетеры и офицеры, парикмахеры, массажисты, хирурги, сенаторы, плебс, – римский мир в прямой речи, кружок Катулла и ввел ее в поэтику, а через два тысячелетия стали называть это смешением низкого и высокого стилей, а мы б назвали эстетикой без границ. Мы б сказали, что ограниченная эстетика – это не эстетика, а культура, что стыдливые не берут в ладони листы словесности, что солнце не боится нагих, что жизнь – это смерть и это не страшно никому, кроме тех, кто навязывает мораль. Мораль – это всегда низкая форма культуры, а искусства она унижает. Вдумаемся: морально лишь то, чего в жизни нет. Сквернословит век, а требует писать песнь высших нравов, будто они боги (римотворцы). Льют кровь народные трибуны, а кричат «мы милосердны», а они провокаторы, я говорю о Риме и рисую ту эстетику.
Друзья-поэты и Катулл живут и пишут, занимаются книжной наукой, это не досуг, они живущие и пишущие. Они не копают рвы, не рубят берега рек, не сидят в канцеляриях с саблями, не вьют свиты народных трибунов. Они называют книги «Безделки», но размеры их редкие, греческие, узор ритмов непереводим.
Катулл – эстетик, грубость его не унижает, а смешна, Катулл – это язык психеи, и он умеет выбирать и нюансы и образ, когда важен весь вид, он поэт геометрических форм и замкнутых кругов, жизнь в социуме ему неинтересна, он сам себе трудноуправляемый мир, и работы на это хватает. Речи Цицерона путают с поэтикой, о нет, он оратор, его строения спекулятивны, он говорит «да» и «нет», он делит мир на тезу и антитезу. Эстетик оставляет открытую фразу, вне выводов. Цицерон учит правильно строить речь, а ничего нет аморальнее для искусства, чем правильность речи. Сам стихотворный размер у Катулла уже не говорлив, а ритмологичен, условен, искусна и его грамматическая речь, как угодно звенящая. Рим – широкий разворот, событийный, а о конкретике у Катулла ни слова, ни слога, потому что ему все только материал для стихов, и Рим, и окружности друзей, и мифо-древность, и 300 женщин, и собственная жизнь. Катулл первый поставил свое «я» в центр мировидения, он осмелел до того, что стал называть себя Катуллом, что небывало.
Постановка «я» самое трудное в эстетике, над плоской реальностью голоса не звенят (собственные!), а общие – не пение. Эстетика – это область свободной психики, скрытие себя. Есть один способ скрыться: называть себя прямым именем, чем чаще, тем верней, имя становится символичным, автора нет, равнины рады. И действительно, что мы знаем о знаменитейшем Катулле? Стихи рельефны, цветные, многозвучие внутренних рифм, красота инверсий, время его гремит нюансами жизней, судеб, смеха, слез, мужества, а где лицо по имени Катулл, цвет рта, рост глаз, куда-сюда ходил? – ничего не знаем, это-то и бесит пунктуалистов: нет портрета. Нет могилы, нет статуи над нею, жизнь недостоверна (нет точных дат). И тут мы у категории бытия иного типа, вполне реального: мисты.
Вспомним Эмпедокла: то ходит с волосами до земли, огнисто-черными, то выбрит со лба, то водит толпы по острову, то мог быть в нескольких местах в одно и то же время. Эмпедокл лечил даже сумасшедших и создал такую систему натурфилософии космоса, что и теперь мы в диве. Я о том же, это не отступление: нет портрета Эмпедокла. Нет могилы. Есть девять версий смерти этого гения, их пишет Диоген Лаэртский, и одна из них – бросился в Этну, сжег себя. Есть скульптура Эмпедокла: образ из камня, закрытый каменным покрывалом: мист. Лицо без лица. Мист в переводе с греческого – закрытый покрывалом. Это не святой, а просто участник мистерий, он мог вести любую физическую жизнь, но он эстетик.
Плиний старший считал, что сила львов в их взгляде. Не знаем, скорее уж в рыке, ведь пока глянешь на льва, уж будешь съеден. Дело в рыке, в каменной завесе на лице льва и в звуках, рычащих из-за завесы. Страшно. Дело в голосе. Песнь льва околдовывает животный мир и он (лев) его (мир) – ест. Катулл – эстетик, энциклопедия психеи, перед нами книжка «Лирика», написанная за полтора года, 108 стихотворений – 108 Катуллов, он на редкость неповторим. Знаток александрийцев, он перефразирует Каллимаха, Сафо, мотивы Феогнида, Анакреонта, цитации из Теренция, Плавта, это стихия, влитая в тяжко-легчайшие доспехи учености, ведь из этих сплавов получилось то, что и есть надкультура – полнокровие, стихи-дневники в ритмах, какими никто не пишет в мире: фалекий, гликоней, галлиямб, а в просветах – римская ругань, от которой и псы площадные идут в дрожь.
Эстетику смешон и нереален мир материи, и в этом его оторванность, или, как говорится, полная метафоричность, антибыт. И трагедия: стих, умноженный на стих, взаимно уничтожаются (см. выше параллелизм: Лесбия-Ювенций).

Аттис

На склоне гор-лет Цицерон пишет незаметно-странный трактат «Гортензий», диалог, где говорят Цицерон, Гортензий, Лукулл и Катулл. Несовместимая четверка! От поэта осталась (нам!) одна книжка, не за безделки ж чванливый Цицерон воскликнул: «А ты, Катулл, близкий к богам, открой мне, что сбудется завтра со звездами и куда станет Сириус?» И дальше Цицерон равняет себе Катулла, что уже неожиданное чудо.
Через двести лет Катулла поднимет философская школа Гая – Альбин, Апулей, Нуммений и Аммоний Сакс, учитель Плотина. Апулея судят за чернокнижие и растление молодых, и единственный авторитет в его оправданиях Катулл! Ничего себе, проклятые судами маги вызывают тень нецензурного поэта, чтобы быть чистыми? –
Аттис.
Катулл первый в латинской эстетике поднял вопрос «кто Аттис?» и ответ: «это я».
Миф об Аттисе, выйдя из Фригии, обошел под разными именами мир и во Фригию же возвратился. Но как факт жизненно-эстетический этот миф зазвучал только в поэме Катулла «Аттис» и развернулся во всю ширь у неоплатоников второго и третьего потока – сирийских, пергамских и афинских. Вот в чем суть: Кибела – мать богов, а Аттис – ее сын, и он тоже бог. Мать влюбляется в сына, и они живут, она из космоса летает на землю, чтоб любить живое и живых. Но вот во время отлучки в облаках (Кибелы!) Аттис уходит с нимфой в пещеру и живет с ней, влажной. Кибела в гневе и требует обратного пути. Аттис не хочет. Тогда Кибела насылает на сына-любовника льва, кабана и целую упряжку диких зверей (свою!), кабан гонит Аттиса, но тот не сдается, и тогда Кибела насылает на него безумие (священное), Аттис оскопляет себя кремневым ножом и возвращается к Кибеле. Теперь они вечно живут, он оставил тело, оболочку, и из нее каждую весну растут на земле цветы. Это пишут Арнобий, Саллюстий, а Фотий вспоминает, как философы Дамасский и Дор спустились в подземелье во Фригии (Гиераполис) и каждый видел себя во сне Аттисом и участвовал в мистериях возвращения (оскопления). Это трактуется как несвязь с женским началом, а только с божественным, а нимфа – женщина, она только становление, но не творчество.
Катулл пишет поэму об Аттисе, как совпадение. Это Катулл мчится по морям во Фригию, а не Аттис, у бога нет кораблей, нет нужды в переездах. Это Катулл из устья По (поездка в Вифинию, последние биографические данные) летит в Адриатическое море, из него в Ионийское, из него в Эгейское, оттуда волоком через перешеек до Коринфа, через Кикладские острова, во Фракию, остров Родос, и в Черное море, и вот вам гора Диндим, и гора Ида, и фригийские жрецы. Удивительное совпадение: в мифологии у Аттиса два имени Аттис-Галл. Брата Катулла зовут Галл, и он умер в Трое, одном из городов-святилищ богини Кибелы. Галл не распространенное имя, вот в чем странность: 
в истории оно повторяется лишь через четыреста лет: у певца Аттиса и Кибелы знаменитого императора Римской империи Юлиана Отступника был брат – тоже Галл!
Юлиан пишет, что Аттис – сущность созидающего ума, в нем формы всех вещей, и самых низших, отсюда «вещность» поэтики Катулла для неоплатонизма. В иерархии сущностей и творцов Аттис – тот, чья творческая потенция идет от вершин звездного неба и до земли, он водитель хороводов пространств. Вот слова Юлиана: «Миф пишет, что Аттис рос у реки Галл. А когда он стал красив и возмужал, его полюбила Мать богов, она покрыла ему голову убором, украшенным звездами. И если Аттиса покрывает это видимое небо, то не считать ли реку Галл как Млечный Путь? Вплоть до его пределов позволила Мать богов прыгать и танцевать своему красавцу и солнечным лучам уподобила этого мыслящего бога, Аттиса. А он в своем движении достиг крайних пределов, таких как нисхождение в пещеру и брак с нимфой, символизирующей влажное материальное начало. Об этом говорится и у Гераклита: душам смерть стать влажными».

Друзья

Римляне двуполы, Рим – последний народ, где нет мужского и женского, общий социум, это от греков; это от них Катулл.
Римская молодежь не без жеманства, красили щеки, лежали в банях с вином, носили браслеты, а тут же в избытке женщины и кункубино. Ели языки соловьев и павлинов, мода на венки ежедневна, то василек, то гиацинт. Человек с чашей и красивой головою мог далеко пойти в политике. Плутарх: «Еще готовилась конница Помпея в атаку, как вышли вперед когорты Цезаря, и против правил они не метали копий и не били неприятеля в ноги, но по приказу Цезаря целили врагам в глаза и наносили раны в лицо. Цезарь рассчитывал, что молодые солдаты Помпея, кичившиеся красотой и юностию, не привыкшие к войнам и ранам, более всего испугаются такого нападения и не устоят перед угрозой быть обезображенными. Так и случилось. Помпеянцы обратились в позорное бегство».
Но это новобранцы и гражданские войны. Нужно (и важно!) не забывать, что римские молодые мужчины с детских лет живут в гимнасиях, закаляясь в телесной борьбе и клинках, они дурачатся, болтают, меняют пол, пьют и едят сверх ума, и это в порядке жизни. Перейдем на современный язык: каждый молодой римлянин офицер запаса. По первому зову трубы «отечество в опасности» вставали как один и шли на северо-запад грозные когорты, их шаг 7,2 км в час, 100 км в сутки норма перехода. Нечего говорить, что римские армии непобедимы, никто не победил.
Теперь посмотрим друзей Катулла. Корнелий Непот, историк-эрудит. Вераний и Фабулл, путешественники то в Испанию, то в Македонию. Аврелий и Фурий, застольники. Но это не поэты.
Кружок Катулла, поэты. Гай Лициний Кальв, сын Лициния Макра, трибуна, историка, покончившего с собой. Кальв малоросл, в Риме такой не мог стать ни оратором, ни политиком. У Кальва бараньи волосы и большие ступни, громадные, а людям он по грудь, друг Марка Брута, один из убийц Цезаря, носил свинцовые вериги, чтоб унять нрав. Квинт Корнифиций, лирик-эротик, пал в гражданской войне против Антония и Октавиана, сенатор. Гельвий Цинна, автор поэм о кровосмесительной любви, народный трибун, растерзан на похоронах Цезаря толпою, один из убийц Цезаря. Валерий Катон, родственник Катулла или Катон неподкупный, Тицида – его друг, воспел Метеллу, дочь Метелла. О ней же пел и Гай Меммий, все «новые поэты» Рима, как их презрительно называл Цицерон, пели об одной семье консула Квинта Метелла Целера, откуда и Клодия.
И наконец Цезарь, путь к властелину мира военный, но только в 51 год он решился встать на эту дорогу, иначе нельзя. Оглядим круги Цезаря, их нет. Единственный, кому он доверял до того, что жил в его доме, – 
отец Катулла. Если брат поэта жрец во Фригии, то и отец имеет связи у тех. Цезарь многократно живет во Фригии, царь Вифинии Никомед IV – интимный друг. Когда за крупные победы Цезарю предлагают ряд высокооплачиваемых должностей, он не берет ни одну, а просит чести быть верховным жрецом. Ничего себе честь, ни гроша плюс насмешки, ни один полководец не брал эту должность, и в голову не приходило, бездоходна, да и римляне атеисты. Однако при разборе египетских дел этот малозаметный жрец Цезарь принимает и египетское посвящение, и не надо удивляться, что он с одним легионом, то есть с тысячью матросов, взял Александрию, у обратных стен которой стояло 400 тысяч великолепного войска, в полной готовности.
Говорят, что ему открыли морские ворота иудеи. Не думаю, в Александрии центр посвященных. Когда же в конце пути Цезаря избирают пожизненным консулом, то первое, что он делает – отстраняет консульский жезл и надевает на голову пурпур первосвященника Мира. Об этой детали забыто. Ни один консул не смел и думать о том, что Цезарю досталось само собой: прижизненное обожествление, официальное. И если посмотреть биографии убийц Цезаря, нити их тянутся в Александрию, но со знаком минус, как у Кальва, Цинны, Кассия и др.
Говоря о друзьях, я говорю, что Катуллу было кому сказать слово, не одинок. Катулл – это эпоха до Цезарей, Рим беден, кровь, Катулл родился, когда Цезарю 13 лет, Катулл умер, и только спустя восемь лет Гай Юлий Цезарь с каской на груди войдет в реку Рубикон, это 10 января 49 года до н.э., первый день новейшей мировой истории.

1988, Отепя

АПОЛОГИЯ САМОУБИЙСТВА
(Конспект книги)

Выбор темы

До 20-го века в России самоубийств не было (поэтических). В России никогда не было психического пространства, все стоят лицом к лицу как звери и нужно или нападать, или убегать. Все призывают к борьбе то с невидимой Французской революцией, то с неведомым капитализмом. Когда ж после трехсотлетней раскачки выходят на борьбу, то оказывается, что и Мамай татарин и основатель Москвы татарин, и что полчища воюют против своих. Ничья. И опять «иго». В любой стране свои битвы, но в России почему-то в первые ряды бойцов толкают не военачальников, а поэтов. Это лестно, но неуместно. Им не дают ни солдат, ни пулеметов, а выталкивают голышом, заставляют вскричать мятежные слова и убивают сзади, в спину. «Интеллигенция и народ» – тема византийская, ненужная. Никто никому не обязан «служить» – ни народ, ни интеллигенция, это разные виды человеческих особей, каждый работает и украшает себя по-своему. «Искусство для пролетариата» – весь трагикомизм этого лозунга в том-то и состоит, что авторы его представляли собой самый крайний левый фронт и фланг искусств. Их лубки, музыко-театры, стихи и плакаты приводили в неописуемый ужас не только партийный аппарат, но и крестьян и рабочих. Это было сложномыслящее искусство о простом. Фольклор гениален и прост, а эти гении, презрев законы, просто навязывали народу свою психику. Это оказалось невозможно. Мы объясним, почему выбрали этих поэтов, а не других. Я мог бы выбрать Андрея Белого, родоначальник прозы перестал писать, за что и был убит лучом по лбу (солнечный удар!). Я мог бы выбрать Хлебникова, надгений, его могила предположительна, он мог бы и воскреснуть. Но Хлебников себя не убивал ни в каком смысле. Я мог бы взять Клюева, его взяли в лагерь и там он был убит, или же Хармса, убитого в тюремной больнице. Я мог бы взять Мандельштама, но его уже и так берут, он уже захватан, или Бенидикта Лифшица, но он забыт, да и расстрелян. Это поэты высокоценные, но не подходят к нашей теме. Я мог бы взять списки крупных поэтов советского периода, уничтоженных так или иначе, но эта порода, во-первых, ниже нашей, во-вторых, они жили, в-третьих – не самоубийцы. Я мог бы написать о единственном советском самоубийстве известного Фадеева, но, во-первых, он не поэт, во-вторых, не гений, в-третьих, его самоубийство – самодурство. Будучи председателем союза писателей, он испугался, что придется отвечать за подписи под ордерами на аресты. Напрасны испуги. Он мог бы и сейчас цвести. Я останавливаю внимание на шести поэтах, которые себя искренне обманули миражом народной любви, осознали свой груз и, не видя иного исхода душе, покончили с собою. Кто как мог.

Блок

Блок – последний племенной поэт русской нации. Его предки – государственные деятели Бекетовы, в прабабку Сашеньку Семенову были влюблены Пушкин и Дельвиг. Жена Блока – дочь химика Менделеева, в дальнейшем мы ее будем называть «милая», следуя Блоку. Милая пишет: «Мне стыдно вспомнить влюбленность в этого фата с рыбьим темпераментом». Блок везет в седле Прекрасную Даму в звездные края, но милой нужен не рыцарь, а конь, и она нашла их (коней) достаточно, будучи в браке с Блоком. Блок – нечто близкое Достоевскому Идиоту, он плохо спит, все время на ногах, с вином, много ходит, он даже ночию пишет на скатертях, на манжетах, в книжечки, в поездах. Придя домой, он всегда отмечает в дневнике положение месяца (луны) – месяц полный, половинка, месяц справа, месяц красный, – будто ангел, что готовится к полету. Блок смотрит на планеты каждый день. Он вращается в хаосе. Его тянуло к реальности, к врагам, он пишет: «Мне неудержимо нравится здоровый реализм. Люблю в „Онегине", чтоб сжалось сердце от крепостного права. Будущее России в силах народных масс», – это из записных книжек, 1914 г. Война. Время гнало свои рельсы, железные. Блок терял ценности, стал стареть, он писал длинноты, не в силах извлечь из себя те краткие и мощные искры огня; опустошенность. И тут революция. И, вдохновленный снежной зимой 1918 г., Блок пишет знаменитую поэму «Двенадцать». Он взбодрен, ему кажется, что обесточенный ствол его поэтики вдруг заискрился в ритме «марш, марш вперед, народ» во главе с Катькой-милой. Поэт написал «Двенадцать» по законам языка Некрасова, он захотел стать народным. Поэма имела сногсшибательный успех у партийного аппарата, и Блок понял, что пропал. Я видел экземпляры «Двенадцати», на которых двенадцать раз написано рукою Блока «отрекаюсь». Ни посты, ни пайки, ни спиртовые вливания не спасают. Он хочет уехать – не пускают. Вот что он пишет 17 января 1921 г. в дневнике: «Утренние, до ужаса острые мысли среди глубины отчаяния и гибели. Научиться читать "Двенадцать" (он их никогда не читал с эстрады). Стать поэтом-куплетистом. Можно деньги и ордера иметь всегда». Блок начинает быстро умирать, приводя в порядок дневниковое наследие; привел и со страшными болями в сердце и криком – умер. На последнем вечере в Политехническом наемный голос крикнул из зала: «Вы мертвец!», и Блок соглашается: «Да». Милая писала после смерти Блока – Федину о сифилисе Блока и его сумасшествии. Еще она писала, что хороша телом. Блок думал, что любит Россию патриотически, но он любил ее сексуально, как милую: «О Русь моя, жена моя!»

Маяковский

На нем нет уже 19-го века, все 20-ое: рост, грим, голос, кулаки, нечесаные волосы, галстук, американские ботинки, гнилые зубы, непропорциональность фигуры, револьверы, жизнь вне брака, боязнь заразиться, костюм, автомобиль, часы в верхнем кармашке, карандаши, вместо комнаты – пустой куб со столом-полуконторкой, короткие носки, узкие брюки, голова наголо, трость. Книг не читал. Языков не знал. Не пил водку. Водобоязнь. Зоофилия. Левша. Узкие плечи при большом росте. Широкобедр. Профессиональный актер многих фильмов. Боялся 
подавиться костью (рыбной). Не любил нательное, женское. Имел слуг и служанок, повара. Имел много одежды. Папиросы держал в ящиках. Любил цветы и белые воротнички. Женщин имел целые этажи. После «Облака в штанах» Белый и Хлебников предрекали ему грядущий космос. Маяковский шел все выше, «Флейта-позвоночник», стихи вокруг. Но настала революция – он растерялся: как быть в книгах? Ленин ругает, грошовая работа в Окнах Роста... После гражданской войны привлекли. Начался Леф, под этой маркой Маяковский и возглавил сотрудничество. Забурлили – книги, выставки, деньги, заграницы. Маяковского несло новое, он стал полпредом, механизмом. Он писал надписи на коробках спичек, фельетоны и передовицы. С 1916 по 1929 гг. – 
за тринадцать лет расцвета физиологии Маяковский не написал ни одного стихотворения, достойного. Барабаны и фальшь. Что с ним случилось, с этим ярко-гениальным поэтом? Он загипнотизировал себя лжеидеями, лжетехникой, лжеязыком плаката. Маяковский – игрок, он сделал ставку на время, он стал первым в истории поэтом пролетариата. Пролетарских масс, которые не читают и не будут. Это, конечно, верх эстетства и дендизма, но это должно было повлечь за собою личностные удары. И повлекло. От вседозволенности, от езды по океанам до Америки – подходит год 1928. Закрыт занавес. Очередной рейс в Париж закрыт. Книги запрещают, выступления контролируют. Его журналы закрывают, он кричит, но уже время крутит руки. Его пьесы проваливают. На его юбилейной выставке – 11 человек и молодой Фадеев, в гимнастерках. Маяковский мечется. Он хочет уехать совсем. Закрыто. Маяковский скандалит и допускает недопустимое: начинает говорить с незнакомыми только по-грузински. Гимнастерки сгущаются. Он делал из себя 13 лет муляж пролетарской культуры, а оказался поэтом. В апреле он написал гениальную поэму «Во весь голос». Простился. Затем он берет в руки револьвер, он бьет в сердце. Никто не поверил, что Маяковский покончил с собою, высокая птаха, слишком – убит. А кем? Мы разберемся и в этом.

Есенин

М. Горький, всю жизнь озабоченный, кто человек, а кто нет, пишет: «Сергей Есенин не столько человек, сколько орган, созданный природой исключительно для поэзии». Крестьянское происхождение Есенина такая же липа, как и рабочее происхождение сына фабрикантов Горького. Есенин закончил гимназию, учился в университете, – достаточно. Но у него не было ничего в быту, это самый скандальный поэт после Ваньки Каина, слава его при жизни кипела по двум полушариям. «Золотой мордвин» – называл его Крученых, – золотой ребенок. Есенин уехал с Айседорой Дункан из СССР, а когда вернулся – ударился об стену. И он захотел отрезвления, новой жизни, советского строительства. Он пишет длинноты об Анне Снегиной, баллады то о 26, то о 38 комиссарах, о пионере Пете, в общем советский период Есенина, как и предыдущих поэтов, – провал, мутные волны фельетонов. От него остаются неоцененные ранние стихи, «Пугачев», «Москва кабацкая» и стихи предсмертные. Есенин – интуит, медиум, антиреалист, отсюда алкоголь и выходки. Есенин начинает звонкими ветками Рязани, там, где капустные грядки красной водой поливает восход. Потрясает, что в 20 лет он писал: «Я одну мечту скрывая нежу, что я сердцем чист, но и я кого-нибудь зарежу под осенний свист, и меня по ветряному свею, по тому ль песку поведут с веревкою на шее полюбить тоску». И с этой веревкой на шее он играл свою жизнь-тальянку. Женился Есенин ежегодно и по списку: дочка Шаляпина, внучка Льва Толстого, племянница Каменева. Айседора Дункан – единственная любовь его, светлая, жена-бабушка, няня. Женщины в сентиментальном смысле Есенина не волновали, спал он под диваном, в шкафу, в милиции, всегда в смокинге, в белых носках и в шелках. Ему некого было любить, и он придумал себе Русь с рожью, березкой, в платке с вином и поверил в вымысел. Кроме Руси он любил кобыл и собак. Есенин – это крик в себе, голая эстетика. Есенин шел к смерти, чистой ногой трогая тот берег. Качалов пишет: «Есенин носил кашне, цветастое». Качалов увидел шелк, шарф, шик и не знал, что этим кашне Есенин закрывал шею со ссадиной от петли. За игрою в гармошку мальчика из крестьянского хора проглядели душу мистическую, бескомпромиссную. Что с ним случилось, когда он вернулся на родину? Отвык. От грязи отвыкают. Есенин стал называть вещи своими именами, увидел Родину и пишет: «Страна негодяев». Он становится вмиг главным героем милицейской хроники этой страны. Клюев сказал: «Маяковский служил рекламно, а Есенин – лирично». Это пощечина. В последние дни Есенин писал кровью, из вены над левой кистью, и ходил в браслете из черных бинтов. Маяковский: «Я с удовольствием смотрел на эволюцию Есенина: от имажинизма к Ваппу». У него была эволюция от бритвы к петле. Женщины пишут об Есенине, как о жемчужине. Все поплатились: Дункан получила в подарок поэму «Черный человек» и погибла в автомобильной катастрофе, как и ее дети; есенинская охранница из Чека и любовница Галина Бениславская застрелилась на могиле Есенина; крестник Есенина сын Мариенгофа через пятнадцать лет покончил с собою; жена артиста Качалова кончила дни в том же сумасшедшем доме, куда она некогда отвезла Есенина. Есенин повесился на окне в номере в гостинице «Англетер». Мы проследим путь Есенина из Америки в СССР, почему он вернулся на смерть, кто его вел, вез в Москву? Он же был пьян.

Пастернак

Пастернак – один, оставшийся в живых (физиологически). Семья академика, учился в Германии, музыкант, ученик Скрябина, он с детства привык к кругу людей приспособленных. Счастливое детство, счастливая юность, избежал призыва на войну. Пастернак никогда не чувствовал себя в опасности быта. Наученный с пеленок зарабатывать искусством, он еще в юности начал переводить, чтобы иметь денежный запас. Маяковский ломился в открытые ему революцией двери, губя себя, а Пастернак умно отмежевался, перестраиваясь от «сложности и вычурности» к «революционной простоте». Маяковский родился в Грузии, Есенин там возвышенно пил, Пастернак тут же зацепился железной рукой за эту страну – в срочном порядке он выпускает книгу переводов с грузинского и посылает Сталину. Проследим эволюцию книг Пастернака. Он обещал не больше, чем Рюрик Ивнев или Сергей Бобров. Пастернак бежит на Урал и вдруг разражается книгой «Сестра моя жизнь». Это равно Пушкину, Фету и даже Блоку (в лирике, конечно!). Звонкая книга. Это 1917 г. Пастернак приезжает с Урала к итогам революции. Он среди гениев, Брюсов и недосягаемый Маяковский снимают шляпы, Цветаева – в сверхэмоциях! Но голод, расстрелы, и Пастернак решает доказать, что он не гений, а свой, и это ему легко удается, т.к. не сходя с места он пишет длинные, как дятел, поэмы о революционерах, повторяя уже перечисленные выше картины, но у тех поэтов – боли, крови, брови, горе, а у этого – выживание, самоупоение, заработок. Где-то в 1922 г. Пастернак-гений гибнет и остается жить-поживать просто Пастернак, и это длилось ровно 38 лет до смерти от простуды. В основном он убивался переводами, но доконал себя романом «Доктор Живаго», написанным в подражание Федину. Пастернак получает Нобеля. Кажется, это вершина падения. Но и на вершине он пишет «Автобиографию», где перечеркивает тех немногих, кто его любил, – он отзывается грязно о самоубийствах Маяковского, Есенина, Цветаевой. Он мажет и по Мандельштаму. Этот Пастернак предает юных героев, кумиров молодости. Его уязвляло, что они пренебрегли тем, что он так взвинтил, – жизнью. Пастернак – единственный безгероичный поэт русской литературы.

Цветаева

Падение не коснулось Цветаевой. Дочь образователя музея изящных искусств и музыкантши-польки, она носила уже в крови подвижный мир. Женское существо, она не любила ни людей, ни идей, ни вождей. Она декларативно любила только то, что – Поэт. Хорошая позиция, плодотворная. Ее мир причуд, ирреальный, от себя, будто она – 
Творец. Цветаева жила в Книжном веке, а был 20-й. Она считала, что Поэт – Царь, а вокруг был народ, уже все поэты. Революцию Цветаева просмотрела по необязательности этого события. Она слушала не «музыку революции», как лишенный музыкального слуха Блок (старинный гений!), а ум себя, страстный, математический. У Цветаевой лермонтовское, антилирическое, мозговое. Иногда утонченное. К ней неприменим тезис «мышление в образах», в эстетике она примыкает к левому флангу футуризма – Крученыху. Цветаева созрела в эмиграции. Там-то по закону противоречий она увлеклась новой поэтикой, которую просмотрела в России. И начались ее гениально-ассонансные речи, где речитатив заменяет смотрение и нотные линейки. Футуризм, уже пропавший в СССР, как нельзя лучше подходил Цветаевой, она девочка наоборот. У Цветаевой особая красота синтаксиса (а не метафор!), жестикуляция, она драматургична. Поэмы Горы и Конца – это самопосвящения, мистерия, пифизм. Ее точность! В 1939 г. она заявила в «Стихах о Чехии»: «На твой безумный мир ответ один – отказ». Слово – дело: она бросает перо и отказывается от жизни. Нельзя считать приезд Цветаевой в СССР возвращением на Родину. Ей некуда деться, Гитлер уничтожал евреев во всех странах, а ее муж – еврей, а значит, и дети. Так что преувеличенные виды на «патриотизм» оставим, она бежала от немцев в ту страну, где их еще не было. Но она забыла о Родине, о ее канонах: муж Цветаевой выполнил задания, и его расстреляли, дочь отправили в лагерь, сын, шестнадцатилетний женственник, ныл о Париже и о других берегах. Сын, парижский молокосос, считал себя выше Цветаевой как поэт. За то, что их выслали в Елабугу, он ненавидел мать и дразнил ее. Цветаева писала: «У лунатика и гения нет друзей». Она надеялась спасти детей, думая, что дети – орлята от орлицы. Мир крыш рухнул, остался мир открытого неба, пустоты, куда она и ушла, повесив себя на гвоздь, как пальто в прихожей. Сторонники теорий пишут, что есть возможность выбора среды. А если нет?

Заключение

Два француза говорят о русских. Жан Вилар: «Чем вы объясните поразительное обилие гениев, что между 22 и 34 гг. появилось в СССР и превратило СССР в одну из самых необычных стран? И то, что потом это внезапно оборвалось?» А. Мальро: «Родился целый мир, мир революционной поэзии, он исчез, когда миновала революция». Это западное мнение. Мы же не знаем не только «мира революционной поэзии», но ни одного произведения о революции, которое можно было б назвать гениальным. Запад сдвигает времена: это они узнали о русских гениях благодаря шумихе вокруг русских дел. Но гении существовали до. После революции они были приведены в состояние негодности. Можно ли рассматривать нравственные падения как самоубийства? Кажется, да. Блок пишет: «Изменить самому себе художник не может, даже если бы он этого хотел». Может. Пример Блока показывает, что художественная измена несет телесную казнь. Пример Пастернака, Заболоцкого и их сорока тысяч братьев – еще хуже: покончив с собою нравственно, они жили мило. Я не оцениваю этот феномен, я говорю правду. Русская жизнь безвариантна, впереди у нас один рай, т.е. смерть. Те, кто выходят вперед, раскрыв уста, попадают в списки проскрипций. Но ведь это артисты, нужно б сделать скидку на «божественное вдохновение». Не сделали, убили, смели со светлых путей. А после уж забили пулеметы под № 37, мы этого периода не коснемся. И еще: в СССР в 1987 г. было 54 105 самоубийств, и из них ни одного поэта. Значит, центр тяжести переместился от поэтов к людям, что нельзя не оценить. Я наметил контуры замысла, остальное доскажет книга.

1990, Нью-Йорк

Из будущих книг

Юрий АРБЕКОВ

Родился в 1949 году в Перми в семье военного моряка. Детские годы провёл в Североморске, Мурманске, Смоленске, Балтийске. Окончил Пензенский сельскохозяйственный институт. В молодости работал слесарем, пчеловодом, затем журналистом, редактором в СМИ. 
Автор более 30 книг для взрослых и детей (проза, поэзия, драматургия). Член Союза писателей России. 
Живет в Пензе.

РУССКИЙ ПИЛИГРИМ
(Фрагменты поэтической трилогии «Поручик Смагин»)

Вот стихи, а всё понятно,
Всё на русском языке.
                                 А. Т. Твардовский

Пролог

Мы все росли в просторнейшей из стран!
Уж то восторгом наполняло души,
Что отделяет Тихий океан
От Балтики шестая доля суши.
Будь чукча ты иль жмеринский еврей,
Уже за то судьбе своей обязан,
Что стольный град наш – порт пяти морей,
А Каспий из морей ни с кем не связан,
И потому он – Царь среди озер.
А есть еще Царь-колокол, Царь-пушка…
Какой размах! Какой кругом простор! –
Во льдах Шпицберген – и средь зноя Кушка.
Гордились мы со школьных малых лет
Походами Олега и Дежнёва,
Воспитаны литаврами побед
Суворова, Петра и… Пугачёва.
Смешалось так, что чёрт не разберёт!
Героями считаются Державы
И тот, кого везли на эшафот,
И тот, кто вёз, сияя в блеске славы.
А сколько нежелательных имён
Истории Россия подарила!
Малюта, Никон, Софья и Бирон,
Махно, Распутин, Берия, Корнилов…
Иных как будто оправдали мы,
В святых молитвах помянули на ночь,
Да только из саратовской тюрьмы
Уже не выйдет Николай Иваныч,
Уж не напишет больше Гумилёв
О том, как сердце от обиды рвётся,
И в мир имён, в мир заповедных слов
Из Соловков Флоренский не вернётся.
Но день придёт. Великий грянет гром!
Восстанут все – да уж не так, как прежде.
На брата брат пойдёт не с топором,
А с вербою и в праздничной одежде.
Как хочется, чтоб это было так!
Чтоб – тот и тот, познавшие Мессию,
Сошлись, как братья, Блюхер и Колчак,
Расстрелянные оба – за Россию.

Серафим Смагин

За Волгой где-то гром пророкотал,
Уже и ближе молния сверкнула.
«Коль грянет громко, – Смагин загадал, –
Да будет так! Судьба свечу задула».
Всё замерло, как будто вместе с ним
Ждал целый мир условного сигнала.
Лишь божий странник, вечный пилигрим,
Шёл по тропе от ближнего причала.
Они сравнялись.

– Бог тебе судья, –
Промолвил старец. – Дело роковое
Задумал ты…

– Как знаешь ты меня
И мысль мою? 

– Всё, что ни есть живое,
Мне ведомо. И ведом тот предел,
К которому идём. 

– О, если б можно
И мне узнать конечный свой удел! 

– Для посвященных это всё несложно.
Да нужно ли? Подумай не спеша:
Коль каждому была б судьба известна,
Открыта взору каждая душа,
Как жизнь была б томительна и пресна!
Исход сраженья зная, прячешь меч.
Не ведает, кому известны даты,
Ни радость неожиданную встреч,
Ни горе неожиданной утраты.
И как была бы жизнь напряжена,
Когда б все сроки на учёте были.
В ней день прожитый – как глоток вина
Из убывающей бутыли. 

– Пусть так, монах. Но я не устрашусь
Ни срока своего, ни даже смерти.
По мне, была бы вечной только Русь,
А самого – пусть вечно жарят черти!

– Не поминай антихристовых слуг!
Но коль в душе твоей такая сила,
Приму тебя в наш тайный тесный круг,
Узнай свой век:
То – век Мафусаила.
Ты будешь жить так долго, Серафим,
Что сам судьбу молить о смерти будешь.
Из всех невзгод ты выйдешь невредим,
Но сам при этом многих ты загубишь.
Ты будешь редким даром обладать
Предвиденья.
Твой взор года пронижет.
Но никому не сможешь доказать,
Что это так и что тобою движет.
Ты этой пыткой весь свой долгий век
Пытаем будешь.
Жребий тот ужасен. 

– А Русь?

– Грядёт, упрямый человек,
И горе ей, и слава, и…

– Согласен!
Не продолжай, таинственный старик.
Готов на всё, коль ты промолвил «слава».

Тут грянул гром, и старца светлый лик
Исчез, как дым.
Очнулся Смагин…
«Право,
Ночные бдения сведут с ума.
Я, кажется, вздремнул…
И сон-то глупый.
Прав Фамусов: учение – чума.
Пойти к Михайле да наесться супу!»
Михайло Ломтев, старый холостяк,
Слыл в обществе большим оригиналом.
Богач, эстет, обжора и добряк,
Он был борцом… с отцовским капиталом.
Покойный сплавщик на свою беду
Отправил сына в Гейдельберг учиться.
Некрепкий ум – в кислотную среду
Из смеси Канта, Гегеля и Ницше.
Ещё и Фейербаха дух витал,
И Маркса тоже…
Но случилось горе:
За лесом в Пермь уехал, захворал
И отдал богу душу сплавщик вскоре,
Оставив сыну дом и пароход,
Причал, буксиры и за Волгой дачу
Да лесопильный в Сормове завод,
Счета в трёх банках и сестру в придачу.
Оторванный от рейнских берегов
И милых сердцу баденских пивнушек,
Михайло с горя силы всех счетов
Употребил для дружеских пирушек.
И день и ночь кутила молодежь
В устроенных Михайлой заведеньях.
«Не пьянствуем мы, – говорил он. – Врёшь!
Мы сокращаем зло в его владеньях».
Уже давно бы всё он промотал,
Ничтожа социальные пороки,
Но был надёжно вложен капитал
И управляющие – доки.

Просторный дом «лесного короля»
Стоял на круче. С этого утёса,
Как с мостика большого корабля,
Благословлял хозяин баржи с тёсом
И мощные плоты…
О, как бы он
Был озадачен этой перестройкой:
Сын превратил в французский pavillon
Весь левый флигель и английской стойкой
Украсил зал, и лёгкие столы
Расставил в образцовом беспорядке…
И стулья венские, и пармские чехлы,
И модный фикус в необъятной кадке –
Всё было загранично.
Но у ног
Мать-Волга голубела спозаранку.
И повар-немец страсбургский пирог
Здесь подавал с московскою солянкой.

Толстяк Михайло был большой гурман,
Но, совесть угрызеньями терзая,
Шёл на гастрономический обман,
Меню своё всемерно урезая.
Сегодня ждал гостей лишь… рыбный суп
(В названии «уха» разгульное есть что-то).
Коренья, стерлядь да немного круп –
Вот, в принципе, и всё.
Да чтоб зубам работа –
Румяных пирожков десятка три
Различных видов:
С печенью гусиной,
Свиной, телячьей,
Пирожки-пети,
Пирог сибирский с свежей лососиной,
Пирог парижский, в чьей утробе – ром,
И кулебяка славная по-русски:
С чухонским маслом, сёмужкой, яйцом,
Пирог с грибами – с трюфелем французским
И с шампиньоном (пирожки «ройяль»),
И царские (внутри язык копчёный),
В архиерейском – нежная вуаль
Молок и печени, намедни извлеченных
Из щедрого налимьего нутра,
Да мясо из клешнястых красных раков…
Ещё под суп подали осетра
Аршина на два или даже с гаком
Да блинчики с грибами и икрой,
Да курник с петушиными гребнями…
Под это всё – бутылок длинный строй,
Закуски и десерт –
С шампанским и свечами.

Богатый стол – фонарь для бабочек-друзей,
слетевшихся в тот день весьма обильно.
Но как гурман Михайло средь гостей
Новинку обожал,
Да так уж сильно,
Что, говорили злые языки,
В гостиницах имел глаза и уши…
Сегодня с правой от него руки
Данила Р. усердно пил и кушал.

Поэт, философ, ярый либерал,
Последователь верный Джона Локка,
Он в молодости даже пострадал
И выслан был (по счастью, недалёко),
Но позже, как и все, остепенясь,
Стал жить в столице, обзавелся кругом,
И говорили, что великий князь
Его считал учителем и другом.

Столичный лев обличием был прост:
Заместо фрака – грубая толстовка,
Но слово его каждое и тост –
Всё было и значительно, и ловко.
Он с полуслова шутку понимал
И хохотал, и сам шутил отменно,
Но, отсмеявшись, с пафосом читал
Стихи свои. Да в нос, почти надменно.
Он сокрушал невежество и тьму,
Язвил Победоносцева наследство,
И удавались дерзкому ему
Хула России с одою в соседстве.
О будущем загадывал поэт.
В его стихах и в яркой, сочной прозе
Отчизны путь на сто ближайших лет
Подобен был прекрасной пышной розе.

– Мы преступили мудростью своей
Кровавый опыт Франции и Штатов.
У нас в саду всё зреет средь ветвей:
Свобода. Дума. Выборы. Сенаты.
Уже и царь на нашей стороне,
Хотя ещё мешают мракобесы.
Они как снег растают по весне,
У всей России с глаз спадут завесы,
И мы поймём, что нам уж не свернуть,
Что в век двадцатый, в век наш просвещенный,
Всего один у всех народов путь,
Другими странами упорно проторённый.
Нам Англия дала тому пример,
Как может с троном мирно жить свобода.
Нам нужен избираемый премьер –
И где-то царь – как знамя для народа!

Рукоплесканье раздалось в ответ.
Оратор приосанился изрядно.
Будь ты хоть всеми признанный поэт,
Но даже кошке похвала приятна.
– Наш государь, быть может, не речист
И в Думе речь читает из фуражки,
Но есть Коковцев – славный финансист,
Есть многие, кто не дадут промашки
И поведут российский наш баркас
По ватерлинию в богатстве, в славе.
У нас уж нынче золотой запас
Растёт, как ни в одной другой державе!
Мы целый мир собой соединим –
Европу с Индией, Америку с Китаем…

– А коль война? – вдруг Смагин Серафим
Свой голос подал. – Снова проиграем?

Оратор недовольно поглядел
На дерзкого, но защитился с бою:

– Ах, юноша! Вопрос ваш устарел,
Хоть вы на вид и молоды собою.
Запомните: с Японией война
Была последней в нынешнем столетье.
Мощь всех держав сегодня так сильна,
Что воевать дозволено лишь детям
Да племенам в тропических лесах.
У государств же сильных – столько пушек
И броненосцев, что здоровый страх
Удержит нас от этаких игрушек,
Как войны новые.
Мне, право, очень жаль
Вас, молодых. Вам всё б играть в солдаты,
Но в век двадцатый броневая сталь
Уступит стали перьев дипломатов.

Весёлый смех прошёлся средь гостей,
Но глух был тот, кто стал его причиной:
В глазах у Симы сделалось темней
И лиц знакомых – меньше вполовину.
Закрыл глаза рукою Серафим.
Ему на миг увиделись сквозь стены
Огонь пожарищ и, сквозь чёрный дым,
Дневной старик коленопреклоненный.
И, понимая вещего без слов,
Окинул Смагин горьким взглядом лица:
– Наш век ужасней будет всех веков,
В нём реки слёз и крови будут литься.
В пучине войн погибнут стар и млад,
Исполнится пророчество над нами:
Поднимется с мечом на брата брат…
И всё это, увы, не за горами!..

...

...А в pavillone царствовала ночь.
Горели лампы, плавал дым слоями...
Кто помудрей, давно уехал прочь,
И лишь не удручённые делами
Да пьяницы остались в этот час.
А впрочем, нет… Заметил ли читатель
(Так было, есть и будет после нас),
Что за столом всегда один приятель
Трезвей других? Улыбчив, молчалив,
Не лезет в ссоры, в грудь не ломит клятву,
Но в нужный час, упрям и терпелив,
Свою исправно собирает жатву.

Ефим Углов был родом из мещан.
Отец его слесарил понемножку,
Иль крыши крыл (когда бывал не пьян),
Или стругал семёновскую ложку, 
Да так в той стружке, бедный, и сгорел.
Занялся дом от низу до застрехи.
Один Ефимка выскочил, пострел…
Приют да полк – вот были б его вехи,
Но взял сосед-трактирщик сироту,
Поил, кормил и мучил, как родного.
Всё схватывал Ефимка на лету:
И гибкость, и ухватки полового.
Богатому, да трезвому – поклон,
Богатого, да пьяного – к порогу.
А если что-то и обронит он,
Пойдёт ужели по-миру, ей-Богу?

О, русский щедрый плутовской трактир!
Тебя воспели Пушкин и Есенин.
Твой пьяный, слёзный, разудалый мир –
Ворота в рай
И преисподней сени.
Гермес в том мире, тощий и босой,
Ефимка понял истину простую:
Средь пьяных трезвый – то же, что косой
Среди слепых… 
И жилу золотую
Он начал разрабатывать тайком.
Не воровал (воров без милосердья
Убить могли), но часто пятаком
Был награждаем просто за усердье.

Скопив изрядно, начал в рост давать
Рабочим подгулявшим и матросам…
Друзья в картишки стали приглашать,
И вскоре он уж оставлял их с носом…
Стал старше – заболел иной игрой,
Где риск велик, зато и ставки выше.
Хмельной купец обмолвится порой,
Ефим и ухом не ведёт, что слышал,
Но утром он уж – на аукцион,
Или на биржу, или в банк земельный…

Трактир покинув, зажил как барон:
В Hotele номер занимал отдельный,
Носил костюм английский, и пенсне,
И в галстуке булавку с бриллиантом.
Теперь уж сам он где-нибудь в “Волне”
Сидел с сигарой подгулявшим франтом.
Кутил для виду и в банчок играл.
И снова среди пьяного угара
Он, как пчела, по капле собирал
Запасы драгоценного нектара.

Великий Нижний!
Питеру с Москвой,
Конечно, есть чем хвастать и гордиться,
Но, уступая первому с второй,
Всё ж Нижний – третья русская столица!
Торговая столица.
Из Москвы,
Из Астрахани, с Севера, с Урала
Съезжаются к Макарьевской и львы,
И щуки, и акулы капитала.
Верша весь день великие дела,
Кто ж к ночи не расслабится при этом?
Для Фимы ресторация была
Кормилицей – и университетом.

«По дружбе» миллионщик-сибиряк,
Мадерой душу оросивши щедро,
Расскажет сироте, зависит как
Цена на мех – от урожая кедра,
Проговорится пьяненький прасол,
Желая поразить юнца новинкой:
– В Самаре су-ухо… в Пензе град прошёл…
Дешёвым будет мясо на Кузьминки…

Усердно Фима всё запоминал,
Сопоставлял, оценивал и множил.
Одни бумаги тут же покупал,
Другие, выждав, продавал дороже.
Ни сам товар, ни лавки, ни земля
Его как таковые не прельщали,
Но закладные или векселя,
Иль акции упустит он едва ли
Из тех, к которым скромен интерес,
Пока их не взрастишь собственноручно…
Алхимик биржи, брал он медь на вес,
А продавал уж золотом поштучно!

Сегодня Фима просто отдыхал:
Среди своих не разживёшься очень.
Двоих-троих в картишки пощипал
И кое-что услышал, между прочим.
Но самый ценный для себя алмаз
Он разглядел сквозь девственную чащу:
Лицо Полины. Пара чистых глаз
Да плюс наследство папеньки в придачу…
Куда ни кинь – беспройгрышный расклад:
Ни тестя с тёщей, ни долгов, ни сплетен…
Вот разве шурин чуть чудоковат,
Но чудаками Русь стоит столетья.
Зато девица тем уж хороша,
Что не похожа на иных матрёшек –
Румяных и жеманных.
И свежа,
И не капризна, что всего дороже.
Ни тонкий стан, ни хрупкое плечо
От острого не ускользнули взгляда.
И понял он: покуда горячо,
Ковать железо сей же ночью надо!
Был у него излюбленный приём:
Коль нужно было подступиться с делом,
Ефим с того ходил, что… неумён,
И на успех рассчитывать мог смело,
Поскольку никого в России нет,
Кто не сумел бы ясно и толково
Дать сто один полезнейший совет
По размещению имущества чужого.

Подсев к Михайле, начал он с того,
Что страсть завидует его образованью:

– А я, Лексеич, шесть годков всего
Ходил в реальное… Как был балдой и рванью,
Так и помру, не зная вкус наук,
Не прикоснувшись к мудрости великой…

Михайло крякнул:
– Но пошто, мой друг?
Иль мы живем в стране совсем уж дикой?
Немало знаю я профессоров,
Готовых весть и частные уроки,
И, если что, деньгами я готов…

– Помилуй бог! Хоть есть во мне пороки…
Картишки вот… Но бедности уж нет.
Я с детства ею сыт был до отрыжки.
Сейчас, напротив, нужен мне совет,
Куда бы лучше разместить излишки,
Приют построить, что ли?..

– Это – да,
Вещь нужная в сегодняшнее время…
А всё же, как приятно, господа,
Что есть такое молодое племя!
Вон и Полину, младшую сестру,
В домах сиротских, словно мать, встречают.
Я про тебя скажу ей поутру,
Пусть тоже в попечители включают.

– Всемерно рад! Вдвойне же рад я быть
С Полиной Алексеевною рядом.
Я тем дитям луну готов добыть,
Чтоб только заслужить её награду!

– Постой, постой!.. Я, право, не привык
К таким речам… Тут надо объясниться…

– Прости, Михайло! Глупый мой язык
Никак не может не проговориться…
Да, я люблю! Люблю сестру твою.
Едва увидел, сердцу стало жарко,
А как взглянула в сторону мою,
Как будто две звезды сверкнули ярко.
И понял я, что всё, чем прежде жил,
Все эти торги, банки, рестораны,
Всё, чем доныне страстно дорожил, –
Всё мелочно и скучно!
Даже странно,
Что я богатство ставил во главу
Того угла, где быть должны лишь – счастье,
Любовь, семья… Сегодня я живу
Одной надеждой…

– Экая напасть мне
Досталась: быть родной сестры отцом!
Вот женихов уже пора настала…
Но рано быть Полине под венцом.
Да и родитель ей оставил… мало…

Ни тени не скользнуло по лицу
Известного «вистмейстера» Углова.

– Тебе, мой друг, как брату и «отцу»,
Скажу я так: по мне хоть никакого
Приданого за Полей не давай,
Я все равно люблю её безмерно,
И на «шалаш», в котором с милым рай,
Моих доходов хватит уж наверно…
Но коли хочешь, чтоб её мечты
Сбывались и скорее, и полнее,
Чтоб меньше было тяжкой суеты,
Сопутствующей тем, кто победнее…

– Довольно, друг! Я проверял тебя.
Коль бросился бы тотчас торговаться
Или беспечным проявил себя,
Не смог бы ты в зятья мне набиваться.
Нам ни Гобсек не нужен и ни голь.
Я хоть и проповедую Прудона,
Что собственность есть воровство, le vol,
Но собственность сестры – святей закона!
И воля ее – тоже!
Так что, друг,
A la bonne heure! Штурмуй редут последний.
И, коли сердце завоюешь вдруг,
Я буду ваш решительный посредник!

Театр

Егор ЧЕРЛАК

Геннадий Григорьев (творческие псевдонимы Егор Черлак, Григорий Егоркин) родился в 1963 году в поселке Черлак, Омская область. Окончил факультет журналистики Уральского государственного университета. Автор трёх прозаических и поэтических сборников, трех десятков пьес. Публиковался в журналах и драматургических сборниках в России и за рубежом. Лауреат премии «Долг. Честь. Достоинство» Фонда развития и поощрения драматургии и журналом «Современная драматургия», премии Фонда.
Работает журналистом, живет в Челябинске.

ПЕРИОД ДОЖИТИЯ

Памяти Николая Серафимовича Пахомова – русского офицера, фронтовика, учителя

Действующие лица

ИРТЫШ
СИНУС
ЛЕШАК
КОНЬ
БЕРМУДА
ВИННЕТУ 
ДЕВУШКА

Сцена погружена в полусумрак. Несильный размытый свет выхватывает силуэты нескольких мужчин в защитной форме, неподвижно сидящих в глубине доступного зрительскому глазу пространства. На авансцене можно различить большую груду всевозможного армейского имущества – здесь и предметы полевой экипировки, и оружие, и различные приспособления для ведения боя...
     Пока мы пытаемся рассмотреть камуфлированных героев, на сцену незаметно выскальзывает девушка в неброском простеньком платье. Сначала может показаться, что она стремится занять место в центре сцены, но нет... Девушка не решается подойти к сложенным в кучу бронежилетам, каскам, плащ-палаткам, вещмешкам – что-то её отпугивает. Она останавливается на краю сцены.  

Ах, как трель птичья громко
Над излучиной всей!..
Зной. Нейтралка. Зелёнка.
Где-то там – Алексей. 
Улыбается Лёшка
С погонялом Шахтёр:
Вышла славною лёжка,
Не заметишь в упор.

За спиною – крапивы
Непролазной пласты,
Слева – старая ива,
Справа – топь и кусты.

Он лежит, незамечен,
За пожухлой травой,
Утром даже кузнечик
Не учуял его:

Выгнул длинные ножки
И присел у лица.
Следом – жук мимо Лёшки,
Не взглянул на бойца. 

Терпеливый он, Лёшка,
Целый день недвижим.
Муха, бабочка, мошка...
Безразличен он им.

Что ж, они не в разведке,
Как Шахтёр. Рядом чиж
Бойко скачет по ветке.
Ну чего ты свистишь?

Твои песни некстати
В этот час, потому
Что он нынче в засаде,
Не до песен ему!

Должен он, не филоня, 
Передать в штаб о том,
Сколько пушек в колонне.
Ну а песни – потом.

...Резко вздрогнули плечи,
Стало сухо во рту...
Снайпер – он не кузнечик,
Углядит за версту.

Ночь. Излучина. Лёжка
Утопает в тиши.
Чиж умолк. Только мошка
Продолжает кружить.

Девушка исчезает так же незаметно, как и появилась. Следом включается прожектор, луч которого останавливается на фигуре коренастого мужчины в зелёной косынке, схваченной узлом на затылке. Это Иртыш. Мужчина легко вскакивает на ноги – словно невидимая пружина его подбросила. Он быстро подходит к груде вещей, опускается на одно колено, копается в вещах. И вот выбор сделан – из общей кучи Иртыш извлекает армейский штык-нож с массивной рукоятью. Он вынимает нож из ножен, пальцем деловито пробует лезвие. Результат испытаний, видимо, отрицательный, потому что Иртыш тут же начинает точить нож. 

ИРТЫШ. А мне плевать, что боезапас ограничен. У меня шесть рожков. Что, не слишком много? Наверно, кому-то даже мало – если лупить длинными, без перерыва. А если с умом... Если очередями по два-три выстрела, прицельно, да постоянно меняя позицию – тогда в самый раз. На полчаса боя – за глаза. А больше и не понадобится. Через полчаса мы или прорвёмся, или всех нас... Вот именно... (Осматривает лезвие.)
Другое плохо – трассирующих патронов нету. Просто тупо нету на складе, и всё, хоть ты вывернись... А трассер для такого суматошного боя – первое дело. Загоняешь его в каждый рожок вторым или третьим по счёту и тогда в любой неразберихе сразу понятно: ага, раз трассирующая пошла, значит, кирдык скоро твоему магазину. Заканчивается рожок. К перезарядке надо готовиться. (Пробует лезвие ногтем.)
Только нету трассирующих, в рот кислород. Бронебойные есть, зажигательные есть, даже холостых два ящика зачем-то, а этих... Говорил же ротному, всю плешь ему проел, а толку... У него одна песня: ты что, говорит, Иртыш, не понимаешь, что подвоз ограничен? В тылу, говорит, ДРГ противника шныряют, дорога перекрыта. Берегите, мол, боезапас... Ага, разбежался! Это что, значит, если я в бою увидел, что впереди какой-то ишак каракалпакский фейсом в землю лежит и руку под живот спрятал – это я мимо должен пробежать? Патроны сэкономить и спину ему подставить?.. А если он просто прикидывается и у него пистолет там или граната?.. Да хрена с два! Я очередь по нему дам – 
в рог мне такая экономия не упиралась. Мёртвому хуже не будет, зато мне спокойнее: сзади всё стерильно. (Задумывается.)
Двое из моего взвода как раз так и легли. Там как было... Местные навели нас на ихний дозор. Отсекли мы эту группу от частного сектора, погнали в сторону промзоны. Ну а там – как положено: ударили из АГСов, пулемётами почесали, добавили из граников – до кучи... И пошли на зачистку. А эти двое чудаков... Тара и Механик – они по правому флангу двигались. Не сказать чтобы зелёные были, с опытом ребята... Да и я им талдычил всю дорогу: увидел, что кто-то прямо по курсу жопой кверху валяется – сделай контрольный. Для собственной же безопасности! Когда были в расположении – сидели, башкой кивали, а как до дела дошло... (Тяжело вздыхает.)
То ли один на другого понадеялся, то ли резьбу у пацанов срезало на почве всей этой свистящей, летящей, взрывающейся эпидерсии... Короче, проскочили они мимо одного обмылка, думали, трупак. А что: не шевелится, куртка в крови... Глянули краем глаза: лежит себе и лежит – 
и дальше рванули. Хотели поскорей до цеха добежать, от обстрела укрыться. Ну а этот – который валялся, который типа жмур – поднялся и им в спину из автомата... Механика сразу наглушняк, а Тара до санбата умудрился дотянуть. Его на «ноль» сразу – и в госпиталь, там он ещё дня два в реанимации... Врачи даже говорили, что надежда есть... Утешали, понятно. Какая там надежда, если между лопаток две вот такие дыры... (Показывает какие.) 
Хотя... Всякое бывает... Я же выкарабкался. У меня тоже из бочины не слабую железку хирурги достали. Она два ребра сломала и под ними застряла. Примерно такую вот...( Демонстрирует размер железки на лезвии штыка.)
От фугаса прилетело... Это ещё на той войне было... Мы тогда спецназовцев сопровождать вызвались. Зона ответственности наша – вот и надо было ребят до речки проводить. А там уже горы начинались – и они дальше сами... Ну и поехали с самого утреца, пока ещё не жарко. Мы впереди на «таблетке», они сзади – на «Урале». Проезжаем зелёнку, все в напряжении – самое гиблое место, в любой момент могут по тебе оттуда влупить. Но ничего, без приключений... А дальше – открытая местность, там опасаться как бы нечего... Это мы так думали – вот и расслабились. Водила хлебалом прощёлкал, не заметил, что земля на колее свежевзрытая, неуезженная. Ну и налетел... (Крутит головой, словно отгоняет навязчивый кошмар.)
Если бы они туда снаряд 152-миллиметровый заложили или хотя бы пару мин-стодвадцаток, то накрылся бы весь наш героический гвардейский экипаж. Медным тазом бы накрылся – без вариантов. Ещё бы и «Уралу» досталось, он метрах в десяти шёл... Но заряд так себе был, то ли шашки тротиловые, то ли несколько противопехоток с пластидом... Короче, ещё нормально отделались: машине колесо оторвало, а водиле ступню. Ну и мне подарочек под рёбра до кучи... Месяца полтора потом в больнице койку давил, всё проклял от безделья... Нет уж, извините, ешьте сами с волосами, нам таких подарков больше не надо!

Иртыш вновь обращает внимание на штык-нож. Несколько раз убирает его в ножны, спустя секунду быстро выхватывает – словно по тревоге. Потом демонстрирует несколько приёмов рукопашного боя.

ИРТЫШ. Скукотища в этой больнице! Тоска беспросветная... Денег у всех – умотаться, как раз боевые выдали, а купить, ну, чтобы там оттянуться и расслабиться, ничего не купишь, больничка-то в военном городке. Телевизор – один на десять палат, книг – по пальцам пересчитать, да и те уставы караульной службы... Ну и решили мы с парнями в посёлок смотаться – с теми, кто уже ходячий. В посёлке совсем другое дело, там и магазины, и девочки... Нашли с грехом пополам гражданские шмотки и после отбоя рванули на попутке... Рассекаем такие по улицам и челюсть на место вставить не можем – такая вокруг монтана! Музыка играет, барышни в коротких юбочках без всякой опаски разгуливают, фонари на полную катушку горят – и никакой тебе светомаскировки! Мы ж за последние полгода от этого напрочь отвыкли, мы ж все одичали на своих заставах и в гарнизонах – как архары!.. Видим – 
сауна. Заваливаемся туда. Хозяин усёк, что братва при бабосах, давай стелиться: а пивка вам какого, а может, водочки?.. Давай, говорим, и пивка, и водочки, и вискаря. И девочек тоже давай вызывай, гулять так гулять... Только, говорим, нормальных вызывай, не крокодилиц каких-нибудь... Сидим, короче, такие, пивко дегустируем, лялек ждём. Рай!.. (Прищуривается от нахлынувших воспоминаний.)
И тут они подруливают!.. Нет, не девочки – морпехи с соседней бригады. Они только что с операции, час назад с перевала слезли. Злые, грязные, заросшие как абреки, дымом пропахшие... Прямо с автоматами, в разгрузках – и в сауну. Увидели нас и с порога: земляки, извиняйте, сегодня не ваша свадьба... Мы, само собой, забыковали – кому такой натюрморт понравится? Морпехов мы, конечно, уважали, бойцы ещё те, тут базара нет, но и мы не с дуба упали. У одного «заслуга» за ликвидацию схрона, у другого «отвага» за ночной бой. Да и у меня китель не пустой. Короче, закусились мы. Как говорится, слово за слово, кием по столу... Мы уже под парами, они то ли обкуренные, то ли просто от нашей упёртости осатаневшие... Ну и схлестнулись. (Усмехается.) 
Кто первый начал, не знаю, но махач знатный получился. Чудом до стрельбы и поножовщины не дошло, а то б... Разняли нас, когда сил уже ни у кого не осталось. Сидим такие, смотрим друг на друга, кровь утираем... Потом флакон открыли, по кругу пустили. Выпили один, другой достали... И всё молча... Пьём и молчим, пьём и молчим, а что дальше делать, никто не знает... И тут – картина маслом: дверь открывается и вваливаются пять тёлок. Ну, из тех, что хозяин для нас заказал. Мы уж и думать о них забыли, а тут... Надо было видеть: сидят на полу две банды в дупель косых головорезов, сопли кровавые кулаками размазывают, зубы на пол сплёвывают, а перед ними пять красоток фильдеперсовых. Джинсики в обтяжку, кофточки прозрачные, туфельки на шпильках, блин... Мы сидим – 
все в полном отпаде от такого голливуда! Диспозиция такая: тут мы, а там, где музыкальный центр, –  морпехи, а у порога – эти, в кофточках... Мы – то на них, то друг на друга, то на них, то друг на друга... И они тоже... Смотрели мы так, смотрели, а потом как заржём, будто лошади траншейные! Смеёмся – и морпехи, и мы – остановиться не можем. Как заведённые смеёмся. А девочки стоят, ресницами накрашенными хлопают, и на мордашках у них прямо нарисовано: в какой же мы дурдом попали!

Иртыш вкладывает хорошо наточенный штык-нож в ножны. Проверяет на прочность кожаный ремешок-хлястик. Затем аккуратно прицепляет штык-нож к своему широкому брючному ремню. Проверяет, чтобы штык-нож не слишком болтался и не мешал при движении.    

ИРТЫШ. Чем дело закончилось, уже точно не вспомню. Всё как в дымовой завесе, накушался я тогда, если честно,  до полного безобразия. Но парни сказали, что вёл себя достойно и даже старался при этих гимназистках громко не материться. Сказали, что сидели мы с морпехами, водку пьянствовали, байки армейские травили... Под утро вообще брататься с ними начали, часами меняться... Ну и девочек не обидели: напоили и денег им хорошо дали.

Пауза.

Мы ж тогда... Мы молодые были, дурные были... Полгода ничего, кроме блиндажей своих, не видели, баб – только на картинках из журналов, где колготки рекламируют. А тут – эти, все в гипюре... Понятно: они ж тогда для нас – как ангелы с неба, хотя, конечно, и подстилки... Запахи, маникюр, формы, всё такое... Но я, если честно, по бухаре мало кого из них запомнил. Одну только немного – невысокую такую, чёрненькую. Вроде бы хрупкая на вид, а фигурка что надо, всё на месте, такую сквозняком не зашатает... А ещё родинка... Родинка у неё ещё была вот тут (показывает).
И чёлка... На глаза почти... Нет, не то чтобы она шибко в моём вкусе, просто... Ленку она мне напомнила. Мою Ленку. То ли чёлкой напомнила, то ли смехом своим... Хотя Ленка – та нечасто смеялась. Особенно последний год. Последний год ведь мы с ней постоянно – то по комиссиям, 
то по больницам, то по медцентрам коммерческим. Сначала у себя, потом нам в область направление дали... А что толку? Диагноз-то один. С таким диагнозом хоть у нас, хоть в Европе, хоть на Марсе... Везде одно и то же: рекомендуют операцию, но предупреждают, что шансов немного... Неоперабельная, говорят, опухоль. Именно у неё – неоперабельная У Ленки – неоперабельная... У других операбельная, а у неё – нет...

Орёт в бешенстве.

Как раз – у неё! Один случай на десять тысяч! У Ленки! У моей Ленки! Почему? Почему, я спрашиваю?!.

В ярости Иртыш выхватывает из ножен штык-нож. С силой вонзает его в доски сцены. Один раз вонзает, второй, третий...

ИРТЫШ (чуть успокоившись). Мы с ней, между прочим, по медицине и познакомились. Нет, задолго до всего этого... (Неопределённый жест рукой.)
Задолго... Я тогда ещё в школе прапорщиков учился, и нас в больничку кровь сдавать строем гоняли. А она с матерью туда как раз пришла. Матери то ли анализы какие-то сдать надо было, то ли к окулисту на приём. Из меня, значит, положенные четыреста откачали – и я в курилку, ребят своих ждать. А она – там. Ленка, значит... Я увидал – ошалел. Вроде бы ничего особенного, не раскрасавица и не модель... Только... Как это объяснить... Когда тебя от её взгляда как взрывной волной накрывает, как кумулятивной струёй от «шмеля» – это как называется?.. Вот и я не знаю. Не придумано, наверно, ещё таких слов.     

Долгая пауза.

Стою, короче, у входа в курилку, хлопаю себя по карману кителя – пачку ищу. Стою и хлопаю – по пустому карману. Ленка на меня глядит, а я вот так, вот так...(Хлопает себя по бедру.) Нету пачки!.. Она тогда улыбнулась, свою достала, мне предложила. Я такой сигаретку беру и опять давай себе по кителю – зажигалку теперь нашариваю... Так вот и познакомились... И только уж потом до меня допёрло: пачка-то, оказывается, в брюках была. 

Снова молчание.

Она очень детей хотела. Мальчика и девочку. Даже имена им придумала: Артём и Полина. Ну а я... Тоже вроде как хотел и тоже девочку с мальчиком... Или двух мальчиков... Да и девочек – тоже неплохо... Только куда нам с ними? Чтобы в очередь на квартиру включили, нужно было или куда-нибудь в Бурятию проситься, или на Камчатку. А с маленькими – куда на Камчатку? Да и с Ленкиным здоровьем тоже... Решил, что в горячих точках быстрее квартирный вопрос решу. Там боевые, подъёмные, за контузию-ранение и всё такое... Подписал контракт и понеслось... Командировка за командировкой. Какие тут дети?

Отходит в сторону от кучи вещей.

Сейчас-то понимаю... Понимаю, что не прав был... Но с другой стороны... Ведь убить могли, десять раз убить, покалечить. Пропасть мог без вести, запросто. И тогда – когда с отрядом на засаду нарвался, и когда в нашу бээмпэшку бензовоз въехал, и когда склад с авиабомбами рванул... И что тогда? Куда ей с двумя шкетами? Кому она нужна? Так вот я думал. Дурак, конечно... Дурак не потому, что думал так, а потому, что ей обо всём этом говорил... А Ленка кивала и молчала. Соглашалась. А сама плакала по ночам. Тихонько так плакала – чтобы я не замечал. А я замечал...        

Пауза.

Не знаю, что она во мне нашла. Зачем за меня держалась?.. Другая бы давно бросила, ушла. Кому нужен обветренный, чумазый и проспиртованный мужик, который появляется раз в два месяца? Я после одной такой командировки на руки свои глянул: пальцы разбухшие от холода, ногти отбитые, ладони как подошва – от масла, от въевшейся копоти. Приезжает такой кадр, а потом ещё неделю квасит дома без просыпу, от ратных будней отходит... Кому такое счастье нужно?      

Присаживается на корточки.

А ей, выходит, было нужно... Не уходила ведь, не бросала. Не ругалась даже... Ленка – она вообще не злая была, не вреднючая совсем. Каждой мелочи радоваться умела. Она не рассердилась даже когда я ей на 8 Марта гранату подарил! Ага, гранату, стандартную армейскую «эфку», самую настоящую... Короче, так вышло: нас в учебном лагере промурыжили недели четыре – и домой. И так совпало, что аккурат к празднику прилетали. Где в степи подарок найдёшь? Не суслика же ей оттуда везти. Вот и вручил утром то, что в вещмешке было – гранату. А Ленка такая... И глазом не моргнула. Сидит на кровати, на ладони её со знанием дела взвешивает. Тяжёлая, говорит... А я, дундук корявый, ещё и запал ей протягиваю – ну, чтобы комплект полный...                                              (Трёт ладонью шею – явно смущён.)
С этой «эфкой» не по уму как-то получилось, по дурному. Вечером решили мы с Ленкой на природу. Ну, шашлыки там, костерок... Сидим такие, наслаждаемся моментом. А Ленка: где мой подарок? В честь праздника, говорит, фейерверка хочу. Ну, я уже вкрученный малость, весь такой расслабленный. Показал даме, как кидать надо, запал вставил, усики фиксатора ослабил. Протягиваю ей, а сам думаю: нет, не решится. Граната всё-таки. А она решилась! Кольцо выдернула и «эфку» эту – раз в сторону бугорка... Там бугор такой невысокий был, а за ним ложбинка, она туда хотела... Только кинула она её как-то неловко, несильно. По-бабски кинула, недалеко. Граната метра два до бугра не долетела. (Поднимается, ходит в волнении.)
Тут уже рефлексы... Я считаю – чисто рефлексы сработали. Меня как катапультой подкинуло. Я Ленку в охапку, сбиваю её с ног и вместе мы катимся с берега – прямо к речке. Наверху громыхнуло, а мы с ней в каше какой-то лежим из мокрого песка и снега. Фейерверк, блин... А потом, когда домой собирались, кастрюлю искать кинулись. Ну, в которой мясо мариновали. Искали, искали... Метрах в десяти я эту кастрюлю нашёл. Поднимаю её, а в ней пять дырок от осколков... Вот так...
           
Где-то неподалёку звучит сигнал автомобильного клаксона. Иртыш оборачивается в сторону звука.
ИРТЫШ. Уже зовут... Пора, значит... (Небольшая пауза.)
А потом она сказала, что на обследование записалась. Что боли у неё, уже давно боли... Мы вместе в поликлинику ездили, а оттуда – на анализы. Одни анализы, вторые, третьи... Центры медицинские, доктора, халаты с бахилами... Справки всякие, рецепты, апельсины и сок в передачах... И глаза её, глаза...

Снова звучит автомобильный сигнал. Требовательно так звучит.

ИРТЫШ (в сторону гудка). Да иду я, иду...

Сделав шаг в сторону звука, останавливается, поправляет штык-нож на поясе, косынку на голове.

Вот так... А как её не стало – уволился я. Не смог больше... Сразу патроном каким-то нестандартным себя ощутил – которому в обойме места нет. Раньше ничего, без проблем влезал в любую обойму, а тут... Не знаю, что случилось... Калибр, наверно, поменялся...

И вновь мы слышим гудок. Он длинный, безапелляционный. 

ИРТЫШ. Иду, блин! Сказал же, что иду...

Иртыш быстрым шагом направляется в ту сторону, откуда исходит сигнал. Исчезает в полумраке.

На сцене вновь – всё тем же незаметным образом – появляется девушка.

Чешет репу зампотех
Из второго батальона:
«У меня – и смех и грех –
Все осколки Вавилона.

Это где-то вдалеке
Не приснится и по пьяни.
Взять расчёт для РПГ:
Осетин и молдаванин.

Завтра в бой вести народ,
Всё всерьёз – вот и кумекай.
Что ж, доверю миномёт
Курду, сербу и узбеку.

Вот такой у нас конфуз,
Так сказать, в библейском стиле:
Наблюдателем – француз,
Пулемётчиком – бразилец.

Между нами разговор
(И не знал, что так бывает):
Если азеру в дозор,
Его ара прикрывает.

«Данке шён», «Мерси», «Салам»,
«Плиз», «Рахмат», «Дякую, зёма»...
Веришь – нет: такой бедлам
До отбоя от подъёма.

Что тогда сплотит отряд?
Тайну я приоткрываю:
Очень просто – русский мат,
Его каждый понимает».

Девушка исчезает, а луч света представляет нам очередного героя. Это молодой человек с позывным Синус. Под его камуфлированной курткой можно разглядеть яркую футболку. На футболке – иностранная надпись. 
Синус от света луча «оживает», встаёт, подходит к груде амуниции. Он некоторое время задумчиво стоит рядом с кучей вещей – то один предмет носком ботинка подденет, то другой.

СИНУС. Ну и чё?.. Ну и где он – бронежилет этот? Тут столько барахла всякого, поди найди его... Говорил же взводному: не нужен он мне. В бронике ты как черепаха в панцире – тяжёлый, неповоротливый. На фига он мне?.. Так нет же, взводного разве переспоришь? Иди, говорит, ищи. Я, говорит, тебя после прорыва живого ждать буду, а не с дырочками по всему периметру.

Синус некоторое время копается в вещах. Наконец он находит то, что искал. Вытащив бронежилет, не без труда надевает его на себя.

СИНУС. Ну, вот, я же говорил: черепаха, водолаз, космонавт!.. Нет, хуже – 
овощ... Теперь ни вздохнуть, ни это самое... Ни нагнуться, ни присесть... Если сразу с нескольких сторон накроют, попробуй быстро выпрыгнуть из машины. В таком коконе обязательно за что-нибудь зацепишься... Так и останешься внутри. (Критически осматривает свой бронежилет.)
Я взводному талдычу, а он хохочет. Выскочишь, говорит, жить захочешь – пробкой выскочишь! А жилет зато от осколков защитит, от пуль – если только пуля уже на излёте. Тут, говорит, двойной кевларовый слой да пять пластин титановых. А то, что я с этими пластинами и двадцати метров не пробегу – это он учёл? Да я как только на землю из машины вывалюсь – сразу мишенью стану, тут никакой кевлар не поможет, никакая каска. Ладно, если из подствольников накроют, это ещё туда-сюда, гранаты от них не прицельно ложатся, да и осколки так себе... А если из ПКМов причешут? Да пулемётная пуля такой броник – насквозь! Пулемётная – особенно, если с вольфрамовым сердечником, – 
она и броник пробьёт, и стену кирпичную, и даже борт бээмдэшки может... (Поводит плечами.)
Хотя, если честно... Разве в стене дело? В жилете разве?.. В тебе всё дело, в тебе самом. В страхе твоём. Это он тебя беззащитным делает, а раз так, то и сотня броников не каждого спасёт.

Пауза.

Я же, оказывается, раньше даже не подозревал, какой он – настоящий страх. Нет, он совсем не похож на школьный – когда ты урок не выучил, а знаешь, что тебя сегодня могут спросить. И вот учитель долго водит по журналу пальцем, а ты следишь за его пальцем, следишь... И сердце замирает оттого, что палец приближается к твоей фамилии... И на тот не похож, который на работе испытывал. Ну, к примеру, если ты просрочку в ключевых торговых точках поменять не успел, а вечером тебя звонят из офиса и говорят, что с утра супервайзер мой маршрут объезжать будет... Не-ет, это всё совсем не то, это не настоящий страх. Настоящий я только тут узнал. Я даже не про бой говорю. В бою да, тоже жутковато бывает. Мина воет – и тебе кажется, что она именно в тебя летит. Шальная пуля рядом щёлкнула, а ты думаешь, что это снайпер конкретно по тебе работает. Ночью с ближайшего блокпоста «люстру» повесили, и у тебя уже никаких сомнений – это они твои шевеления заметили. Беспилотник где-то зажужжал, а в башке сразу мысль: он тебя, тебя, единственного и неповторимого, фоткает, так что жди: через пять минут по твоей позиции дивизион «ураганов» ударит... (Зажмуривается.)
Но всё равно в бою полегче... Там ребята рядом, и ты знаешь, что кто-то в крайнем случае тебя прикроет, предупредит, вытянет... Там командиры, у них опыт... Нет, в бою – это не самое страшное. Самое хреновое – это когда ты один. Совсем один. Если ты наблюдателем в зелёнке или там корректировщиком... Либо на кнопке дежуришь. Это когда в ста метрах от тебя заминированная дорога, а твоя задача – в нужный момент замкнуть проводки на аккумуляторе и фугас подорвать. И ты час лежишь, два, три, десять лежишь в обнимку с этим аккумулятором проклятым... Лежишь, а в тебе мысли, мысли – как пчёлы в улье. А вдруг тебя с той стороны уже вычислили? Глянули в хороший бинокль – 
и всё. Вот он, голубчик! А раз так, то скоро жди, подползут к тебе с двух сторон незаметно, закидают гранатами... Или снайпер в удобный момент подловит... Или ещё хуже – направят сюда пару коробочек с десантом, прочешут они посадку, скрутят тебя и к себе уволокут. А там – известно что. Парни видели, рассказывали... И вот тогда уже не страх, а настоящий ужас тебя охватывает, до потрохов прошибает. Вглядываешься до рези в глазах в те кусточки, откуда должны выпрыгнуть, вслушиваешься в каждый шорох, а внутри тебя всё каменеет, цепенеет, застывает... Вот тут застывает... (Обводит место в районе солнечного сплетения.)
Даже не застывает, а пустота какая-то образуется, вакуум... И она тебя всего себе подчиняет – это пустота, ужас этот. Мозг понимает, что нельзя так, что собраться нужно, а не можешь – пустота тебя не отпускает. Не ты собой уже командуешь, а она. Она всего тебя постепенно заполняет, всасывается в тебя: сначала из живота к паху и ногам ползёт, потом руки дрожать начинают, в пальцах покалывание... Дышать становится трудно, горло перехватывает... Голова набухает так, что начинаешь ощущать корень каждого волоса, в голове пульсирует одна-единственная мысль: вот сейчас, сейчас выпрыгнут, мешок на башку и ножом ударят... И ты уже забываешь, что и у тебя самого тоже финка, и автомат с тремя рожками рядом, и граната... А если даже на минуту и вспомнишь об этом, то отчётливо понимаешь: не сможешь ты фиксатор предохранителя сдёрнуть. Пустота тебе это сделать не даст.

Кладет руку на живот.

Теперь-то я точно знаю, где в человека ужас прячется. Вот здесь он живёт...   

Пауза.
Но самое страшное – это когда ты в первый раз на кнопке. Полчаса назад вы пришли сюда, к пустой ночной трассе, большой группой. Одни серьёзные ребята зарывали фугас, другие маскировали провод, третьи прикрывали сапёров... Совсем недавно вас было много, а сейчас ты тут один. Совсем один... Лежишь в чахлом лесочке, рядом с тобой аккумулятор, автомат и баклажка с водой... И ещё часы, стрелки которых неизвестно сколько раз обернутся вокруг циферблата, пока по дороге пойдёт колонна танков или расчёт «Точки-У»... Ты стараешься ни о чём не думать, но одна и та же мысль пульсирует и пульсирует в извилинах, покоя не даёт: ты смертник, ты обречён! Тебе не жить при любом раскладе: если замкнёшь клемму, когда появится колонна машин, то уцелевшие тебя вычислят по проводу, который тянется от воронки. Если же ты подорвёшь «Град» или «Точку», то тебя самого накроет взрывной волной или осколками от боезапаса – там радиус разлёта метров двести... Даже если чудом останешься цел – уйти всё равно вряд ли сможешь. Далеко ли ты уйдёшь по чужой незнакомой территории, по голым скошенным полям? (Неопределённый взмах рукой.)
Помню, ночью в подсолнухах лежал. Слева – поле, почти до горизонта поле. Справа – полусгоревшая зелёнка вдоль железной дороги. Впереди – 
переезд заминированный. Таксистов оттуда ждали – из-за переезда, мы так их артиллеристов зовём, которые на 66-м «газоне» с миномётом в кузове по окрестностям каждый день шмыгают. Тактика у них, значит, такая: выскочат на нейтралку, быстро позицию развернут , шмальнут раза три по нашему расположению – и домой. Наглые чертяки, за это и кликуха у них такая – таксисты. И никто, главное, их вычислить не может. Много они нам крови попили: баню разбили, двоих пациков и гражданского подранили, склад на шахте из-за них сгорел... Вот я на переезде этих таксистов и ждал – 
на кнопке. Ночь пасмурная выдалась ветреная. А подсолнухи сухие, их ветром клонит, и они шуршат, шуршат, шуршат без перерыва... Днём ещё не так звуки замечаешь, а ночью... Ни видно же ни хрена, только на слух и полагаешься. Ты весь на взводе, ты как струна натянутая, миномётчиков или разведгруппу какую-нибудь с минуты на минуту ждёшь, а тут звук этот... И тебе кажется, что ползут к тебе диверсанты со всех сторон, окружают. Шуршание всё ближе, подсолнухи всё сильнее шевелятся... Вон там громче зашуршало... А вон там подсолнух как-то неестественно качнулся... И как будто металлом о металл в посадках клацнуло – словно затвор передёрнули... И ты не знаешь, что делать. Может, выстрелить, чтобы тревогу поднять? Или гранату туда швырнуть? А может, сразу – проводки замкнуть, фугас подорвать?.. И сразу эта липкая пустота в животе... И сердце как бешеное колотится – у самого кадыка колотится...

Некоторое время Синус молчит. Наверно, ему отчётливо припомнилось, как всё было. И вдруг – улыбка.

СИНУС. Зато какой кайф, когда на рассвете тебя меняют! Ты снова возвращаешься в подразделение и как будто чужими глазами на всё смотришь. На рожи эти небритые, на не выспавшихся ПТУРщиков, которые с ранья уже куда-то со своей трубой намылились, на дневальных, докуривающих, наверно, уже сто первую сигарету. Дневальный кивает на оставленную тебе миску с холодной кашей, ты уминаешь её, и вдруг тебя пробивает: вот оно, счастье! Ты живой, ты вернулся, тебе кем-то подарен ещё один день. Целый день!.. А потом ты не спеша шагаешь к туалету и долго-долго сидишь над загаженной дыркой. И это тоже суперкайф – так сидеть. Потому что из тебя сейчас весь ночной страх выходит, весь ужас того враждебного поля, вся пустота, которая сковывала тебя всего пару часов назад. Парни заходят, подтрунивают: что, Синус, очко-то того... жим-жим? А ты не обижаешься. На что обижаться? Они-то все знают, как это бывает, каждый через такое прошёл...

Подгоняет липучки и карабины на бронежилете.

Но это я потом узнал – что у многих так. А в первый раз подумал, что в желудке моём всё дело. Думал, на работе его испортил.  Да и то: полопай эти чипсы полгода подряд! С беконом, с сыром, с солью, со всякой прочей хренью химической... Торговому представителю на обед вечно времени не хватает, поэтому вместо того, чтобы домой заскочить или в кафушку соседнюю – открываешь очередную пачку. Похрустел по-бырому – и снова по точкам, до самого вечера. Сеть-то у меня о-го-го была: три района плюс семь посёлков пригородных. Про базы отдыха и не говорю даже. И в каждой точке нужно договор подписать, проследить, чтобы вовремя ассортимент завезли, продавцов научить выкладку товара правильно делать, просрочку поменять, постеры развесить... С этими чипсами ведь как? Там каждый месяц какую-нибудь новую промо-акцию затевают. А значит, старые наклейки, флаеры и плакаты надо убирать, новые завозить. А конкуренты – как шакалы, они не дремлют: только-только флажки с плакатами развесил, ценники фирменные поместил, а на следующий день нету уже ни флажков, ни ценников. Конкуренты их своими заменили. И вот такая канитель круглые сутки, день за днём в режиме нон-стоп. Вертишься, как бобик наскипидаренный, гастрит себе с язвой зарабатываешь... (Задумывается.)
Кажется, так давно всё это было... Давным-давно... Как будто или в другой жизни было или приснилось... 
(Помолчав.) Только здесь не так. Какой уж тут гастрит... Тут шансов без башки остаться раз в сто пятьдесят больше, чем гастритом обзавестись. С Борманом так и получилось... Вообще-то он Боря по жизни. Был... Это наши парни ему погоняло такое прилепили – Борман. Ну, Борман и Борман, он не заморачивался сильно. Он больше по другому поводу переживал – что в его взвод постоянно молодняк присылали. Мальчишка железо – у нас тут оружие железом называют – в кино, может, только и видел, а тут его стразу в маневренную группу, в миномётный взвод. На учебных стрельбах всё и случилось... Один такой сопляк не разобрался, что труба осечку дала и что предыдущая мина не вылетела. Ну и сунул в ствол следующую. Ахнуло так, что... Троих после этого – с почестями. Бормана – в том числе...
(В смущении чешет нос.) Между прочим, это как раз он, Борман, мне такой позывной придумал – Синус. Он меня в штаб возил, документы оформлять. Штабной такой сидит, записывает в бланк: имя, фамилия, год рождения. Всё как полагается... А потом спрашивает: какой у тебя позывной? А я молчу. Не знаю, не думал как-то. Борман торопит: рожай давай быстрее, нам ещё на склад заскочить надо, гуманитарку получить. А меня переклинило, не могу ничего путного придумать. Вертится в голове строчка идиотская из мультика: «Я тучка, тучка, тучка, я вовсе не медведь...» Но не тучкой же себя обзывать, в самом деле, не Винни-Пухом же!.. (Хмыкает.)
А Борман гонит: цигель, цигель, молодой, шевели извилинами! Чё, мол, тормозишь не по делу? По национальности многие кликуху себя выбирают: Казах, Татарин. Или по профессии: Водила там, Пекарь, Счетовод... Ты на гражданке кем работал? Торговым представителем, отвечаю. Мда-а, тяжёлый случай... Чипсы, говоришь, развозил? Тоже не очень... Братва у нас беспощадная, Чипсиком задразнит. А в школе ты как учился? Какой предмет любил? Я возьми да брякни: математику. Борман повеселел сразу: всё, решено, Синусом у нас будешь! Так в удостоверение и вписали – Синус. Хотя, если честно, у меня в школе с математикой не очень было. Тройки и четвёрки больше... Я Ксюхе позвонил, рассказал в красках про всю эту историю – она хохотала как ненормальная. (Невольно улыбается.)
Да, хохотала... А потом всё равно ругаться начала. Она каждый раз на меня наезжает, когда созваниваемся. И всегда одно и то же: ну на фига поехал? кому ты там нужен? без тебя, что ли, там не обойдутся?.. Каждый раз так, хоть не звони ей совсем. А как не позвонишь? Тянет ведь голос знакомый услышать. Всё-таки сестрёнка родная!

Синус достаёт мобильник, рассматривает его, словно размышляет: позвонить – не позвонить. Потом быстро убирает трубку в карман.

СИНУС. Нет, так-то она у меня ничё... Хорошая она, сообразительная, спортивная вся такая, значки собирает. А что ворчит по телефону – 
так это... Я-то просекаю, почему ворчит, – переживает за меня очень. Но и понимает в глубине души... Понимает, что не имел я права иначе поступить. Конечно, можно было продолжать всю эту бодягу – с выкладкой товаров, с постерами, с выполнением показателей. И всё было бы зашибись, по-прежнему, – как будто здесь и не происходит ничего... Но тогда... (Чешет нос.)
Не знаю... Я бы себя тогда огрызком каким-то ненужным считал – если б не поехал. Наш с Ксюхой прадед где-то в этих местах в 43-м без вести пропал – я архивные документы его дивизии поднимал... Здесь он где-то лежит... Он ведь тоже мог дома остаться, у него бронь как у высококлассного фрезеровщика была. Но прадед пошёл в военкомат... Сам... Три раза ходил – и добился. Месяца два всего и успел повоевать. И, значит, что: от тут лежит, а я где-то там в белой рубашечке чипсы по гастрономам развожу? Так, что ли? Я когда об этом Ксюхе по телефону сказал, она впервые мне мозг выносить не стала, докапываться, когда всё закончится, когда я обратно... Замолчала сразу. Поняла, наверно всё. Засопела в трубку. Может, даже заплакала, но не призналась... Здоровская всё-таки у меня сестра: знает, что мне здесь нелегко будет, если её всхлипывания услышу. Короче, помолчала, посопела, а потом и говорит: приезжай, как сможешь, я тебя сильно-пресильно ждать буду! 

Раздаётся резкий гудок автомобиля.

СИНУС (повернув голову в сторону сигнала). И ведь знаю точно, что действительно ждёт. Не врёт, не притворяется... (Неожиданная усмешка.)
Забавная такая... Позавчера звонит и говорит: как вернёшься, я тебе все свои значки отдам, все-все! А у неё их не одна сотня. Она лет с восьми значки собирает. Точнее, мы оба собирать начали и тему одну и ту же выбрали – города. Но мне, как всегда, это дело быстро надоело, я свои значки раздарил, растерял, а она... Ксюха терпеливая, упорная. Она значки постоянно выменивала, в киосках покупала, на почте 
по каталогам даже выписывала. У неё такая коллекция – в девяти альбомах! И вот теперь она её мне подарить готова... Смешная, вообще...

На этот раз автомобильный гудок звучит дольше.

СИНУС. Да сейчас, сейчас... Слышу, не глухой... Броник только поправлю... (Регулирует какие-то лямки.)
Ну, сеструха даёт...  Подарю, говорит. И те редкие подарю, что в антикварном магазине нашла – дореволюционные ещё... И те импортные, что дядя Олег из командировки привёз. И которые с Олимпиады – 
тоже... Когда я вернусь... Значит, надо вернуться... Обязательно...

Синус пятится куда-то вглубь сцены и быстро растворяется в полусумраке. 
Вместо него перед нами возникает всё та же девушка.

Тут звенит звонок? Едва ли.
И линеек нет давно.
В школе, в простеньком спортзале,
Смотрят мальчики кино.

Не за деньги смотрят – даром,
Ни за рупь, ни за мильён.
Школа – месяц как казарма,
А в казарме – батальон. 

На полу расселись прямо,
Без претензий, без обид.
На экране – Шварц с Ван Даммом,
Сигал, Ли, Сталлоне, Питт... 

Здесь нельзя быть не в экстазе,
Не открыть в восторге рот.
Как Арнольд врагов дубасит!
Как злодеев рвёт Жан Клод!

Брэд замочит всех в округе,
У него есть огнемёт.
Ну а Стивен из базуки
Обезвредит целый взвод.

То и дело фразы с места
(Знать, бойцы вошли во вкус):
«Я балдею от Сильвестра!»,
«Зацени, что сделал Брюс!».

Будет в плеере крутиться
Старый диск за часом час,
А кумиры биться, биться...
А потом придёт приказ:

«Бой... Прорыв у террикона...
Где разведка, мать её?..
Град... Обстрел... Бронеколонна...
Батальон, подъём!.. В ружьё!»

Слышишь из-за поворота
Этот скрежет, этот гуд?
Без базук, без огнемёта
Там мальчишки танки жгут.

Девушка незаметно исчезает за кулисами. А луч прожектора, перечеркнув темноту, уже упирается в следующего мужчину. Это бородач неопределенного возраста, на нём застиранная и выцветшая полувоенная униформа. Причём заметно, что брюки и куртка – из разных комплектов. Бородача зовут Лешак, и он действительно чем-то напоминает лешего. Только совсем не злого и слегка потёртого жизненными обстоятельствами.
Лешак поднимается со своего места, обходит сцену. И только потом осторожно приближается к куче вещей. Оглянувшись по сторонам, Лешак начинает рыться в груде армейского имущества. Спустя какое-то время из кучи извлекается большая фляжка в кожаном чехле.

ЛЕШАК (вертит в руках фляжку, одобрительно причмокивает губами). Во – енто вещь! Самое то, ага... Ёмкая, плоская... В такую литра полтора запросто залить можно – и под ремень. Никто и не заметит... Обычная армейская фляжка она чем неудобная? Пузатая она. Её хоть под куртку спрячь, хоть под бушлат – всё равно сразу видать, что у тебя там что-то имеется.
 
Лешак достаёт свою старую фляжку, трясёт, чтобы убедиться, что она пустая. Удостоверившись, отбрасывает фляжку в сторону.

ЛЕШАК. У командира на это дело глаз-алмаз, его хренушки проведёшь. Он же понимает: если Лешак с собой на пост флягу берёт, то не компот в этой фляге. Он меня знает, три  раза я так залетал. Последний раз он в моём подсумке её нашёл – так прямо перед строем мудохал, чуть почки не отбил... Я, говорит, тебя, Лешак, сейчас кодировать буду. Я, эфиоп твою мать, лучше любого доктора тебя зашью-закодирую! Так закодирую, что раскодироваться не захочешь. И по рёбрам, по рёбрам меня берцами своими пудовыми!.. Тут синяк потом, тут, да ещё два зуба выбил, а их у меня и так... Ага.. (Проводит ладонью по губам.)
Только я не в обиде. Чё обижаться-то, в мусарне меня и не так ещё... Здесь просто порядки строгие. Дисциплина... По-другому и нельзя, наверно, а то с пьяных шаров постреляем друг друга к ядрёной бабушке. Поэтому у кого самогон или там чего другого найдут – всё, туши свет. В соседнем отряде – так там вообще звериные законы, к стенке там одного за поллитру прислонили. Но он, если по совести, сам виноват... Выкушал бутылочку и давай куражиться: залез к местным в огород, сливу обтрёс, в дом ломился. Потом давай из пистолета по курям палить, а хозяин вышел – он и в его сторону... Не попал – и то ладно... Зато сам попал... Шлёпнули за сараем и закопали тут же как собаку, ага... По законам военного времени...

Осматривает фляжку, оценивает.

Но меня господь миловал, проносило каждый раз... (Крестится.)
И в Первомайке пронесло, когда мы с хлопцами в подвале флягу с брагой нашли. И на Безымянной – когда с местными махнулись: мы им гранаты, а они нам самогон. Им гранаты для рыбалки – самое то. Чё с бреднем-то по ставку шарашиться, яйца мочить, если гранаты есть...  (Задумывается.)
А брага знатная попалась. Первомайские – эти толк в браге знают. Другие брагу на свекле ставят, на зерне там, на яблоках – которые на сушку или на сок не годные. А эти нет, только на ягоде. С соображением люди: у них бражка то на смородине, то на абрикосах, то на черноплодке... Ну а если на шиповнике – это вообще! Угощала там меня одна – 
на шиповнике-то, ага... И главное дело что? Главное – без дрожжей обходятся, сплошная экология! Поэтому и с копыт сразу валит... Приятно вспомнить! (Чмокает губами, словно вкус вспоминает.)
Сейчас бы её сюда – эту бражку первомайскую. Не пустовала бы фляжечка, обновил бы её... С собой на прорыв выпивку взять не помешает, а то бес его знает, что впереди. Командир говорит: ничего, через пару дней вернётесь. А я ребят порасспрашивал... Какое там! Прорыв за просто так организовывать не будут. Выходит, сила у них там, значит, отсекли они нас, все пути перерезали. И, значит, встретят наш прорыв как следует – из всех стволов встретят... Может, вернёмся, а может... (Вздыхает.)
Прорыв – это... прорыв! Там в лоб на пулемёты идти придётся. Если они прямо на дороге засаду устроят, там такой замес получится... А если ещё и ночью – вообще ханарики. В темноте от своих запросто отбиться можно. И если отбился – в лес надо первым делом уходить. А там – как карта ляжет: может, сразу на наших набредёшь, а может, несколько суток блукать придётся. Вот тут фляжка и пригодится! Банка томатной кильки у меня есть, галеты из сухпая, сала шмат, конфетки сосательные опять же... Продержусь! Вот только б фляжку было чем наполнить... (Похлопывает по карманам, где, видимо, и хранятся его запасы – проверяет.)
Ну а не найду – так и ладно... Когда мне за кражу два года дали, я в 27-ю попал. Так там в карцере вообще по три дня без маковой росины сидели, а брага нам и не снилась даже. Выдерживали ведь... До чего же всё-таки она гнилая была – эта 27-я зона. Режим общий, а порядки хуже, чем на особом. Не понравится куму, как мы перед отбоем промаршировали, – весь отряд на штрафработы. Бросил окурок мимо урны – на подвал... Говорю же – зоосад, а не тюрьма! (Качает головой.)
Хотя мы и на зоне... И там доставали. Хлопцы со свиданки вернутся – 
у каждого на пузе грелка. Родичи в грелку нальют, а они её за пояс и проносили так в отряд. Помню, Чигирь так пару раз мадерой разживался, а Рыжик – портвешком. А там много ль надо? Глоток сделал – и понеслась душа в рай. С глотка развозило, как на воле со стакана сорокоградусной, ага. (Пытается приладить фляжку на ремень.)
Да что там за зону толковать. На воле разве не голодовал? Люто голодовал... Зимой особенно, когда мороз за двадцать и из теплотрассы нос высунуть боишься. Да и куда идти? В баках всё слиплось, отходы там все к стенкам примёрзли, ничего не отковыряешь. А металл – который на сдачу – тот под снегом весь... Вот и сидишь сутки напролёт, спиной к трубе прижался, греешься... А внутри кишка кишке бьёт по башке. Ну а когда совсем уж невтерпёж, когда чуешь, что вот-вот ласты склеишь, – наскребёшь мелочи, пошлёшь кого-нибудь из молодых за хлебом или там за картохой... Пожуёшь – и снова к тёплой трубе, как к маме родной прижмёшься. (Почесывает бороду.)
Но это зимой. Летом – совсем другое дело, летом благодать! По теплу наша кодла дачные участки обычно окучивала. Посидишь пару деньков в кустах, последишь за домом, узнаешь, когда обычно хозяева в нём бывают. Если только на выходные наведываются, то в понедельник идёшь к фраерам в гости. У таких обычно всё в полном поряде, они от и до упакованные: погреб полный, в холодильнике не пусто, бутылочка-другая всегда припасена... Влезем мы в домик, за собой аккуратно окно прикроем, чтобы снаружи никто и ничего... Осмотримся, освоимся, культурненько себе накроем, сядем чинно. Всё по-интеллигентному, ага!.. Правда, был там у нас кадр один. Пуня его звали. Так вот этому Пуне после второго стакана начисто чердак сносило. Вроде так нормальный кент, а как выпьет – обезьяна обезьяной, на подвиги сразу тянет. Один раз накатил и говорит: а давайте эту дачу спалим на хрен! Зачем, спрашиваю. А просто так, отвечает. Чтобы им неповадно было. Чё типа они? Мы, значит, по бойлерным да по подъездам, а эти – в гамаках и с сервантами зеркальными... Я ему кулак под самый нос – только попробуй, говорю! (Демонстрирует волосатый и не очень чистый кулак.)
Так он, вражина, не успокоился. Утром просыпаюсь – нету Пуни. Я тудэм, сюдэм... В гостиную захожу... Мать честная! У них там портреты на стенке развешены были – родичи, наверно. В рамках, красиво так. Целая стена в портретах... Так Пуня каждому портрету усы-бороду пририсовал, фингал каждому под глазом, а в рот чинариков понавтыкал. И сам тут же в углу спит, свернулся калачиком. Ну, я его минут десять поучил культуре поведения. Шнобель расквасил, пару раз по уху съездил как следует... Да толку-то! Чему человека научишь, если воспитания в нём ноль, если он об интеллигентности даже представления не имеет? Ладно хоть сюда со мной не попал – в отряд. А то спалились бы на раз-два, он сам бы влип и меня б подставил. Он бы тут с косых глаз делов наворочал на всю ивановскую, а мне за него – под раздачу... Не-е, это хорошо, что он сюда не согласился. Мне, говорит, на войне не климатит. Климат там для здоровья вредный: то град, то ураган... Жить мне, говорит, пока что не надоело... (Задумывается на секунду-другую.)
Так-то оно так, конечно... Только если рассудить: как угадаешь, где ниточка твоя оборвётся? На свалке, где цветниной промышляешь, или здесь – от пули?..

Пауза.

Бывает, даже от своей...

Достает сигарету, закуривает.

Взять хотя бы тот случай – у птицефабрики... Обычно на тот блок из второй роты людей ставили, а тут вдруг нас ни с того ни с сего. Ну, ладно. Заступили... Валерка, замкомбата, инструктаж проводит: есть вероятность работы в этом районе мобильных диверсионных групп. Ежели машина, мол, ночью идёт без аварийки – открывать огонь на поражение. На поражение так на поражение, ага... И вот выпадает мне с двух до четырёх стоять. Не одному, конечно, а с Бабаем и с Артистом. Ну, они за мешками, у амбразуры, а я чуть подальше – чтобы дорогу просматривать... С полчаса прошло, а может, и час даже. Слышу – машина в нашу сторону. По звуку – тяжёлое что-то, серьёзное, а что – не поймешь. Ни беса не видать, ночь безлунная. Я затвор передёргиваю – у меня автомата ещё не было, 
с СКСом ходил. Древний такой карабинчик, потёртый, по году выпуска – 
мой ровесник почти... Всматриваюсь в темь, пытаюсь аварийку разглядеть. Нету никакой аварийки!.. А машина близко уже – прямо на нас, холера, летит... Ну, думаю, сейчас бусик какой-нибудь подскочит, из него штук двадцать амбалов – и всё... (Пускает дым кольцами.)
Вижу, из-за поворота контур машины вырисовывается. Ещё чуток – и поздно будет... Вскидываю я тут свой карабин – и по машине. Раз пульнул, второй, третий... Тут уже ребята очухались, из-за мешков из автоматов ударили. Короче, джип вильнул – а мы уже видим, что джипарь это – и с дороги слетел. Врезался в кучу с гравием, встал. Стоит, никакие диверсанты из него не выскакивают. Тут мы уже осмелели, бегом к машине. Открываю дверцу – а там Валерка! На водительском сидит, и дырка у него чуть повыше глаза. Наповал, короче говоря... Так никто и не понял потом, чё он ночью на дороге один делал, почему аварийку у поста не включил. Может, пьяный был? Не знаю. Никто, если честно, сильно и не разбирался, не до разборок... Списали на боевые потери. (Делает несколько глубоких затяжек подряд.)
А дня через два похороны были. Пышные, с почётным караулом... Я в карауле этом как раз и стоял. Прямо рядом с гробом. Стою – и всё на подушечку бархатную смотрю, на которой Красная Звезда Валеркина. Он же афганец. Стою – и смотрю, смотрю, смотрю на орден... А сам думаю: а ведь это моя пуля его нашла, я же первым стрелял – как раз по лобовухе. После этого джип и вильнул... Так вот... (Некоторое время лешак молчит.)
Ох и напился я на поминках! В дрова, в умат просто... Артист с Бабаем откантовали меня в кубрик, на койку кинули, сказали, чтоб никто не трогал. Меня и не трогали. Все же всё понимали. Но молчали... Война...

Лешак докуривает сигарету почти до самого фильтра, тщательно заплёвывает окурок.

ЛЕШАК. Хотя и на войне жить можно... А чё, хавки вволю, даже борщ иногда варят. Хлопцы тут неплохие, в основном... Ещё б курева побольше выдавали – так вообще курорт. Относятся ко мне уважительно, в разведку не посылают, на разминирование тоже... Ну а в наряд по кухне или там в караул – я всегда пожалуйста! Не отказываюсь...  Хоть сутки подряд отстою! А то, что на прорыв сегодня... Так людей же не хватает. Мало людей... Зато вот фляжечкой козырной обзавёлся по такому случаю... (Поглаживает фляжку.)
Мне бы её – когда я в мусоропроводе жил, так я бы горя не знал! Затаривал бы её с вечера пивком креплёным – и тянул бы потихоньку всю ночь. А Томке, гниде этой редкозубой, хрена с два бы дал!.. Я ж последние полгода в мусоропроводе жил. Не в самой трубе, конечно, а в боксе, куда мусор со всех этажей валится. Зима холодная выдалась, вот начальница из жэка и сжалилась, пустила туда пожить. Само собой, что не за просто так, а с условием, что я отходы буду из трубы на помойку отвозить. Комнатка такая небольшая, может, три на три, запашок там – 
не «Шанель» номер пять. Шум опять же от банок-склянок, которые по трубе вниз... Бывает, и крысы... Но зато тепло, крыша над головой и полезного много чего можно в мусоре найти. Согласился я. Только обустроился – Томка тут же нарисовалась. Пронюхала, стервь такая. И не прогонишь ведь!.. (Разводит руками.)
Сначала она ничего... Помогала даже сперва – тачку с парашей таскать. А потом у неё опять бзики пошли. Один раз я сигарет недо-
считался. Ладно, думаю... Через неделю свинец куда-то испарился – я его из старых аккумуляторов выковыривал и на пункт приёма относил. Пускай... А потом заначка моя пропала! Я ж с каждой сдачи бутылок откладывал, давно откладывал... Там уже нормально так накопилось. Я по карманам – нету, в куртке – нету, я в сумку – тоже нема. Ну тут уж я не выдержал – к Томке с предъявой: эй, ты, целлюлитно-бумажный комбинат! Ну-ка, признавайся, ты слямзила? Она в отказ. Я опять с вопросами. Она меня – по адресу... Ну что мне оставалось? Зарядил я этой жиртрестине в глаз, она мне в ответ – по фаберже...  Знает же, сучка, куда метить... Зараза! Все они, бабы, такие, все...   

Лешак в возбуждении ходит по сцене. Останавливается у самого края.

ЛЕШАК. Хотя, не все, конечно же... Джулия – она разве такая? Тут даже сравнивать нечего. Томка ей в подмётки не годится. Зря, что ли, я дочку таким красивым именем назвал? Она как родилась, сразу видать было, что необыкновенная, не такая, как остальные. Потому и имя ей дал необычное, красивое, загадочное. Джулия... Джу-улия. Джу-уллл-лия... Летнее такое имя, тёплое – как июльское солнышко... Только жена поначалу – ни в какую. Упёрлась: а как, спрашивает, её в садике называть будут? Или в школе? Жулькой, что ли? Не дам, говорит, девочке судьбу калечить! Женщина, что взять... Понимает разве? (Сплевывает с досады.)
Неделю, наверно, мы с ней так бодались. А потом я это самое... Встал пораньше, взял все документы – и в загс. Зарегистрировал дочку и имя в свидетельство вписал: Джулия. Вот так. И всем спорам конец. Что потом дома было – отдельная тема. Но покукарекала Галина, крыльями помахала и успокоилась. Назад пути всё равно нету, не переписывать же свидетельство. А после, смотрю, ей и самое имя стало нравиться, только она его на свой лад перелицевала – Джульетта... Ага... Ну а когда у нас с Галкой расклеилось, когда она того комерса нашла – Джулия со мной осталась. Она к тому времен уже взросленькая была, сама так решила. С папой, заявила, остаюсь... Даже то её не остановило, что попивал я уже крепко к тому моменту. Зашибал... Вот такая она у 
меня – Джулия!

Пауза.

А потом – замуж она... Своя у них жизнь пошла, с Витьком этим. Парнишка, вроде, неплохой, тихий, но не сложилось у нас с ним как-то, не совпало. В соседних комнатах живём, а за выходные, бывало, и парой слов не перебросимся. Через год у них дочка, внучка, значит, моя. Тесновато нам в двушке стало...

Вновь пауза.

Это Витёк сказал, что тесно. Джулия на кухне в это время была, готовила. Слышала разговор, конечно, но молчала... Да я и сам понимал, что тесно вчетвером в сорока-то метрах... Понимал, что мешаю им, ребёнку мешаю. И вот вечером, когда ужинать сели, Джулия такая и говорит: пап, а может тебе на время к тёте Инне в деревню поехать? С садом ей поможешь, одна ведь она. Да и свежий воздух... А я сижу и молчу, вилкой в макаронах ковыряюсь. Она снова: там лес рядом, за грибами можно, рыбалка опять же... Я ни звука. Потом достал из холодильника чекушку, налил. Себе налил, Виктору, ей немного... Выпил – и говорю: действительно, говорю, чё бы не поехать? По хозяйству там, со скотиной, с покосом... Косить-то умею... (Изображает движения косаря.)
А сам уже знал точно: ни к какой тёте Инне не поеду, нужен я там этой тёте Инне, как рыбе зонтик. У неё двое спиногрызов великовозрастных в городе, ждут не дождутся, когда мамашка сковырнётся, чтобы дом раздербанить. Ну а на следующий день собрал я сумку и уехал. А, да! Перед этим у нотариуса мы с ней побывали, генеральную на квартиру сделали. Так, на всякий пожарный... Пока сидели в приёмной, я всё на Джулию смотрел. Мне всё казалось, что она что-то сказать мне хочет... Но она молчала. И на вокзале тоже молчала, когда до вагона меня провожала. И когда поезд тронулся... (Закуривает очередную сигарету.)
Врать не стану, была злость поначалу. Вот здесь вот так нехорошо было, мутно как-то... Давило, давило... (Кладет руку на грудь.)
А потом я понял... Понял, что права она, Джулия моя. Уже потому права, что молодая. Молодые – они всегда правы, ведь у них всё впереди, им ещё жить и жить. Детей рожать, воспитывать, учить... А у нас... Что у нас? Вот то-то и оно, ага... 
(Помолчав.) Дочка – она у меня головастенькая. Она техникум закончила. Когда училась, у неё столько книг в комнате было, журналов разных – целая полка! Да она и сейчас... Вот, в научном журнале статью специально для меня нашла, вырезала...

Лешак лезет за пазуху, извлекает из внутреннего кармана сложенный вчетверо затёртый пластиковый файлик. Разворачивает его, достаёт из файла листок журнального формата. Прищурившись, вглядывается в текст.

ЛЕШАК. Вот она – статья эта. Тут про меня как раз... Ну, не про меня одного, конечно, а про всех нас, таких, ага. И про период дожития наш... (Шуршит бумажкой.)
Ага, вот... «Методика расчёта пенсионных накоплений»... Так...  «Дифференциация по гендерному признаку»... Так-так.. «Минимальный размер страховых отчислений»... Нет, не то, дальше... Вот: «Как сообщили нашему корреспонденту в министерстве, ожидаемым периодом дожития, то есть периодом выплаты накопительной пенсии, будет считаться количество месяцев, в течение которых с момента выхода на пенсию производятся выплаты из накоплений гражданина... Поскольку мужчины выходят на пенсию позже женщин и средняя продолжительность жизни мужчин в нашей стране на сегодняшний день составляет 59 лет, то порог периода дожития у них значительно ниже, чем у женщин»... Ага... Тут много чего ещё написано – и про экономию бюджетных средств, и про прожиточный минимум... 

Сворачивает листок, аккуратно вкладывает его обратно в файлик.

Я, если честно, не всё в этой статье понял. Говорю же – научная статья, из специального журнала... Но главное уловил: мало у нас люди живут, а у мужиков и вовсе период дожития – с гулькин этот самый... Ага... До 59 лет всего и отмерено. Прочитал я про это – и как прикладом меня по темечку: а чего я тогда обижаюсь? Чего за свою убогую хрущёвку держусь? Да у меня, если учёную статистику взять, этого периода дожития и не осталось, считай. Весь его я вычерпал... А коли так – 
зачем у молодых в ногах путаться, жизнь им отравлять? Пусть они в квартире остаются, им-то ещё о-го-го сколько... У них период дожития – 
дай боже!..  (Крестится.)
А я уж как-нибудь... Не пропаду я...

Неподалёку раздаётся гудок автомобиля.

ЛЕШАК. Хлопцы пропасть не дадут, вон их вокруг сколько... Молодые, здоровые, весёлые... Потому и весёлые, потому и не задумываются о периоде этом, дожития, – что молодые пока...  Ну а мне-то чё особо тужить? Мало я повидал на свете, что ли? Мало где был?

Ещё один гудок, уже более настойчивый и продолжительный.

ЛЕШАК (как будто спорт с кем-то). А я вот возьму – да и поживу ещё! И посрать мне на статью эту. Фляжка у меня новая есть, чем наполнить – найду. Поживу!.. А из прорыва вернёмся – напишу Джулии... Или позвоню ей, ага... Узнаю, как там она, как внучка моя растёт, как у них с Витьком... Обязательно позвоню. Трудно, что ли?

Под звук очередного сигнала Лешак покидает сцену. 
И тут же перед нами появляется девушка.

«Принимай, братва, подарки!» –
Слышен крик.
«Это к нам с гуманитаркой
Грузовик».

Нервный смех у ополченья –
До слезы.
Ладно б тонны две печенья, 
Колбасы.

Пусть газводы – «Буратино»
И «Дюшес»,
Пусть сгущёнка, буженина,
Майонез.

Ну, варенье, ну, бананы,
Кетчуп, сыр,
Помидоры, баклажаны,
Ну, кефир.

Хрен с ним – выпьем. То же – с чаем,
Выпьем квас...
Но тампоны получаем 
В первый раз.

Это ж, братцы, непорядки,
Стыд и срам!
Глядь: а там ещё прокладки –
Что для дам.

Вот бы знать до подноготной,
Чья вина,
Но берёт тут слово ротный
Старшина:

«Хватит ржать – не на концерте,
В рот фугас!
Я ж для вас старался, черти, –
Мой заказ.

Чтоб иметь сухою пятку,
Богатырь,
В берцы стелькой ложь прокладку,
Когда сырь. 

Хоть кого о том спросите,
Дикарьё.
А тампоны берегите 
Для боёв.

Миной кроют – не до цирку,
Есть закон:
Прилетит в тебя – ты в дырку
Суй тампон.

Вы ж, ребята, не в горпарке,
Тут война».
Знает толк в гуманитарке
Старшина.

Прочитав стихотворение, девушка ныряет в закулисье. А луч свет уже знакомит нас с высоким, коротко стриженным молодым мужчиной в тельняшке. Это Конь. Щурясь от резкого и яркого света, Конь поднимется со своего места и вразвалочку направляется к сложенной в кучу амуниции.
Порывшись в вещах, Конь останавливает свой выбор на сапёрной лопатке.

КОНЬ (разглядывая лопатку). О, добре... Как по моему спецзаказу лопатка – и хват удобный, и сталь видно, что не фуфловая... (Подкидывает лопатку на ладони.) 
Такой и окопаться быстро можно, и отмахнуться, если что... Но это, понятно, когда всё уже... Когда самый край... Если по кромке заточить как следует, то пару-тройку такой лопаткой за нефиг делать оприходовать можно. А что, у нас на посёлке Проходчиков и до такого доходило. С Перекачки – они ведь всегда толпой к нам наскакивали. Приедут – и давай месить всех подряд, кто под руку подвернётся. Ну а нам что оставалось? Гоняли их всем, что под руку подвернётся. Случалось – и лопатами... (Оценивающе осматривает лопатку.)
Не такими, понятное дело. Обычными гоняли, шахтёрскими, которыми породу отгребают. Подхватишь лопату, догонишь какого-нибудь долбо... долбомеса... И хрясь его поперёк спины со всей дури! Сразу с копыт! Но это ладно – когда с Перекачки. Веселее, когда с Компрессорного приезжали. Там братва серьёзная, тренированная, каждый второй с разрядом: самбо, бокс, дзюдо. Только и мы не пальцем деланные, нам монописуарно – что дзю до, что дзю после. Пластались с ними на равных. Однажды и мне прилетело от одного каратиста. Он чё придумал-то... Он с этими приехал... С палочками, которые на верёвочке... С нунчаками, да... Вот я ему и подвернулся. До сих пор шрам... (Трогает голову в районе затылка.) Спасибо, что хоть череп не проломил. Но кровищи было – мама, не горюй!..
(Потрясает лопаткой.) Мне б тогда её в руки, лопатку эту, посмотрел бы я... Я б тому каратисту так зарядил, что он свои палочки и достать бы не успел. Не-е, кромкой не бил бы, плашмя бы отоварил... Если кромкой – тогда наглухо можно, а мне на кичу пока неохота. А вот плашмя – приложился бы... От души...
(Перекидывает лопатку из ладони в ладонь.) Без базара – добрая вещь... Когда всё закончится, домой лопатку возьму, в хозяйстве она по-любому сгодится. Батя бы одобрил, ему полезные вещи всегда нравились. Он ведь тоже хозяйственным был... Шахтёр – как и я... В меня, наверно... 
(Кривит губы в невесёлой улыбке.) В нашем гараже сейчас столько инструментов!.. Одних ножовок – штук десять. Дрели, болгарки, перфораторы – какие душе угодно, под любую работу. А за свёрла и напильники и говорить нечего – их как говна за баней. Какие батя с шахты вынес, какие я... Ну а фиг ли? Все же несут, и мы не лысые. Один раз вообще... Он пневмомолоток из ствола вынес! Настоящий – каким в лаве работают. Новый почти. Я ему: на кой ляд он нам? А батя такой: в хозяйстве всё в дело пойдёт! (Щелчком пальца пробует сталь лопатки на звук.)
И ведь точно – пригодился молоток. После этой, как её... После приватизации на шахте совсем туго стало – и с зарплатой, и со спецовками, и с инструментом, и с крепежом даже. Новое начальство жмёт: план – кровь из носу! А чем его делать, если работаем отбойными молотками, которыми ещё товарищ Стаханов стране угля давал? Попробуй, выгони таким норму. Спустят тебя под землю метров на восемьсот, и ты там в одних трусах, в каске да в калошах вгрызаешься в пласт молотком, который уже два раза капиталку проходил...  Темь, пыль, духотища, жара градусов под сорок... А делать нечего, вгрызаешься в антрацит, тебе за смену надо не меньше пяти коней выдать, за месяц – сто. Конь – это норма выработки наша, это где-то метр на два, если по пласту смотреть... Вот тогда батин отбойник мне и пригодился. Я с ним, когда уголь подходящий, бывало, и по полторы нормы делал. Передовиком стал!.. (Хмыкает.)
Вот с тех пор Конём и кличут... Ну и ладно. Конь так Конь, не выхухоль же, не пипа какая-нибудь суринамская... 
(Посерьёзнев.) Жалко только, что батя до того времени не дожил. Кашлял всё, кашлял, а потом... Считай, за пару месяцев сгорел. Под конец худой-худой стал, в чём только душа держалась. И глаза... Как будто выцвели у него глаза, на солнце словно выгорели. А раньше... А до этого... У него же чёрные глаза были – как уголь малозольный. Мама всё шутила: шахтёрские, Паша, у тебя глаза!
(Садится на корточки.) В больницу на обследование не захотел ложиться. А чё, говорит, я в той больничке потерял, если я и без докторов знаю – силикоз это. Профессиональная шахтёрская болезнь, у нас на посёлке каждый четвёртый от неё... Знаю, говорит, что у меня от лёгких оболочка одна осталась. Мама ему: так ты хоть курить бросай! Но батя же упёртый, как трамвай девятого маршрута. Был... Как смолил по три пачки в день, так и до самого последнего дня...
(Помолчав немного.) От шахтоуправления венок на похороны прислали. От профсоюза – некролог в газетке... Козлы... В галстуках все... При иномарках все, ёперный театр! В кабинетах сидят строго с восьми до пяти... Никто в забое даже полсмены не отработал, а получают побольше проходчика или взрывника! И льготы те же... Их хоть раз в штольне затапливало? Они хоть знают, как это – когда вентиляция вдруг вырубается или клеть на полпути зависает? Когда в соседнем стволе метан ухает, и у тебя крепь ходуном ходит?.. Твари!.. (С силой бьёт лопаткой по доскам сцены.)
 Вот из-за таких я и пошёл сюда. Против таких вот – в галстуках... Депутатов разных... Чтобы духу ихнего больше тут не было. Чтобы в той жизни, которая потом наступит, всё по-другому было, по справедливости было... Если ты по-настоящему работаешь, не филонишь, по пять-шесть коней за смену даёшь, если каждый день жизнью и здоровьем рискуешь, то и получай достойно. По-человечьи получай! Чтобы жить тоже по-человечьи, достойно. Вот это будет правильно. Справедливо.
(Нахмуривается.) Да только понимаю, не маленький – сказки всё это... Мечты, фантазии... Чтобы по справедливости – это только в книжках бывает. Даже сейчас, тут, у нас... Казалось бы: война, стреляют, убивают... Значит, одни для всех условия. Опасность, смерть – общие. Значит, как раз здесь самое место для справедливости. Но разве так на деле? Одни из ночных поисков не вылезают, в лёжках сутками пропадают, пути железнодорожные минируют, мосты, а другие в это время... Тот при штабе листовки сочиняет, тот в каптёрке гуманитарку пилит, третий при рембазе отирается. У них, у этих жизнь другая совсем. И война другая... Они на настоящих кроватях спят, да ещё и с простынёй-наволочкой, они сгущёнку, небось, каждый день на белый хлеб намазывают...  Вот тебе и вся справедливость.

Конь поднимается на ноги, начинает расхаживать по сцене. Видно, что он хочет сказать что-то очень важное. Лично для него важное.  

КОНЬ. Справедливость... Справедливость... Слово-то какое...
(Громко.) А когда девчонке девятнадцатилетней пальцы отрубают, это справедливость?.. Вот так вот, посюда (показывает)  – справедливость? На обеих руках – это справедливость?.. На левой и на правой... А?.. И за что? За перчатки, обычные перчатки...
(Изменившимся голосом.) А ведь это были мои перчатки...

Пауза.

Они у меня в рюкзаке болтались – с того самого дня, как мы фургончик отжали. Надо же было на чём-то народ на дальние посты развозить, ну мы и того... Забрали... Расписку, как положено, хозяину выдали, все дела... Потом я в бардачок заглянул, а там перчатки эти. Типа гоночных – 
замшевые, красивые такие, пальцы у них вот так, до половины только. На внешней стороне – дырочки, чтобы ладони дышали, не потели... Но, правда, по размеру маленькие, на мою лапу – никак. Ну и кинул их в рюкзак, даже забыл, что они там. А тут – она... Так-то она Оксана, но у нас её все Пшёнкой звали, Пшёночкой. При кухне она помогала, а у нас в это время как раз одна только крупа на складе и оставалась. Заглянешь после наряда на камбуз: что сегодня на ужин? А она кричит: пшёнка! То с тушёнкой пшёнка, то с рыбными консервами, а то просто так – маслицем постным только слегка сверху... Вот и прозвали...
(Помолчав.) Это я уже потом узнал, что ей девятнадцать, что она в текстильном техникуме год проучилась – бросила, что мать у неё в соседней деревне. А тогда, понятно, не до расспросов было... У нас полроты к ней клинья подбивало. Да что полроты – вся рота!.. А чему удивляться? Пшёнка – она же улыбчивая такая, глазастая... Шустрая, опять же, ладненькая вся из себя. А парни – кто полгода, кто год на позициях без женского внимания. По себе знаю: утром просыпаешься, а болт уже так конкретно – на полдвенадцатого. Потому что сны всякие такие... разнообразные... Ну и вились мы вокруг кухни – только бы Пшёнку лишний раз увидеть, шуткой с ней перекинуться. И я тоже – то посуду в свободное время напрошусь помыть, то дровишек наколоть. Она как бы не против – то улыбнётся мне, то анекдоту посмеётся, то о себе расскажет. И как-то незаметно привыкли мы друг к другу, каждый вечер видеться стали... (Скребет давно небритый подбородок.)
О том, что день рождения у неё – это я почти случайно узнал. Сидел рядом с кухней, бак от пригоревшей каши песочком очищал. А ей позвонили как раз. Ну и слышу краем уха: спасибо, большое спасибо за поздравления и в том же духе... Дошло: денюха у Пшёнки! Во какие дела... Тут война, а у неё это самое... Ну и сразу мысля: подарить что-то надо. Порылся в мешке: носки сменные, станок, зубная щётка, колода карт, кружка алюминиевая... О – перчатки! Они же классные такие, новые почти. И как раз по женской руке. Их и подарил.

Пауза.

Понравились ей перчатки. Очень понравились. Аж запищала от восторга! И меня... Это самое, да... Поцеловала даже... В щёку. Ух и пожалел я тогда, что не побрился с утра ради этого случая. Таких перчаточек, говорит, у меня не было никогда, о таких я только мечтала, в журналах такие видела. Так они ей приглянулись, что постоянно в них ходила. И на кухне в перчатках, и за водой в них, и даже когда кашу по мискам – и то перчатки не снимала...

Продолжительное молчание.

Не знаю, почему она в тот день к матери по трассе пошла. Не просёлком, как обычно, а трассой – мимо ихнего блокпоста. Раньше не ходила, а тут вдруг... Может значения не придала, понадеялась, что они на женщин внимание сильно не обращают, быстро их пропускают, не досматривают почти. А тут... Наверно, сдал кто-то из местных – ну, что она кашеварит у нас, а может, старший поста дотошный оказался. Не знаю... Только выцепили её из толпы и руки показать заставили. А руки... Ладони у неё после автомобильных перчаток загорелые только наполовину, загар только там, где пальцы открытые были...

Смотрит на свои ладони, потом резко сжимает их в кулаки.
И всё... И понеслось: ты откуда? куда? почему часто мимо поста ходишь? что вынюхиваешь?.. Если на руках след от перчаток – значит снайперша... А снайпера действительно такие перчатки часто носят. В них удобно: ладонь в перчатке на рукоятке надёжно лежит, не скользит, а голый палец – он на курке, так ход спускового механизма лучше ощущается... 

Пауза.

Четыре дня они Пшёнку на посту держали. Насиловали круглые сутки. День и ночь... Потом били, про нас выспрашивали, снова насиловали... А когда надоело – из строительного пистолета пену ей монтажную туда загнали. Прямо туда... Много пены... А ещё – соски ножницами обрезали... И пальцы на руках обрубили... Все до одного... На левой обрубили и на правой – по тому самому месту, где загар начинался... Где след от перчаток... От моих перчаток...

Переводит дыхание.

А после, когда куражиться надоело, они Пшёнку нам подкинули. Ночью привезли – и кинули на нейтралке. Просто выбросили из кузова – как мешок с кукурузой... Пацаны из дозора стон услышали, подобрали...

Достает лопатку, снова её внимательно осматривает.

Так что мне сейчас эта лопатка – очень даже... Сгодится она мне. Её хорошо на наждаке отточить – и пальцы будут как стручки отлетать! Раз – нету, раз – ещё, раз – готово!..

Конь с ожесточением машет сапёрной  лопаткой.

КОНЬ. А когда затупится – снова наточу. Сталь-то хорошая, её много раз на наждаке можно... И снова пальчики – хрясь, хрясь, хрясь, хрясь... Добрая лопатка!
 
Мы слышим гудок автомобильного сигнала.

КОНЬ. А Пшёнку я найду! Знаю, что в госпитале она до сих пор, знаю, что пять операций перенесла... Всё равно найду. Вот из прорыва вернёмся – разузнаю, где она лежит, возьму адрес... Отпрошусь на несколько дней, сгоняю... 

Раздаётся повторный гудок.

КОНЬ. Найду госпиталь, палату найду, зайду к ней... Не знаю пока, что я ей скажу... Не знаю даже, захочет ли она меня видеть... Только знаю, что всё равно найти её должен, в глаза хотя бы посмотреть... Помолчать рядом с ней... Помолчать – самое то... А о чём нам говорить? О войне? О перчатках? О справедливости?.. Не знаю. Ладно, там разберёмся... Только искать всё равно буду. И найду, конечно. Найду Пшёнку... Пшёночку... Главное – из прорыва вернуться, а там разберёмся.
Вместе с третьей сиреной Конь резко разворачивается и быстрым шагом покидает сцену.    
Вместо него появляется знакомая нам девушка.

Какой же фартовый ты, зёма,
А мне вот везения ёк.
Укрыли тебя чернозёмом,
Меня положили в песок.

Спасибо – не в шлак и не в глину
Спустили под Сорокоуст, 
Тебе на могилку – рябину,
А мне – можжевеловый куст.

Понятно: любого обида
В такой ситуации ест!
Тебе – со звездой пирамида,
Мне в ноги – обструганный крест.

Пока на них нету табличек,
Таблички потом отольют.
Мне – пара подвявших гвоздичек,
Тебе – пять венков и салют.

Грошовые тонкие свечи
Сгорели почти до нуля.
Тебе – многословные речи,
Мне – краткое «пухом земля».

Но это пустое – и точка –
Как лужица воска в горсти.
Рябина, ограда, цветочки...
Ты, главное, братка, прости!

Любая земля – не перина,
По совести если судить.
Прости, если сможешь, за мину,
Что спьяну не смог разрядить.

Недолго ты болью был мучим,
Меня ж бинтовали дня три.
Такой я вконец невезучий,
Нет фарта совсем – хоть умри!

Девушка уходит за кулисы. В очередной раз вспыхивает прожектор, узкий луч которого останавливается на щуплом пареньке в бейс-
болке цвета хаки. Паренёк (сослуживцам он известен как Бермуда) вздрагивает, щурится на резкий свет, пытается отгородиться от луча рукой. 
Секунда, другая – Бермуда встаёт и стремительно подходит к груде армейских вещей. Рыться в ней он начинает не сразу, поначалу несколько раз, словно приглядываясь, обходит кучу вокруг. Потом приступает к поискам: то каску из общей массы вещей достанет, 
то армейский котелок, то компас, то портупею... Наконец он находит то, что нужно – фонарик.

БЕРМУДА (осматривает фонарик). Зашибись! Похоже, спецназовский. Если так, значит, влагонепроницаемый, и удар держать должен... Батареек шесть штук вмещает, стекло у него с фокусировкой... (Крутит головку фонарика, регулируя фокусировку.)
Когда на первый режим ставишь, луч очень узким получается. Тонким и сильным – почти как лазер. Если этим лучом резко в глаза – ослепить запросто можно. Я такое в кино видел, в боевике. То ли «Операция особой важности» называется, то ли «Отряд уходит на задание»... типа того. Про котиков или десантников. Там у главного героя как раз точно такой же фонарик. Он вместе со своей группой ночью попадает в засаду на перевале. Бой, короче, серьёзный завязался, их обложили со всех сторон, друзья уже погибли, боеприпасы кончаются... И тут он о фонарике вспоминает. Достаёт его, ждёт, когда враги приблизятся. Те подходят, подходят... Всё ближе они и ближе... А он фонарик резко включает – и раз им лучом прямо в морду! Ослепил всех. Враги растерялись, давай отворачиваться, а он в это время из автомата их, потом из гранатомёта... Штук двадцать положил! Ну и тут, как обычно – музыка героическая, вертолёт с подмогой приземляется, генерал из него выходит: спасибо, сынок, держи орден... Хороший фильм, вообще, душевный такой!

Ловко подкидывает фонарик так, что тот пару раз переворачивается в воздухе.

Вот с собой его на прорыв и возьму. Там ведь тоже такое может получиться – как в фильме. Запросто! Остановят нашу колонну, окружат, прижмут огнём... Боеприпасов у нас не густо, так что фонарик вполне пригодиться может. Они такие подползают, а я им – раз лучом по шарам!.. (Задумывается.) Хотя, настоящий лазер, конечно, покруче будет. Про лазер – это я в другом фильме видел, фантастическом. Кажется, «Миссия седьмого уровня» называется. Так там у инопланетян, которые на Землю прилетели, ружья были специальные, лазерные... Бластеры... Направят они бластер на человека, и того лазерным лучом – пополам. На две части, реально – хоть вдоль, хоть поперёк! Меня это тогда так поразило. Возвращался из кинохи и всё думал: неужели такое возможно? А потом передачу по телику посмотрел, «Невероятно, но факт» называется. Так вот, там один бывший секретный конструктор рассказывал, что, оказывается, у нас такие бластеры ещё пятьдесят лет назад разработаны были. И даже несколько штук выпустить успели – для испытаний в боевых условиях. Он сказал, что бластеры эти в горячих точках очень хорошо себя зарекомендовали: один раз таким лучом целую нефтебазу взорвали, другой раз – бандгруппу полностью выкосили. Человек сорок лазерным лучом – на винегрет! 

Возбуждённый собственным рассказом, ходит по сцене.

Я пацанам про это рассказываю – не верят. Смеются. А почему, говорят, таких винтовок до сих пор на вооружении нет? Полвека прошло, могли бы уже на конвейер поставить. Нам, говорят, таких бы с десяток, мы б тогда давно уже... (Крутит пальцем у виска.) Чего с них, балбесов, взять? Миллион раз ведь объяснял: бластеры – это космические технологии. Разве инопланетная цивилизация позволит нам, землянам, владеть таким оружием? Это же им самим – прямая угроза. Если у нас бластеры появятся, то мы запросто сможем с любым вторжением пришельцев справиться. Как в том фильме – про биороботов. Ну, когда они к нам на планету из другой галактики целую эскадрилью летающих тарелок с биороботами прислали – вроде как на разведку. Чтобы потом колонизировать Землю. Как же он назывался?..                                                                 (Пытается вспомнить.)
Во – «Межгалактический маршрут»! Он мне тогда так понравился, что я его даже из Инета скачал. (Сует фонарик в карман.)
Сюжет там такой: приземлились эти роботы и давай лазерами своими крошить людей направо и налево. Типа плацдарм для дальнейшего наступления создавать... И тут один наш, бывший спецназовец, ветеран горячих точек, не растерялся, заманил робота в ловушку, отобрал у него бластер. И повёл землян в наступление. Под конец они, ясен пень, всех роботов замочили, только один на тарелке улететь успел... Я ещё по-
думал тогда: если режиссёр такой ход сделал, значит, продолжение будет – 
сто пудов! Вроде того, что вернётся этот, который спасся, с подмогой – 
и по новой битва начнётся. Скорей бы сняли, интересно же!

Ни с того ни с сего хмурится.

Только нашим всё это по барабану. Бесполезно им объяснять, что такое на самом деле может быть – не верят. Зубоскалят, издеваются. Может, ты сам, говорят, инопланетян этих видел? Ну и где они? Да везде, отвечаю. Про челябинский метеорит им напомнил. Говорю: не-
ужели вы такие наивные и думаете, что над Уралом простой кусок камня взорвался? Да уфологам после взрыва достаточно было радиоактивный фон проанализировать, чтобы понять: межпланетная станция рванула! С ядерным реактором... Скорее всего, аварийная ситуация у них там произошла, потому что в плотные слои слишком быстро корабль вошёл – вот и взорвался. Да что там радиоактивный фон... Разве только в нём дело? На земле потом местные жители кусочки неизвестного оплавленного металла нашли. А когда в лабораторию их отдали, выяснилось, что нашей науке такой материал вообще неизвестен. Его даже в таблице Менделеева нет! И снимки с военных спутников тоже имеются, на которых эта станция – ещё на подлёте к Земле. Правда, засекречены они пока – снимки эти... (Пожимает плечами.)
А Бермудский треугольник взять! Да ведь каждому младенцу давным-давно известно, почему там аномалия, почему самолёты и корабли в этом районе пропадают... Мне как-то статья в журнале попалась, на вокзале журнал купил, когда к бабушке ездил. «Неизвестное об известном» – кажется, так журнал назывался... Так вот, в нём чёрным по белому: электромагнитные исследования океанского дна показывают, что в этом месте в глубокой впадине находится огромный рукотворный объект. Учёные изучили данные эхолота и пришли к выводу, что с большой долей вероятности это база исчезнувшей цивилизации. Может даже, Атлантиды. Много тысяч лет назад была на Земле высокоразвитая цивилизация, но по неизвестным причинам её представителям пришлось искать убежища под водой. Не исключено, что они так от ледникового периода спасались или там от какого-нибудь космического излучения. Не знаю... Только сейчас надоело им, видимо, на дне обитать, хотят они с нынешней цивилизацией в контакт вступить – вот и притягивают к своей базе то яхты, то самолёты. Изучают нас.

Вздыхает.

Лучше б Хмурого и Пастора к себе притянули. Или Кардана с Новиком – чтобы те сами на всё своими глазами... И не ржали, когда я рассказываю. А то я им про Бермудский подводный объект – а они лыбу давят. Ржут... Ещё и кличку мне после этого дали – Бермуда... Как отбой, так начинается: Бермуда, ну-ка про марсиан расскажи, Бермуда, а скоро нам бластеры выдадут?.. Бермуда, а когда твои учёные андронный коллайдер наконец раскочегарят?.. (Сплевывает от досады.) Больные на всю эту!.. Сами они андронные-гандронные... Адронный он называется, коллайдер этот, а не андронный! Вообще кругозора ноль, эрудиция – на зачаточном уровне... Шизею я порой с такой беспросветности (недовольно кривится).
Зря я им, конечно – про коллайдер. Понять ничего не поняли, зато подначек теперь и приколов... Вагон с маленькой телегой... Разве им внушишь, что коллайдер – прямая угроза жизни человечества? А может, и всего существования нашей планеты! Официальная версия у строителей коллайдера какая? Мы, говорят, разгоняем в своей трубе электроны и сталкиваем их, чтобы получить неизведанную частицу – бозон. Красиво поют. А что на самом деле? Я в Сети порылся, сайт один интересный нашёл, «Четвёртая цивилизация» называется. Так вот, там приводится гипотеза: эксперимент этот офигительной катастрофой может обернуться. Апокалипсисом!.. Столкновение пучков заряженных частиц на гиперсветовых скоростях может спровоцировать цепную реакцию – переход видимой материи в невидимую, тёмную. Или вообще в антиматерию! И тогда коллайдер станет центром чёрной дыры, которая начнет засасывать в себя всё подряд: города, страны, горы, океаны, всю планету нашу, всю Солнечную систему... Одним словом, всем трындец настанет из-за коллайдерщиков этих. 

На некоторое время Бермуда смолкает – сам, видимо, поражённый нарисованной перспективой.

БЕРМУДА. Вообще... Чё они там себе думают? Вообще, что ли, соображенья нету у физиков этих? Передач они не смотрят, статей не читают? Нет, надо срочно туда поехать, сделать что-нибудь с этим коллайдером... Гаечный ключ, например, или молоток в электромагнитный ускоритель кинуть, чтобы замкнуло там у них всё. Вот закончится всё это... Из прорыва вернусь – и точно махну туда. Я им там такую чёрную дыру организую – мало не покажется! Мы организуем – с Альбиной... Я, правда, ей ещё не предлагал, но она согласится, наверно...

Задумывается.

А может, и не согласится... Я ж её толком и не знаю – Альбину-то... Мы даже не встречались с ней ни разу... Познакомились в чате, переписываться начали... Интересная она девчонка, музыкой увлекается, животных любит, анимэ – мультики японские... И на вид такая ничё – фотку мне по ММС скинула...

Улыбается.

Да нет, согласится! Она же с понимаем относится ко всему этому. Ну, ко всякому запредельному, невероятному... Не высмеивает меня, как жлобятина наша ротная. Когда я ей про таинственные геоглифы написал, которые в Уральских горах нашли, про заброшенный инопланетянский космодром в Антарктиде, про то, что я почти разгадал, где Янтарная комната спрятана, – она же не насмехалась. Адекватно мне отвечала, подробности даже выспрашивала. Значит, согласится, поедет со мной!

Где-то совсем неподалёку кто-то нажал на автомобильный клаксон.

БЕРМУДА. Или лучше вот что. Мы с ней сначала на Алтай махнём. Мне тут диск попался, случайно совершенно... В доме одном заброшенном в засаде с пацанами сидел... Ну, и вижу – диск у телевизора валяется, на коробке название: «Тайна Чёрного озера».  Заинтересовался, взял его, посмотрел потом на ноутбуке... Обалденный фильм оказался. Документальный – про неисследованное озеро где-то в тайге, на Алтае. В глуши самой... Короче, там рассказывается, что в этом озере могли сохраниться древние плавающие динозавры. На Земле они миллионы лет назад повсюду водились, а потом континенты перемещаться стали, потепление, обледенение, то да сё... Вот и вымерли они. Вымерли, да не везде, оказывается! В Чёрном озере последняя стая сохранилась. Там, в фильме, приводятся рассказы местных шаманов, которые несколько раз видели этих динозавров. Те, мол, изредка выныривают на поверхность, но выбирают для этого самые отдалённые заливы. И только ночью выныривают. Осторожные они очень, динозавры эти, потому до сих пор и не могут доказать факт их существования. Так что всякие там лохнесские чудовища отдыхают, нервно покуривают в сторонке...

Сигнал повторяется.

БЕРМУДА (оборачивается). Сейчас, сейчас... Вот туда мы с Альбинкой для начала и рванём – на Чёрное озеро. Вооружимся фотиками, видеокамеру найдём – и будем дежурить, сколько надо. А что, по-моему, нормальная идея, Альбина как раз животных любит, она сама мне об этом писала. Приедем, палатку на берегу поставим, дождёмся самой безлунной ночи... И только плеск заслышится, я – раз на то место своим фонариком! А Альбина – щёлк, щёлк фотоаппаратом со вспышкой!.. Это же сенсация века будет, на весь мир сенсация!

Сигнал звучит в третий раз, на этот раз тон его очень и очень требовательный. Бермуда вздыхает – заметно, что ему жаль прерывать полёт фантазии. Некоторое время парень смотрит в ту сторону, откуда раздаётся гудок, потом быстро уходит. 
На сцене в очередной раз возникает девушка.

Он приткнулся в углу, на матрасах –
Молодюсенький, двадцать не дашь.
Бинт на шее, синяк возле глаза
И в засохшей грязи камуфляж. 

Миска с кашею. Кружка с водою.
На часах – с карабином казак.
«Эй, герой! Со вчерашнего боя?»
Приподнялся малой: «Точно так».

Неказиста у хлопца фатера,
Жидкий свет из-под самых стропил...
«Получается, из бэтээра
Ты по мне разрывными лупил?

Дело прошлое – всей нашей роте
Было жарко от вашей брони».
Пожимает плечами: «Выходит,
Я стрелял по тебе. Извини.

Но и вы наподдали рассолу, 
С двух "шмелей" взяли нас на прицел.
Вот тогда и убило Миколу,
А Толян в бэтээре сгорел».

Зуб за зуб или око за око...
Так, кажись, испокон говорят?
В том бою потеряли мы Дока
И «трёхсотыми» пару ребят.

Дать за Дока бы в лоб со всей дури,
Так домой Док хотел к декабрю!..
Держит что-то, однако.
«Закурим?»
Виноватый смешок: «Не курю».

Не идёт разговор. Между нами
Боль.
Война.
Окаянные дни...
«Мне б короткий звонок... Мне бы маме...»
Достаю телефон: 
«Позвони».

Девушка прячется за кулисы. Вспыхивает прожектор, его луч вырывает из темноты последнего оставшегося на сцене героя. В свете прожектора оказывается сухощавый длинноволосый мужчина в очках. На нём – потёртая, видавшая виды разгрузка. Время от времени пряди волос падают мужчине на лицо, поэтому он часто встряхивает головой, закидывая волосы на затылок.
Мужчину зовут Виннету. Конечно, это не имя, а прозвище, точнее, его позывной. Виннету подходит к груде амуниции, внимательно изучает её содержимое. Наконец вытаскивает понравившуюся ему вещь – 
бинокль.

ВИННЕТУ. Ага, вот ты куда от меня спрятался... А я тебя где только не искал! И у каптёрщика спрашивал, и у старшины, и у комендачей – у них ведь всегда трофейного барахла много. Нету, говорят, биноклей. Хороший армейский бинокль – дефицит. Бинокли, говорят, – только разведчикам, да и то – по паре на взвод. (Скептически ухмыляется.)
Разведчикам... А то мы в разведку не ходим. Или на корректировку нас не посылают... А если наблюдателем назначат – там вообще по полсуток на терриконе лежишь. Причём не шевелясь... Нет, можно, конечно, и поелозить, покрутить башкой, только себе это дороже. Они там что, придурки? Они не знают разве, что у нас наблюдательный пост на старом терриконе? Знают – потому снайпера и держат его на мушке. Так что лежи смирно, гляди зорко. А будешь трепыхаться – не своими ножками с террикона вечером побежишь, а понесут тебя. Оно мне надо? Не-е, я под такое не подписывался...

Придирчиво осматривает бинокль.

Вот с таким бы на террикон – самое то. Искал я его, искал, а он вот где оказался... Двенадцатикратный, антибликовый, да ещё и с зумом – красота! С двенадцатикратным я хоть с террикона, хоть с водонапорки любое их шевеление разгляжу. И капониры с «васильками» разгляжу, и блиндажи, и, может, даже, позиции, с которых каждое утро «пионы» по городу бьют.
(Прищурившись.) Мне б ещё корректировщика вычислить! А то житья нет: только где у нас какое скопление – они сразу туда то минами, то «Градом»... Значит, человечек у них где-то поблизости сидит, всё видит, обо всём докладывает. А может даже и маячки ставит... Но теперь с такой оптикой я его найду, обязательно найду! Эх, мне б ещё и тепловизор – уже завтра бы эту дрочь петушиную в штаб приволок. А то заколебал всех... 

Качает головой.

Но по-всякому бывает... И смех и грех... С Кунаком-то как вышло? Его прямо в уборной накрыло. Он только на очко, и тут началось! Мина за миной, мина за миной... Всё ближе кладут – видно, что корректировщик помогает. Мы, понятно, все в окоп, а тут очередная – бах! Прямо в тубзик. Земля на нас падает, ветки сшибленные, камешки разные – и Кунак ещё вдобавок сверху со всей нежностью своей сотни кэгэ. И без штанов! Как сидел в позе орла, так и выскочил из уборной после взрыва. Рухнул в окоп и лежит, голову руками прикрывает. А голый зад сверкает как бляха начищенная. Ржали потом над ним, подначивали: ты, говорим, своей ослепительной задницей все наши позиции демаскировал. (Улыбается, поправляя непослушные волосы.)
Только Кунаку не до смеха. Не до юмора ему... Когда рвануло и он в окоп сиганул, у него ремень в дырку упал. А на ремне – подсумок с четырьмя рожками. И ладно бы простые рожки были, чёрт с ними. Так ведь нет, пулемётные, на сорок патронов каждый. У нас такие на вес золота. У нас – до драки за такие рожки! Ещё бы: смотал два магазина изолентой или пластырем, и у тебя под рукой уже целый арсенал! В горячке боя, бывает, не заметишь, как один выпустил – не страшно. Перещёлкнул – и через секунду снова работай...  
(Похлопав себя по разгрузке.) Я себе тоже такие достал. Когда у тебя в каждом кармане по пулемётному магазину, да ещё пара-тройка «эфок» или «сгущёнок», да «муха» за спиной, да «яйцо» на всякий случай... Тогда и на прорыв идти не так тоскливо. Знаешь: тебя голыми руками уже никто не возьмёт. И если что... Если не сложится вдруг – то и продашь себя не задёшево. А теперь у меня вдобавок и бинокль этот ещё... 

Пауза.

Хотя если задуматься... На кой он мне, если скоро на прорыв? Там разве до бинокля будет? Подпустят поближе и ударят в упор. Может, из домов ударят, а может, из-за деревьев... Там многое от водителя будет зависеть. Если он успеет машину боком развернуть, нас прикрыть, то останется время в кювет скатиться, позицию занять... А не выпрыгнешь из машины – всё, труба. Прилетит фисюлина из РПГ – и сгоришь прямо внутри. Так что бинокль мне там, как звезде рукав...

Осматривает бинокль, протирает линзы.

Нет, всё равно пригодится. Не сейчас, так потом, после... Когда вернёмся... Ведь должны прорваться, всё равно должны!.. Надо прорваться...

Виннету смолкает, думает о чём-то. Потом вешает бинокль на шею.

ВИННЕТУ. Мне – по-любому надо! Столько ещё дел впереди, столько людям всего наобещал... Выставку организовать задумал – не успел, о выпуске каталога с издательством договорился – подписать контракт время так и не выкроил... А заказ тот – на десять рам из красного дерева!.. Человек тебе специально под свои картины резные рамы заказал, все размеры дал, эскизы, а ты... Аванс взял, а вместо заготовок – форму себе камуфляжную купил с разгрузкой. Плюс броник, спальный мешок, наколенники... А потом сразу сюда... Эх, ты! Такого человека, подвёл, художника! Стыдновато, братэлло... Да, стыдно (качает головой)...
Ему ведь коллеги про меня напели: такой мастер, такой, мол, уровень!.. А какой у меня уровень? Самоучкой был, самоучкой и остался. Увидал лет десять назад, как сосед с деревом возится, заинтересовался. Научить попросил. Понравилось, инструмент купил, пошло дело потихоньку. Сначала мебель мастерил – кому стол, кому кухонный гарнитур... Потом на садовые фигуры переключился. А там и до благородного дерева очередь дошла... Тут главное что? Главное поверить, что ты способен на большее, чем гномиков да русалок для загородных дач тесать. Первое время для друзей резал, потом на продажу стал. Заказы пошли – дерево ведь постоянно в моде. Человек всегда к дереву тянется. Не знаю почему, но само как-то это получается. Наверно, потому, что и у дерева тоже душа есть. Это же не железо, не камень холодный... Оно живое – дерево. Я когда заготовку, простую болванку, резцом обрабатываю, мне всегда кажется, что разговаривает она со мной, беседует. Хвалит, когда хорошо получается, ругает, когда халтуру гоню... А бывает – о себе дерево рассказывает: где росло, что видело, как его срубили... Ну и я тоже... О себе ему – шёпотом... Иногда мне даже кажется, что дерево само мне подсказывает, какую стружку снять, где отпилить, в каком месте рашпилем лучше, а где – наждачкой. Вот так вот рукой по заготовке проведёшь... (Движение ладони по воздуху.) Проведёшь – 
и ощущение такое, словно живого человека погладил. Под пальцами твоими как будто вены набухают, мускулы напрягаются, сухожилия вздрагивают...
(Помолчав.) Может, это с детства у меня такое? Мы же с мамой в деревне жили, дом был у нас свой. И огород за домом – соток десять. А там, где мы обычно картошку сажали, полянка оставалась зелёная, непаханая. И на ней – старая яблоня, никому не нужная, одичавшая давно. Яблок по осени на ней видимо-невидимо, да толку-то... Мелкие все, кислые. Никто их, понятное дело, не собирал, так они и опадали все, лежали на траве до самого снега. Помню: идёшь к яблоне, а под ботинками твоими хрусть-хрусть, хрусть-хрусть... Бесполезное, в принципе, дерево, но красивое! Раскидистое такое, ствол у основания узловатый, перекрученный, а посредине ствола – развилка... А как она по весне цвела! Выглядываешь в окно, и кажется тебе, что из огорода клубы густого дыма валят. Бело-розового дыма... Вся-вся укутанная цветами яблонька в апреле была, листвы даже не видно... (Откидывает ладонью волосы со лба.)
А как классно по ней было лазить... Это же целое приключение – когда берёшь из дома бутерброд с маслом, на котором ещё варенье сверху или сахарный песок, и бегом к яблоне. Заберёшься на самую макушку – 
и наблюдаешь за всеми вокруг, за целым светом. Представляешь, что ты или мужественный комиссар Микломан из румынского боевика, который выслеживает контрабандистов, или индеец – может Чингачгук, а может, Виннету, сын Инчучуна, про которого недавно фильм в клубе крутили. Тебе с верхушки яблони всё как на ладони: кто какие грядки по соседству пропалывает, куда соседские гуси направляются, какие машины по дороге проезжают. Ты всё видишь, а тебя никто не замечает... И сидишь так на ветке часами, смотришь на всех из-за листьев, бутерброд уплетаешь. Незабываемое, странное и сладкое такое ощущение... Трудно словами передать...

Виннету вновь замолкает. Глаза его прищурены – словно он пытается вспомнить то далёкое детское впечатление.     

ВИННЕТУ. А потом маме захотелось расширить участок. Ну, чтобы побольше картошки посадить можно было. Разобрали мы забор с обратной стороны огорода – и в эту дыру трактор заехал. Отлично помню этот трактор: ДТ-75, рыжий весь такой, бак у него огромный сбоку, а на баке – мазутные подтёки. Дядька тракторист – в телогрейке, усатый – 
подогнал его к яблоне, захлестнул ствол стальным тросом...  Залез в кабину, включил передачу, газанул – аж сажа из трубы... С первого раза у него ничего не получилось, не поддалась яблоня. Крепко она за нашу землю корнями держалась. Тогда трактор рванул ещё раз, потом ещё...

Сжимает ладони – до хруста в пальцах.

А я стою с мамой рядом и понять ничего не могу. То на маму гляну, то на трактор, то на яблоньку... И только шепчу: зачем? зачем? зачем?..  На глазах слёзы, а показать это боюсь, засмеют, что пацан из-за дерева какого-то старого и гнилого... Дэтэшка ревёт, тракторист матерится, а я одно и то же повторяю: зачем? зачем?.. Мама слышит, но отмахивается, волнуется, наверно, что яблоня не поддастся и трактор не справится. Но он справился. Трактор рванул так, что трос кору содрал, в самый ствол впился. А под железным тросом – белое что-то появилось, 
влажное... Беззащитное такое... И запах от искалеченного дерева: аромат сока с запахом солярки смешанный – пронзительный, острый. Запах перехода от живого к неживому... Не выдержал я этого запаха, убежал. Весь день у речки просидел, на воду смотрел, камешки кидал... По темноте только домой вернулся.

Виннету замолчал, несколько раз прошёл по сцене туда-обратно.

ВИННЕТУ. Я сам её хоронил – яблоньку нашу. Мама на следующий день ножовку вручила и на огород отправила. И я целый день: вжик-вжик, вжик-вжик... Сначала ветки отпилил, потом за ствол взялся – 
на мелкие чурбачки его... Складывал всё это в кучу, поджигал. Яблоня плохо горела, потому что не умерла ещё до конца. Сырое дерево больше дымило, из обрубков постоянно сок сочился. Но ничего, сжёг... Схоронил... (Снимает очки, вновь надевает.)
Ну а потом освободившийся пятачок вспахали. Тот же самый трактор приезжал пахать. Картошку на этом месте посадили, хороший урожай по осени получили. Мешка два или три накопали.

Пауза.

А рамы для художника того я всё равно сделаю. Вернусь – и первым делом за них возьмусь, все остальные заказы побоку. День и ночь работать буду. Даже если друзья позвонят, пригласят, то я всё равно... Скажу: потом, потом всё – когда обещание выполню. А то ведь как бывает – один позовёт, второй, потом ты их... И понеслось – недели полторы без просыху. Нет, мне пить нельзя. Сейчас, по крайней мере. Надо постараться как-то без этого. В последнее время я как выпью, так мысли всякие, сны – на войне совсем не нужные... Посторонние, не ко времени сны. Просыпаешься среди ночи, а тебя колбасит всего, и спина мокрая от пота – хоть футболку выжимай. После того боя это... Тогда началось...

Виннету трясёт головой, как будто отгоняя лишние мысли и ненужные воспоминания. Длинные вихры разлетаются, волосы падают на лицо.

ВИННЕТУ. Мы в тот день на стрельбище поехали. Получили новые автоматы – пристрелять их надо было. Но это только так говорится, что стрельбище, на самом-то деле обыкновенный карьер. Когда-то из него песок брали, а теперь забросили, он водой до половины наполнился. А нам и в радость: заодно искупаемся! Загружаемся, короче, всем взводом в наш «соболёк», мчимся, песни похабные горланим... Приехали, отстрелялись по консервным банкам, поныряли, даже бельё постирать успели. Лепота!.. Выходим такие всем гуртом к дороге, ждём, когда машина из карьера поднимется. И тут – получите-распишитесь... Из-за холма вдруг выпрыгивает бэтэр с пехотой и по дороге – прямо на нас. Как эти гаврики в нашем тылу оказались? То ли разведка, то ли заблудились... Валет первым сориентировался, орёт: к бою! И длинной очередью – по бэтэру. Мы тоже попрыгали кто куда, тоже стреляем. Те нас заметили – бьют в ответ. Свист, рёв, пыль, гильзы, мать-перемать со всех сторон... Коробочка – по газам, на всех парах решила мимо проскочить, а у нас, как назло, ни одного «шмеля» с собой, не на войну же ехали... Ну и вот... Летят они такие мимо, а мы тут, у дороги, метрах в тридцати. Они нас вот так видят, в упор почти, мы их тоже. Лица видим, нашивки, ракеты сигнальные, что из разгрузок торчат... И лупим друг в друга, лупим очередями... А я... Я выбрал себе усатого. Он у самой башни сидел, здоровый такой, каска у него ещё набекрень... Выбрал я его – и по нему, по нему короткими. Ловлю его в прицел, и именно в него – очередь за очередью... Почему в него? Зачем именно в него?.. Не знаю, попал или нет, там же быстро всё... Считанные секунды... Проскочил бэтэр мимо – только пыль столбом. И всё. А мы с земли поднимаемся медленно и смотрим так друг на друга. Что это было? Как будто киноплёнку перед нами в ускоренном режиме кто-то промотал. Домой мы уже другой дорогой поехали, чтобы опять с этими, не дай бог... Дня два его ещё вспоминали, бой этот непонятный, потом за каждодневной суетой забылось всё. Наряды, зачистки, сопровождения... Поспать некогда, не то что подробности случайной перестрелки смаковать... 

Снова снимает очки, протирает стёкла.

Парни забыли, я, вроде, забыл... Только вот когда выпьешь немного... Не часто у нас это, но случается, достают где-то пацаны. Когда накатишь – сразу тот, который у башни, вспоминается. Здоровый, усатый... Прямо отчётливо всё всплывает: как я предохранитель на автоматический огонь перевожу, как автомат вскидываю, как целюсь... Всё до мельчайших деталей в памяти выскакивает: как дыхание сдерживаю, чтобы ствол ходуном не ходил, как голову его на мушку ловлю, как упреждение делаю – на ход броневика... Почему я его выбрал? Может, потому что на тракториста того похож? Ну, который на ДТ-75... Не знаю...

Каждое стекло протирается долго, тщательно.

Вспоминаешь всё это, по несколько раз в голове прокручиваешь – и ужас на тебя накатывает. Ведь это не кто-то другой целился и дыхание сдерживал, не киногерой какой-нибудь придуманный... Я, я целился! Я стрелял! Это я рожок до последнего патрона почти в упор в живого человека выпустил. И не понарошку, а так, чтобы действительно попасть... Неужели это был действительно я, тот самый, который в детстве даже на рыбалку с соседскими мальчишками не ходил? Который с искренним удивление спрашивал их: а зачем это нужно – ради развлечения убивать голавликов, плотву, окуней?.. Нет, нет, нельзя мне пить...

Надевает очки.

Разве что с мамой выпью. Немного, совсем чуть-чуть... Полрюмочки – 
за возвращение, за встречу... Когда всё это закончится, приеду к ней, скажу: всё, мама, хватит! Давай забывать про все эти старые обиды, недоговорённости, претензии. Да, ты хотела, чтобы я доучился, а я бросил институт. Да, ты не поняла меня, когда я от Светки ушёл. И с моим ремеслом ты до сих пор примириться не можешь, соседкам жалуешься: мол, мог бы стать учёным, а теперь деревяшки строгает... Может, ты и права, мама, но давай всё это – за скобки. Сложилось так, как сложилось и чего уж теперь... (Сглатывает комок в горле.)
Знаешь, я ведь здесь много об этом думаю. Ну, о непонятках всех этих... Отсюда они такими мелкими выглядят, почти никчёмными... 
То, что раньше мне представлялось огромной проблемой, судьбоносной почти, отсюда микроскопической ерундой выглядит. Потому что меры измерения там и здесь -разные. Несопоставимые ценности на разных чашах весов лежат. Когда для товарища могилу роешь – это особо отчётливо понимаешь. Вчера ещё сидели с ним у оружейки, чай с конфетами-подушечками пили, в нарды резались и футбол обсуждали, а сегодня утром – три пули в грудь... Долбишь ломом эту слежавшуюся, спёкшуюся на солнце глину и думаешь: а ведь он тоже, наверно, кого-то бросил, или его бросили, тоже с кем-то не соглашался, цапался, планы, небось, строил. Всё это составляло его жизнь, его вселенную, мир его. И что? Три пули, всего три пули... Крошечные, пять сорок пять... И уже ничего ему ни от кого не надо, да и ему самому предъявлять бесполезно... И упрекать его, и ругать, и умолять... Целая вселенная за какое-то утро скукожилась до размеры глиняной ямы метр на два, полтора глубиной... До креста с маленькой табличкой... 

Дотрагивается до бинокля.

Вот и наши с тобой споры... Наши обиды взаимные... За институт брошенный, за тот долг, который я тебе не отдал, за слова, которые сгоряча... Отсюда всё это совсем по-другому видится. Мелким, не таким серьёзным, пустяковым даже... Как в бинокль этот – если его другой стороной к глазам поднести...

Совсем-совсем близко слышится гудок автомобиля.

ВИННЕТУ. А раз так – надо перечёркивать всё это, мама. Всё плохое, наносное, не настоящее. Когда вернусь... Если вернусь... Я тогда сразу – к тебе, в посёлок. На вокзале на автобус пересяду и часа через два – у тебя уже. Ах да, я забыл, что рейсовые у вас отменили. Ладно, такси возьму. Подойду к дому, щеколду тихонько у калитки приподниму... А может, ты рядом с домом в это время будешь – на скамейке своей любимой... Это ведь я у дома её вкопал, скамейку эту...

Сигнал звучит повторно.

ВИННЕТУ. Если на скамейке, тогда ещё лучше. Значит, прямо там и обниму, и поцелую. И ещё «прости, пожалуйста» скажу. А ты не спрашивай, за что. Просто прости – и всё. Я потом тебе объясню за что. Хотя тебе и объяснять не надо, ты и так всё поймёшь...

Автомобильный гудок вновь напоминает о себе.

ВИННЕТУ. Решено, короче.  С вокзала – сразу к тебе. Мне бы только вернуться, мама, а там... Там, конечно, всё по-другому уже будет, по-новому... Лучше будет. Правда же, мама?

Виннету закидывает ладонью свои длинные упрямые лохмы на затылок и, не оглядываясь, шагает прочь со сцены. Однако на полпути он вдруг останавливается, оборачивается.

ВИННЕТУ. Знаешь что, мама... А давай яблоню в огороде посадим? На том самом месте... Давай?.. Я сам в опытное хозяйство съезжу, саженец выберу, самый лучший выберу. Привезу – и мы с тобой вместе... Ты будешь саженец держать, а я с лопатой... А потом воду из старой кадки возьмём и польём. Стоит ещё у тебя та кадка, что у поленницы? Не развалилась пока? Польём – и пусть себе растёт. Яблоня – она же такая красивая, когда цветёт!

Виннету разворачивается и на этот раз окончательно покидает сцену.
Следом к зрителю выходит девушка.
 
Ну кто у них выведать в силе,
Чей это в углу автомат?..
Они впятером уходили,
Четвёркой вернулись назад.

Усталыми спинами – к печке,
Пока та ещё горяча.
Жуют подгоревшую гречку.
Пьют чай. 
Тихо курят. 
Молчат.

Дымят от души, не халтуря,
Сидят, может, час, может, семь...
О ком они долго так курят?
О чём их свинцовая немь?

Она – о коварной растяжке,
Волнении перед броском,
Пробитой осколком тельняшке,
О фляге с последним глотком.

В ней злоба и боль – без подмеса,
Подсолнухи в чёрных полях.
И очередь из агээса –
Когда они вышли на шлях.

...Встают.
Взгляд чуть-чуть виноватый.
Не сбросив молчанья тавро,
Вставляют запалы в гранаты
И в ночь вновь идут.
Вчетвером.

Конец

Переводы

Александра ПОЛЯНСКАЯ

Родилась в 1957 году в Шепетовке Хмельницкой области (Украина), выросла в Польше. Окончила юридический факультет Кубанского государственного университет, с тех пор работает по специальности. 
Автор трех поэтических сборников, ряда публикация в периодических изданиях. Состоит в Союзе российских писателей. Живет в Кисловодске.
Здесь представлены ее переводы произведений современных польских поэтов.

Роберт КОНЦА

*  *  *

В одном зеркале  день
а в другом  ночь
но где-то наверное есть 

место откуда видны сразу все зеркала
существует без какой-либо очевидности
и только  это о нем известно

но я другого не знаю
и понимаю что если уйду оттуда
обратно не попаду

иногда мне снится что помню имя
что много знаю и нашёл дом
в котором живет свет

мне снится что есть в нем кто-то
глядящий на мир
сквозь зрачки моих глаз

тогда просыпаюсь с криком
и хочу  вымести из себя
того кто во мне сидит

я доволен что я здесь
в этом неочевидном месте
полный противоречивых желаний

но свободный.	
*  *  *

Зачем бог сотворил человека без знаний
научил его спрашивать но не научил
отвечать на вопросы

позволил ему познавать
вещи малые и несущественные а то
что действительно важно

отделил и вознес выше его понимания
куда и мечта не взлетает
и как это смешно

когда  человек  не познавший себя
спрашивает где границы человеческого познания
и как их перешагнуть

*  *  *

Будут уходить 
постепенно с  течением  лет
пока ни  единой  тени
не скользнет по твоим стенам
будут уходить те что тебе
обещали не разлучаться вовеки
а все же уйдут
возможно окруженные десятками чуждых тебе дел
а может отринутые тобой

и тогда на  месте
откуда никого не видно
никого не слышно
где мысль
лишь незаметная эфемерида
смерть свершит свое дело без предупреждения

Свобода слова

Некогда свободное слово
Доходило до нас из подвалов
Тиражированные в бесконечность стихов
Доклады из осаждённых городов
Иногда кто-нибудь в рюкзаке Культуру
Переносил через границы миров
Цербер тремя головами 
Ласкался к земным посланцам
Харон  обещал бесплатно
Перевезти души туда и обратно

Теперь быть свободным стыдно
Мир превратился в информацию
Череду имён на экране
Как змей, поедающий собственный хвост

Сегодня нас манит хаос
Бесконечным выбором дорог
Но мы не знаем кто охраняет
Виртуальный лабиринт

www.bog точка
с надеждой ввожу адрес
ответом мне вспышка за окном
а голубой экран  гаснет

остаётся только невысказанная мысль
потому что хотя уже нет цензуры
сегодня свобода слова это осознанная
необходимость молчания

1992

А мир похоже
маленькая
                   серебряная слеза
сохнущая
                   в темном месте
по вынутому  глазу.

Войцех ШМИГОНЬ

*  *  *

не касаюсь жизни даже
когда сплю
пью воду маленькими глотками

забираю творца  на прогулку
после воскрешения без чудес
у тайн сегодня выходной

превращаю свою веру в зеркало
чтобы суметь посмотреть в  глаза
тому кто еще не  умер
и так до конца

*  *  *

тишина застигла  меня  в момент
когда спокойно  ждал, пока зацветёт сирень

сначала наивно подумал
что это смерть явилась поприветствовать
перестал соединять 
слова
с осознанием
собственного  существования

одиночество ещё  оставалось со мной
только минуту
потом уже обнаружил всё то
о чём забыл  в день рождения

*  *  *

знаю тебя так  хорошо как воду в реке
вчера ты была на сто лет моложе
я на тысячу
никогда не узнаешь Алиция
как там по  другую сторону зеркала
по ту где нет даже  тишины
заколдованной в живые изображения
ангелов повешенных
за слишком громкое размахивание крыльями
a  ведь это развеяло бы страх
позабыла дом
экспедиции  на  созревающий чердак
невыносимо пробуждающуюся  тайну 
скрытую в ладонях которые
заслоняли глаза 
перед слишком громкими словами

Магдалена РАЧКО-ПЕТРАШЕК

*  *  *

Вечерние туманы
Блуждают по пруду
Это небо сходит
На землю

*  *  *

Туманная, дождливая
Серость 
Потребовала скворцов.
Еще один  оттенок
Осенней тишины.

Вехи памяти

Александр БОБРОВ

Александр Александрович Бобров родился в 1944 году на станции Кучино Московской области. Окончил Литературный институт им. М. Горького. Автор 27 поэтических сборников, нескольких книг прозы, ряда авторских телепрограмм. Кандидат филологических наук, член редколлегии журнала «Русский Дом», лауреат премии им. Дм. Кедрина «Зодчий» и премии им. Ал. Фатьянова «Соловьи, соловьи...». 
Секретарь правления Союза писателей России, член-корреспондент Академии поэзии. Живет в Москве.

ВЕЛИКАЯ ГРУСТЬ

И моё морозное дыханье стало перьями орлиных крыл…
Валентин Устинов 

В мрачное предзимье ушёл в небеса морозным дыханьем дух потрясающего поэта, моего давнего друга Валентина Устинова. Помню, мы приехали в Вологду на юбилей писательской организации, пошли вечером в Заречье, к одной знакомой певунье, она глянула на него и сказала: «А ты, Валя, всё такой же – соколом смотришь…» Замечательный певец Севера и мудрец Михаил Пришвин убежденно писал: «Наука кормит людей, поэзия – сватает». Нас с Валентином Устиновым сосватала не только поэзия, но ещё любимый Русский Север и народный мелос. Помню, приехал от «Литературной России» в Петрозаводск, пришёл в редакцию  журнала «Север», где ведал поэзией Валентин, уже замеченный Сергеем Орловым – секретарём Союза писателей России. Он и посоветовал познакомиться с товарищем по поколению, хоть Валя был постарше. Усатый заведующий встретил настороженно, как потом признался, не верил он московским пижонам, не думал, что в столице остались истинно русские поэты. Простились мы холодно. А потом был знаменитый выездной секретариат по поэзии в Смоленске, где мы оказались среди начальников и звёзд советской поэзии самыми молодыми, где была у меня с собой гитара. И всё – пошли ночные исповедальные разговоры, стихи, аукнулись сердцами, народными песнями, и вспыхнула наша многолетняя  дружба. 
Сын Вольного Новгорода по крови и духу, ранний сирота-детдомовец, журналист, начинавший в газете на архангельском Севере, работавший на Балтийском заводе и в Василеостровском райкоме комсомола, он прошел суровую школу, выработал свой яркий и размашистый поэтический слог, потом окончил Высшие литературные курсы (ох, это общежитие на ул. Руставели…), работал заместителем Сергея Викулова в журнале «Наш современник», был секретарём по поэзии в аппарате Московской писательской организации, руководил издательством «Московский писатель» и писал, творил, издавал яркие книги – «Путина», «Братина», «Ярило», Вертоград», «Окликание звёзд» – сами названия дышат языческой силой. Он стал подлинным, недооценённым новатором: сумел привнести в русскую любовную лирику эпическое начало, широкое балладное дыхание, природную мощь. Об этом ещё будут написаны диссертации:

Когда ожидание чуда остынет
и руки устанут касаться друг друга,–
громадное солнце взойдет над пустыней
полночного леса, рассветного луга.

И сразу из чащи, из синих провалов
полян, луговин, с черных лодок и барок
ударит оранжевым, розовым, алым –
пронизанным искрами – утренним паром...

Может быть, как никто из современных поэтов он сумел соединить земную плотскую любовь с высокой духовностью: 

…И нежным светом – снежно отражённым – 
сияет простыня над пустотой. 
И я лежу – сражённый и сожжённый – 
твоей высокой, страстной наготой. 
Не ведаю за что, но как награда 
сжигала грудь звезда ночного рта. 
И в краткость рая, и в бескрайность ада 
вели меня пречистые врата. 
И волосы летели мне в лицо, 
как ветви той берёзы, что качала 
меня в своих объятьях и кричала. 
И каждый миг концом был и началом – 
как жизнь и смерть, отлитые в кольцо. 

Сколько раз я слышал эти «Сентиментальные деревья» – от многолюдных поэтических вечеров до тесных компаний, и всякий раз женщины замирали, не веря, что ТАК можно писать о любви. Однажды как всегда мрачный Юрий Кузнецов на обсуждении сказал: «Сильная строка: "Сжигала грудь звезда ночного рта"… Одна». Они ревниво относились друг другу, ибо представляли одно могучее течение русской поэзии, идущее от былин, державинской мощи до демонической силы Лермонтова и метафорического буйства Павла Васильева. Но это были совершенно разные поэты, создавшие перекликающиеся, но самобытные миры. Оба страшно самолюбивые, даже обидевшиеся, когда московские поэты из нас троих тайным голосованием  избрали меня председателем огромного творческого объединения. И я догадываюсь почему: слишком они были погружены в себя, в свою гениальность, чтобы думать о других. Хотя потом Валентин и на посту директора издательства «Московский писатель», и во главе созданной Академии поэзии не только красовался на семинарах молодых поэтов, но и заботился о своих учениках. 
Он так и не стал убеждённым москвичом – славил мифический Вольный Новгород, спорил со мной до хрипоты, хотя с удовольствием бродил по моему родному Замоскворечью, поражался травянистым дворам и гудящим шмелям в виду Кремля. Поездили мы с ним по стране от Вологды и Каргополя до Феодосии и Киева, повыступали перед людьми, поучаствовали в жарких литературных схватках. И вот что открылось ясней с годами: как же мы всегда были распахнуты навстречу подлинной дружбе народов, других культур, особенно братских – славянских. Более того, влюблялись в славянок, переводили собратьев – порой бескорыстно, посвящали им стихи. А ведь получали упрёки в каком-то национализме от тех, кто сегодня начал учить нас… патриотизму. Ну, ведь приказали быть патриотами из Кремля. Только одно замечательное и злободневное стихотворение друга приведу, которое я положил на музыку. Он посвятил его однокашнику по ВЛК   Михаилу Чхану:

ГОЙ ДА!

Чапают копыта
в порох
и в пыль.
Лопается пена – мундштук зеленя. 
Черные гривы – до черных копыт. 
А ниже копыт – земля! 
А справа Славутич – купельная гладь. 
А слева – Рязанский холм. 
В Дикое поле –
гой да! –
гулять
русичи едут верхом. 
Дикое поле в слезах, в огне. 
Гой да, степняк! Не трусь! 
Еще Украины с Россиею нет –
а просто славянская Русь. 
Еще пять веков накличут князья 
разлук,
и смертей,
и смут.
Еще нас с тобою пять раз казнят.
И десять – в полон возьмут.
Еще я уйду к новгородцам – гой! –
ушкуйно
озорничать.
Еще твоя сабля не раз дугой
взвизгнет на янычар.
Но все же недаром чумацкий шлях
и русский большак –
да – гой! –
сольются в лесах,
в ковылях,
в полях!
И станут одной рекой…

С тяжелым сердцем прерву эту широкую песню славянской души, которую мне Валя разрешил петь под гитару как свою, и спрошу с горечью: «Ну, что – стали они одной рекой?» А ведь нам многие украинские собратья после стольких общих бед и побед, после главной Победы, за которую пали наши отцы и старшие братья клялись, что – стали.  И вот – грянули майданные события, одесская Хатынь, бои на Донбассе – всё более дикое, чем упомянутое Дикое Поле. А эхо песни продолжает звучать:

И что нам – дружинным – и труд, и бой?! 
С друзьями – сподручно жить. 
Как славно, что мне
беседу с тобой 
до веку не завершить!
Мы песнями – спелыми, как зерно, –
земные нальем закрома. 
Гой да, земля! Береги сынов! 
Сыны! Берегите мать!

Допеваю про себя стихи ушедшего друга и думаю: неужели не уберегут землю от внешних и сбрендивших внутренних врагов? А может, это всё наши фантазии о дружбе и родстве – дурацкая русская открытость, над которой посмеиваются те, кто считает гроши, трескает галушки да помалкивает в тряпочку?  Или снова из последних сил, сквозь горечь поверить словам певца света Пришвина: «Легенда как связь распадающихся времен – вот единственно реальная в свете сила». Да, Валя был поэтом легенды, сквозной метафоры, эпической интонации. «Я ведь бегун на длинные дистанции», – 
шутил он и добавлял свою строку: «Сила медвежья мне бока распирает». У него и своды поэм писались, и стихи просторные выдыхались с яркими зачинами. Вот начало стихотворения «Сватовство», посвященное мне:

Я таким молодым никогда ещё не был.
Поднимусь на заре и в любимом краю 
из горячего жара рассветного неба, 
как из красного щёлка, рубаху скрою…

Сам Устинов рассказывал: «Меня стесняло пространство коротких стихотворений. Да, у меня есть лирические стихи, и многим они нравятся. А меня они не удовлетворяли. Я как бы в них не вкладывался во всей полноте. И когда у меня написалось несколько поэм, я понял, что это будет длиться в течение всей моей жизни. Я ведь не каждый год писал поэмы. Иногда в год – две-три. А иногда за два года – ничего. Очевидно, нужно, чтобы поэтическое состояние монопоэмы в тебе накопилось, обрело необходимую энергетику, антураж образов, метафор и конкретных картин. И вот когда это накопление происходит, только тогда можно садиться и писать. Но монопоэма – она еще условие жизни. От монопоэмы нельзя оторваться ни на один день. Что касается меня, то мне надо было куда-то уехать или взять отпуск за свой счет, но – удалиться от семьи и в течение месяца в каком-либо уединении полностью сосредоточиться до такой степени, что иногда шла кровь из носа. Высокое напряжение! Нельзя было потерять ни часа, ни минуты. Кстати, во время написания всех этих поэм я не мог ни рюмки выпить, ни сигареты выкурить. Потому что в этом случае снималось все это напряжение. Расскажу об одном эпизоде. К монопоэме "Окликание звезд" я готовился лет пять-шесть. Написал ее в Малеевке. Стоял январь. Я бегал на лыжах и писал-писал-писал. На все прочее не отвлекался. Сначала написал целый период. Чувствую: вяловато. Ощущение, что если не сожму до полной концентрации, концовки не получится. И целую неделю я прессовал по смыслу "Окликание звезд". Сделал!.. Вижу: остался финал. И как только я спрессовал поэму до небольшого периода, финал написался за один день. После фразы "Молчала ночь – и я шагнул в огонь" поставил точку и понял: всё! Меня охватил восторг! Я помчался по друзьям. Но никого из них не нашел. Суббота. Все разъехались – кто в Москву, кто еще куда. А у меня было приготовлено две бутылки водки – отпраздновать это дело. Я тогда мало выпивал, но на всякий случай приготовил… Месяц ведь прошел. А в корпусе была такая веранда – большая, прохладная. Я пошел и созвал всех, кто остался: медсестричек, уборщиц. Их набралось человек пять-шесть. Выставил угощение. Выпили мы по рюмке – и я им стал поэму читать.

Звезда Маир сияла надо мною…
Вы слышите ли, Фёдор Сологуб?
Ведь это вы шепнули в душу миру
Про вечную заветную звезду…

Читаю поэму, читаю, читаю. А она довольно-таки протяжная. И чувствую: получилось! И – тишина такая… Сижу и думаю: "Ну, пробрал! " Поднимаю глаза, а все слушательницы мои спят…».
Ну, это редкостный случай: Валентин завораживал своими образами, находками, энергетическими выплесками:

Мужицкое святое нетерпенье 
венозной кровью взбухнет на руках, 
когда коса влетит с косым шипеньем 
в букашечье, в шмелиное гуденье, 
в пырей, в осот – во влажное кипенье 
зелёного парного молока.

«Для русской души – это возвращение к себе, к тому миру, где стоит говорить о пашне и тверди небесной, о хлебе и крестьянском поте, о предках и внуках, о духе и животворящей плоти – о первичных для человека ценностях. Меня же уводили в эту большую книгу ещё и ностальгические чувства: живя каждодневно в убогой упорядоченности и бескрасочности телевизионного эсперанто, тоскуешь по исконной, сочной и живой родной речи. Валентин Устинов живописать словом умеет мастерски. Если сравнивать с живописью, то это работа маслом, редко – акварелью», – так писал не самый близкий по мировоззрению питерский критик  Владимир Топоров.  Да, Устинов перебарывал равнодушных или чуждых по духу силой своей поэзии, потрясающими по точности строками; в поэме «Охота» можно прочитать: «Как сойки, перещёлкнулись курки» или  «Скуластое, большое Заполярье причалами придвинулось к реке…». 
К 70-летию нашего общего друга Владимир Бондаренко написал статью «Природное волхвование», где вновь попытался привлечь внимание к яркому творчеству большого поэта: «Если кому из любителей поэзии надоела теснота филологической поэзии, надоели бесконечные словесные игры и хочется выйти на простор, столь привычный для русской души и русской поэзии, обращайтесь к поэзии Валентина Устинова. В ней вы найдёте и молитвенность исповедующегося человека, и весёлое озорство игры, и наслаждение от земной мастеровитой работы, и откровенность земной любви.
 
Червонное небо! Тугая вода 
В ночь на Иван Купала 
Струями рек, родников пруда, 
Млечным Путём в проливных звездах 
Тебя и меня обвивала. 
И ты – озорная, родная опять, 
Прикрыв наготу росою – 
Сквозь колдовство и пригляд опят, 
Меж крыльев папоротников и голубят 
Выходишь к реке босою. 

Но реальности нашей порушенной литературной жизни, однобокой информационной политики, да и  бытовые неурядицы отодвигали Устинова в переделкинское уединение, в тень куда менее талантливых персон. Но он и не думал сдаваться:

Боже, Боже! Какая услада
Нам смотреть в беспощадный простор,
Где как будто ни склада, ни лада –
Но ликует лягушечий хор.
Постоять, поворчать понарошку
Про беспечную нищую Русь.
И с восторгом ступить на дорожку
По названью – Великая грусть…

Великая грусть охватила всех друзей, соратников и почитателей Валиного таланта. Одно спасение – его поэзия, заражающая жаждой жизни всех и меня. 

*   *   *

Как легко, Валентяй, нам пелось,
Кто бы в чём бы 
                        нас ни винил!
Русский Север и русский мелос
Прочно души соединил.

И в родимом Замоскворечье,
Где цветы во дворах цвели,
Ты дивился, выпив при встрече,
Что в столице гудят шмели.

Мы судили о вечном смело
С богоборцами на ножах,
А тогда ещё не звенела 
Колокольня Николы в Пыжах.

Но Россия строкой дарила
Не предавших её сынов,
И всходило твоё Ярило
Из тумана онежских снов. 

Это русское, славянское солнце – не погаснет.

Валентин УСТИНОВ	

Мои родные болота 

Веет в полудень ветер – смятенно и горько. 
Я вошёл, как в острог, в синезубчатый лес. 
И родимый до боли силуэт Вольной Горки 
за полями, стогами, кустами исчез. 

Заструились ручьи – поперёк и вдогонку. 
Трясогузка тропу колотила хвостом. 
Над озёрцами вихри вершили возгонку – 
из горячего пара творили фантом. 

Жизнь моя, это ты остроглазою птицей 
(вся стремительна, зла, то черна, то бела) 
промелькнула крылатою тенью по лицам 
и в родные болота меня завела. 

Трясогузка с тропы с жёстким клёкотом взмыла – 
словно коршун: холодный безжалостный взгляд. 
Здесь я вырос и вызрел – меж хлябями ила – 
может, миг, может вечность назад. 

Никогда не забыть вересковое поле, 
стоны топей, блуждающий призрак огня… 
Никогда не забыть мне дурман гоноболи. 
Никогда-никогда не забуду я боли 
тех любовей, что строили в жизни меня. 

Словно радость и стыд – 
в безобразных болотах за Мстою 
по закатной дорожке кикимора мимо плыла. 
Я не стою любви предзакатной, не стою. 
Но она ведь была. 

Всем заблудшим скажу я: любите, терпите. 
Ваша жизнь – как полуночный сказ про любовь. 
И любой – как стоящий на росстани витязь. 
Посреди мирозданья, в змеином болоте – любой. 

Ночь совой закружилась с бесшумным облётом. 
Но село замерцало вдали, как маяк. 
Шёл я, шёл – как по жизни – по топким болотам. 
И надежды звезда выводила меня.

Око 

Крупный ветер безумен. По алым кустам 
пляшут черные капли и тени. 
Вихрь тебе обнажает колени, 
сарафан уподобив листам. 
Ты хохочешь в шутливом смятеньи. 
И, присев, утепляешь ладошками ткань 
в травы – в перья и острые грани. 
И тотчас же по ткани 
побежала гурьбой луговая герань – 
закружив хороводы фазаньи. 

Гром ударил: огромен был день молодой. 
Но ничто не исчезло во страхе. 
Кони вились и грызлись. А птахи 
целовались, любились в ольхах над водой, 
в синей роздыми, в солнечном прахе. 
Так орало, стенало по весям, лесам 
все живое, так звало друг друга, 
что медвяно бурлила округа. 
И хоралом вздымалась земля к небесам. 
И взглянули мы вдруг друг на друга. 
Но забылось тотчас. Потому что меж нас 
с тонким визгом неслась кобылица. 
А за ней – золотой первобытною птицей – 
жеребец, искровенив оранжевый глаз. 
Зноем жажды ударило в лица. 
Он нагнал и за холку зубами поймал – 
словно коршун тетерку в полете. 
Круп парил – как вселенная плотен. 
Она билась – бесился стреноженный шквал. 
Но держала свой хвост на отлете. 

Между тем две грозы накатились. Меж них 
ствол ударил – слепящий и длинный. 
Вопль любви загремел, сотрясая долины. 
Но не смог заглушить ни стрекоз у межи, 
ни органа лягушек трясины. 
Ты не вздрогнула даже. Ты встала. Восторг 
растворил и ресницы, и губы. 
Не заметила даже, что грубо 
вихрь фазанов вспугнул – и на солнечный торг 
обнажил твои тайные клубы. 

Что за день! Ты шептала: «Апофеоз...» 
Это кони в лощине за ивой 
совершали священное диво 
всею солнечной мощью и звонов и гроз. 
И, вздохнув, шепнула: «Красиво!» 
И, вернув фазанов в сарафановый плен, 
распростерлась меж кипени пенной. 
И – ныряя в полет постепенно – 
распахнула сведенные крылья колен. 
...И открылось мне око вселенной. 

Валерия БЕЛОНОГОВА

Окончила Ленинградский университет, работала корреспондентом в нижегородских и московских газетах и журналах, в музее-заповеднике А.С. Пушкина «Болдино». Кандидат филологических наук, критик, музеолог. Преподает в Нижегородском госуниверситете им. Н.И. Лобачевского.
Автор книг «Выбранные места из мифов о Пушкине» (2003), «Болдинский ключ» (2009), «Что вам нужно в этом Нижнем? Город в зеркале литературы» (2011), статей и очерков по истории литературы и музейному делу.
Член Союза писателей России. Живет в Нижнем Новогороде.

К 195-летию легендарного кружка

«ГОРИШЬ ЛИ ТЫ, ЛАМПАДА НАША?..»
«Зеленая лампа». Пушкин. Улыбышев

Горишь ли ты, лампада наша,
Подруга бдений и пиров?
Кипишь ли ты, златая чаша,
В руках веселых остряков?

Когда Пушкин писал эти строки, находясь в южной ссылке, он еще не знал о том, что «лампа погасла». Они появились в набросках неоконченного послания поэта петербургским друзьям, потом были перенесены им в послание Якову Толстому, датированное 1822 годом. Между тем собрания «Зеленой лампы» прекратились уже через несколько месяцев после отъезда поэта – в конце 1820 года, когда в Петербурге шло разбирательство «происшествия» в Семеновском полку. Известен ответ Я. Толстого Пушкину: «Ах, лампа погасла! Не стало в ней масла…»
 Самое трогательное (хоть и не без доли иронии сказанное) в приведенных пушкинских строчках вот это – «лампада наша»… Не лампа, именно лампада. Ностальгически-нежным, почти сакральным стало со временем отношение «лампистов» к своему кружку, косвенно причастному к декабристской истории. А начиналось все вполне невинно.
 
За круглым столом под зеленым абажуром

Братья Никита и Александр Всеволожские жили в Петербурге в двух шагах от Большого Каменного театра, на углу театральной площади и набережной Екатерининского канала в приходе церкви Николы Морского. Здесь по берегу канала проходил Екатерингофский проспект (теперь это проспект Римского-Корсакова). Дом принадлежал княгине Хованской. Весь второй этаж занимал «русский Крез» и камергер Всеволод Андреевич Всеволожский. Аристократ и капиталист, основатель пароходств, рыбопромышленник и заводчик (между прочим, его годовой доход составлял около полутора миллионов рублей), сам он жил в своем имении Рябово под Петербургом, в столичной квартире жили его сыновья. 
Возникновение общества «Зеленая лампа» относят к марту 1819 года. Но веселая компания остроумных, творчески одаренных молодых людей из числа гвардейских офицеров, многие из которых участвовали в военной кампании 1812–1814 года, и статских петербуржцев-театралов собиралась здесь и раньше. Спектакли в Каменном театре начинались в половине седьмого вечера и заканчивались рано. Завсегдатаи приходили в гостеприимный дом Всеволожских, чтобы обменяться впечатлениями, поговорить, заодно и поужинать. Никита Всеволожский, камер-юнкер и богач, а кроме того, автор водевилей, переводчик французских комедий, певец-любитель, страстный почитатель театра и карт, был идеальным хозяином. Это к нему обращался потом Пушкин:

Ты здесь, Амфитрион веселый,
Счастливец добрый, умный враль!..  

Не будем забывать, что строгой грани  между музыкальным спектаклем  и собственно драматическим театральным действом тогда еще не существовало, как теперь. В один вечер давали, как правило, две пьесы: например, комедию и балет или трагедию и оперу. Так что меломаны и почитатели искусства актеров, не поющих, а декламирующих, – 
были в одной компании. Так же как и балетоманы и любители легкого водевиля. Поэтому появление  в доме Всеволожских Александра Улыбышева, известного впоследствии музыкального писателя, автора фундаментальных исследований о Моцарте и Бетховене, написанных им в нижегородской вотчине, было закономерным. Страстное увлечение театром сближало его с хозяином. Тем более и служили они вместе в Коллегии иностранных дел (как и многие другие члены кружка, впрочем). Отметим, служба в коллегии Никиты Всеволодовича и Александра Дмитриевича  началась одновременно – с 1816 года. 
Театральные интересы занимали большое, а поначалу и вообще главное место в деятельности «Зеленой лампы». Каждое заседание открывалось «Недельным репертуаром», то есть, театральным обзором за две последние недели. При этом разбор только что окончившегося спектакля писался тут же, по горячим следам, что видно по быстрой, «черновой» записи в архивных бумагах. Главным поставщиком «Недельных репертуаров» был поручик лейб-гвардии Егерского полка Дмитрий Барков,   «театра злой летописатель», переводивший драмы, комедии и оперные либретто (не будем путать его с известным автором эротических стихов и «срамных од» И.С. Барковым). Обзор зачитывался и горячо обсуждался. Характерные пометки на полях рукописей барковских обзоров говорят об этом.
К театральным занятиям были причастны и другие «ламписты». Переводили пьесы с французского, сочиняли собственные драматургические произведения и рецензии Никита Всеволожский, Яков Толстой, Антон Дельвиг, Николай Гнедич. Известно, что и молодой Пушкин в ту пору пробовал писать о театре. Его статья «Мои замечания об русском театре», в которой, кстати, он давал очень высокую оценку «единодержавной царице трагической сцены» Екатерине Семеновой, осталась незаконченной. Но писалась, по-видимому, для прочтения на заседании «Зеленой лампы».
 Чтение «репертуаров» и обсуждение театральных событий находило отражение в протоколах. Имя Улыбышева в связи с театральными делами в них не упоминается, но ведь далеко не все документы «Зеленой лампы» сохранились. А как раз где-то в это время  Улыбышев начинает активно печататься в изданиях МИДа на французском языке, и именно как театрально-музыкальный критик. Трудно предположить, что он не участвовал в обсуждениях спектаклей. Участвовал, конечно. 
А что нам вообще известно о деятельности «Зеленой лампы»? Как выясняется из показаний на следствии по делу декабристов и из позднейших воспоминаний участников и посвященных в события, в состав общества входило около двадцати постоянных членов. Инициатором его создания вместе с братьями Всеволожскими был поручик лейб-гвардии Павловского полка, член Коренной управы Союза Благоденствия Яков Николаевич Толстой. Возможно, среди инициаторов были и другие посещавшие заседания «Лампы» «штатные» декабристы князь С.П. Трубецкой, полковник Генерального штаба Ф.Н. Глинка, секретарь при директоре императорских театров А.А. Токарев. Это со временем позволило исследователям судить о кружке как о «побочной управе» Союза Благоденствия. Из числа не входивших в тайные общества достоверно можно говорить об участии в «Зеленой лампе» А.А. Дельвига, Н.И. Гнедича, А.С. Пушкина, А.Д. Улыбышева, Ф.Ф. Юрьева, Д.Н. Баркова, А.Г. Родзянко, И.Е. Жадовского, П.Б. Мансурова и Д.И. Долгорукова. Но не все имена нам известны.
 Собирались раз в две недели, в разные дни, кроме субботы, когда в Каменном театре не было спектаклей. К тому же по субботам в доме Всеволожских проходили званые вечера. В общей сложности за полтора года существования кружка состоялось 22 заседания, каждое – с назначаемым председателем собрания, с ведением протокола. И даже, возможно, с неким ритуалом, близким к масонскому (вспоминали, например, о надеваемых на заседаниях красных фригийских колпаках, которые считались символом якобинства). Некоторых председателей, ведших заседания, мы знаем. Первое заседание 20 марта 1819 года вел декабрист Яков Толстой. Третье заседание 17 апреля того же года – Александр Улыбышев.
Из показаний Якова Толстого на следствии 1826 года: 
«Я был одним из первых установителей сего общества и избран первым председателем. Оно получило название "Зеленой лампы" по причине лампы сего цвета, висевшей в зале, где собирались члены. Под сим названием крылось, однако же, двусмысленное подразумение, и девиз общества состоял из слов: Свет и Надежда; причем поставлены также кольца, на коих вырезаны были лампы; члены обязаны были иметь у себя по кольцу (оттиск этой печати найден в бумагах некоторых "лампистов". – В. Б.). Общество Зеленой лампы не имело никакой политической цели. Одно обстоятельство отличало его от прочих ученых обществ: статут приглашал в заседаниях объясняться и писать свободно, и каждый член давал слово хранить тайну. За всем тем в продолжение 
года общество Зеленой лампы не изменилось, и кроме некоторых республиканских стихов и других отрывков, там читанных, никаких вольнодумческих планов не происходило. Число членов доходило до 20 или немного более. Заседания происходили в доме Всеволожского, а в отсутствии его у меня». 
Итак, занимались чтением стихов и других сочинений. Всего в делах «Лампы» сохранилось упоминание более чем сотни произведений, до нас дошло около сорока из них. Свои стихи читали на собраниях Дельвиг, Гнедич, Пушкин (в бумагах «Лампы» сохранились его послания к Якову Толстому и  Никите Всеволожскому и утраченный впоследствии автограф стихотворения «Мне бой знаком – люблю я звук мечей»), а также поэты-дилетанты И. Жадовский, Д. Долгоруков, Я. Толстой, Ф. Глинка, А. Токарев. По словам А. Родзянко, среди читаных на заседаниях сочинений были и стихи «против государя и против правительства».
Некоторые материалы архива «Лампы» связаны с русской историей. С.П. Трубецким, например, была  составлена библиография исторической литературы. Я. Толстым написано и читано на заседаниях жизнеописание  князя Святослава и Козьмы Минина. Н. Всеволожским – жизнеописание князей Олега, Аскольда и Дира, князя Владимира и еще несколько. Сохранились и публицистические статьи на актуальные политические темы, которые тоже читались и обсуждались на заседаниях «Зеленой лампы». Их три. И случилось так, что автором всех трех был Александр Улыбышев. Но об этом чуть позже.
А пока еще одно документальное свидетельство. Из показаний арестованного в Варшаве в январе 1826 года декабриста Вильгельма Кюхельбекера. На допросе он сообщил: 
«Случалось мне слышать про общество Зеленой лампы, существовавшее в Санкт-Петербурге, и даже, помнится, был приглашаем вступить в оное, чего, однако ж, не захотел, по причине господствовавшей будто бы там неумеренности в употреблении напитков. Общество сие имело свое собрание, как говорили мне, в доме Никиты Всеволодовича Всеволодского» (так в документе. – В. Б.).
Тут мы вплотную подошли к давнему спору о том, были ли заседания кружка в доме Всеволожского всего лишь регулярными дружескими пирушками или это было все-таки тайное общество заговорщиков. Споры об истинном значении «Зеленой лампы» издавна велись среди пушкинистов. П.И. Бартенев, П.В. Анненков, В.В. Вересаев, Л.П. Гросс-
ман, В. Сиповский настаивали на «оргиаческом», разгульном характере сборищ «лампистов», где молодые повесы разыгрывали, например, изгнание Адама и Евы из рая, гибель Содома и Гоморры или «парламентское» собрание, посвященное исключительно «обсуждению планов волокитства и закулисных проказ». Одним словом, придумывали все более затейливые формы кутежа. П.Е. Щеголев, Б.Л. Модзалевский, Б.В. Томашевский, Н.Л. Бродский, наоборот, акцентировали  внимание на серьезном и общественнозначимом характере заседаний. И вслед за последними на протяжении всего двадцатого века «Зеленая лампа» объявлялась чуть ли не легальным отделением декабристского Союза Благоденствия, а выражение «побочная управа» Союза употреблялось без кавычек. Так ли это? Или «побочная управа»  все-таки скорее метафора?
Первым указанием на связь «Лампы» (уже к тому времени «погасшей») с Коренной управой остается записка о деятельности Союза Благоденствия, поданная в мае 1821 года в Третье отделение Императорской канцелярии доносчиком М.К. Грибовским. Там, в частности, говорилось о распространении влияния членов Коренной управы через кружки, собиравшиеся «под видом литературных вечеров или приятельских обществ». Позже о продекабристских настроениях, царящих на заседаниях «Зеленой лампы», вспоминали И.Г. Бурцов и М.А. Фонвизин. Так или иначе, одиннадцать членов кружка были привлечены к следствию и упомянуты в Алфавите декабристов, но в конце концов «оставлены без внимания». Не нашлось подтверждения их «подрывной» деятельности. В этом списке значился и А.Д. Улыбышев. (В разряде привлеченных, но «оставленных без внимания», к слову сказать, оказались тогда и барон А.А. Дельвиг, А.Ф. Воейков, П.А. Катенин, П.Я. Чаадаев). Пушкин к следствию не привлекался.
Да, многие из дававших показания Следственной комиссии могли преувеличивать разгульный характер встреч молодых театралов в доме Всеволожского, чтобы избавить их от наказания. Однако не будем игнорировать и мнение Вильгельма Кюхельбекера, который сам не захотел вступить в это общество, «по причине господствовавшей будто бы там неумеренности в употреблении напитков». И потом, пушкинисты «старой школы» Бартенев, Вересаев или Анненков, настаивающие на гедонистическом духе встреч под зеленым абажуром, не могли уже никому из «лампистов» навредить, поэтому явно руководствовались какой-то другой логикой.  Вообще складывается впечатление, что спор о характере заседаний «Лампы» во многом надуман и вызван скорее уже социологизированными крайностями самого советского литературоведения. По большому счету четкой грани между веселым застольем и политическими разговорами попросту не существовало. Разве не об этом писал юный Пушкин в послании к Каверину:

Молись и Вакху, и любви.
И черни презирай ревнивое роптанье:
Она не ведает, что дружно можно жить
С Киферой, с Портиком, и с книгой, и с бокалом;
Что ум высокий можно скрыть
Безумной шалости под легким покрывалом.

Спустя десять лет, набрасывая в Болдине строки несостоявшейся десятой главы «Онегина», Пушкин, конечно, обращался мысленно к годам своей исполненной либеральными мечтаниями петербургской молодости. И, на наш взгляд, довольно точно определил суть «Зеленой лампы»:

Сначала эти заговоры
Между Лафитом и Клико
Лишь были дружеские споры, 
И не входила глубоко
В сердца мятежная наука, 
Все это было только скука.
Безделье молодых умов,
Забавы взрослых шалунов. 

Ни один из комментаторов «Онегина» не связывает строки XVII строфы десятой главы с «Зеленой лампой». Действительно, ни одного реального факта или имени, связанного с нею, не упоминается. Да и таким ли уж заметным явлением в масштабах истории была деятельность 
маленького дружеского кружка, существовавшего меньше двух лет? Большую часть его членов – театралов, поэтов-любителей, журналистов, военных – составляли, как показало время, не стойкие борцы за идею ограничения самодержавия, а обыкновенные молодые люди, которые, повзрослев, проявили себя как ревностные чиновники, профессиональные литераторы или просто как добропорядочные подданные его величества. Хотя, и «дружеских споров» на подступах к «мятежной науке», и поэтических забав от «безделья молодых умов» было полным-полно во время обильных застолий на квартире у Всеволожских. Но таким уж было это время, вдохновленное идеями Французской революции и окрыленное победами над Узурпатором!
 Именно эта не входившая «глубоко в сердца мятежная наука» и ни к чему, в сущности, не обязывающие околополитические разговоры о свободе (как и сама обстановка тайны вокруг них), в сочетании со свойственной младым летам тягой к веселью, и составляли, во многом, прелесть и обаяние этих встреч. Но речь можно вести, по-видимому, еще и об определенном стиле общения, сложившемся в «Лампе». О некоей системе высказываний, образов и намеков, которые спустя годы после ее закрытия позволяли «аукаться» между собой помнившим и любившим их «лампистам».  
Возьмем для примера хоть упоминания о Калмыке, бойко прислуживавшем за ужином в доме Всеволожского. Только у Пушкина он упоминается дважды. В письме брату 27 июля 1821 года он пишет: «Поцелуй, если увидишь, Юрьева и Мансурова, пожелай здравия Калмыку». А цитированное нами пушкинское «Послание Я. Толстому» заканчивается словами «Желай мне здравия, Калмык!». Каждому «ламписту» было ясно, о чем тут толкует Пушкин. Все помнили, что смышленый мальчик-калмык при каждом употреблении «красного» словца должен был подойти к чересчур непринужденному собеседнику и громко сказать ему «Здравия желаю!» «Калмык меня балует; Азия протежирует Африку», –  говорил Пушкин. «Балует», то есть часто желает ему здравия.
Известный литературовед М.Л. Гаспаров называл важнейшим достижением поэтического общества «Арзамас» создание  целостной образно-речевой системы, создающей бесконечное разнообразие пересекающихся смыслов. Эта «сетка» обеспечивала необыкновенную устойчивость, с какой «арзамасские реалии и речения» сохранялись  в памяти посвященных и позволяли им даже спустя много лет сплетать все новые и новые узоры «арзамасских» смыслов, мгновенно опознаваемых каждым из тех, кто приобщен к традиции . Возможно, что-то подобное, в более приглушенном виде, существовало и в опыте «Зеленой лампы». Хотя политических разговоров там, наверняка, было больше, чем в «Арзамасе», где задачи чисто литературной полемики доминировали над политической риторикой. Но заметьте, о политике «ламписты» говорили тоже в форме  произведений литературных.   
Мы неслучайно завели разговор об атмосфере, царившей на заседаниях «Лампы». Мы пытаемся понять, какое место занимал в ней нижегородский помещик Александр Улыбышев. Как ни странно, поможет нам в этом Александр Пушкин, самый знаменитый из «лампистов». Хотя связь Улыбышева с Пушкиным нередко преувеличивается, свидетельств их знакомства или общения – попросту нет, кроме одного устного упоминания А.О. Смирновой-Россет об их беседе о Моцарте в гостиной Карамзиных… Да еще, может быть, одного пушкинского рисунка.
Кто изображен на рисунке Пушкина?

В 1928 году Б.Л. Модзалевским были опубликованы обнаруженные в архиве журнала «Русская старина» бумаги общества «Зеленая лампа». Сорок сдвоенных листов, заключенных в обложку из сине-голубой писчей бумаги с водяным знаком 1824 года. Посередине подпись чернилами «Бумаги О. З. Л». За многие годы листы перепутаны, иные из них тронуты тлением. Дат на них нет. Определить хронологическую последовательность невозможно. Поэтому описывались листы в том порядке, в каком они были найдены в архиве «Русской старины».  Лист 2–3: стихотворение «Задача» («Люблю веселость, шум, забавы») Я.Н. Толстого. Лист 4: стихотворение «Блеск очей» с подписью 
«Ф. Гл.» (Ф.Н. Глинка)… Всего стихотворных произведений – 23. Статей по истории – десять, их авторы – самые активные члены кружка 
Н. Всеволожский и Я. Толстой. Статей о театре – четыре (все написаны Д. Барковым). Политических статей – три (автор А. Улыбышев).
Важность открытия была велика. Благодаря найденным бумагам удалось уточнить некоторые даты и общее количество заседаний (напомним, их было 22). Выявлен не известный до этого член общества князь Дмитрий Иванович Долгоруков, дипломат, поэт-любитель и сын известного поэта и мемуариста И.М. Долгорукова. Наконец, выявлены пусть не все, но довольно значительное количество текстов, написанных «лампистами» и зачитанных ими во время заседаний. 
Среди них – рукописи трех политических в либеральном духе статей, написанных на французском языке и без подписи: «Разговор Бонапарта и английского путешественника» («Conversation entre Bonaparte et un voyageur anglais») на листах 15–21, «Письмо другу в Германию о составе петербургского общества» («Lettre à un ami d’Allemagne sur les sociétés de Pétersbourg») (сохранилось в копии 1870–1880 годов) на листе 25 и «Сон» («Un rêve») на листах 63–68.  Эти статьи, читанные и обсуждаемые на заседаниях «Зеленой лампы», были атрибутированы Модзалевским как сочинения А.Д. Улыбышева. Атрибутированы, во-первых,  по почерку, во-вторых, исходя, так сказать, из логических заключений на основании того, что на тот момент было о нем известно. Скажем, явно сказывающиеся пристрастия Улыбышева к классической музыке в его утопии «Сон» (к Гайдну, например). Тексты этих статей и комментарии к ним заняли целую треть очерка Модзалевского, названного им «К истории "Зеленой лампы"». Комментируя свои заключения об их авторе, исследователь говорит об Улыбышеве как о «человеке чрезвычайно интересном, образованном, живом и с литературными вкусами и навыками». Замечает, что он был старше многих других членов «Лампы» и «пользовался, по-видимому, их уважением <…>», «следовательно, надо полагать, отличался в нем (в обществе "Зеленая лампа". – В. Б.) весом и деятельностью».
Обратимся к другим страницам архива «Лампы». Сдвоенный лист, значащийся под номерами 27–28 в бумагах «Зеленой лампы», переданных в Рукописный отдел Пушкинского Дома, хранит собственноручную правку А.С. Пушкина, сделанную им в стихотворении Антона Дельвига «К мальчику» («Мальчик, солнце встретить должно…»). В третьей с конца строчке: 

[Грезами] наполнив грудь,  

слово Грезами перечеркнуто другими, рыжими, чернилами, и над ним, почерком Пушкина, теми же рыжими чернилами, написано: Бахусом, то есть 

Бахусом наполнив грудь, 

Именно так теперь и печатается это стихотворение во всех собраниях сочинений А.А. Дельвига. 
Но это еще не всё. Здесь его же, Пушкина, собственноручные карандашные рисунки. Атрибутировавший и описавший рукописи Б.Л. Модзалевский по поводу зарисовок пишет: «Карандашные рисунки мужских пяти голов и двух голых тел (сзади и сбоку), очень напоминающие по технике известные наброски-рисунки Пушкина». Остальные исследователи пушкинской иконографии тоже считают, что это его рука. Профили ложатся уверенно, быстро и безошибочно. Вот эта смелость летящего рисунка характерна. По мнению исследователя пушкинской иконографии  Т.Г. Цявловской, эти портреты на полях одного из листов протокола «Лампы» – единственный случай, когда поэт делал зарисовки с натуры. Обычно он рисовал по памяти.
Почему мы ими заинтересовались? Рисунки сделаны прямо на одном из заседаний «Лампы». Об этом говорит запись вверху сдвоенного листа: «Третие заседание 17 апреля 1819 года. Председательство члена Улыбышева». Это, по мнению Модзалевского, почерк Никиты Всеволожского. И хотя есть исследователи, которые считают, что рисунки появились на листах протокола значительно позже (А.Ю. Чернов), мнения специалистов расходятся. Есть не слишком убедительные предположения Р.Г. Жуйковой, что здесь – портреты И.И. Козлова (слева), К.Н Батюшкова (вверху слева и в правой части разворота) и Дениса Давыдова (внизу левой части).  Но с чего бы это Пушкину хранить лист протокола несколько лет, чтобы потом заполнить его портретами поэтов, не имеющих к «Зеленой лампе» никакого отношения… 
Так или иначе, в левой стороне сдвоенного листа изображены три мужских головы; в правой – две головы и два обнаженных торса. Кто именно изображен на портретах, определенно не установлено. Но та же Татьяна Григорьевна Цявловская атрибутирует их как пушкинские «зарисовки с натуры членов общества "Зеленая лампа"». И давайте с ней согласимся. Это заседание напрямую связано с нашим героем. Он был этим вечером председателем очередного, третьего по счету, собрания. Он читал здесь «Разговор Бонапарта и английского путешественника», первую, по-видимому, свою публицистическую статью. 
Только один из пяти портретов, сделанных Пушкиным на полях протокола, изображает человека говорящего, его лицо серьезно, рот чуть приоткрыт. Это рисунок мужской головы слева. Остальные четверо с разной степенью внимания слушают. Может, на этом рисунке слева изображен председатель собрания? 
Черты молодого лица говорящего напоминают два известных портрета А.Д. Улыбышева (хотя и значительно более поздних). Один из них живописный, другой графический. Графический – это рисунок Луи Элерта, немецкого пианиста, композитора, музыкального критика и педагога, побывавшего, по-видимому, в гостях у Улыбышева в Нижнем Новгороде  в конце 1840-х годов. Он тиражирован на фронтисписе третьего тома улыбышевской  «Новой биографии Моцарта»  в русском издании 1890–1892 годов. 
Другой портрет (в домашней обстановке, в халате) написан неизвестным художником, скорее всего, в пору работы Улыбышева над своей книгой в Лукине (известна также поздняя и в художественном смысле менее выразительная копия с этого портрета). Так вот, на обоих этих изображениях, особенно на элертовском рисунке, видны достаточно тонкие,  не очень крупные черты лица и явно небольшой, тонких очертаний нос портретируемого. Портрет слева на рисунке Пушкина тоже  изображает молодого мужчину с тонкими и мелкими, но приятными в целом чертами лица. Вряд ли это слепой поэт И.И. Козлов, на всех известных изображениях которого кроме незрячих глаз можно отметить характерный крупный нос. Позволим себе усомниться в истинности сделанной Р.Г. Жуйковой атрибуции. И с определенной долей вероятности предположить, что перед нами портрет Улыбышева времени «Зеленой лампы».
Однако интересны и слушатели, изображенные Пушкиным. Двое слушают говорящего внимательно. Один явно улыбается. А еще один (справа и чуть ниже портрета «докладчика»), глядя  на него, и вовсе гримасничает, что усиливается еще и припиской междометия: «у-у». Мы уж не говорим о нескромных рисунках в стиле ню справа. Как попал лист протокола в руки Пушкина, мы не знаем. Но протоколист из него никудышный…
Рисунки молодого Пушкина, возможно, дают повод судить о некотором шутливом противостоянии на заседаниях «Лампы» – противостоянии «серьезной» и «веселой» части сообщества. Сам Пушкин, без сомнения, принадлежал ко второй. А вот председатель Улыбышев со своей политической публицистикой – явно к первой. 

«Таков был мой сон в прошлую ночь…»

Вероятно, и другие «ламписты» писали и зачитывали на заседаниях «серьезные» публицистические тексты, а тексты не сохранились. Но даже и в этом случае принадлежащие перу Улыбышева три статьи-эссе в ярко либеральном, конституционном духе говорят о многом.
В статье «Разговор Бонапарта и английского путешественника» передан этакий гипотетический диалог. Посетивший Святую Елену англичанин беседует с заключенным на острове Наполеоном о политическом состоянии Европы после Ватерлоо. Статья не только говорит о большой осведомленности автора в международных делах, что для служащего иностранного ведомства неудивительно. Данная в беседе двух персонажей оценка политического положения в Европе свидетельствует о весьма прогрессивных по тем временам взглядах писавшего. 
Прежде всего, разговор идет об общем разочаровании европейских граждан, убедившихся, что лозунги «свободы народов», звучавшие во время войны, забыты, а обещания государей  остались невыполненными. Собеседниками дается оценка политического положения в государствах Германии, в Испании, во Франции. И чаще всего они сходятся в оценках.  Единомышленниками, по существу, оказываются они и в анализе сущности Священного Союза, чья политика оказалась даже более реакционной, нежели политика Наполеона в свое время. И хотя писалось это «для своих» (тут Улыбышев следовал упоминаемым Яковом Толстым правилам, царящим в «Лампе», – «статут приглашал в заседаниях объясняться и писать свободно», помните), все-таки автору не откажешь в смелости. Ведь в 1819 году живы были еще и Наполеон, и российский император Александр I, о котором тут говорилось так много и так нелицеприятно, а местами и иронично.
Элемент некоей инсценировки (как и в описании  фантастической встречи плененного французского императора с английским путешественником) присутствует и в других статьях, сочиненных Улыбышевым для соратников. Ничего удивительного. Ведь они не только писались без оглядки на цензуру, они проходили по цеху художественной публицистики. И автор, говоря о современных реалиях, дает волю фантазии.
Интересный разговор о русской самобытности заводит Улыбышев в  статье «Письмо другу в Германию о петербургском обществе». Некий петербуржец рассказывает далекому другу о разделении петербургского дворянства на два лагеря. Первый лагерь – «сторонники древних обычаев, деспотического правления и фанатизма», другой – «защитники иноземных обычаев и пионеры либеральных идей». В лице сенатора К. нарисована карикатура на ярого сторонника первого лагеря. Им противостоят те, кто имеет «глупость гордиться <…>, что нас называют французами Севера». Автор предостерегает от обманчивого благоприятного впечатления, которое они производят: «Рабское подражание иностранному несносно <…>. Есть ли на нашей сцене что-нибудь более пресное, чем обруселые водевили?» И с восхищением говорит дальше об изящном сарафане русской крестьянки, о выразительных русских песнях, доставивших мотивы популярных вариаций иностранным композиторам (Бетховену, Фильду).
Разговор о русской самобытности был продолжен Улыбышевым и в самом программном из произведений, сохранившихся в бумагах «Зеленой лампы», в его утопии «Сон» о конституционном будущем России. Она помечена в рукописи как читанная на 13-м заседании (примерно, в ноябре–декабре 1819 года, по предположению Б.В. Томашевского). 
 Улыбышев и здесь рассуждает о порочной практике бездумного подражания Западу, введенной Петром. «Толчок, данный этим властителем, надолго задержал у нас истинные успехи цивилизации <…> Наши литературные труды несли уже печать упадка, еще не достигнув зрелости, и нашу литературу, как и наши учреждения, можно сравнить с плодом, зеленым с одной стороны и сгнившим с другой…» Каков образ!.. Плод, зеленый с одной стороны и сгнивший с другой. Можно не сомневаться, что эти мысли Улыбышева инициировали на заседании «Зеленой лампы» оживленное обсуждение актуальной у нас тогда темы заимствований и подражаний чуждым обычаям и темы народности искусства. 
Публицистическая мысль снова облечена тут в некий литературный сюжет. Утопический сон переносит автора в будущее. Он идет во сне со своим спутником по знакомым петербургским улицам, но все вокруг изменилось до неузнаваемости. Воздвигнуты новые величественные здания, а многие из старых разительно изменили свое назначение. На Михайловском замке надпись «Дворец собрания представителей» (то есть депутатов). В бывших казармах теперь располагаются школы и библиотеки. В Аничковом дворце – Русский Пантеон, где собраны статуи великих, людей, прославивших Отечество. Вместо Александро-Невской лавры, «оплота религиозного фанатизма» красуется Триумфальная арка. И так далее. Мудрый спутник знакомит его с новшествами. Справедливый суд, изучение национальных древностей, законодательство, отнимающее у государя возможность злоупотребить властью… 
«Придя на набережную Невы, я увидел перед дворцом великолепный мост, наполовину мраморный, наполовину гранитный, который вел к превосходному зданию на другом берегу реки и на фасаде коего я прочел: "Святилище правосудия открыто для каждого гражданина, и во всякий час он может требовать защиты законов". "Это там, – сказал мне старец, – собирается верховный трибунал, состоящий из старейшин нации, членом которого я имею честь быть".
Я собирался перейти мост, как внезапно меня разбудили звуки рожка и барабана и вопли пьяного мужика, которого тащили в участок. Я подумал, что исполнение моего сна еще далеко…»
Сон… Форма фантастического сна была популярна в романтической литературе начала XIX века. В этой форме писались и лирические стихи, и социально-политические  утопии. Пушкиным тоже был написан свой «Сон» в те годы. Велик соблазн допустить, что на каком-то из заседаний общества Пушкин тоже прочел свой лицейский отрывок «Сон» 1816 года. А потом взять и текстологически сравнить «Сон» Пушкина со «Сном» Улыбышева. Пушкин в своем отрывке иронически воспевает Сон: «Я сон пою, бесценный дар Морфея…», и в улыбышевской утопии звучит ироническая Похвала Сну: «Блаженная способность питаться иллюзиями! Ты – противовес реальных несчастий, которыми постоянно окружена наша жизнь!..».  И все-таки фрагмент полушутливой романтической поэмы юного лицеиста имел очень мало общего с улыбышевской статьей, написанной в традиционной для утопии форме сна о преображенной демократической России и не без оснований  претендующей на роль программного произведения «Зеленой лампы». 
Улыбышев так и пишет в ней: «Таков был мой сон в прошлую ночь; он настолько согласуется с желаниями и мечтами моих сотоварищей по "Зеленой лампе", что я не могу не поделиться с ними».
А что читал Пушкин? Б.В. Томашевский предполагал, что Пушкин читал «лампистам» не только свои стихотворные послания, но и оду «Вольность», ноэль «Ура! В Россию скачет кочующий деспот…». Улыбышев мог их слышать.
Говорить о каком-то влиянии Пушкина на Улыбышева в то время не приходится. У них, что называется, разные «весовые категории». И в самом кружке, и в петербургском обществе. Улыбышев на пять лет старше поэта. Александр Сергеевич, похоже, вообще не только самый впоследствии знаменитый, но и самый младший среди «лампистов». Александр Дмитриевич в свои двадцать пять уже коллежский асессор и скоро станет надворным советником. Его карьера в ведомстве иностранных дел движется стремительно. Он участвует в редактировании и выпуске франкоязычных газет Министерства иностранных дел – «Le Conservateur impartial» и «Journal de St. Petersburg». Через год после закрытия «Лампы» он получит орден Св. Владимира IV степени, потом – 
алмазные знаки ордена Св. Анны II степени. А в 1830 году – перстень с вензелевым высочайшим именем и чин действительного статского советника. В 36 лет. Этой карьере не помешал даже тот факт, что в 1826 году Улыбышев попал в «Алфавит декабристов» в числе одиннадцати членов «Зеленой лампы».
Уместнее уж говорить об известном косвенном влиянии мнений авторитетного в кружке «лампистов» Улыбышева на становление молодого Пушкина. Ведь улыбышевские статьи в достаточной мере характеризуют как собственные его воззрения, так и политические настроения, царящие в  «Зеленой лампе». Стремление к политической свободе, к борьбе с деспотизмом и клерикальной властью, с одной стороны, и невнятность положительных идеалов и ориентиров, с другой.
В статье Улыбышева «Разговор Бонапарта с английским путешественником» очень характерно явное изменение отношения к Наполеону в европейском обществе. Совсем недавно в политической публицистике это был еще образ злодея. К 1819 году, когда политика Священного союза повернула к реакции,   бонапартисты, наоборот, оказались в рядах левых. Эта переоценка станет заметной чуть позже и в лирике Пушкина. В стихотворении «Наполеон» 1821 года его герой уже не  «губитель» и «тиран», как в «Наполеоне на Эльбе» (1815), – теперь о нем говорится: «угас великий человек!» Сурова даваемая в статье Улыбышева оценка «лукавой» политики Александра I, его стремление к популярности и лицемерие. Тогда же, по-видимому, укреплялось и пушкинское отношение к Александру как к «властителю слабому и лукавому».
Так что роль Улыбышева в «Зеленой лампе» была заметной, причем заметной именно в части серьезной, общественно значимой, интеллектуальной ее деятельности. Для стихотворений и писем Пушкина, связанных с «Зеленой лампой», наоборот характерен демонстративный вызов «серьезному» миру, единство свободолюбия политического с мотивами вакхической и эротической поэзии.
Из послания Ф.Ф. Юрьеву 1819 года:

Здорово, рыцари лихие
Любви, свободы и вина!
Для нас, союзники младые, 
Надежды лампа зажжена… 

Из послания друзьям 1821 года:

Где ты, приют гостеприимный,
Приют любви и вольных муз,
Где с ними клятвою взаимной
Скрепили вечный мы союз,
Где дружбы знали мы блаженство, 
Где в колпаке за круглый стол
Садилось милое равенство,
Где своенравный произвол
Менял бутылки, разговоры,
Рассказы, песни шалуна,
И разгорались наши споры
Огнем и шуток, и вина?..

Но XVII строфа «потаенной» десятой главы «Онегина» о «забавах взрослых шалунов» писалась в 1830 году уже повзрослевшим поэтом. Пушкин и в 1824-м в Одессе, кажется, был близок к переосмыслению своих петербургских «шалостей». Что дало возможность П.А. Вяземскому в одном из своих писем поэту сказать: «Ты довольно сыграл пажеских шуток с правительством; довольно подразнил его, и полно! А вся наша оппозиция ничем иным ознаменоваться не может, как только проказами. Нам не достает мужествовать против него; мы можем только ребячиться. А всегда ребячиться надоест».
Между тем был среди завсегдатаев «Зеленой лампы» человек, который остался верен ее духу и стилю до самой старости. В силу удивительного совпадения именно в 1830 году, когда Пушкин вспоминал в Болдине о своей мятежной молодости, этот человек, покинув Петербург и выйдя в отставку, поселяется в своем нижегородском имении. И всего каких-нибудь двести верст разделяли двух бывших «лампистов» (вряд ли, впрочем, встретившихся). Этим человеком был «серьезный» Александр Дмитриевич Улыбышев. 
Это кажется парадоксальным, но именно «серьезный» Улыбышев, выразитель политических убеждений «лампистов», связанных с ограничением монархии представительным правлением, с идеей гражданских свобод, чуть ли не «идеолог» «Зеленой лампы», в последующей своей жизни остался верен духу и букве полувеселых-полусерьезных бдений кружка «взрослых шалунов». И следовал им, собирая местное общество в своем доме на Большой Покровской в Нижнем Новгороде. Где за обильным столом «между лафитом и клико» тоже велись удивительные разговоры, где открыто высказывались мнения 
о происходящем в городе, где ставились уморительные водевили на злобу дня, в персонажах которых зрители узнавали плутоватых местных чиновников, услужливых предводителей и тупоголовых властителей, где звучала хорошая музыка и читались запрещенные издания. А хозяин удивлял всех своими чудачествами и был непререкаемым авторитетом и законодателем театральных мнений и центром музыкальной жизни города. В театре «свои суждения о пьесах и игре актеров он произносил не стесняясь, громко, на весь театр, не только в антрактах, но и во время хода пьесы, покрикивая: "браво, отлично, молодец!" или: "скверно!", а иногда даже просто: "экой болван!"…» А однажды публично проучил в Нижегородском театре капельмейстера Майорова, собиравшегося исполнить увертюру к «Дону Жуану» Моцарта со своими переделками. Одним словом, он стал самым экстравагантным и ярким явлением культурной жизни Нижнего Новгорода середины XIX века.

*  *  *

Обнаруженные в 1920-х годах и прокомментированные Модзалевским либеральные статьи «ламписта» Улыбышева изменили его статус в русской культуре. Определение его как «декабриста без декабря» вошло в обиход у историков и литературоведов. И активное участие Улыбышева в заседаниях продекабристской «Зеленой лампы» стало упоминаться в публикациях о нем едва ли не чаще, чем заходил разговор о его книгах о музыке. Можно даже сказать, именно причастность к «Лампе», весьма недолгая и не очень аргументированная принадлежность его к декабристским кругам, в каком-то смысле, и вернула имя «дворянского либерала, консерватора и помещика» в советскую историографию XX века из небытия. Хотя и не дала толчка к   изучению его творчества, музыкально-критического и литературного.
 Но нет, он не был декабристом в привычном смысле этого слова. Он не был революционером-ниспровергателем. Достаточно даже одного факта из давно опубликованного послужного списка Улыбышева, чтобы убедиться в том, насколько далек был от прежних своих либерально-политических мечтаний повзрослевший автор утопии «Сон». Летом 1826 года, вскоре после приведения в исполнение приговора суда над участниками декабрьского восстания, Улыбышев был высочайше пожалован алмазными знаками ордена Святой Анны II степени за описание коронации государя императора Николая I в Москве. 
Он не был декабристом. Но он был человеком своего времени. Даже ортодоксальный советский историк М.В. Нечкина писала, что русское явление «декабризма» отнюдь нельзя ограничить лишь непосредственными участниками политической организации. А писатель Юрий Николаевич Тынянов в предисловии к своему знаменитому роману о Грибоедове оставил пронзительные строки о «людях двадцатых годов», людях с легкой, летящей и даже прыгающей походкой. О людях, которые впитали в себя ослепительные мечты европейской революции и европейских побед, которых сформировало «дней Александровых прекрасное начало» в России и время которых оборвалось раньше, чем кончился их век земной. «На очень холодной площади в декабре тысяча восемьсот двадцать пятого года перестали существовать люди двадцатых годов с их прыгающей походкой…»
Это была золотая молодежь, цвет дворянства, сообщество блестяще образованных людей, талантливых поэтов, музыкантов. Кто-то из них достиг высот в разных сферах, как А. Грибоедов, автор бессмертной комедии и прекрасных вальсов, или В. Одоевский, писатель, оставшийся в анналах русской прозы и один из зачинателей русского музыковедения, философ. Из переводчиков, актуариусов и юнкеров Коллегии иностранных дел складывались литературные общества – кружок Раича в Москве, «Зеленая лампа» в Петербурге. Где «между лафитом и клико» говорили о поэзии, обсуждали спектакли. Говорили и о политике, но стихами.
Улыбышев – один из них. Он и сам был таким – сильным, верящим в свою звезду, обо всем имевшим свое суждение, обладавшим блестящими светскими манерами и легким пером. Ему близки были либеральные идеи декабристской поры. Притом, что и честолюбивые карьерные планы были не чужды. Он воплощал своей яркой жизнью это прекрасное время, он был его частью. И даже спустя много лет, живя в провинции, продолжал нести в себе его свет. Свет «Зеленой лампы». 

Литпроцесс

Елена САФРОНОВА

Прозаик, литературный критик. Окончила Историко-архивный институт  Российского государственного гуманитарного университета в Москве. Литературной работой занимается с начала 90-х годов. Публикуется в «толстых» литературных журналах («Знамя», «Октябрь», «Урал», «Дети Ра», «Кольцо А», «Бельские просторы» и др.). Ассистент на семинарах критики Совещания молодых писателей СПМ в 2012 и 2013 годах.
Член Союза писателей Москвы, Союза российских писателей. Живет 
в Рязани.

НЕСТОЛИЧНАЯ ИСТОРИЯ

Перед нами типичная «нестоличная история».
Все её этапы развивались в провинции. В 1935 году где-то далеко за Уралом – в Восточной Сибири или на Дальнем Востоке, в Хабаровске или Иркутске, теперь уточнить уже не у кого, – в семье членов партии, советских работников родился мальчик Володя Ноговицын. Через два года после его рождения отца, Ивана Ноговицына, репрессировали, а мать, Антонина Доронина, с маленьким сыном высланная из города в 24 часа, поехала через всю страну и обосновалась в Рязанской области, затем в Рязани – на двухсотом километре, ставшем в советскую пору прибежищем многих членов семей репрессированных. Владимиру, надеясь спасти его от «вопросов» компетентных органов, мать дала свою фамилию. Так в городе Рязани, «ближней» провинции, появился будущий поэт Владимир Доронин. 
Рязань в послевоенные годы, несмотря на расстояние всего в 200 км от Москвы, представляла собой место, о котором лично Сталин сказал: «До каких пор мы будем терпеть эту провальную яму под Москвой?» – и направил сюда партийного деятеля Ларионова проводить кампанию по индустриализации. Эта довольно известная страница общероссийской истории имеет к частной истории Владимира Доронина то отношение, что в рамках выполнения программы индустриализации в Рязани был основан радиотехнический институт, который окончил Владимир Доронин. Его мать, несмотря на «тёмное пятно» в прошлом, стала весьма авторитетным человеком в Рязани: работала в престижных на то время школах города, затем в педагогическом институте, была деканом факультета. Но, несмотря на свои способности и честолюбие, не «дерзала» на столицу. У Владимира Доронина с переездом в Москву тоже не сложилось, хотя он предпринял как минимум две попытки – поступал в вуз (провалился) и после окончания радиотехнического института работал несколько лет на одном из «почтовых ящиков» Подмосковья. Но вернулся в Рязань, а его первая жена перебралась в Подмосковье навсегда. 
Большая часть жизни Владимира Доронина связана не с инженерной, а с журналистской и литературной деятельностью. Поначалу этому поспособствовал второй брак с культурным обозревателем газеты обкома КПСС Галиной Черновой. Чернова и Доронин обозревали в газете спектакли, как гастрольные, так и репертуарные, книги местных авторов, а также Владимир Доронин писал сказки для детей и подростков. Они звучали по областному радио в передаче «Звёздочка» (местном аналоге «Пионерской зорьки»). В этом отношении поэт был востребован, а культурная жизнь провинциального города в годы «позднего застоя» (1970–1980-е) казалась бурной. При этом публикации собственных текстов – стихов и прозы – Доронина, в отличие от его журналистских и критических материалов, были весьма редкими, если вообще были. Возможно, это объясняется тем, что литературная среда Рязани привыкла «хвалиться» своей деревенскостью, «отсоховостью», а Доронин творил в принципиально ином стиле – интеллектуальном, полном культурных аллюзий. Но он ничего не делал для того, чтобы быть замеченным в Москве, публиковаться в центральных изданиях, «толстых» литературных журналах – а почему, мы уже не узнаем. После распада семьи Черновой и Доронина последний вообще «выпал из обоймы» рязанских литераторов. С начала 80-х годов даже его журналистские публикации прекращаются. Пишет «своё» он исключительно в стол, а в какие-то чёрные депрессивные моменты уничтожает свои «архивы». Литературная сфера города 
быстро «сплачивается», будто и не было в ней никогда никакого Доронина. 
С 90-х годов начинается кошмар. Не только в жизни Доронина – во всей стране. Во всех слоях населения, вчера считавших себя благополучными, появляются безработные, обнищавшие, жестоко обиженные на жизнь люди. На этом фоне судьба нищего невостребованного поэта не выглядит уже чем-то запредельным, к тому же над судьбой творческого человека издавна витает лукавое утверждение: «Художник должен быть голодным!». И пьяным. Последнее происходит с поэтом Владимиром Дорониным всё чаще. Он последовательно теряет две квартиры, переезжая на меньшую площадь (якобы «с доплатой» на жизнь, на деле вторая доплата сводится к унизительной помощи продуктами, которая быстро прекращается, а «писарчука» выбрасывают с уже не его жилплощади). Он мыкается по знакомым (в этом смысле, возможно, периферийная среда милосерднее московской, которая, давно известно, слезам не верит), ночует в чьём-то пустом гараже. Наконец по знакомству его устраивают в дом престарелых в Рязанской области, в сотне километров из областного центра. Теперь уже и поездка на электричке в Рязань для Владимира Доронина – культурный прорыв. Он тянется ко всему новому, что ему удаётся найти, – но в Рязани новое проклёвывается не так часто… Однажды ему передают книгу начинающей поэтессы, и он делает этой книжечке подробнейший критический разбор. По жадности и страсти, с которой Доронин погружается в работу, по увлечённости, с которой составляет отзыв, видно, как он истосковался по литературной деятельности, – хотя бы и направленной на столь незначительный объект. 
В одну из поездок в Рязань Владимир Доронин дарит одной из немногих друзей, не отвернувшихся от него из-за пьянства и маргинализации, Татьяне Шиллер, целую рукописную книгу своих стихов. В письме, посланном этой же подруге из дома-интерната, он пишет, что намерен восстановить по памяти все стихи, в том числе и сожжённые, всю прозу, и создать новые прозаические циклы – очерки из «скорбного дома». Но эти произведения так и не всплыли… Да были ли они созданы? 
Весной 2002 года Владимир Доронин уходит из жизни. Его хоронят на кладбище дома престарелых. Немногочисленные друзья узнают об этом спустя время – кто через месяцы, а кто и через годы. Вот и верь после этого, что в провинции все друг друга знают и в курсе дел во всех семьях!.. Но даже когда факт кончины поэта становится «на слуху», никто не проявляет желания почтить его память хотя бы формально: скажем, дав в газету (которых в Рязани в этот момент уже не одна, а пара десятков!) маленькую подборку стихов или очерк памяти покойного. Либо же устроив посмертный творческий вечер. Рукопись лежит у Татьяны Шиллер дома, напоминая об очень известной столичной истории женщины, хранившей в сундуке обгорелую тетрадь с обрывками романа своего возлюбленного…
В 2015 году книга стихов Владимира Доронина под названием «Эпилоги» выходит в свет в Рязани силами нескольких энтузиастов. Среди них та самая молоденькая поэтесса. Объектом, не исключено, последнего «залпа» доронинской критики стала автор этих строк – составитель сборника «Эпилоги», литературный критик-публицист Елена Сафронова. Не стыжусь признаться, что обширная доронинская рецензия показала мне, насколько художественной может – и должна! – быть литературная критика и насколько интересна эта творческая специализация. 
Когда выходит поэтический сборник Доронина, презентация проходит очень «камерно» в одной из библиотек города (не в областной), на ней присутствуют только литераторы и люди, знавшие Доронина лично. Никаких официальных лиц, немного прессы (невзирая на Год литературы). Это маленькое провинциальное событие. 
Выход книги стихов неизвестного поэта – тоже маленькое провинциальное событие, большой литпроцесс его практически не замечает (но обязательные экземпляры отправлены в Российскую книжную палату просто из принципа!). И всё-таки по следам этой книги выходит несколько заметок о ней. Поэт Владимир Пимонов (журнал «Бельские просторы», № 9 – 2015) находит человеческий контекст пожелания установки «памятника неизвестному поэту». Критик Владимир Коркунов в своей рубрике «Литобоз» (журнал «Дети Ра», № 6 – 2015) рассуждает: «Владимир Иванович – поэт, журналист, критик, широко в стране не известный. Но разве мало людей, всей жизнью заработавших право на посмертное бытие – в памяти, тексте, голосе потомков?», – и прогнозирует: «А название "Эпилоги" – как отсчёт нового, посмертного существования Владимира Доронина, оставшегося, претворившегося в буквы и знаки. Живущего между строк». 
Тут пора прерваться и познакомить читателя с Владимиром Дорониным, «претворившимся в буквы и строки». Несколько стихотворений из книги «Эпилоги»: 

ПАМЯТИ Е.М.

Помру – 
кому достанутся стихи?
Иль без меня так сразу и померкнут?
И кто средь прочей равной чепухи
возьмётся мерить их отдельной меркой?
Кто их засунет в пыльный чемодан
иль просто так – без чемодана – выбросит?
Иль явится какой-нибудь чудак,
чтоб у кого-то выкрасть их иль выпросить?..

Тому нельзя и этому нельзя
идти за мной, в моём «сражаться стане».
Помру – 
кому достанутся друзья?
Иль без меня так сразу их не станет?

СОНЕТ 

Вячеславу Петрову

И было нам не до идей да идиллий,
и вряд ли искали, где легче,
когда мы из грузчиков переходили 
в разряд городских сумасшедших. 
Не ведали зим, не заметили вёсен
и сами
из стали не стали.
Мы стали другими под грузом ремёсел, 
но тягловой силой остались.
По ходу сюжета, по действию драмы
угрюмы,
упрямы,
упруги.
И вот вам наш клич, кавалеры и дамы:
– Кто с нами? Кому по дороге? 
Но, сир, мы зависим от милостей Фамы.
А это удел лишь немногих.

*  *  * 

Порой мечусь в глухом отчаянье,
порой покорствую судьбе.
Всё о тебе – 
концы, начала.
Само молчанье – о тебе.
Всё за тебя – 
перо готово
моей потворствовать мольбе.
Отточен слог. И только слова
всё жду я, равного тебе. 

* * *

В. Верцынскому 

Пока мы идём по равнине
и музыки просим, и солнца – 
чтоб некогда было взглянуть,
мы прямо идём или криво,
чтоб мы не завяли в пути – 
нам солнце дают,
		нам играют любимую музыку.

Пока мы идём по равнине
и топчем полынные травы – 
чтоб тихие трав голоса
до нас долететь не успели,
пока не объявят привал – 
нам солнце дают!
Нам играют любимую музыку!

Пока мы идём по равнине
и кости погибших тревожим – 
чтоб кости почивших до нас
смутить нас в пути не сумели, 
чтоб твёрдо мы шли по костям –
нам солнце дают!!!
Нам играют любимую музыку!!!

Пока мы идём – 
по равнине.

*  *  *

Наша пьеса кончается. Занавес. 
Перерыв от шести до восьми.
Ты сыграй её, девочка, заново,
да партнёра попроще возьми.
Эту драму я, кажется, выносил
и концовкой тебя удивил. 
Чей же, право, кощунственный вымысел
Превращает её в водевиль?

TOUT À TOI

Смяты фланги, и флаг не полощется,
и в агонии дерзкий редут – 
по равнине моей, как по площади,
твои детские кони бредут. 
Выступают костистые призраки
в тишине заходящего дня,
высекают копытцами искорки
из меня.
Мне пока что не страшно – не верю я
в обязательность мук и тревог…
Как изящна твоя кавалерия!
Легконога, как пляшущий бог!
Как сверкает тот лучик на стремени!
Как твой лучник природно красив!
Благородно-то как оперение 
на каскетках твоих кирасир!
И тревожная,
ложная, 
грозная,
несуразная мчит мишура.
Я со всей невозможной серьёзностью
принимаю дурацкий парад. 
Ах, как пульс веселится и бесится – 
накати, 
усмири, 
усредни!
На колёсах твоей околесицы
стольких судеб смешались следы.
Принимаю своё поражение
и летящий твой розовый шарф,
и лихое твоё окружение,
и грехов твоих разовый шарм.
Принимаю
и бег твой игрушечный,
и лукавую барскую спесь.
Камень брошенный,
город разрушенный – 
всё твоё принимаю, как есть.

ЖЕНЩИНА С ФИАЛКАМИ

Твой первый взгляд…
Не помню – летом ли,
зимой, весной, в аду, в раю
дождём весёлым фиолетовым
окрасила ты жизнь мою.

А смерть? 
Ну что ж, свиданье с Летою –
род эксклюзивных интервью.
И я твоей отвечу метою
равно – в аду или в раю.

Расскажут мне коллеги дошлые
о вечных радостях в тиши.
(Молчали грешные и дожили!)

А вечны в памяти души
твои фиалковые дождики…
Да кто их тратить разрешит.

МАРИЯ ВАРДАНОВНА (1950) 

– Чем ты занят?
– Я пишу про войну.
– Что ты знаешь о войне?
– Кое-что…
Моя бабушка в войну умерла,
нас бомбили на барже. Мало, да?
– Помнишь страх?
– Когда буксир загудел.
И ещё – когда носилки несли. 
– Что ты понял?
– Никогда не прощу.
– Рано, поздно ли – придётся простить.
Видел пленных?
– Я им хлеба не дал,
хоть медаль они давали за хлеб.
– Мелковато отомстил.
– Как сумел.
Жаль, что не было нагана при мне. 
– Что же бабушка?
– Приходит во сне.
И, как прежде: «Allemandes, allemandes» – 
немцы, немцы…
– Не трудись – поняла.
Но французский твой не слишком хорош.
– А вы были на войне?
– Да, в Крыму.
– На гражданской? А какая страшней?
– Та и эта. Всем известно давно:
A la guerre comme a la guerre… Comprenez?
Контрразведка, что у них, что у нас,
а жестокость что у нас, что у них.
Всё о войнах рассказал тот уже,
кто писал о самой первой войне.

Последнее стихотворение – записанный спустя десятилетия диалог юного Володи с Марией Вардановной, называвшей себя «грузинской княжной» и учившей Доронина музыке и французскому. Это тоже проявление «нестоличной истории» – женщина «из бывших», доживающая свой век на 200-м километре…
Активный читатель Сергей Морозов, чьи критические статьи появляются все чаще на страницах литературных изданий, чаще всего «Лит-
России», рассматривает книгу «Эпилоги» через призму её провинциального происхождения. 

Бессознательное поэзии (Морозов Сергей)

Различие между просто посмертным изданием чьих-либо произведений и сборником, посвященным памяти, очевидно. В первом случае перед нами самостоятельная книга, факт литературный, явление эстетическое, во втором – знак памяти, нечто представляющее интерес для узкого круга близких лиц, или имеющее чисто историко-литературное значение («был, писал»). И здесь самое главное не смешивать эти два рода, не пытаться выдать то, что представляет собой моральный долг памяти, за пропущенные публикой неведомые эстетические высоты. Подобная попытка в одинаковой степени оскорбительна и для ушедшего человека, и для живущей и развивающейся литературы. Каждому – свое.
Сборник, посвященный рязанскому поэту В. Доронину, принадлежит как раз к числу памятных книг. Это изобличает и само его построение. Обширные статьи составителя, в которых предпринимается попытка познакомить читателя с личностью малоизвестной не то что в общероссийских масштабах, но и у себя «по месту прописки». «Наметенные по сусекам» стихотворные произведения, которые оказались под рукой. 
Вытащить имя человеческое из тьмы забвения – вот основной посыл сборника. Цель абстрактно благородная и тому, что есть люди, чувствующие в себе обязанность сохранять и сберегать, можно только порадоваться. Но сбережение не есть обязательное проталкивание наверх. Забытый и безвестный – не значит автоматически талантливый. Хрестоматийный пример из школьного курса: Тютчев был включен в свое время в антологию под названием «Второстепенные поэты». Была ли здесь скрытая ирония? Возможно. Но наличествовала и своего рода скромность, осторожность – отдельные произведения, пусть даже и очень удачные, субъективное мнение составителя не может заменить совокупной общественной и культурной оценки творчества того или иного автора.
Сам факт творческой деятельности, личной связи, хорошее впечатление составителя – вещи недостаточные для того, чтобы иметь смелость определять вводимое неизвестное имя как талантливое или гениальное. Скромно напомнить, проявить человеческое начало почтительности ко всякому труду, в том числе и поэтическому, не более – такова должна быть позиция составителя подобных сборников. Впрочем, возможен и другой подход – чисто исторический, архивный, сопряженный с интересом объективно-научным, исследовательским.
Сборник В. Доронина следовало бы рассматривать прежде всего с этих двух позиций. И если человеческая ценность его понятна и не требует особых пояснений, то определенная научная ценность должна быть объяснена, хотя бы потому, что только она может служить оправданием факта внимания к тому немногому, что осталось от его творческих опытов.
Если понимать поэзию, как искусство стихосложения вообще, безотносительно к качеству конечного продукта, то стоит признать, что в нашем нынешнем состоянии полноценная история отечественной поэзии вряд ли может быть написана. Почему? Потому что она сосредоточена на довольно ограниченном круге поэтических звезд, светом своим заслоняющим все остальные менее мощные поэтические светильники и еле тлеющие угольки. Мы имеем более-менее ясное представление о жизни поэтического бомонда и совершенно незнакомы с жизнью тех, чья судьба оказалась не столь удачной, а творческие способности не столь яркими. За пределами нашего взора остается жизнь безвестных любителей поэзии, которые любили ее любовью либо безответной, либо ветреной и непостоянной, судьба многих дилетантов поэтического искусства, так и не превративших его в ремесло. Мы совершенно незнакомы с этим миром интеллигентов-мечтателей, маленьких гуру, непризнанных «гениев», поэтов семьи и дружеского круга – тех, о ком слышали от коллег, соседей и родственников, что он время от времени помарывает стишки.
Поэт Н. Старшинов коллекционировал стихи многочисленных графоманов от поэзии, успев, кажется, лишь привести их в качестве своего рода «забавы для чтения» в своих мемуарах. Смех смехом, но это был большой культурный труд, который содержал полезные сведения об изнанке большого литературного процесса, о низовых формах эстетической деятельности, о бессознательном русской поэзии.
Изучение этого бессознательного, без вестей оттуда, естественно невозможно. Поэтому ценность сборника стихотворных произведений В. Доронина прежде всего в этом, как говорят в науке, во введении в оборот новых сведений и фактов. И творчество В. Доронина, и его жизнь, о которой насколько это возможно полно рассказано составителем Е. Сафроновой, ценны не единичным, а типическим, не тем, что говорит сам поэт, а тем, что в нем сказывается.
Его фигура – фигура типичного представителя многочисленных русских поэтических Кулигиных, которые, подобно герою пьесы Островского, изобретают вечный поэтический двигатель. Самоучки и позеры, дикие мечтатели, страшные эгоисты и беспомощные мореплаватели житейских бурных вод, оказавшиеся в конце своего жизненного пути у разбитого корыта, без дома, без семейного очага, без славы, лишь с одномоментно истлевшей репутацией чего-то значительного в узких кругах за плечами. Сколько таких было на Руси? Как знакомо это явление.
Собственно, этим сборник и интересен. Потому что в большинстве случаев от деятелей на творческой ниве подобного рода остается только молва, постепенно угасающая вместе с уходящими в небытие современниками «несостоявшегося творца», остаются легенды и байки о том, что писалось что-то невероятно талантливое, что планы роились громадами, что еще чуть-чуть, еще немного, и ему бы хватило... Здесь на суд читателя вынесено оставшееся из громадья. И уже сам факт публикации позволяет понять и оценить уровень и масштаб дарования, дает возможность воочию увидеть, каким оно было это бессознательное русской поэзии, каков уровень провинциального задника значительных поэтических фигур.
В стихотворениях В. Доронина похвально стремление к творчеству, но этой горьковской похвалой, собственно можно и ограничиться, рассуждая об эстетической их стороне. Потому что остальное у читателя вызывает сомнение. Что такое «поэт» – это поза, маска для окружающих и для самого себя, или гаршинский «глухарь», залезающий каждый день в котел жизни и искусства и всем своим телом выносящий их удары? Для В. Доронина – это поза, это место среди прекрасных дам, и ореол творческой личности. Он не поэт не по стихотворной технике (хотя и ее явно недостаточно), а в сердце и душе своей, в понимании собственной задачи. 
Это видно уже по тому, что в книге практически нет искренних стихов. Есть стихи откровенные, обнаженные, излишне подробные в изложении поворотов личной жизни, но нет искренних, в которых человек не описывает себя, и даже не вглядывается, а изливается, раскрывает свою внутреннюю суть. Редкое исключение – стихотворение «Порой мечусь в глухом отчаяньи…»

Порой мечусь в глухом отчаяньи,
порой покорствую судьбе.
Все о тебе – 
концы, начала.
Само молчанье – о тебе.
Все за тебя – 
перо готово
моей потворствовать мольбе.
Отточен слог. И только слова
Все жду я равного тебе.

Может быть, это и не ново. Но по крайней мере искренне. А без искренности – нет поэзии. Если бы все стихи в сборнике отличались подобной неискривленностью и силой чувств, отсутствием маркированности сугубо личными обстоятельствами жизни, то фигура В. Доронина была бы интересна не только с исторической точки зрения.
Однако в большинстве своем стихи В. Доронина предназначены для внутреннего пользования. Широкому кругу читателей, незнакомому с его биографией, они будут непонятны. И не потому, что там есть разного рода адреса и послания (это дело обычное), а потому что содержательно они не выходят за пределы узкого мирка. Нет размаха, глубины, обобщения. Отдельный человек сам по себе – скучное зрелище. В субъективном поэтическом опыте нам ценно Я поэта, перекликающееся с нашим. Но если автор не собирается ни с кем перекликаться, а занят лишь самим собой и лишь ему одному понятными событиями, явлениями и переживаниями, то для неосведомленного читателя это никакого интереса не представляет. 
Большое количество произведений, помещенных в сборнике – это просто очерки собственной жизни, записки о ней, изложенные отчего-то в некоем подобии стихотворной формы. Это осознает и сам автор, сопровождая, к примеру, стихотворение о послевоенных школьных годах «Мужская школа» указанием «очерк».  Неурядицы на личном фронте, 
записки о себе и близких, перемежаемые помпезными обращения к античным временам и старинным поэтическим фигурам, от которых веет провинционализмом в худшем смысле этого слова, – вот общее впечатление от стихотворений В. Доронина. Произведения, формально относимые к любовной лирике по своей интонации «брошенки» отчего-то больше походят на женские. Что-то обиженное, жалобное и ноющее, а не горькое и печальное, слышится в них. 
Есть мнение, что поэзия должна быть глуповата, и это верно в том смысле, что мудрствование уместно в философских трактатах. Но поэзия должна быть внятной, стройной, пусть не столько в области мысли, сколько с точки зрения образов. Чистых, ясных, ярких образов, которые могли бы сделать стихи Доронина хоть сколько-нибудь привлекательными и запоминающимися – отыскать в сборнике трудно. 
Позерство и пошлость («я дуэлянт»), неопрятность языка, бесконечные повторы, общая бедность метафор, отсутствие размашистого визуального поэтического ряда, интеллигентская манера мельчить, извиняться и дополнять, ужимки и расшаркивание, общая неспособность к простоте, склонность не столько к заковыристости, сколько к какой-то бедности, скрюченности и приземистости изложения – отличительная черта стихов В. Доронина.
Манера ли это или потолок способностей, форма оригинальничания – судить трудно. Но такова поэзия одного из многочисленных безвестных российских поэтических угольков. Ознакомившись с ней, каждый может прийти к собственному выводу.
Поэтому если рассматривать вышедший сборник не как кирпичик в сотворении мифа, а как книгу, благодаря которой мы получили материал для создания непредвзятой и полной истории отечественной поэзии, а не истории поэтического бомонда, польза такого издания несомненна.

Нестоличная история продолжается: можно предположить, что для критика, живущего в провинции, как Морозов (город Новокузнецк Кемеровской области), поэт, пишущий вне реалистической манеры, интеллектуал, разбрасывающий по стихам культурные аллюзии, цитаты, фразы на иностранных языках и «книжные» образы, всегда останется непонятным… 

Поскольку в предыдущей публикации затрагивается личная позиция писателя и критика Сергея Морозова, редакция сочла необходимым предоставить ему право на ответ.

Сергей МОРОЗОВ, 
Новокузнецк

ЖЕРТВЫ ПАНТЕОНА

В самой позиции «недооцененного гения», задавленного провинциальной средой и сгинувшего в безвестности, есть нечто пошлое. Фигура из XIX века, байронизм ленского разлива. Живой анахронизм, общее место. Он жил и старался, а его не поняли и не заметили. «Какое сердце биться перестало…» Литературный пантеон лишился еще одного истукана.
Может быть, все так и обстоит – умер гений в глуши. Но отчего-то таких гениев у нас в последние годы как грибов. Неужели ходили мимо талантов, и никто не обратил внимания? Поэты игнорировали, редакторы отворачивались, критики не замечали. Не литература, а филиал общества слепых. В такое можно, конечно, поверить, если перед нами лежат россыпи опубликованных произведений – и ни одного отклика. Когда печатного продукта нет, согласиться с фактом замалчивания и игнорирования становится сложнее. Нет, конечно, случалось и такое в литературе. Поэтическая скромность, прозаическая застенчивость. Но и здесь гениями становились при одном условии «свет узнал и раскупил». То есть в такой последовательности: сперва – узнал, а потом раскупил, признал ценным, значимым. Первый шаг в отношении поэтических произведений В. Доронина Е. Сафронова делает, предлагает узнать о неизвестном рязанском поэте. Кажется, чего же боле? Но нет, по заведенной у нас в последнее время традиции извлеченное из небытия имя несут сразу в пантеон.
Неизвестный – значит гениальный. 
Кто сделал эти слова синонимами? Может, сперва просто прочитаем, прежде чем выносить окончательный приговор? Говорить о творчестве, порой даже нелицеприятное, – не для этого ли существует литературное сообщество? Определить в споре и обсуждении твое и больше ничье место в литературе – разве не это лучшая судьба для любого поэта и писателя, нежели скоропалительная закладка в литературный аналог кремлевской стены без всяких на то оснований. Правда лучше лжи. Трезвая оценка – назойливого пиара. Быть лучше, чем казаться. Реальный образ скромного сочинителя стихов почетнее фантома непризнанного гения. 
Е. Сафронова говорит о провинциальной истории. Но провинциальная история, если уж вольно так это называть, – это не рассказ о том, как шариковы душили байронов. «Провинциальная история», в том отрицательном смысле, который привыкли вкладывать в это понятие, – 
это нечто другое. Это история повелителей мух, это тоска по божкам и кумирам, которая связана не с географией, а мироощущением, она – производное не от провинции, а от провинциализма. Провинциализм – 
особого рода мировоззрение, маргинальное, бесприютное по своей сути, когда почва видится как нечто низкое, подлое, а столичное предстает как высокое и прекрасное, но далекое. Провинциализм одинаково удален как от почвы, так и от высоты, и то и другое рассматривается без должной глубины,  поверхностно. 
Навоз или моцарелла, реализм или модернизм? Конечно, второе! Для провинциализма ответ очевиден. Ему невдомек, что и навоз, и моцарелла исходят из одной и той же коровки, пасущейся на бескрайних провинциальных просторах. 
Провинция – это не обязательно городок Окуров или Скотопригоньевск. Не надо рецидив выдавать за норму, разложение за период плодоношения. Провинция – это почва, связь с действительностью. Провинциальное пространство располагается в области духа, адекватности восприятия. Провинциал – это тот, кто крепко стоит на земле, помнит, о том, что живет ее плодами, тот, кто не теряет чувства реальности. Географически понятие провинции относительно. Солнечная система – 
провинция по отношения к другим звездным системам. Москва, так считают многие, по отношению к Западу.  Новосибирск и Владивосток по отношению к Москве. Станция Зима или деревня Константиново по отношению к Иркутску и Рязани. Что хотят сказать по существу, когда употребляют это понятие? 
Мы – все провинциалы, в этом нет большого греха, потому что провинция – это навоз и моцарелла, руда и автомобили, Есенин и Евтушенко. Все великие истории мира – это истории, случившиеся в провинции, рожденные провинцией, миром, а не провинциализмом. История Алеши Карамазова и Ганса Касторпа, Чичикова и Ромео и Джульетты, Тихого Дона и Йокнапатофы.
Быть провинциалом не стыдно. Стыдно страдать посреди большой провинции под названием Земля провинциализмом, считать, что смысл жизни и высшая оценка творчества состоит в том, чтобы заключить все живое в изолированный от мира, иллюзорный пантеон небожителей искусства, поглядывающих на мир свысока, в том, чтобы себя и других сделать жертвами этого пантеона.

Евгения РИЦ

Родилась в 1977 году в Горьком. Окончила Нижегородский государственный педагогический университет. Кандидат философских наук (диссертация «Природное и культурное в философии человека Н. Ф. Фёдорова»). 
Поэт, литературный критик. Участник интернет-сообщества «Полутона». Публиковалась в журналах «Октябрь», «Воздух», «Новый мир», «Новый берег», «Волга – XXI век», «Урал» и др., в антологии «Братская колыбель», на сайтах «Сетевая словесность», «Молодая русская литература».  Автор двух поэтических сборников.
Живет в Нижнем Новгороде.

УКОРЕНЁННОСТЬ

Для обзора поэтических книг, вышедших в Нижнем Новгороде в 2013–2015 годах, выбраны сборники авторов-нижегородцев, которых можно сгруппировать «по парам» по разным критериям. Это, условно говоря, «дебютанты» (Дмитрий Ларионов и Виктор Лисин) и «зрелые» (Евгений Стрелков и Владимир Безденежных; да, у Владимира Безденежных рассматриваемая книга также дебютная, но поэт формируется в течении всей жизни, а не только к моменту выхода у него сборника). Другой критерий объединения-противопоставления поэтов – их отношение к верификационному новаторству: Владимир Безденежных и Дмитрий Ларионов работают в более традиционных рамках, Евгения Стрелкова и Виктора Лисина можно назвать поставангардистами (при этом опять же следует учитывать условность таких дефиниций, поскольку грани традиционного и новаторского в современной поэзии весьма размыты). 

Владимир Безденежных. Верхняя часть. Нижний Новгород: «Книги», 2013. 

Само название книги Владимира Безднежных говорит о локализации его стихов, укоренённости их в нижегородский-горьковский поэтический миф. Однако Верх – он не только Верх, «Город», он, собственно, ещё и непосредственно верх, горний. И эти два верха не столько друг друга у Владимира Безденежных дополняют, сколько находятся в непрерывном конфликте. Верхняя часть Нижнего Новгорода, престижная, элитная для поэта оказывается зоной снижения пафоса, местом агрессивным и, не побоюсь этого слова, «гопническим». И бояться его не нужно, потому что бытование городских не то чтобы низов, а как раз срединности его, чуть хамоватой плечистой не-обочинности современной поэзией почти не изучено и при этом очень интересно, самобытно, исторично, в нём и есть гений места.
При поверхностном чтении стихов Владимира Безденежных создаётся ощущение, что автор себя из этой среды не выделяет, пишет от её имени. На самом деле это не так, и не так не вопреки желанию поэта, а в полном согласии с его замыслом, который до поры скрывается-скрывается, но вот проговаривается, как, например, в стихотворении «Бар "Тропикана"»:

И неясно, с кем пьешь ты: с бандитом ли,
Иль экштрэфель твой ходит в ментах,
Потому что затылки все бритые,
В одинаковых с рынка клифтах.

Здесь оговоркой-проговоркой оказываются эти самые клифты. Жаргонное слово? Да. Но откуда оно? Вряд ли из бара «Тропикана». Словцо устаревшее, книжное, романтичное – «Флаги на башнях», шишковские «Странники».
Однако ещё более ясно проговаривается – проговаривает себя, нет, не случайно – в финале этого стихотворения, во многом ключевого для книги. 

Как-то в ночь «красоту» подпалили,
«Тропикана» сгорела дотла.

Был угар, а осталась лишь только гарь,
Красоты поубавилось в мире.
На районе остался один лишь бар 
Под названьем «Шансон» в бывшем тире.

Так «красота» в кавычках оказывается красотой подлинной, потому что она – слово, слово не здешнее. Верхняя часть и впрямь находится – 
«находится» в обоих смыслах, и не во втором, но в первом, не метонимическом, даже больше – Там, наверху.
И понятно, что позиция Владимира Безденежных – это взгляд со стороны, антрополога, но не аборигена. Или даже не так – антрополога и аборигена одновременно, ведь и в той части, Верхней, откуда он прибыл, он не менее местный, чем в той Верхней части, на которую глядит. 
Содержательно книга полна ностальгии по 80-м и 90-м годам, но опять же, это не бытование в прошлом, но взгляд из сегодняшнего дня – то есть из конца нулевых, когда были написаны основные тексты книги – 
с полным осознанием современных поэту реалий. 

Я меньше курю и чаще сижу в ЖЖ.
Для 33 – это тоже аббревиатура.

Генезис стихов Владимира Безденежных восходит к Владимиру Высоцкому и через него – к «Чёрному человеку» Сергея Есенина, но в моменты особой ясности, например в мини-поэме «Дом», изображение укрупняется, становится шероховатым, фактурным, и текст стремится к поэтике лианозовской школы, в первую очередь – к безыскусному конкретизму Евгения Кропивницкого:

Ты помнишь нашу вишню в палисаде?
<…>
А тех ежей, которых мы с дороги
Таскали, молоком поить хотели?
Такие были поначалу недотроги,
А после угощались и пыхтели. 

Евгений Стрелков. Молекулы. Нижний Новгород: «Дирижабль», 2015.

Евгений Стрелков работает не только как поэт, но и как живописец и актуальный художник. Книга «Молекулы» также оказывается не только текстом, но и художественным проектом. Дело не только в многочисленных иллюстрациях и не в том, что многие стихи являются текстовым сопровождением или ответвлением визуальных и саунд-проектов, но и в своеобразном аккумулирующем художественном мышлении, представленном в книге. При этом Евгений Стрелков – и в текстах своих, и в проектах – своеобразный философ науки, не то чтобы, например, новый поппер-и-фейерабенд, но вполне себе Михайло Ломоносов в некоторых его ипостасях, отсюда и неоднократное обращение к этой фигуре в стихах (вплоть до написания новых «ломоносовских» од), сегодняшний космист, причём иногда классически фёдоровского толка, а иногда решительно Фёдорову противоречащий, и это тоже получает отражение в поэзии.
Странным, чарующим, образом соединение таких традиционно-суховатых вещей – проектного искусства (хотя это как поглядеть, проекты бывают разные) и научного мышления – порождает очень лиричные, интимные стихи, вполне сиротствующие  классическому пониманию поэзии, в том числе и синтаксически: синтаксис остаётся традиционным, независимо от наличия-отсутствия рифмы, формальный эксперимент – очень осторожным.

Казань.
Дыхань
е                        сбивается когда
взойдёшь на университетский 
холм. 

Основной вопрос, который Евгений Стрелков ставит в своих стихах – насколько примиримы между собой природа и культура, действительно ли возможна коэволюция. Через призму его взгляда кажется – 
возможна.

вдруг обнаружил в стекле очков скол
– неглубокую раковину
– а я-то который раз стирал слезу

В этом маленьком стихотворении, части «морского» мини-цикла Farsis forever наиболее концентрированно представлена натурфилософия Евгения Стрелкова – человеческое тело есть мембрана между миром природы и миром культуры, причём тело уже и само не полностью природно, оснащённое, например, очками, оно в той же мере и руко-
творно, технично. 
Космизм в книге Евгения Стрелкова сочетается со своеобразным почвенничеством, укоренённостью в волжские земли и вообще среднюю полосу Россию. Родной ландшафт становится ландшафтом космическим, инопланетным, именно за счёт свой рукотворности. Рельсы вытягиваются в небо. Этому посвящён, например, цикл, который так и называется «Русский космизм».

дачный пейзаж крупно-порушенный
позаметён мелкой порошею:
жерди, дымоходы бань наклоненные
колодцы редкие, но бездонные,
на земле стылой – настилы
над лужами, над ручьём
пейзаж как при взгляде в оптику 
                                                            галилея
и уже не вполне понятно,
                           на какой планете живём
венцы, плоскогорья, цирки, каньоны,
                                              кратеры, щели

Дмитрий Ларионов. Словоловие. Нижний Новгород: Лите-
ра, 2014. 

Поэтический голос Дмитрия Ларионова пока только формируется, и  то, что автор не стесняется особого «юношества» своих стихов, не хочет казаться взрослее – не оказывается недостатком книги. В этом и искренность, и мужество стихов: быть собой, быть ранними, быть первыми. В этом – честность авторской позиции: вот он я – студент-филолог, житель русской провинции – не у моря, и никто обо мне таком, кроме меня, не расскажет.
Линия, которая продолжает Дмитрий Ларионов, – абсолютно нижегородская, с горьковским (но уже не максимгорьковским, понятно) пушком на щеках: она тянется к допитерскому ещё «Urbi», к его молодёжному проекту. Наверное, так бы писало большинство, если бы 90-е – не всеобщие, а особые, нижегородские – всё длились и длились. 

Нижний, Нижний.
В годах – неспешен.
Запрятан в книжку,
блестящий глянец
страниц громадных.
Интимна – личность. Толпа – приватна.
Первично – небо.
Здесь я вторичен. 
Мой Нижний – скромен, филологичен. 

И опять, конечно, нельзя не упомянуть укоренённость, прямое называние локуса. Географический, социальный – словом, реальный – 
Нижний  Новгород у Дмитрий Ларионова достаточно всеобщий, традиционный настолько, что и миф у него восходит даже не к советско-постсоветскому «город пролетарский», а к досоветско-советскому (это же миф, и живёт он не когда формируется, а когда сформировался и транслируется, хотя породившая его материя уже, может, и не материальна давно) «город купеческий»:
Не каждый знает,
что по старинке
здесь свищут духи купцов с Ильинки…

И при этом особенно удивительно оказывается то, что свой личный, индивидуальный Нижний Новгород у Дмитрия Ларионова столько историчен, сколько метафизичен. Это ярко видно, например, в цикле стихов «Странствие», где Ялта и Нижний Новгород, на первый взгляд, противопоставлены, как «высокое», «райское» и «обыденное», но это противопоставление обманчиво – Нижний Новгород тоже, оказывается, горний-нагорный. 
И вполне возможно, что дальнейшая эволюция стихов Дмитрия Ларионова пойдёт именно в сторону метафизической поэзии: эпиграф из Елены Шварц к одному стихотворению вполне безоговорочно стреляет и в пространстве всей книги. 
Не стоит думать, что поэтический мир Дмитрия Ларионова вырван из пространства сегодняшний молодой поэзии. Жизнь у всех одна, и молодость – одна, вне зависимости от технических средств и угла зрения. Болезненные минуты экзистенциальной ясности для разных людей обычно одни и те же. Вот что пишет юный поставангардист Виктор Лисин:

мне сказали
что бабушки больше не будет
но я искал её под креслом
в шкафах в окнах
везде

И новый традиционалист (причём надо отметить, что в третьей части книге, где речь идёт о самом личном – детстве, семье – традиционалист в значительно меньшей степени, чем в других двух) Дмитрий Ларионов о том же:

Я – сын. Уже – не внук,
и начинался маленьким:

мир был огромен; из всего вокруг:
Лето. Бабушка. Ромашки в палисаднике. 

Виктор Лисин. Теплее почвы / Поэтическая серия Арсенала. – Нижний Новгород: Волго-Вятский филиал Государственного центра современного искусства, 2015. 

В предисловии к книге Виктора Лисина Сергей Сдобнов выводит генезис его поэтики из творчества Геннадия Айги, и он безусловно прав: минимализм, точечность и точность указаний, внимание к парадоксам окружающего мира – всё это свойственно стихам молодого поэта из Нижнего Новгорода. Однако стоит учитывать, что при этом стихи Виктора Лисина не только органично вписываются в формирующееся на наших глазах, ещё не имеющее точных дефиниций направление современной молодой поэзии, самого младшего её поколения, но и во многом являются для этой поэтики магистральными. Для новаторских молодых  поэтик сегодня в целом характерно выявление новых аналогий – 
аналогий между предметом и словом, когда осязаемое оказывается подобно идее, а давний спор между реалистами и номиналистами сводится на нет, потому что там, где цветок и имя цветка оказываются не означаемым и означающим, но явлениями одного порядка, и предмета для этого спора не оказывается. 
Рассмотрим, например, следующий текст:

пламя село на поленья
(стихотворенье)

В двух строках перед нами целый ряд уподоблений. Первое уподобление – простейшее, звуковое, рифма. Тогда стихотворение предстаёт шуточным, аллюзией на фольклорное «Муха села на варенье». Слово «поленья» похоже на «стихотворенье», текст про пламя на текст про муху. Однако на самом деле здесь уподобляются совсем не слова, и основная, акцентная, рифма здесь не звуковая. Смысловой рифмопарой выступают слова (и то, что эти слова обозначают) «пламя» и «поленья»: огонь и дрова так плотно прилегают друг к другу, что становятся подобны по форме, а словом «стихотворенье» обозначен здесь не представленный текст, а характер отношений физических предметов. 
Лейтмотив книги «Теплее почвы» – зачарованность пространством небытия, причём зачарованность эта выражается как в понятном интересе к посмертию, так и в гораздо менее распространённом – к тому, что (не) было до жизни. Вот, например, история одного телефонного разговора:

однажды я спросил себя
но мир ответил
что я буду попозже

Момент осознания личностью самой возможности небытия в книге Виктора Лисина растягивается, медленно разворачивается, показывает себя со всех сторон (согласно возрастной психологии, обычно это печальное осознание настигает человека в пять лет, и с этим отчасти связана мягкая, наивно-сентиментальная детскость поэтического взгляда автора книги «Теплее почвы»). Особенно Виктор Лисин как поэт пространства, осязаемости зачарован похоронным обрядом и всем, что за ним следует. Смерть – не только финал, но и мифологически живо-
творящее начало, связывающее человека с землёй и плодородием, как в древних мистериях. Растения в поэтике Виктора Лисина вообще выступают проводниками жизнесмерти, в этом они столь же человекоподобны, сколь и человек ветвист и укоренён. 

одной ногой в земле
(как цветы)

Публицистика

Николай МОРОХИН

Журналист, исследователь фольклора и этнографии нижегородского Поволжья. Родился в 1961 году в Вязниках. Окончил филологическое отделение Горьковского госуниверситета им. Лобачевского. Доктор филологических наук, профессор.
Член Союза журналистов России. Живёт в Нижнем Новгороде.

ХАКУНА МАТАТА

Русский язык, как известно, полон заимствований. Каждый из нас мигом вспомнит массу слов латинского, английского, немецкого, французского, арабского происхождения. Есть то, что мы получили от ближайших соседей – от татар, несколько поменьше – от мордвы, удмуртов. Есть просто экзотика: японское цунами, китайский тайфун. А есть и полнейшая экзотика. Почти никто из нас не знает, где именно разговаривают на суахили. Между тем это язык 50 миллионов людей в Танзании, Кении, Уганде, Сомали и ещё в нескольких африканских странах. Но всем знакомо заимствованное из суахили слово – сафари. 
Первая ассоциация: открытый внедорожник мчится по саванне, догоняя диких зверей – жирафов, зебр, антилоп, конечно, львов. И охотники в белых колониальных шляпах палят по ним из машины. 
Да, вероятно, именно так вслед за западными европейцами большинство из нас представляет себе сафари. Между тем перевод этого слова другой: это просто путешествие. Так его называют в Танзании. По идее, сейчас это поездка в национальный парк, где можно повидать и пофотографировать удивительную африканскую природу, остановиться по пути в отеле, погулять в округе, переночевать. Но приезжие туристы путешествуют по Африке, как видно, на протяжении многих десятилетий с совершенно иными целями.
Слово «сафари» вертелось в памяти, пока наша машина пробиралась по лесам Воскресенского района. Дороги здесь между селами, конечно, асфальтированные. Но мы можем свернуть с них, двинуться по колеям, которые, спускаясь, ведут к Ветлуге, остановиться возле намытых ею песков. А можем поехать лесному проселку. Куда он, кстати, ведет?.. Здесь есть где остановиться, если хочется погулять по тайге и пособирать грибы. А названия баз отдыха одно привлекательней другого: «Подсолнухи», «Ветлужские зори», «Шишенинская заимка». 
Туристы, люди, устраивающие пикники, долгие годы воспринимались ну уж если не совсем как враги природы, то, во всяком случае, как те, кто представляет для неё опасность. Предполагаю, что сельским жителям, для которых лето – горячая пора работы, такие праздные приезжие были не особенно приятны сами по себе. И тут же вспоминалось: было на берегу чисто – а эти намусорили и уехали, и лежат у кустов полиэтиленовые пакеты, осколки бутылок. А пожары лесные отчего бывают? Кто-то не потушит толком костёр и уйдет.
Сегодня Поветлужье стало другим. В том же Воскресенском районе полвека назад жило больше сорока тысяч человек. Колхозы – имени Калинина, имени Буденного, имени Кирова, «Путь к новом жизни», «Владимирский» – работали над выполнением плановых поставок. Сейчас жителей вдвое меньше. Нет, речь совершенно не идёт о том, что численность сельского населения в идеале должна расти. Изучение истории этого края свидетельствует: сто лет назад жителей здесь было даже не вдвое, а втрое больше, чем сейчас, а скудные почвы просто не могли прокормить их в таком количестве. Земли не хватало, люди голодали, уходили в поисках работы в губернские города, на Волгу. Сейчас некоторые деревни исчезли вовсе, а большинство сёл и деревень обезлюдело, средний их житель – пенсионер. Сельхозпредприятий осталось всего несколько. Ясно, что это следствие государственной политики. Но всегда полезней искать не виноватых, а выход.
Алексей Гроза, коренной нижегородец, приехал в Воскресенский район в 1997 году простым учителем после педуниверситета. Трудно сказать, что именно привело его сюда – в село Владимирское. Но он решил для себя, что не будет просто давать уроки, а займется и более масштабным делом. Он начал собирать вокруг себя людей, которым было бы интересно создавать что-то новое. Вначале это был этнокультурный центр «Китеж», в котором дети могли бы знакомиться с основами традиционных деревенских ремесел, художественных промыслов. Затем вместе они воплотили в жизнь идею, о которой разговор шёл около двух десятилетий – в старом бревенчатом здании, где был школьный интернат, открылся музей «Китеж», а в нём собрана была масса экспонатов, связанных с историей села Владимирского, и появилась целая экспозиция, посвященная озеру Светлояр и Китежской легенде. Люди, работавшие вместе с Алексеем Грозой, увлеченно собирали для неё репродукции картин, фотографии, готовили издания. Ещё они занялись практической охраной заповедного озера Светлояр. Сказать по правде, берега его были в не в лучшем состоянии. Там приезжие могли устроить большой пикник, развести костёр и оставить после себя горы мусора, а то и вовсе прорваться к самой воде на машине и начать её мыть. Охранные документы были написаны умные и справедливые, но сами по себе они не работали.
Гроза, отвечая своей фамилии, стал настоящей грозой кабинетов различных администраций. От него было трудно спрятаться. Проявляя упорство, он приходил к чиновникам, уговаривал их, ссылался на документы и добивался в итоге от них невозможного: появлялись средства на проведение конференции, на экспозицию, открывались ставки. И всё это тут же начинало работать. Любой начальник мог убедиться – 
каждая выделенная копейка ушла по назначению, помогает воспитывать и учить сельских детей, создает то, что с интересом посмотрят гости района, и ещё и деньги за это в нем оставят.
Казна района тем временем выглядела в отсутствие нормально работающих сельхозпредприятий печально. Рассчитывать, что колхозы 
внезапно оживут под каким-нибудь другим названием, а где не оживут, появятся, тесня друг друга фермеры, мог только законченный фантазёр. Но всё чаще, глядя на Владимирское, в Воскресенском районе стали говорить о том, что у района может быть новая перспектива – приём туристов.
Надо сказать себе с самого начала и честно: как место отдыха Ветлуга проигрывает Крыму – и всё тут. Вы можете выбрать для поездки сюда середину июля, когда среднестатистически здесь самая лучшая погода – и придется кутаться в свитеры, сидя у окна: день за днём будет холодный дождь. Да, здесь обязательно бывают тёплые, солнечные дни летом, когда и река прогревается, и купаться одно удовольствие. Но такие дни – как выигрыш в лоторее. Ещё уместно вспомнить полчища комаров и прочих летучих кровососов.
Но правда и то, что жители Нижнего Новгорода десятилетиями с удовольствием приезжали в сюда летом, здесь работали недорогие пансионаты с фанерными домиками. Живите – дышите свежим воздухом, гуляйте по лесу, собирайте грибы и ягоды. Или вы просто соскучились по рыбалке? Или нуждаетесь в том, чтобы побыстрее забыть свою беду – 
и надо окунуться в эти светло-коричневые воды... 
Сделать ставку на прием туристов, следовательно, было можно. А ещё предположить, что это даст работу сотням людей. И не только тем, кто будет занят в обслуживании туристов. В район приедут потенциальные покупатели продуктов, и, значит, производить их будет выгодней, чем просто в надежде куда-то их пристроить на реализацию в торговые сети больших городов. Так почему бы не сделаться её берегам тем местом, куда могли бы приезжать тысячи людей, чтобы вдали от больших городов пообщаться с тайгой, встретить у реки летний рассвет, прикоснуться к загадкам истории? 
Алексей Гроза стал ведущим специалистом администрации района по туризму. И сумел создать не имеющую пока в Нижегородской области структуру – природный парк «Воскресенское Поветлужье». Не «национальный парк», а именно так – природный. Это означает, что он не федеральный по значению и финансированию, а региональный.
Что подразумевает приезд туристов? Разумеется, то, что они немедленно начнут «активно отдыхать». Этот отдых может быть разрушительным, если точка оказалась уязвимой, а люди приехали надолго. Между прочим, теоретики охраны природы знают, что отдых десяти человек в течение десяти часов не эквивалентен отдыху ста человек в течение часа, хотя формально нагрузка на среду вроде бы одинакова. Но в одном случае люди пройдут по специально подготовленной для них дорожке, послушают экскурсовода, полюбуются пейзажами, поедят, купят сувениры и уедут. В другом случае у них будет возможность передвигаться беспорядочно, вытаптывать тот уголок, где они находятся. 
Природный парк полон запретов. Но запретов особых, которые при первом взгляде не видны и проводятся не столько кнутом, сколько пряником. Человека приглашают отдыхать в явно притягательные для него места. В 2005 году Международный экологический фонд присвоил Воскресенскому району статус «Экологически чистая территория». Природный парк, конечно, исходит из этого важного момента, приглашая сюда отдохнуть. Но дальше туриста направят нужным образом незаметно для него так, что он сам выберет верное решение.
У природного парка должны быть участки, где люди не появляются вообще, – такие заповедные кварталы, которые обеспечат природе  во всей 
округе восстановление её жизненных сил. Туда нет дорог, там нет ничего явно притягательного – и в эти уголки просто никто не поедет.
Ещё должны быть участки, куда смогут приехать ненадолго эти пресловутые сто человек, – такие, чтобы там можно было посмотреть что-то интересное, но не было бы смысла оставаться надолго. К ним относится, например, озеро Светлояр. Не показать его туристам – грех. Многие специально едут увидеть это чудесное, святое место. Чтобы него не прокладывалось много беспорядочных тропинок в лесу около святого ключика Кибелек, природный парк построил там деревянные тротуары. По ним всем хочется идти, приезжие  только благодарны, ведь на их пути нет грязи и луж. И не понимают, что тротуар – это даже не для их блага, а для того, чтобы охранять от них лес. Ведь специалисты хорошо знают: он непременно, хотя и медленно погибает, если начать его вытаптывать. Уплотнится почва, изменится видовой состав трав, а когда вместо лесной станет больше луговой растительности, то прекратится восстановление леса, его подрост окажется не в состоянии пробиться сквозь плотную дерновину. Ещё одна хитрость состоит в том, что в подобных местах нет ничего, что заставило бы человека задержаться – там не торгуют сувенирами, не кормят обедами. Посмотрел – и езжай туда, где тебя приветят.
Эти самые участки, где приветят, обустроены так, чтобы туристам их просто не хотелось покидать. Туда ведут самые лучшие дороги. Эти места полны соблазнов: базы отдыха, кафе, магазины, пляжи, музеи, спорткомплексы – что там ещё – всё это сосредоточивается на не особенно большой территории. А уж за порядком на ней можно проследить.
Природный парк «Воскресенское Поветлужье» был создан в 2008 году. И эта не самая привычная для жителей России форма охраны природы – вероятно, самая правильная для Ветлуги и понятная для ветлужан. 
Площадь его почти в 35 тысяч га разделена на три зоны: природоохранную, рекреационную и зону ограниченного хозяйственного использования. И одно другому совершенно не мешает, потому что всё продумано так, чтобы не разрушался, жил, оставался узнаваемым, радовал гостей сам ландшафт Поветлужья. 
У природного парка две территории. Одна включает Ветлугу и её берега. В центре другой – единственный на нижегородской земле памятник природы федерального значения озеро Светлояр. Это место уже третий век привлекает паломников и любопытных людей, ученых и писателей. И так проложены дороги, что от этого озера, с села Владимирское и начинается для гостей знакомство с Поветлужьем. Дальше – встреча с самой рекой Ветлугой, с её берегами, с лесами. Что выберете вы?
В природном парке любят говорить о том, что там создан кластер для обслуживания туристов. Кластер – слово иностранное, как и сафари. Означает оно – гроздь. Не знаю, до какой степени точен образ. Конечно, гроздь держится на одной ветке. А здесь – множество небольших организаций, которые не подчиняются администрации парка, но дружатся с ней, нуждаются в ней: музеи, базы отдыха, гостевые дома. А природный парк нуждается в них не меньше, потому что они по сути и обеспечивают его существование как территории, принимающей туристов.
Кто эти люди, которые организуют вокруг себя новую жизнь воскресенской земли?
О них можно много рассказывать, каждый необычен по-своему, некоторые из них – приезжие, но всей душой полюбившие Ветлугу.
У обочины дороги на Воскресенское интригующая стрелка предлагает, не доехав до районного центра, свернуть влево – в «Музей эпох».
Каюсь: несколько раз мы проехали мимо неё. Сама дорога вела в Воскресенское. И казалось, что самое интересное ждёт нас там. Тем более что кого-то мы спросили: а что это за музей с таким громким названием. И нам ответили, пожав плечами: деревенский музей…
Первое упоминание о Русенихе относится к 1617 году, отмечает справочник. Четыре века – это, конечно, солидно. Но вроде бы без каких-либо ярких событий и личностей. Правда, в Русенихе есть ещё археологический памятник. 
Что такое особенное можно увидеть в таком музее, в обычной деревне, где не было усадьбы Пушкина или Толстого? Ну да, конечно: это будет непременная «этнография» , представленная лаптями, ухватом, пятью печными горшками, может быть, некоей изюминкой: жил тут искусный мастер и всё делал из дерева. И посмотрев на страшноватые деревянные часы и сделанный из того же материала велосипед, кто-то хмыкнет на тот счёт, что других материалов просто не продавали. Нет, конечно, ещё, судя по всему, мы увидим на витринах «орудия труда», раз уж археологический памятник. Мы их мало повидали?
Но всё-таки решено было в Русениху свернуть. 
Несколько стрелок «Музей эпох» на деревенских улицах привели нас к массивным воротам. За ним начиналась аллея, узкая, поворачивающая вправо. И мы пришли к крылечку большого старого бревенчатого дома, в котором угадывался бывший сельский клуб. Уютная светлая поляна, лавочки, цветы. А по краям уже настоящий лес – это, оказывается, самая окраина Русенихи. От сельской улицы всего ничего, а деревни больше не видно.
Увидев нас, открыла дверь подвижная, энергичная женщина. Мы потом проверили свои догадки: да, она работает учительницей, а сюда, в музей, её пригласил директор природного парка как человека, который умеет увлекательно и живо рассказывать. Многое в этих комнатах найдено и определено на витрины ею – Лимой Припоровой.
Этот музей прост. Да, в нем, конечно же, есть эти пресловутые ухват с лаптями и сельские половики, а также всякая привезенная из города лет сто назад мелкая утварь, которой дорожили и которая обозначала, что в доме «всё как у людей». И не выбрасывали, даже когда она стала абсолютно не нужна. В музее есть и то, что окружало человека в советской деревне после войны и знаменовало приход цивилизации – массивный радиоприемник, салфетки, книги, вазочки… Но вещей этих здесь в сущности немного. Их не раскладывают по старомодным витринам и не украшают бессмысленными подписями. Может, оттого происходит с нами что-то, когда мы видим всё это в комнате бревенчатого дома… 
Жила бабушка. И на старом комоде, накрытом белым крахмальным кружевом стоял слоник. Так хотелось подержать его в руках. И бабушка снимала его с комода, давала играть и приговаривала: «Вот вырастешь большой…» А потом, когда слоника непременно надо было возвращать на комод, было чуть-чуть обидно… Бабушка… А где её слоник, кто же теперь скажет? 
Только тут, в Русенихе, есть почти такой же. Вы смотрите на него и понимаете: это след эпохи. Хорошо или плохо, но вот такая безделушка нередко совсем легко переживает людей. И становится напоминанием о них.
Эпохи маленькой деревни открываются одна за другой. Русениха давала понять, что находок хватит на многие поколения исследователей.
Десятки слоев имеющих разные оттенки древних отложений по берегу Ветлуги – это сотни миллионов лет истории земли. Всё тут, рядом. 
На берегу Ветлуги геологи нашли в середине ХХ века обрыв, по цветным слоям которого можно изучать очень далекое прошлое. И в музее на витрине можно долго рассматривать окаменелости, угадывая древние формы жизни. Символом тех эпох для Поветлужья стал ветлугозавр. В музее он, разумеется, появился. Местный резчик по дереву Александр Зверев сделал по картинкам его реконструкцию. Раскрашенная деревянная скульптура занимает почётное место в большом зале.
А вот старая фотография. На ней молодые и веселые московские археологи, приплывшие в Русениху на лодке по Ветлуге где-то в середине 20-х годов ХХ века. Среди них – тот самый Отто Бадер, будущая научная знаменитость мировой величины. Возле Русенихи их что-то привлекло на берегу – они поднялись в гору и начали проводить археологическую разведку. Вскоре перед ними был уже древний могильник. Щелчок фотоаппарата – юные счастливые люди так контрастируют с теми предметами, которые держат в руках. 
Археологические находки – это уже совсем недавно, это по сути вчерашний день по сравнению с палеонтологической архаикой! Тысячу, полторы тысячи лет назад тут жили марийцы. Слоем ниже обнаружились следы более древних финно-угорских культур. Материалы раскопок почти соседствуют в музее с тем, что окружало людей полвека, век тому назад – и это не случайность. Нам же обещали показать эпохи с их стилем, с их жизненным укладом и технологиями.
Но, возможно, самое удивительное ждет в Русенихе уже после знакомства с музеем. Вы выходите из него, осматриваетесь. И понимаете: музей, оказывается, находится как раз посередине древней, существовавшей больше тысячелетия назад крепости. Длинная изогнутая аллея – просто перешеек, единственный путь, по которому можно попасть сюда. В кустах начинаются глубокие, непреодолимые овраги. А за музейным зданием в лесу отчетливо прорисовываются валы и рвы. Тропа ведет к обрыву над Ветлугой. Ну да, вот здесь и были древние укрепления! Глаз становится внимательней и видит все новые и новые детали фортификаций. Где-то тут стояли дома… Но, оказывается, было время – большой дом из брёвен, когда здесь жили люди ананьинской культуры (а это VII–V века до новой эры) стоял тут один. Он был заглублённым. Раскопки показали: длина его была около 40 метров, ширина – четыре. Люди занимались пашенным земледелием, охотой, рыбной ловлей, разводили скот, делали ткани из шерсти и лепную глиняную посуду – 
гончарный круг еще не был изобретен. Вероятно, здесь жил целый род. Классики этнографии именно так описывали эпоху матриархата. Правда, в последние десятилетия появились утверждения: матриархата не было, и это пустые теоретические построения. Но всё же – сколько людей тут жило? Какими были между ними отношения? От кого они оборонялись и чем?.. И вы уже не любуетесь пейзажем реки, а с высокой точки всматриваетесь в нее и прикидываете, как выглядела древняя крепость с этим удивительным домом посередине. И кстати, интересно, как она называлась? И самое главное: что случилось – почему люди покинули этот мыс?
Казалось, Русениха подарила археологам всё, что могло подарить. Среди археологов были такие, кто поговаривал: сюда можно больше не ездить – искать уже нечего!
Но в начале нынешнего века Русениху снова стали навещать специалисты из Марийского НИИ языка, истории и литературы. После ананьинцев около тысячи лет назад здесь жили марийцы. Это уже было известно. Но, может быть, о них можно будет узнать побольше, если будет найдено древнее кладбище?
Ожидания не обманули доктора исторических наук Татьяну Никитину. Причем ей удалось прочитать в Русенихе одну из удивительных страниц в истории ее народа, в истории Поветлужья.
Марийцы, живущие в этом крае, относятся к северо-западной группе. Лингвисты уверенно называют отличия её наречия от двух литературных марийских языков – лугового (на нем говорят в Йошкар-Оле и окрестностях) и горного (это язык марийцев округи Козьмодемьянска). Этнографы перечисляют серьезные отличия в традиционном костюме, орнаменте, обрядах, которые есть между северо-западными марийцами и их соседями. Изучались, разумеется, и древние предания. Исследователи сходятся на том, что ветлужские марийцы вобрали в себя в начале II тысячелетия некоторые особенности языка и культуры родственного им народа мери. Меря отошла с нынешних земель Владимирской, Ивановской, возможно, и Московской областей в эту тайгу под напором славян, которые в ту пору продвигались на северо-восток. И смешалась с местным населением.
Но – что такое «смешалась»? Это легко так сказать, легко судить по итогу. А как в жизни происходил этот процесс? Он был мирным? Долгим?
Письменных свидетельств, конечно же, не осталось. Зато археологические находки, сделанные на холме по соседству с этим мысом многое позволили понять. У меня был потом случай послушать руководившую раскопками Татьяну Никитину.
– Сегодня иногда приходится читать в каких-то газетах, журналах, что меря и древние марийцы были одним народом. Появляется много краеведов, которые по верхушкам овладели литературой и пробуют дать научные комментарии о той или иной проблеме. Проблема есть. Такая точка зрения имела много сторонников. Мысль о единстве мурий (вероятно, мери) и марийцев появилась еще в работах венгерского исследователя середины позапрошлого века Матиаса Кастрена. Но было проведено много исследований, в частности, археологических, и они доказали довольно основательно, что это разные народы. Хотя они ровесники, они существовали в один и тот же ранний хронологический период и культуры их близкие, родственные. Мы, археологи, оперируем индикаторами культуры. И они – для мерянской культуры – одни, для марийской – совершенно другие. Марийцы и меря – народы, которые существовали вместе, но как братья. Они принадлежали не просто одной финно-угорской семье, но и одной группе волжско-финских народов – это еще большая степень родства. Если говорить о погребальном обряде, по головным уборам, по нагрудным украшениям – по таким этноиндикаторам – мы можем уверенно говорить: эти памятники – мерянской культуры, а эти – марийской.
Русенихинский могильник оказался принадлежащим рубежу XI и XII веков. Эта эпоха оставила совсем немного археологических памятников. И в большинстве своем они свидетельствуют: в марийской культуре в эту эпоху происходит как будто какое-то изменение: становится больше изделий, которые сходны с теми, которые обнаруживались на землях Северо-Западной Руси.
– Некоторые исследователи склонны считать, что сюда пришли русские. Я вот не разделяю точку зрения, полагающую их раннее присутствие в нашем регионе. Последующие события показали, что это не так. Если бы русские действительно присутствовали в марийском левобережье Волги с XI века, может быть, не так болезненно пошло бы присоединение края к Русскому государству: была бы почва подготовлена. Думаю, что это следы прихода мери: она была знакома с русской культурой, была частично русифицирована. Меря могла уйти к своим родственникам по вере, по крови, кто не был ассимилирован и не был согласен с этой ассимиляцией на местах их прежнего проживания. Люди, которые сюда продвинулись, принесли другие вещи.
Об этом и рассказал Русенихинский могильник во время раскопок летом 2013 года
– Какие-то странные вещи стали появляться на окраине могильника. Мы группу раскопали на самом мысу. Четыре погребения и два жертвенных комплекса. Я их копаю и говорю: «Слушайте, что это? Такое ощущения, что – древние русские». Эти люди очень отличались по многим позициям от тех, которых мы нашли в основном могильнике. За дорогой – чисто марийские погребения с яркими этноопределяющими марийскими украшениями. А здесь почти нет элементов марийской культуры, но есть вещи древнерусского облика – витые браслеты немножечко другого характера. Ещё обнаружили мерянскую треугольную подвеску. И это навело на мысль, что перед нами волжские финны, они уже познакомились с русской культурой и к марийцам пришли. Это не древнерусское население, конечно. Допустить такое – это была бы вообще сенсация, тогда русское заселение края следовало бы датировать намного раньше. Но я склонна считать, что это волжские финны. Там и височные кольца есть такие своеобразные, я бы сказала мордовско-муромского плана. Культура, знаете, такая намешанная, волжско-финская, но не выражающая ни один этнос ярко. Мне кажется, так и должно быть. Если уходят поселенцы с другой территории, они ведь что-то теряют, но в целом их облик – немарийский. И вы знаете, самое интересное ещё не это. Мы же делаем параллельно анализ антропологического материала, изучаем характер питания людей. Получилось, что вот эти индивидуумы, которые захоронены на мысу, имеют совершенно другой минеральный статус костной ткани в отличие от тех, которые захоронены на горке. То есть, видимо, у них даже система питания была другая. Марийцы, в большей степени охотники-рыболовы. А меря – люди земледельческой культуры, они жили на других территориях и имели совершенно другой тип хозяйства… То есть было некое другое население, которое поселилось на окраине, через ложбинку (а в древности эта ложбина была больше). Они примкнули к местному этническому коллективу. Отношения были дружелюбные, чувствовали эти люди себя там комфортно, и процесс торговли и обмена, видимо, способствовал тому, что у нас на основной территории тоже начали появляться к XI веку вот такие заимствованные вещи: витой браслет, мерянская подвеска. Был обмен, а, может быть, даже и межэтнические брачные контакты – сейчас уже трудно сказать.
Следы этих людей в очередной раз теряются. Проще всего предположить, что наступил момент, и они снялись с этого места, ушли на восток, на другой берег, в тайгу – туда, где живут сейчас северо-западные марийцы. Но что случилось? Пошёл по Ветлуге на марийцев войной враг? Или случилась эпидемия? Или лесной пожар? 
Русениха перелистнула очередную свою эпоху, вероятно, девятьсот лет назад.
Но такое уж это, видно, притягательное место, что люди пришли сюда опять. Жизнь продолжилась. И шаг истории новой Русенихи кажется в масштабе тысячелетий совсем коротким: крепостничество, предреволюционные годы, коллективизация… 
Что увидят гости в этом музее спустя много лет? Наши неумелые цветные фотографии, на которых мы почему-то чаще всего сидим за столом и едим, словно это самое главное занятие в нашем тревожном веке? Пластиковые упаковки нашей почти пластиковой пищи? (Они ни в какое сравнение не будут идти с монументальными, испещрёнными вечными картинками и надписями жестяными коробками из-под леденцов, съеденными сто лет назад.)
Или нет – пожалуй, мы увидим здесь мемориальную экспозицию, посвященную Олегу Алексеевичу Рябову, нижегородскому издателю, писателю и антиквару. Несколько лет назад он купил себе дом в соседней Асташихе. И теперь, как свободный день, едет сюда, отправляется в лес или на реку с соседом. А сосед его – егерь Александр Заводчиков, в котором воплотились черты и всезнающего, наблюдательного таёжного человека, и сельского интеллигента. На его машине, в которой он обычно отправляется в лес, вместо номера висит табличка с надписью «Друг зверя».
Где-то здесь, около Русенихи, на песчаных косах Ветлуги Олег Рябов заставил на последних страницах одного их своих романов «Убегая – 
оглянись, или Возвращение к Ветлуге» встретиться трёх главных героев, разлучённых жизнью и потерпевших полное фиаско. Эти оказавшиеся здесь персонажи когда-то числились молодыми учёными. 
Как за полвека до них Бадер и его товарищи.
Как «Музей эпох» в Русенихе назовет потом наше время? Найдутся ли ёмкие и точные слова над витринами, где будут наши сотовые телефоны, шариковые ручки, кружки с забавными картинками, части компьютеров, флаконы от дезодорантов, микроволновки и что там ещё. Мне почти всё равно, если слово это окажется для нас обидными. Заслужили, значит, и нечего возмущаться. 
…А можно, впрочем, свернуть по другой стрелке.
В село Троицкое люди приезжают посмотреть один из самых старых на нижегородской земле деревянных храмов. Но восстановлением его занимался предприниматель, который обслуживает туристов, Александр Пирогов. Кстати, тоже не местный по рождению, но всерьез обосновавшийся именно здесь.
Он, инженер-кораблестроитель с отличным ленинградским образованием, работал когда-то на престижном оборонном производстве «Красного Сормова», где выпускались атомные подводные лодки. Но больше любил дни, когда оказывался на Ветлуге, – охотился, ловил рыбу. Это пересилило всё. Наступил момент, и ещё до начала пресловутой «перестройки» со свертыванием военных заказов, он уволился с завода и уехал на Ветлугу, стал заместителем председателя колхоза. А когда появилась возможность, открыл вместе с женой Татьяной здесь свое дело.
Сегодня это дело – конный завод «Серая лошадь», работающий в двух селах – Троицком и Благовещенском. Обращаю внимание: создан он ни в коем случае не на обломках колхоза, где когда-то Пирогов работал, – то хозяйство находилось в соседнем районе. Вообще-то сегодня «Серая лошадь» – давно уже не просто конный завод. Да, началось всё с одной-единственной серой лошади. Её Александр Пирогов завел в девяностых годах, рассчитывая организовать конный туристский маршрут. А сейчас в конюшнях стоит здесь 80 породистых лошадей. И когда Пирогов решился их показывать, они стали привозить призы с международных конкурсов. Но в хозяйство Пирогова каждый год стремятся приехать тысячи людей не только ради того, чтобы на этих лошадей посмотреть или покататься на них. Рядом построено несколько рубленых домов с номерами для туристов. 
Тут можно и переночевать, тут для гостей в огромной русской печи готовят именно такую еду, которую веками любили в поветлужских селах. Тут есть бани, есть места, где можно искупаться в Ветлуге, тут можно просто остановиться, чтобы провести день-другой в лесу, собрать и насушить отличные белые грибы. Для тех, кого тянет на эффектные развлечения, сшиты старинные костюмы – и можно отправиться с борзыми на барскую охоту – как в кино. Появилось у Пирогова и вечернее кафе с театральной сценой – нет отбоя от коллективов, которые желают там отметить праздник. Хозяйство Пирогова кормит туристов: на ферме живут коровы, козы, овцы. У них есть, кроме хозяйственной, ещё одна серьезная задача – они радуют тех, кто отправляется к ним на экскурсию, фотографируются с ними, это очень дружелюбная живность. И не надо потом будет объяснять городским детям, как выглядит корова. Весной в поле за Троицком начинается, как в советское время, посевная: выходят трактора. Всё, что здесь вырастет, – для туристов и для работников конного завода. 
А ещё, взяв в аренду большой участок земли, Пироговы создали фаун-парк «Ноев ковчег». Утки, гуси, волки, лисы, еноты, куницы – дети в полном восторге, часами не отходят от просторных клеток, в которых можно увидеть тех, кто живёт в поветлужской тайге. А потом берут ведра с кормом и отправляются с кем-то из работников конного завода к лесу, к большим вольерам, открывают ворота… Вы когда-нибудь кормили осторожного, пришедшего к вам откуда-то из-за елок лосенка? Чувствовали, как он дотрагивается своими теплыми губами до рук и доверчиво глядит вам в глаза? Тропинка поведёт дальше – во владение северных оленей и вам объяснят – ещё сто лет назад они жили в этих лесах. А из-за деревьев на вас уже смотрят благородные олени и тоже ждут, когда вы придете к ним. Есть в «Серой лошади» и выпадающий из темы верблюд, но он не комплексует по этому поводу. Все звери в Троицком – ручные, спокойные, добрые. По-другому у таких хозяев просто не бывает.
Пироговы предоставили работу десяткам людей в двух селах, они придумали её и сделали реальностью, дали возможность жить многим семьям. И в «Серой лошади» очень дорожат людьми, которые связали с ней свою жизнь по убеждению, что работать, а не перебиваться на пособиях – достойное занятие, что зверей и птиц надо любить, и это единственно правильный вариант, коль скоро мы собрались на одном ковчеге…
Вы будете долго ехать из Воскресенскогодо Троицкого – час как минимум! Переправитесь через две реки – Ветлугу и Усту (теперь это легко, а ещё в девяностых надо было ждать паромы). Это будут километры по природному парку, где машины нечасты и к самой дороге, если повезет, могут выйти лесные звери. «Серая лошадь» Пироговых примет на ночлег, накормит, обязательно покажет самое удивительное, что есть в тайге, – её живых обитателей. А если хотите, даст возможность двигаться дальше по проселкам, по ветлужской пойме на внедорожнике, на лошади, на повозке. 
Если учесть, что путь ваш будет пролегать по природному парку, то это и есть классическое сафари, в котором не требуются ружья.
Кстати, продвинутые молодые люди знают ещё одно выражение, привезенное из Африки, взятое именно из языка суахили, – «хакуна матата». Оно означает совершенно конкретное одобрение всего того, к чему вы применили эти слова.

Стихи по кругу

Людмила ТОБОЛЬСКАЯ,
Джорданвилл, штат Нью-Йорк

К России

Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим.
Заповедь первая

Я знаю, как ты далека.
Я знаю – там всё по-другому.
Я знаю – века и века
чужая ты глазу чужому, 
но ты – моя плоть, моя кровь
и рвущая сердце любовь.

Прости, что так громки слова,
прости, что так редки свиданья,
прости, что моя голова
не отдана там на закланье,
как тысячи тысяч других,
что всё, что могу, – это стих.

Что беден он – тоже прости,
что редко к тебе долетает,
что силы моей не хватает
его сквозь пространства нести – 
не Пушкин, не Дант, не Басё –
но я благодарна за всё.

Какая любовь мне дана!
Какие волшебные двери 
открыты на все времена 
сквозь жизни мечты и потери 
в страну, без которой не жить!
Вот так бы и Бога любить.
Опять  весна

Мне туманным сиреневым утром
хорошо посмотреть из окна –
ведь похожа на русскую смутно
в этих чуждых пределах весна.

И на русские ивы похожи
золотистой пыльцою своей,
золотистые кудри Серёжи*
мне мерещатся в гуще ветвей…

Выйду в поле. Весенние льдинки
в скорлупе прошлогодней листвы,
и брожу я в тяжелых ботинках
по желтеющим  кочкам травы,

где ручьи, пробираясь под травкой,
всё журчат к моему озерку,
где олень тонконогий украдкой
воду пьёт на другом берегу.

Одиноко и тихо в округе.
Зарыдать или, может, – запеть?
Это сердце тоскует о друге
и о том, что уже не успеть.

Обращение к Петербургу

Вся жизнь твоя – необычайна,
как сфинксов египетских тайна,
что дремлют у невской воды.

Твоих фейерверков букеты,
красавиц твоих и поэтов
на каменных плитах следы
и статуи Летнего сада,
и мрачной «Авроры» громада,
каналы, проспекты, мосты,
дворцов и фонтанов каскады
и страшное эхо блокады,
о Санкт-Петербург, – это ты!
Тебе изумляется всякий!
Здесь твой златоглавый Исаакий
Парит над туманной рекой,
и здесь беломраморный камень
хранит в Петропавловском храме
царей православных покой.
Три века уже пролетело
с тех пор, как Европа узрела
Венеции Северной лик;
и в день твоего юбилея
содвинем бокалы скорее
со всеми – вблизи и вдали –
и с милыми сердцу тенями!
Не Пушкин ли это меж нами
с искристым бокалом аи?
Но Медного Всадника очи
всё смотрят с тревогой сквозь ночи,
сквозь белые ночи твои...

Искушение

Мне не переиначить этот взгляд
и эту поступь не переиначить,
но Боже правый, что всё это значит,
зачем озноб и руки так дрожат?

Зачем, взглянув на эту красоту,
уже не помнишь ничего другого,
и сердце петь и праздновать готово,
и верить в воплощенную мечту?

Как холодно... То ангел от меня
уходит, опустивши долу очи,
и я кричу в пространство душной ночи,
его рукой слабеющей маня:

– Не покидай! Прости меня! Постой!
Я не хочу блаженствовать без Бога!..
И он мне чертит огненной рукой
Стрелу от искушения порога.

Олег ДЕМИДОВ, Москва

*  *  * 

– Что со мной, доктор?
– Мне неприятно об этом говорить, но,
мне кажется, у вас
Пушкин и Блок,
Крученых и Айги,
у вас
Маяковский сердца
и Бродский легких,
а еще какая-то нелепая баба застряла в зубах.

– Это смертельно?
– Только в запущенных случаях,
к счастью, есть нехитрый рецепт –
берите карандаш,
записывайте:

график работы 2/2,
по 12 часов в день,
на дорогу должно уходить
как минимум 4 часа,
ну и жена, 
конечно, 
должна быть жена…

– А если и это не поможет?
– Тогда всё… труба.

Тышлер 

девушка легкого повеления,
без руля и ветрил,
какого муссона, скажи мне,
ты забыла кудрявую голову
в этом пасмурном небе?..

стихия грозит
и зачинает мертвый сезон
тропических ливней самообмана,
а ты, каравелла верхних морей,
только больше набираешь узлов,

в голове
Мейерхольд ведает что,
то ли биомеханика сердца,
то ли подкорка брюзжит
Михоэлсом

а какие пьесы
ставит в театре твоем
студия имени Первой Любви?
справляется с заглавною ролью
Алиса Коонен?

а кто главный твой режиссер –
художник, поэт
или другой развязный жокей,
загоняющий в мыло
лошадь своего неземного таланта?

молчишь,
а спектакль идет,
декорации делают па
и оседают в пространстве
вечного знойного лета,
но вот 
атланты расправили крылья,
задули треклятые ветры,
и падает шаль с твоих плеч –
опускается занавес всего представления

*  *  * 

двухсотлетний попугай –
цвета бычьей крови
и с большим хвостом,
ниспадающим на землю
сада райских птиц,
говорит на непонятном языке

гзи-гзи-гзэо
гзи-гзи-гзэо

и смотрители обходят стороной –
может быть, пернатый –
джин и демон-искуситель,
аш-шайтан и пёс крылатый,
или, наконец, последнее пристанище
злой шамановой души

гзи-гзи-гзэо
гзи-гзи-гзэо

говорит на непонятном языке
двухсотлетний попугай –
кто ты, птиц осиротелый,
что ты позабыл в Иране,
где ты выучился слову
небывалому такому

гзи-гзи-гзэо
гзи-гзи-гзэо

*  *  * 

шагает кость 
от кости древнего Аттилы

черна как ночь
бела как ночь

ключица от замка
борцовая с замком

шагает кость
от кости древнего Аттилы

*  *  * 

в одну из своих небывалых картин
в одну из картин-и-порталов
вошёл мсье Левитан
и там же пропал он

Виктор ШИНКОВСКИЙ, Ставрополь

Камень 

Волен я, и улица узка мне,
и любой не страшен поворот.
Мне присесть бы на горючем камне
у твоих распахнутых ворот.

Поглядеть налево и направо,
в небеса – там облака плывут…
Я пока не избалован славой –
улицу не в честь меня зовут.

Повернуть направо – не налево,
переулком тем, где ты живёшь.
Смотришь свысока, как королевна,
хоть себя и Золушкой зовёшь.

Облака плывут всё мимо, мимо;
улица и впрямь неширока.
Защемит в груди неутолимо,
неуёмно прежняя тоска.

Ты опять пройдёшь и не посмотришь,
только обернёшься невзначай.
Полоснёт по сердцу так наотмашь,
снова эта самая печаль.

Облака плывут. Куда им деться…
Знать бы только, знать бы наперёд,
почему, куда уводит детство
от твоих распахнутых ворот.

Волонтёрка 

Людмиле

Расскажи хоть немного о море,
уносящем в простор корабли…
Здесь, у моря, всего-то три горя
на прибрежных закрайках земли.

Буду слушать светло и печально,
и ничем не спугну твою грусть.
Провожу до скамейки прощальной,
я лишь с виду суровым кажусь.

Волонтёр, своих бед доброволка,
мне пророчить тебе не с руки.
Как ступням на камнях твоим колко,
и темны под глазами круги.

Так не хмурь свои синие очи,
что-нибудь мне ещё говори…
За кормой уплывающий Сочи,
под бушпритом осколки зари.

Ты красива, нет слов. Я не спорю.
Этим всем я не первый сражён.
Одинока, как чайка над морем,
и публична, как море в сезон.

Расскажи мне немного о море,
как на рейде грустят корабли…
А у моря всего лишь три горя
на солёных закрайках земли.

Фаина ЦВЕРОВА, Нижний Новгород

Летний дар

Легла листва на мокрые дорожки,
Завис туман над полем и селом,
И тихий свет из старенькой сторожки
Тревожит память мыслью о былом.

О росном утре, солнце и покосе,
О звонкой трели птицы в небесах,
О том, как я стояла на откосе,
Над Волгою, на всех семи ветрах.

Раскинув вольно руки, словно крылья,
Пытаясь необъятное объять,
Мне захотелось стать такою сильной
И красоту вокруг в себя вобрать.

Вобрать в себя манящий запах луга,
Над речкой затухающий костёр,
Многосиянье радуги в полкруга,
Под вишней покосившийся забор.

Вобрать в себя просторы волжских далей,
Ласкающий, игривый ветерок,
Чтоб в горький час нахлынувших печалей
Вот этот миг душе моей помог.

Владимир МАХИН, Нижний Новгород

У компьютера 

Компьютер выдает упрямо
Какой-то непонятный сбой.
Несовершенная программа,
Так схожая с моей судьбой.

И кажется, незримый, свыше
Нести заставил тяжкий крест.
А может, он упорно пишет
Необычайно сложный квест.

Спасибо, жизнь!

И даже в лютый гололед
Дорогой тряской
Я еду медленно вперед
В велоколяске.

Спеша течет поток людской,
Автомобили,
Кому-то я машу рукой,
Чтоб подсобили.
Рывок вперед мне дорог ваш,
И каждый день я
Везу спасительный багаж –
Прикосновенья

И ваше напряженье рук,
Тепло улыбок.
За это жизнь – суровый друг,
Тебе спасибо! 

Возвращение 

Не ведал я чернее ночи.
В глазах твоих стоял испуг.
Был снег колюч, а мир непрочен,
И завершался жизни круг.

Бесшумно приближалась Лета.
Молчал поблизости Харон.
Как будто ожидал ответа:
С лодчонкой утлой нужен он?

Но ты меня не отпускала,
Не размыкала рук кольцо.
И снова к жизни возвращало
Вдруг ликом ставшее лицо.
Вечер 

Склоняется вечер на осень.
Туманная сумрачность дней.
Прохладна небесная просинь,
А струи дождей все длинней.

Вновь время размеренно нижет
На стрелки часов новый круг.
Разлука последняя ближе
И нрав мироздания крут.

Быть может, и это не финиш.
Не ведаешь, что дальше ждет.
Привычную бренность покинешь.
В таинственный круговорот

Войдешь. 
Будут новые кручи,
Невиданные рубежи.
Окажется дольше и лучше
Иная,
Но все-таки жизнь… 

Михаил ПОТАЧЕВ, Нижний Новгород

А.К.Толстому

Средь шумного бала, случайно,
В тревоге мирской суеты,
Тебя я увидел, но тайна
Твои покрывала черты.

А.К. Толстой

Может, не было этого бала,
И пригрезились в полусне
Менуэт и жена генерала,
Как случается по весне.

Может, не было ни скандала,
Ни волнений и ни тревог,
Просто встреча, каких немало
Предназначил поэту Бог.

Но из песни не выкинуть слово:
Было все и именно так.
В голове сумбур без хмельного,
И хранит ее запах фрак.

Невозможность желанной встречи
Так гнетет, что и свет не мил.
Оплывают под утро свечи,
И в чернильнице нет чернил.

На лихих холостяцких пирушках
Безучастен он стал и глух.
И не пишется о пастушках,
И «Валькирия» режет слух.

Рассмешить рискованной шуткой
Лишь недавно еще он мог
И кадета, и институтку,
А сегодня сник и умолк.

И береза поникла печально
Под его бессонным окном,
Будто женщина в платье бальном
Вдруг задумалась о своем.

Быстротечное время всевластно,
Отпоют и для них соловьи.
Но остался романс прекрасный
Светлым гимном поздней любви.

Светлана ЧЕРНОВА, Нижний Новгород

Утро Нижнего Новгорода

Спит город монолитно-каменный,
Туманом осени прикрыт,
И ветер бродит неприкаянный
Меж серых набережных плит.

Ока причал оближет раненый
Волнами серыми опять,
И колокольным звоном праведным –
Храм Невского начнет взывать.

И утро озарит вдруг пламенем
Кресты на вечных куполах,
Кремлевских башенок окраины
На Дятловых седых холмах.

Мой Нижний, монолитно-каменный,
Вздохнет, припомнив стук копыт,
И вновь потоком нескончаемым
Машин ревущих заспешит...