и
Проза

Фёдор СУХОВ

БУРЕПОЛОМ

Окончание. Начало в № 3, 2017

Часть вторая

I

Долго не уступает, не даёт дороги всё ещё свирепая на морозы, свое-
нравная-старуха-зима, не хочет она, чтоб по масляно блестящему санному следу, красуясь рассветными зорями, прошлась, обновила свои калоши, нет, не весна – усыпанная игривыми снежинками овесень. И что удивительно, своенравная старуха даже не замечает захмелевшего от ососулившейся капели, радостно чирикающего воробьишка. Ожил, перестал хохлиться, перестала хохлиться и синичка, она стеклянно позвякивает, оповещает о заплутавшейся в белой чащобе снегопада розовощёкой овесени. Вроде и вправду светлее, теплее стало в нашей избе, в нашем полудомке, не лубенели, не мохнатились обильной кухтой запележенные окошки. Как-то раз стукнулась об оттаявшее, обретшее зрячесть оконное стекло синичка-сестричка. Я видел, как она надувала щёчки, как усердно проявляла чисто женское любопытство ко всему, что представляло какой-то интерес. Думается, попал в поле зрения любопытной птахи чёрный каракуль заметно подросшего агнца. По всей вероятности, не остался без внимания рослый, тигриной масти, сладко облизывающийся кот. Кот этот прислушивался к воробьиному щебету политой скоромным маслом, раскалённой сковороды. Я тоже слышал щебечущее на сковороде масло, я догадался: прильнувшая к печному шестку бабушка вознамерилась осчастливить если не меня, так присевшее на подоконник раннее утро солнечно сияющими блинами.
– Проснулся? – это пришедшая с улицы мать, это она вопросила, а я всё смотрел на боковое окошко, надеясь ещё раз увидеть стукнувшую о стекло синичку. Не увидел.
Увидел выглянувшую из открывшегося часового окошечка кукушку, услышал её кукованье, семь раз кукукнула кукушка.
Предполагаю не только я, но и загребающий своею лапой не очень-то желанных гостей, сладко облизывающийся кот ощущал в себе прибыль света. А с прибылью света обостряется восприятие окружающего мира. По-иному видится даже вода в оцинкованном стоящем на залавке ведре. Принесённая из колодца вода веселеет, светлеет ликом, светлеют лики святых великомучеников, и не от затеплившейся лампады – от умильно прослезившейся овесени, от её вербной розовизны.
Есть в окружающем нас мире некая тайна, которую тщетно пытаются постичь учёные люди, не постижение – ощущение удивительно симметричной, вольно порхающей снежинки. Не глазами ума, глазами сердца смотрит сам Создатель, сам Вседержитель на ту же снежинку. Так говорил батя-батенька, потому и остался я на всю жизнь созерцателем…
Без морозного всхлипа, без взвизгивания открылась памятная своими косяками, тяжёлая дверь. Для меня всяк перешагнувший её порог – 
как давно ожидаемый праздник.
Не скажу, не с первого взгляда придвинулся я к много дней проживающему под крышей нашего полудомка, где-то прихваченному батей-батенькой, курчаво обросшему, для меня пожилому, но на самом деле ещё молодому, в добром здравии человеку.
– Проходи, Яков, – отрываясь от раскрытой, окованной, как сундук, объёмистой книги, говорит батя-батенька, он по-стариковски тихо оглядывает ещё не отошедшего от порога, стоящего с туго набитой сумой нищеброда. (Бабушки Анисьи словцо-то!)
Из чулана, из-за его сдвинутой в сторону, лопушистой занавески выглянула бабушка, она долго молчала, сдерживала себя, не сдержала, стала увещевать своего благодетеля, Пётра Матвеича.
– Ты что, не видишь?
– Вижу.
– А ежели видишь, скажи человеку, чтоб он разулся, снял свои бродни-то…
– Какие это бродни?
– Такие.
Человек присел у порога на сосновый, потемневший от времени кряж, без которого не могла обойтись ни одна крестьянская изба. Присев, начал разуваться, расхомутовывать мочальные верёвки истоптанных лаптей. Было видно, лапти не пришлись по ноге, великоваты…
– Да ты что, Яков?
– Яков сам знает, что ему делать. Не учи.
– Человек ноги застудит.
– Не застудит.
Пётр Матвеич, как мне не раз казалось, был добрее к человеку, чем не лишенная прирождённой домовитости Анисья Максимовна. Впрочем, всякая женщина ревнива к своему гнёздышку. Бабушка не могла допустить, чтоб размокшие от растаявшего снега лапти пошли шлёндать по застеленному праздничными половиками, недавно вымытому полу.
– Не ты пол-то моешь.
– Кто же его моет?
– Раба твоя.
– Какая раба?! Я что, барыня-сударыня?
Назревал раздор, он мог бы произойти, но на браную холстину стола была поставлена белоголовая бутыль. Анисья Максимовна сразу подобрела, она обласкала своими маслеными глазами не только белую головку выставленной на стол бутыли, но и кудлатую голову володетеля этой бутыли.
– Ради праздника…
Бабушка не договорила, дед прервал, дед вопросил:
– Какого праздника?
– Чай ты знаешь какого.
Дед знал, что идёт Масленая неделя, но он упорно отказывался воспринять всякие бесовские наваждения: ряжение, сжигание соломенных чучел, голошение… Тут он неукоснительно следовал своему духовному отцу Аввакуму.
Масленая неделя, Масленица, она памятна не одними блинами – какая радость, какое счастье являли неудержимо летящие вдоль широко расступившейся улицы расписные казанские сани! А в санях сказочно разнаряженные девки, парни с гармонями, с балалайками. На гармонях, на балалайках – разноцветные ленты. В лентах гривы коней. О конях, об их убранстве хочется особо сказать. Каждый крестьянский двор был славен конём, конь – сбруей. Масленая неделя, Масленица звенела, пела не одними девичьими голосами – неумолчно пели, звенели отлитые в Пурехе бубенцы. Заливался под расписной дугой валдайский колокольчик.
Крестьянин по своему характеру был чужд даже тени какого-либо хвастовства, какой-либо показухи, похвальбы, но он свято соблюдал переходящие из поколения в поколение свычаи-обычаи, та же Масленица помимо воли обладателя самозабвенно заливающихся бубенцов была неким представленным, неким смотром умения жить, хозяйствовать…
– Ты бы поведал нам, отколи ты, какой ветер занёс тебя в нашу-то избу? – пропела осчастливленная приподнятой сосулечкой Анисья Максимовна, пропела не без робости, не привыкла заглядывать в чужое окошко, в чужую душу, человек вроде своим сделался, обжился, обвык, а кто он, что он, никто не знает, никто не ведает.
– Какой ветер? Попутный ветер подогнал мою котому в вашу укромную обитель, – так ответствовал придвинувшийся к белоголовой бутыли, неведомый и для меня чужанин, он глянул небесно-голубыми, общительными глазами на оголённые, с тараканьими расщелинами стены, не забыл, одарил и мои полати своим небом, небо это было сходно с небом отца Анатолия, оно на какое-то время обложилось тучами, могло пролиться вербными слезами, но до Вербного воскресенья было ещё далеко, потому и не пролилось, сдержалось, не омочило браную холстину стола серебряным ливнем.
– Семья-то есть у тебя?
Как посошок подорожника, приподнялся указательный с длинно отросшим ногтем перст.
– Значит, один скитаешься?..
Определенного ответа не последовало, последовало длинное повествование, которое навсегда осталось в моей памяти.
Вот оно, это повествование.
– По моему говору вы, наверно, догадались, что я почти ваш земляк. Неподалёку от Нижнего есть город Владимир, во Владимире, в церковной сторожке я и родился в 92-м голодном году. Матери не помню, она умерла на второй день опосля моего рождения, говорят, от родовой горячки. Благочинный отец Вениамин настоятельно предлагал моему родителю определить меня в приют. Родитель не согласился, оставил своё чадо при себе. Впоследствии мне стало известно, что в моей судьбе приняла какое-то участие матушка, супруга отца Вениамина, она была бездетной и, как всякая бездетная женщина, до самозабвения любила всякую живность, кошек, собак. Собак поблизости не было, зато кошки встречались на каждом шагу, чаще всего бездомные, с одичавшими глазами. Матушка пыталась приручить их, выносила в глиняных чашечках молоко, оставляла его на приступке крыльца своего дома. Не знала, что бездомных кошек не завлечешь никакой пищей, они предпочитают голодную смерть сытой жизни в чужом дому. Гордые, загадочные по своей природе, по своему поведению существа! На моё счастье под очепом моей колыбели мурлыкал, рассказывал свои сказки примеченный матушкой зеленоглазый, с пушистыми лапами красавец. Сердобольная матушка взяла на полное довольствие зеленоглазого красавца, каждодневно приносила ему кринку молока. Кот не особо жадничал, представлял возможность моему родителю разлить наполненную парным молоком кринку на два горшочка, один горшочек предназначался для удовлетворения насущной потребности моего брюха, живота, как говорят учёные люди. Надо полагать, я не встал бы на ноги, ежели б не благородство четвероногого создания, оно делилось со мной поданной милостыней, а милостыней только Бог может поделиться, да и то потому, что он всё может…
Рано, на двенадцатом месяце своего пребывания на этом белом свете, встал на ноги. Не без помощи родителя очутился в перевёрнутой кверху ножками табуретке, тогда же запечатлелся в памяти упомянутый зеленоглазый красавец, он всё так же делился со мной, теперь не только парным молоком, но и творожком, матушка не скупилась и на творожок. На каком месяце, может, на двадцатом, а может, на двадцать первом, – стал я выходить на улицу к воробьям, к голубям. У каждой церкви в любое время года днюют и ночуют эти птицы, самые усердные радетели всякой веры, всякого благочестия, они не ведают различия в богопочитании, одному Богу молятся, одного Бога славят.
Подобно голубю, подобно воробью пребывал я в крохотной, как скворечник, неприметной сторожке. Забыл сказать, родитель мой окромя основной обязанности сторожить храм, присматривать за кладбищем, что примыкало к храму, ещё исполнял ценимую отцом Вениамином должность звонаря. Не только птицу, не только воробья, но и человека увлекает небо, люди во сне летают, а сны-то не зря видятся. На каком году, году на четвёртом стал я подниматься на колокольню, видел, как родитель перебирал верёвки от малых звонов, от малых колоколов, подолгу держал эти верёвки, как бы выжидая, когда, в какую минуту возвестить благоверным прихожанам о праздничной заутрене или вечерне, о воскресении Иисуса Христа. По чьей-то подсказке, по чьему-то велению натянутые верёвки ослабевали, тогда рассыпался, как бы из горстей моего родителя, поначалу робкий, а опосля – набравшийся смелости малиновый звон, он, наподобие высоко взлетевшему жаворонку, захлёбывался утренним небом, его обрадованной первым ливнем синевой. Приобщение к колокольному звону умилило меня, приблизило к Богу Саваофу. Стал прихварывать родитель. Давнее пристрастие к зелёному змию укоротило его дни. На тринадцатом году жизни я остался круглым сиротой. Небольшой возраст. Но рос я споро. В теле был, прихожане жалели меня, умилялись, когда видели меня на колокольне. Приметил моё упоение малиновым звоном и сам благочинный, потому и возгласил в день успокоения моего родителя: «Благовести!» И я – благовестил, много лет оплакивал усопших прихожан. А когда случился пожар, будил, поднимал на ноги весь приход, всю слободу. Особо памятен день объявления войны, я был в призывном возрасте, двадцать два года мне стукнуло, но в воинское присутствие меня ни разу не вызывали, можно предположить, что Бог Саваоф упас от рекрутской лямки. А может, воинское присутствие и не знало, что при какой-то церквушке обитает Яков Христораднов, услаждает себя малиновым звоном. Узнало, когда война грянула. «Бей в набат!» – приказал отец Вениамин. Я не мог понять, зачем бить в набат, пожар не чуялся, неприятеля поблизости вроде бы не было. Правда, сухмень стояла, нестерпимо пекло, но ведь это не могло стать причиной поспешного сполоха. «Бей, говорю тебе!» – настаивал отец Вениамин. Я начал бить. А вскорости вся округа, Россия вся зачала в набат грохотать. Тогда-то дошло до меня: германец войну объявил. Думал, пройдёт стороной, не коснется моего дыхания. Коснулось, воинское присутствие прислало повестку, предписывалось незамедлительно прибыть на сборный пункт. Прибыл. На осмотр к доктору направили. Доктор спросил: «На что жалуешься?» Отвечаю: «Ни на что не жалуюсь». Не поверил. Стал обстукивать, обслушивать. Ничего не услышал. «Здоров как бык», – не мне, самому себе сказал уже пожилой, в золотых очках, доктор. Не скажу на какой, наверно, на пятый или на шестой день опосля царского манифеста забрили молодчика, посадили в телятник и – на позиции.

На позиции, в окопах
Нет родимой матери,
Там убьют и похоронят
Черти-неприятели.

Не убили. Не похоронили. Я остался живой, Остался потому, что служил санитаром, был братом милосердия. Вспоминается такой случай. Рано утром загрохотала немецкая артиллерия. Снаряды тяжёлого калибра рвались по всей линии наших окопов, нашей обороны… Да что я? Что о войне вспоминать? Всему свету известно: война – одно смертоубийство. Лучше расскажу, как я попал на Кандологу, на Онег-озеро. В заточение попал. Великое преступление совершил. Новая власть, что установилась в коловерти всесветного кровопролития, не больно жаловала приверженцев малинового звона, кладбища и те не жаловала, а я не мог отвыкнуть от родных могилок, от рождественского или пасхального благовеста, потому и возвернулся к родительской сторожке, опять прикипел к колокольне, хотя и знал, что новая власть дала распоряжение о запрещении колокольного звона, а кладбища стали приспосабливать под городские гульбища. Не утерпел. Попытался встать на защиту. Не защитил. Был вызван в суд. За сопротивление рабоче-крестьянской власти был осуждён на пять лет лишения свободы. Поначалу сидел во владимирской пересыльной тюрьме. Тюрьма эта хорошо ведома, в царское время революционеров в ней содержали.
Не так долго, месяца два потомился я сперва в одиночной, потом в общей камере. «Убил кого?» – вопросил меня угрюмо насупленный, надо полагать, из приверженцев старой веры, утопший в чёрной бороде человек. Отмолчался я, ничего не ответил, чудно получается, на позиции был, и то не довелось не только кого-то убить, выстрелить ни разу не довелось, а тут за убийцу принимают. «Не обижайся, – вновь возговорил мой соузник, – неисповедимы пути Господни». А и впрямь неисповедимы... Вывели как-то во двор на прогуливанье, на дворе – весна водополилась. Запрокинул голову, глаза к небу возвысил, журавлей увидел, журавли тянули на полночь двумя косяками, тянули над тюремным двором, над тюремной крышей. Я даже подумал – прогуливанье наше заметили. Немного погодя слёзы свои пролили, нас стали оплакивать...
И – не без причины. В этот же день, когда стемнело, когда по городу зажглись огни, нас опять подняли на ноги, опять вывели во двор, поставили в очередь за вещичками, вещички наши хранились в отдельном помещении, углядел я котому свою, уставился на неё глазами. «Твоя?» – 
вопросил – кто он? – кладовщик не кладовщик – должно быть, надзиратель за тюремным барахлом, кивнул головой, котома очутилась в моих руках. «Строиться!» – хлестнула по ушам поданная прихваченным зимними морозами голосом, сердитая команда. Строимся, встаём в четыре ряда, выходим за ворота тюрьмы. Многие из нас были в валенках, в полушубках, думали: выдадут казенную обуву, одёву – не выдали, в валенках шли по ростепели, зима шлёпала по весне, январь по апрелю топал. Да что обува, одёжа, не они печалили понуро опущенные головы, никто не знал куда шлёпаем, куда топаем. Это неведенье печалило, оно отягощало наши души. Мне-то не так уж тяжко было, я вроде бы налегке топал, ни жены, ни детей не покидал, ведь большинство семейные были, от жён, от детей уходили, от хозяйства отдалялись. Взять того же приверженца старой веры, он не преминул осведомить меня: «Шесть птенцов оставил, мал мала меньше, старшему всего-навсего восемь вёсен сравнялось, а молодший только-только народился, к Вербному воскресению окрестить думали, имя дать, без меня теперь окрестят, имя получит...» – «А за что, – спрашиваю, – в узилище-то препроводили?» – «За веру православную, за неё свой крест несу», – ответствовал притопавший к железной дороге, доныне памятный мне приверженец древлего благочестия.
Часов пять продержали нас в ожидании железнодорожного состава, и только под утро погрузились в поданный с запасного пути ржаво скрежещущий товарняк. Я уже говорил, из узилища, из тюремной камеры нас выводили на прогуливанье, небо над головой видели, журавлиный плач слышали, а когда в товарняк попали, ничего не видели, как огурцы в бочке, томились, ни дня ни ночи не ведали, разве кто-нибудь в щелку углядит восходящую зорю да по стуку колёс определит скорость движения, а по выступившей на стенах вагона изморози можно было догадаться, куда катились эти колёса, катились они на полночь. «К белым медведям движемся», – возвестил пожилой, лет под шестьдесят мужчина...

II

Повествование прервалось. Под окнами рассыпался звон бубенцов, звон этот напомнил о Масленице, всполошилась сразу мать, она учуяла – 
прикатили из-за Волги, из Великовского, её братья со своими жёнами. Недоумённо воззрилась на батю-батеньку, дескать, не приглашала, сами нагрянули.
Чуждый какого-то увеселения, обеспокоенный неотвратимо надвигающимися колхозами, батя-батенька ежеутрь, ежедень думал о спасении души, читал Священное Писание, которое предсказало – да так неопровержимо правдиво – пришествие Антихриста, зверя в облике человека. Возможно, в другое бы время Пётр Матвеич не утопал из пришедшего в ветхость кержацкого полудомка, но иссякло терпение, уши не хотят слушать, глаза не могут видеть дьявольского наваждения.
– Прости меня за моё убытие. По делу убываю, – встав из-за стола, проговорил боявшийся незваных гостей невесть что замысливший Пётр Матвеич.
– По какому это делу? – не утерпела, вопросила Анисья Максимовна, вопросила не без пристрастия, старик, похоже умом тронулся, какой-то не такой стал...
Схватив с деревянного крюка малахай, он нахлобучил его себе на голову и, ничего не сказав, потихоньку убыл.
В полудомок пожаловали гости. Мать встретила их, одарила умильно пролившейся слезой.
– Раздевайтесь, отогревайтесь...
– Да мы не озябли.
– Одне приехали?
– Одне...
Подобно деду, я чуждался материнской родни, поэтому незамедлительно залез на полати, с головой укрылся старой мешковиной. Пожалуй, я так бы и пролежал на полатях, если бы не услышал голос брата Арсения:
– Тятенька едет! – возвестил брат Арсений, возвестил так, что я мигом очутился у запележенного окна, у его оттаявшего пятачка.
Не боюсь, ежели повторюсь, ежели ещё раз попытаюсь выразить хотя бы малую долю той большой безответной любви, которая томила раннее утро моего пребывания на земле под сенью, я бы не сказал, безоблачного, часто непроглядно замглившегося, опущенного низко-низко неба. Возможно, любовь эта покажется обыденной, всякое существо не лишено инстинкта влечения к родственной крови, кровное родство даже дерево ощущает, берёза тянется к берёзе, клён к клёну, сосна к сосне. Всё это так. Но ведь нередко бывает по-иному, не каждое дерево умеет грустить, тосковать, грусть, тоска угнетала меня, когда я не видел возле себя своего родителя, своего отца, я тревожился, когда отец надолго, порою на всю зиму уезжал за Волгу, к неведомой мне Пенякше. Зато какой праздник до трепета будоражил мою душу, когда с налипшим на рыжеватые усы инеем отец возвращался, торопил закухтевшего гнедка к резным воротам нашего двора, я выбегал из тепло натопленной избы на мороз, на улицу, иногда – босиком. Да, да, босиком. Вот и сейчас, заслышав скрип подъезжавших к наклоненной берёзе, тяжело скользящих по мокрому снегу саней, в одной рубашонке прошлёпал босыми ногами по ступенькам крыльца и, не ощущая никакого холода, кинулся к нагруженным сосновыми плахами остановившимся саням. Мне хотелось, чтоб мой родитель, мой возвратившийся из-за Волги отец обратил на меня какое-то внимание.
– Марш домой! – эти сердито произнесённые слова надолго омрачили мой праздник, мою Масленицу, всем существом своим я ощутил пронзающий холод.
Возвратясь домой, опять залез на полати, прикрылся старенькой мешковиной, не хотел, чтобы кто-то видел мои до удушья, до нестерпимой обиды горькие слёзы.
Услышал, как всхлипнула, как тяжело простонала дверь, вошёл отец (только он один мог так празднично входить в наш полудомок).
– Гришенька, милый, ждём тебя! – радостно пропела мать, она не преминула сообщить о нагрянувших гостях.
Не могу сказать, рад иль не рад был мой родитель тихо сидящим за давно остывшим самоваром гостям, возможно, рад, рад потому, что пожаловал годок, ровесник (в одно лето призывались в царскую армию), Алексей Иванович, он из всех братьев моей матери слыл уравновешенным, чутким к происходящим событиям человеком, не был подвержен пьяному разгулу, пьяной удали да и жену-то подобрал по себе, приглядную, отмеченную какой-то особой, писаной красотой. Такой же приглядной девочкой казалась мне их дочь Галина, что захотела увидеть своего двоюродного братца, проживающего на правом берегу Волги, в горах, как именовался этот берег теми людьми, что осели на Ветлуге, на Керженце, по всему лесному Заволжью.
Не знала по-городскому подстриженная и по-городскому принаряженная Галина Алексеевна, что её двоюродный братец давится горькой обидой и ему нет никакого дела до прикативших, он даже не глянул на Любима, что смирно стоял под накинутым на спину тулупом у нашей кирпичной кладовой.
– А где Федяшка-то у вас? – осведомился у празднично приодетой, предвкушающей хмельное веселье матери её старший брат, которого всё Великовское звало Французом.
Мать окликнула меня, но я так затаился, так пришипился, что никто не мог и подумать, что скрипучие полати держат на своих деревянных ладонях мою полынь, моё неутешное горе.
Масленицы без блинов, именин без пирогов не бывают.
Я увидел, как Анисья Максимовна удалилась в чулан, как, взяв в руки сковородник, вынула из жарко натопленной печи млеющие в Жданкином масле, уложенные на чугунной сковороде блины.
«Блин не клин, брюхо не расколет», – проговорил годок отца, его шурин, когда глянул на поставленную на стол сковороду.
Масленица не бывает и без вина, без святой водицы. Анисья Максимовна с молодых лет, затого, как говорят в нижегородском Приволжье, запасалась этой водицей, хворь ли прилипнет али ещё что содеется, пользительней лекарства по всему свету не сыщешь.
На браной холстине стола по соседству с блинами колокольно возвысилась непочатая четверть святой водицы.
– Ты что, Максимовна, свадьбу надумала играть? – удивлялась накрытая пуховым платком приглядная Пелагея.
– А почему бы и не сыграть...
– Поздно. Мясоед-то прошёл.
– Всё проходит, всё уходит, всё Великим постом кончается. Ты-то не знаешь, какой я в молодости была?
– Нет, не знаю.
– По всей округе славилась красой-басой своей, да и ум-то был. Я и сейчас разумом-то не тронулась. Сколько песен знаю! Петь – не перепеть!

Как на Масленой неделе
Со стола блины летели,
Сыр и творог –
Всё летело под порог!
Весело было нам,
Нашим коням да саням...

– Гриша, увесели приезжих наших, наших дорогих гостей...
Я не слышал, чтоб бабушка так ласково обращалась к моему отцу, добра она была и с моею матерью.
– Марья, прости меня, если чем досадила тебе, обидела тебя...
– В Прощёное воскресение будем освобождать себя от взаимных обид да оскорблений, – отвечала моя родительница, довольно часто пребывавшая в жестокой обиде на свою судьбу, на рано загубленную жизнь.
Не углядел, не заметил, когда в руках бабушки очутился железный глаголь, тот рукав, без которого не обходится ни одна крестьянская изба, без которого не поставишь, не вскипятишь сияющий своими медалями самовар. Рукав выполнял и другую роль, служил ударным инструментом, сопровождал топот пустившихся в пляс, резво расходившихся ног. Приплясывая, бабушка не пропела – проговорила слова не раз уже слышанной мною масленичной припевки.

Запрягу я бугая, бугая,
Куда люди, туда я, туда я.
Масленюха-полизуха,
Растянись, Масленька,
Хоть до Духа!

Я думала Масленьке
Семь недель, семь недель,
А вся Масленька –
Один день, один день!

– Спасибо, Максимовна! – поблагодарил показавшую свою резвость грузную старуху Алексей Иванович, старший брат моей матери.
Упал приставленный к столу железный рукав, издав набитое сажей, ржавое громыханье, рыжий, зеленоглазо уставившийся на ещё не съеденные блины кот испуганно отпрянул от стола и, не оглядываясь, забился под кровать.
– А не прокатиться ли нам по улице? – предложила писаная красавица, мать моей двоюродной сестрицы с непривычным для моего уха именем – Галя, Галина-Калина, как про себя называл я великовскую гостью.
– Можно и прокатиться, – незамедлительно отозвался Алексей Иванович, было видно, как тяжело переносил он запележенную духоту поставленного на кирпичную кладовую кержацкого дома, человек тосковал по воле, да и кто на четвертом дне Масленицы (широкий день) сидит за четырьмя стенами.
Вот когда пожалел я, что упрятался на полати!
Надо как-то заявить о себе, стал звать забившегося под кровать кота: кис, кис, кис...
Кот не услышал меня, зато услышал дядя Олёша, он протянул ко мне руки и, ухватив ими мои плечи, легко спустил меня на пол.
– Любима хочешь видеть?
– Хочу.
– Тогда пойдём...
Пойти я никуда не мог, у меня дырявые валенки.
И тогда-то – первый раз в жизни! – я был неожиданно осчастливлен, тетя Полага преподнесла мне чёсанки с новенькими, ни разу не надёванными калошами.
– Носи.
Я растерялся, не знал, что делать.
– Бог спасёт скажи, – это мать, это она подталкивает меня, хочет, чтобы я отблагодарил свою благодетельницу.
Не от одной обиды, одной горечи навёртываются на глаза слёзы, навёртываются они и от неожиданного счастья, от нечаянной радости. Как отошедшая от мороза верба умильно светится чистой слезой, так и я умилил себя благодарно пролившимися, сладкими слезами.

III

Во второй половине февраля, вопреки издавна установившимся приметам, начинают радовать, ну хотя бы того же воробышка, исполненные кроткого смирения, удивительно ровные, без набегающего ветра дни. В такие дни рано, до полудён, выходят со своего двора коровы и сразу хмелеют, редко бывает, чтоб какая-то не куражилась, не дурила, даже возраст, что выпукло, кольцеобразно обозначился на приподнятых ухватом рогах, не может воспрепятствовать своевольному поведению, бывает так, что та же красуля-басуля как угорелая носится по улице, истошно ревёт. «Быка хочет», – так говорит смекалистая хозяйка.
«Природа требует», – глубокомысленно подтвердит умудрённый жизнью хозяин и пойдёт, приведёт вскормленного всем обчеством мирского бугая. Не одни коровы, многие домашние и не домашние особи справляют на исходе зимы свои бракосочетания. Хлебнувшая сладкой снежницы курица уже не может обойтись без петуха, пашет крылом подтаявший снежок, хорохорится, хочет, чтоб догадался полуночный оракул о рано пробудившемся желании...
– Корова-то истомилась вся, – проговорила заглянувшая в клетушок нашей Жданки Пелагеюшка, Полага, как её кликали все великовские.
– Пойду выпущу, – спохватилась Анисья Максимовна и не по годам резво выкатилась в сени легко, спустилась к воротцам заваленного сосновыми плахами двора.
А я в новых чёсанках, в застёгнутом на все пуговицы заплатанном, не таком уж ветхом пиджачишке дожидаюсь, когда дядя Алёша предоставит мне возможность глянуть на серые яблоки не забытого мною Любима.
Возможность предоставлена, мои умилённые глаза широко распахнуты, они глядят не наглядятся на быстроногого красавца, непонятно как попавшего из рук одного брата в руки другого брата.
– Ты знаешь, сколько ему вёсен? – спросил меня дядя Олёша, старший брат дяди Андрея.
– Не знаю.
– Три весны.
– А нашей Купке четыре.
– Какой Купке?
Не ведал завзятый лошадник, что батя-батенька приобрёл за немалые деньги вороную – в белых чулках – кобылицу, и был удивлён, когда отец вывел её на исполосованную санными полозьями, празднично ликующую улицу.
– Балерина, – сказал завзятый лошадник.
Я не знал, что такое балерина, но, по моему сегодняшнему уразумению, иного сравнения невозможно было подобрать.
Она застоялась, она отвыкла от обилия ровно разлитого света, от солн-
ца, что бело круглилось над заснеженной крышей нашего двора, что легко припекало, стекало с ледяных сосулек, купалось в подоконной 
лужице, потому, наверное, так удивлённо смотрели её немного выпуклые, похожие на сливины глаза. Раньше я не обращал внимания на её ноздри, но прав поэт, сравнив лошадиные ноздри с розами, они розовели, эти сразу ощутившие разгульную Масленицу чуткие ноздри, не могли не ощутить они (ещё на дворе) дыхание вошедшего в полную силу жеребчика, что так долго стоял под накинутым на спину тулупом.

Мню я быть мастером, затосковав о трудной работе,
Чтоб останавливать мрамора гиблый разбег и крушенье,
Лить жеребцов из бронзы гудящей, с ноздрями, как розы,
И быков, у которых вздыхают острые рёбра.

П. Васильев

Дядя Олёша стащил с крупно усыпанной крупными яблоками спины тяжелый тулуп, кинул его в казанские, с расписным задком, подрезные сани и, взяв в руки ремённые вожжи, крикнул:
– Садитесь!
На чёрную шерсть разостланного по саням тулупа припала моя мать, нехотя, как бы одалживая, на ту же шерсть присела тётя Полага.
– А ты что стоишь?
Я не ожидал, что мне будет оказана какая-то честь, поэтому вздрогнул от обращённого к моему умилению, бодро прозвучавшего голоса.
– На вожжи, – дядя Олёша вложил в мои руки сплетённые из тонко нарезанной кожи, низко провисшие вожжи.
Я не растерялся, я знал, что надо делать, надо показать, и не кому-нибудь – стоящему неподалёку отцу, что мои руки умеют что-то делать. Ну хотя бы шевелить вожжами...
Шевельнул, шевельнул так, что Любим приподнял голову, покосил глазом, застоявшийся жеребчик не знал, тронуть с места в карьер или ждать, что скажет хозяин? Хозяин молчал, не хотел выдавать затаённого желания. Но с конём, что с огнём, нельзя шутить.
– Молодец, Федяшка! – слова эти я услышал тогда, когда железные подреза саней коснулись разъезженной, избитой конскими копытами дороги, что длинно растянулась посередь празднично, нарядно-взбудораженного села.
– Ну-ка, покажи себя!
Показать себя мог только Любим, он как-то вбок круто выгнул шею, кинул из-под задних ног ошмётки размокшего снега, залепил ими мои глаза, залепил так, что я не видел, как опущенные мною вожжи очутились в руках дяди Олёши, туго натянутые, они шевелили рассыпанные по конским поджарым бокам крупные яблоки.
Не знал Любим, что в деревне Ерзовке, неподалёку от Волчьего займища, в старой-старой избе проживал ведомый всей округе старик, по имени Протас, старик обладал магией чудодейства, мог отводить глаза, но, как всякий деревенский житель, он имел какое-то хозяйство, приткнутый к избе-развалюхе, облепленный ласточкиными гнёздами дворик, во дворике кургузая, с длинно отросшей шерстью кобылёнка, никто бы не обратил внимания на эту кобылёнку, если б володел ею кто-то другой, скажем, звонарь Горгоня, а раз животина была в полном распоряжении всей округе ведомого Протаса, она невольно являлась героиней всевозможных повествований, которые удивляли своей непостижимой тайной, волшебством.
Всяк зрил, всяк видел, как старался обойти заложенный в лёгкие казанские санки серый в крупных яблоках жеребчик запряженную в розвальни кургузую кобылёнку. Не обошёл.
– Олёшенька, милай мой, отступись, ради Христа, не дёргай вожжами, всё равно позади будешь, – увещевала моя родительница своего старшего брата. А брат уверовал в непостижимую прыть своего скакуна. Да и обидно было плестись позади саней-розвальней да ещё на виду у всех людей, у всей празднично ликующей улицы.
– Не дури! – приподняв суковатую палку, промолвил сидящий в розвальнях, завешенный длинной бородой старик.
Я обомлел, я увидел Протаса, подмявшего своими обутыми в чёрные валенки ногами блёклую зеленцу лугового сена.
– Олёшенька! – не унималась моя родительница. – Перестань, усмири себя. Всё одно не обгонишь. 
Не обогнал. Протас торжествовал. Он ещё выше поднял суковатую палку, как бы погрозил ею, и не дяде Олёше, не яростно роющему мокрый снег, взмыленному Любиму – чистому, без единого облачка, широко распахнутому небу.
Давно подмечено, давно сказано, ежели Масленая неделя радует погожими, солнечными днями, бубенцами срывающихся с крыш каплюжин – будет урожайный год, будет благодатное лето. А и впрямь я видел, как увязшая в подтаявшем сугробе яблоня высоко поднимала, казала свой пучок, свои набухшие почки. Значит, есть какая-то сила, которая вопреки мрачным предсказанием вселяет в человеческое сердце надежды. И не каплюжины, не их бубенчики – соловьи чмокают, соловьи захлёбываются под наличниками оттаявших, прозревших окон. Всё вроде хорошо, всё так, как должно быть, только вот конфуз случился...
– Лексей Иванович, не печалься, не сокрушайся, могло быть хуже, ты-то чай знаешь, кто такой Протас. В позапрошлую зиму в Лыскове у Дома крестьянина повздорил он с Миколаем Якимовым, стал хаять его скакуна, всяко хаял, всякими обзывал словами, Миколай не утерпел, ткнул пальцем в ту самую кобылёнку, какую тебе обойти не довелось, черепахой обозвал её. «Моя черепаха твою животину мигом позади оставит». – «Оставит? Да ты что, с ума спятил». – «Нет, не спятил, в здравом уме говорю». – «Давай поспорим». Поспорили. И что ты думаешь? Протас первым приехал в Осёлок-то...
Этот рассказ не удивил меня, не удивил он и самого рассказчика, Михаила Фёдоровича Туманина, что вместе со своей Анюшенькой пожаловал в наш полудомок после уличного катанья. На исходе маслено блистающего дня.
– А ещё был такой случай: шел Протас вместе в Петрухой Бугрышовым из Просека, – продолжал свой рассказ не склонный к привиранию сосед наш, Михаил Фёдорович, – шёл под вечер перед сенокосом, когда по всей подгорице дергуны надрываются, дергуны «пилят». Петруха как всегда подвыпимши был, изрядно заложил за воротник-то, а пьяному, как говорят, море по колено и поклон – не в честь. Зачал придираться к своему спутнику, утверждать, что всякое колдовство, волшебство бывает только в сказках. «И ты, Протас, ничего-то ты не сделаешь со мной». – «Не сделаю?» – «Не сделаешь!» – «А ежели я тебя на кочку посажу?» – «На какую кочку?» – «На лягушечью». – «Не посадишь!» И что бы вы думали – посадил. Сам Петруха рассказывал, как он сидел 
на лягушечьей кочке посреди Щучьего озера. «Я и представить не могу, как тогда очутился на этой кочке. Хотел на ноги встать, ноги не слушаются, шевельнуть ими не могу. Хмель из меня сразу выветрился, отрезвел я, но и трезвый не могу уяснить, что произошло. Только опосля стал помалу соображать, где был, с кем шёл. Тогда-то и увидел – кого вы думали? – Протаса. Шёл, как Иисус Христос, по воде, к моей кочке шёл. Ну, – думаю, – дела... “Петруха, проси прощения”, – 
говорит – да так слышно! – Протас говорит, сам-то он, вроде, далеко от меня, а голос близко-близко. Бывают же такие чудеса. Пришлось попросить прощения. “Николи не говори того, чего не можешь знать, не можешь постичь”, – сказал, увещевая меня, старый колдун. Тогда я сызнова ощутил под собой укатанную телёженными колёсами луговую дорогу».

IV

Триста шестьдесят пять дней в году, каждый день чем-то примечателен. Нет возможности через много лет, через много зим запечатлеть на бумаге даже самые памятные дни, и всё-таки я пытаюсь что-то запечатлеть, уповая не столько на свои способности, сколько на свой природный, как говорил Аввакум Петров, русский язык, полученный мною в безраздельное наследство от деда моего Петра Матвеевича, от бабушки, от незабвенной Аниськи Максимовны, от отца, от матери, от всех жителей Красного Осёлка. Книжники, фарисеи, а лучше сказать дипломированные невежды, презрительно морщась, не однажды упрекали меня за пристрастия к местным речениям, не ведая, что местные речения как раз и составляют основу общенародного языка. До слёз обидно, когда по радио, по телевидению, с трибун всевозможных собраний, форумов, как сейчас принято говорить, слышны слова, которые противны духу, сущности русского языка, сохранившего отзвуки санскрита, вобравшего в себя дивную музыку эллинской речи, не отринувшего церковно-славянского, запечатлённого буквицами Кирилла и Мефодия божественного глагола.

Святители русской земли,
Святые Кирилл и Мефодий,
Вы свет лучезарный зажгли
В великом славянском народе.

Четверостишие это вошло в мою память со страниц дореволюционной, ветхой-ветхой хрестоматии, вошло тогда, когда я не ведал, кто такие Кирилл и Мефодий...
Не многие народы могут сказать, что они обладают собственной азбукой, собственным алфавитом. В Европе только три алфавита – греческий, латинский и наш славянский, наш русский, удивительно сотворенный гением единокровных братьев алфавит.
– Чти, – говорит мой дед, усаживая меня за раскрытую, украшенную красной строкой книгу, за святое благовествование, сиречь Евангелие от Иоанна.
«В начале бе Слово, и Слово бе к Богу, и Бог бе Слово. Сей бе искони к Богу: Вся Тем быша, и без Него ничтоже бысть, еже бысть. В Том живот бе, и живот бе свет человеком: и свет во тме светится, и тма его не объят».
Не запинаясь, радуя благоговейно внимающего деда, прочёл я первые строки Священного Писания.
– Анисья, ты слышишь?
– Слышу. 
– Добро, что слышишь...
– Ты покорми внука-то.
– Пока нечем кормить-то. Вчерашние гости всё подчистили. Ни единого блина не осталось.
– Не жалей.
– А я и не жалею. На доброе здоровье.
Дед привстал со скамьи, потянулся к божнице, достав спички, засветил висящую на медных цепях лампаду, виднее стали лики святых, выделялся лик Микулы Маврикийского, покровителя всех землепашцев, каждого крестьянского двора.
– Господи, прости меня, грешного...
– Сперва у людей попроси прощения, – не утерпела, прервала покаянное слово своего благодетеля высунувшая себя из-за ситцевой занавеси Анисья Максимовна.
– А и правда, – соглашается дед.
– Чай нынче прощёный день, Прощёное воскресенье, все друг другу каются, просят прощения.
Я вознамерился запечатлеть тот или иной особо памятный день из моего давнего деревенского бытия, с Божьей помощью, как говорили предтечи, я попытаюсь воссоздать, по возможности, достоверно картину того особо памятного дня, без которого невозможен мир, невозможно согласие. День этот стоит между разгульной Масленицей и Великим постом – да будет нетленен он, да возродится он в душе всякого человека, ибо нет ничего выше всепрощения, сам Всевышний – только попроси – милостиво простит – самые тяжкие прегрешения...
– Прости меня, Анисья.
– И меня прости, – Анисья тянется к ситцевой занавеске, утирает ею застлавшие глаза покаянные слёзы.
– Марья, – обращается она к моей матери, – прости меня.
Мать только что возвратилась с улицы, ходила за водой, полные, снятые с коромысла вёдра поставила на залавок. Вроде можно передохнуть, но – какой отдых! – на дворе ревёт не доенная, не поенная корова, мычит подросший огненно-рыжий бычок, овцы с ягнятами подают свой голос.
Я умалчиваю, ничего не говорю о падчерице моей родительницы, о тихой, совсем неслышной Нюрыньке, той Нюрыньке, что будучи малой девочкой нянчилась со мной. Она догадалась, слезла с печи, обулась, оделась и – на двор, к корове, к бычку, к радостно подпрыгивающим ягнятушкам, дабы утешить их страждущие душеньки.
Не дал бог счастья – так многие говорили о Нюре-Нюрыньке. Упав с орешины, получила она увечье, охромела, всю жизнь мучилась, старалась скрыть хромоту, особо мучилась, когда стала взрослой... Я виноват перед своей нянюшкой. Проживая в Волгограде, я ни разу не был на её могиле, только со слов брата Арсения знал, что она похоронена на одном из волгоградских (в ту пору сталинградских) кладбищ.
В день Прощёного воскресенья я мысленно переношусь к теперь уже безымянной, никому неведомой могиле, прошу прощения у позабытых всем миром ещё не истлевших косточек...
– У бабушки попроси, – надоумила меня моя родительница.
– Чего?
– Прощения, – говорит она и незамедлительно падает в ноги своей своенравной свекрови.
Я тоже падаю в ноги – перед бабушкой-то я был виноват, я ведь потерял её калошину.
Простила Анисья Максимовна, прегрешения все мои простила.
Вышел на улицу, на улице свежо, лёгкий морозец прихватил размокшие мятюжины, тоненько застеклил подоконние лужицы, оскалился свисающими с каждого двора сосульками, сделались хрустальными развесистые берёзы, тронь – они издадут хрупкий звон, похожий на звон утренней синички-сестрички. Попробовал по заклёкшей мятюжине, по её стеклянному кружеву пройти в огород к яблоням, радовался, когда мои чёсанки с надетыми на них блестящими, как грачиными крылья, калошами, не увязали, скользили по хрустящему насту, по его самобраной столешнице. Заметно охладевшая, утратившая свою нахрапистость зима, надо полагать, понимала, что дни её сочтены, но сдаваться не сдавалась, надумала припугнуть – кого бы? – ощутимым утренником, ощутимым морозцем.
Утренник не придержал (не мог придержать!) прибыль ровно разлитого, похожего на весеннее половодье света, проснулись, слышней заговорили запахи, чуялся дух близко идущей весны, отошли, очнулись яблони, их пучок, их почки крупнели, виднее каплюжились, до умиления радовали, сладко дышали затёкшим янтарным клеем вишнёвые заросли, они вплотную продвинулись к нашей бане, может, потому так рано ожили, оттаяли... Оттаяла малина, смородина, стараются показать себя, вылезть из-под снега, из-под горбато возвышающихся сугробин.
Обласкав широко открытыми глазами те же яблони, те же вишенки, я вышел к замятюженным присадкам, увидел заячьи орешки, косоглазые огородники не унимались, трусливо лакомились оттаявшей зеленинкой, размякшей кожицей обрадованных потеплевшим солнцем присадков (саженцев).
А солнце и впрямь потеплело, оно всё так же бело круглилось, но с каждым днём становилось общительней, добрее, оно легко подминало под себя наметённые за зиму сугробины, поднималось над ними, одаряло ровную снежень неоглядного поля ослепляющим блеском. Если б кто знал, если б кто ведал, как заманчив этот ослепляющий блеск, он – 
как жар-птица на ровно стелящейся снежени.
Возвратился к бане, к её тускло взирающему на изваянье подмоченной зимы окошечку, вспомнил о берёзовых вениках, навязанных отцом (отец любил париться) и развешенных над заваленным землёю потолком банного сруба.
Всяк знает, всяк ведает, как жарко горят, как здорово полыхают берёзовые веники, их жгут не только в Прощёное воскресенье, жгут на исходе свадьбы, провожая невесту в дом жениха...
Стащил два веника и, прихватив салазки, примчался к Церковному взвозу.
Белое, ничем не омрачённое солнце, заметно снизилось, снижаясь, оно увеличивалось в размере, становилось как бы близким, участливым ко всему, что происходило на земле, оно видело, как над нащепами саней трепыхалось соломенное чучело, как это чучело придвинулось к укатанной, круто падающей с высокого взгорья дороге. Рядом с чучелом восседал Василий Бугрышов, ведомый всему селу гармонист, он жил неподалёку от Церковного взвоза.
В Красном Осёлке было два хорошо известных гармониста – Василий Бугрышов и Сергей Железнов, ни одна свадьба, ни один праздник не обходились без их участия, один, как я успел оповестить, проживал неподалёку от Церковного взвоза, другой – Сергей Железнов – жил в конце, можно сказать, поблизости с нашим полудомком. В моей памяти оба гармониста запечатлелись удивительно зримо, до мельчайших подробностей. Невысокий, кряжистый, с немного удлинённым, грубо вылепленным лицом Василий, Вася, как его все звали, и совсем непохожий на своего соперника кудрявый, голубоглазый Сергей. Разнились они и по своему социальному положению, Сергей был из бедняков (кстати, он доводился братом уже как-то упомянутому мной Фёдору Железнову), ну а Вася был из зажиточных, дом, в котором он проживал, покоился на кирпичной кладовой, зеленея железной, с длинными водостоками крышей.
Он припал к ладам своей гармони, припал не одними пальцами – 
всем своим существом, он как будто прислушивался, что скажут перламутровые пуговки ладов, – на что-то тихо-тихо пожаловались, хныкнули. Опущенная голова приподнялась, откинулась к воротнику добротной, умело сшитой шубы, устремились к небу широко открытые глаза, они черпали блёклую синеву вечереющего дня.
– Вася! – это ватага бегущих к взвозу слободских девушек окликнула своего гармониста, среди них я увидел Аннушку, свою двоюродную сестрицу.
Было ли, нет, не было в Красном Осёлке ни одной девушки краше нашей Аннушки, высока, статна, а лицом похожа... На что похожа? На утреннюю зарю, что нежно розовеет на непорочной белизне только что выпавшего снега.
– Ты что тут делаешь?
Аннушка знала, что я собрался «жечь» Масленицу, и спросила просто так, от нечего делать.
– Он в баню к дьякону прикатил, попариться надумал, – лукаво съязвила одна из девушек, посмотрев на мои уворованные веники.
Гаркнула гармонь, в морозно стынущем воздухе отчётливо слышался, поначалу задорно возвышающийся, голос, потом плавно снижался, чтоб, переливаясь, мелодично разлиться по вечереющему дню, по Прощёному воскресенью.

Ты прощай, прощай,
Наша Масленица.
Ты прощай, прощай,
Наша широкая.
Ты не в середу пришла
И не в пятницу,
Ты пришла в воскресение,
Всю неделюшку веселье.
Ты пришла с добром,
С хмельным пивом и вином,
С блинами, пирогами
Да со оладьями.

Пели, чётко выговаривая каждое слово, хороводом прохаживаясь вокруг стоящего на санях гармониста, уж больно голосистые молодушки, прихлопывая в ладоши, они как бы помогали гармонисту взять нужный такт, лад, без которого любая песня бескрыло никнет...
Сколько времени, возможно, часа два хороводились, прощались с Масленицей слободские красавицы, а когда стало смеркаться, они припали к нащепам саней, расселись под крестообразно раскинутыми руками соломенного чучела, что вскорости было подожжено, что воспылало своей быстро сгорающей соломой, от неё-то я и воспламенил высоко приподнятые веники.

V

Великий пост... А и впрямь великий, семь недель, от Масленицы до Пасхи, тянется обет добровольно взятого на себя воздержания. Через много-много лет я благодарно вспоминаю тех, кто в самую раннюю пору умерил мои желания, уберёг меня от соблазна оскоромиться, чёрствый кусок ржаного хлеба, его размоченный в кипятке сухарь питал мои мальчишеские и отроческие дни... Четырнадцать великопостных дней, две недели прошло от Прощёного воскресенья, говорят, уже прилетели грачи, а в огороде под яблонями, под их стволами на выглянувшей из-под снега, осыпанной прошлогодними листьями земле, синё каплюжились первые горицветы, первые подснежники.
Моя родительница, мать моя во все годы своей жизни далека была от какой-то лирики, от несвойственного утруждённому человеку проявления часто беспричинного умиления. Утруждённый человек таит свои чувства, он сдержан, сдержан в нежности, в любви, даже в благодарении. И уж никак я не мог подумать, что мать моя углядит вышедший из-под снега подснежник, тот самый горицвет, что робко синел в наполненном колодезной водою граненом стакане.
– Присядь, – давясь невыплаканными слезами, проговорила мать.
Я ослушался, не сел. И тогда-то – как каплюжины из-под крыши – полились слёзы, они вербно светились, хотя до Вербного воскресенья было ещё далеко.
К ногам матери придвинулся только что вернувшийся с улицы кот, мне подумалось: отпихнёт, не отпихнула, родительница не обратила внимания на рыжего мурлыку, она завороженно глядела на синее, едва приметное дыхание горицвета.
Пожалуй, впервые в жизни я ощутил жалость, нет, не к горицвету – к человеку, что так мучительно, так страдальчески бился на оголённом льду несуразно сложившегося семейного быта.
Моя родительница, мать моя, не ведала, не знала она какого-то про-
света в длинно растянувшейся ночи, пожалуй, только синее дыханье рано воспрявшей весны могло утешить неизбывную боль чуткой ко всякой несправедливости, одиноко тоскующей души.
– Марья, подставь таз, – это Анисья Максимовна, это она попросила подставить таз под шлёпающие по полу, тяжело падающие с потолка каплюжины.
Мать не трогается с места, она не слышит поданного голоса, она недвижимо сидит на грубо сбитом табурете, нависшими на ресницах слезами слепо глядит на погруженный в колодезную воду подснежник...
– Ты не знаешь, не хочешь знать, какие я муки перетерпела. Да и сейчас терплю, – мать берёт меня за руку, приближает к себе, я не противлюсь, мне охота знать, какие муки она терпит...
– Родила я тебя не в пору, не вовремя, по всей Волге голод свирепствовал, такого голода отродясь никто не знавал, не ведал, осиновую кору толкли в ступе, кипятком её обваривали вроде каши ели, брюхо набивали. На какое-то время успокаивали себя, ублажали, а опосля – запором мучились, брюхо начинало дуть. Ты, чай, знаешь Трофима Филинова (я много раз видел живущего почти на самой Папорти Трофима), наелся он, набил кишки и – умирать собрался, настоятеля просит привести. А настоятель-то, где он? – в Великовском – поскору не сходишь, не приведёшь. «Может, за попом сходить?» – говорит Ефросинья, баба Трофима, она не больно крепко за веру-то свою держалась. Сходила за попом, отец Анатолий не отказался, но видно было: без охоты пожаловал, не по вере человек-то. Попытал – коли захворал, коли боль ощутил, не наелся ли какой нечисти? Трофим молчал, он вправду на тот свет собрался и ничего не хотел, окромя очищения души своей. «Уж больно грешен я, батюшка...» – «Один Бог без греха», – успокаивал отец Анатолий лежащего на передней лавке Трофима. Успокоил, утешил, человек утихомирился, приготовился на тот свет уходить.
Мать прервалась, глянула на затёкший, подмоченный шлёпающими каплюжинами потолок, потом легко встала, вытащила из-под кровати медный таз, поставила его посреди избы, там, где мокрели дощатые, натёртые речным песком половицы.
Я нетерпеливо ждал возобновления прерванного рассказа. Хотелось знать, как это собравшийся на тот свет человек задержался, остался на этом свете.
– А так вот, – откликнулась на моё недоумение моя родительница и, немного помолчав, продолжила свой рассказ.
– У Трофима-то не то в Осташине, не то в Белозерихе родственник был, прослышал он, какая напасть сотворилась, и – немедля притопал, побоялся не застать. Застал. «Плохо тебе?» – спрашивает. «Плохо, – отвечает Трофим, – останные минуты доживаю». – «Может, встанешь?» – 
«Что ты, я ног-то уже не чую, глаза только что-то различают». – «Я святой водицы принёс, может, пригубишь?» Пригубил. И – сразу ожил, бледность с лица зачала спадать, глаза прояснели. А вскоре человек на ноги встал. Отец Анатолий до сих пор не может простить себе свою поспешность, негоже получилось: особоровал, отпустил грехи, а тут – на тебе! – чудо произошло...
Я не мог не знать о чудодействе святой воды, сама рассказчица не единожды исцеляла себя этой водой от всякой хворобы, от всякой немочи...
– А ты ведь тоже чуть было не умер. Родила я тебя худющего. Рука, нога по соломинке. Поутру родила, думала, голос подашь, не подал, при рожденьи-то всякий младенец голос подаёт, о своём появлении возвещает, а ты не возвестил. А коли на кровать тебя положила, двигаться перестал, неживым сделался, только слёзы из глаз текли... Дедушка твой с улицы пришёл, лампаду засветил, стал молитву творить. Долго творил, долго стоял перед божницей. Не знаю, не могу сказать, за здоровье али за упокой усердствовал, наверно, за здравие. Дедушка-то любит тебя...
Недолго, не больше получаса слушал я горестное повествование о своём – не очень-то желательном – появлении на свет, тянуло на улицу.
– Ты бы снег с поветей покидал, – попросила меня – да так ласково – 
подобревшая мать, я не мог ослушаться, я готов был поскидать – и не только с поветей – со всей крыши нашего двора – тяжело навалившийся, подтаявший снег.
До самой павечери, до того часа, когда стал чувствоваться, стал прихватывать лёгкий заморозок, я кромсал деревянной, широкой, как отцовская ладонь, лопатой податливую, ещё не застеклевшую залежь снега. Были минуты, когда я прерывался, выпускал из рук лопату, поднимал 
голову, стаскивал с поднятой головы великоватый малахай, слышал, как припекающее солнце по-весеннему нежно гладило мои волосы, торопливо набегал ветерок, он холодил взмокшую от пота спину, не давал долго пребывать в созерцании пейзажа уже попятившейся на задворки зимы, принуждал к труду, не снег – глыбы белого мрамора тяжелили ладонь деревянной лопаты. А тут ещё петух, наш петя-петушок, на-
думал вознести себя на повети, огненно-красный, ряженый-разнаряженный, с большим, покосившимся на левый бок гребнем, он решил оповестить всю вселенную о пришествии первого дня весны, закукарекал. А опосля что-то сказал курице, а курица – всей улице похвасталась о только что снесённом яичке...
Говорят, петухи поют к перемене погоды, но какой-то перемены не чуялось, светило, припекая, сошедшее с полдён солнце, небо без единого облачка, оно жидко светило, и только к павечере на закате солнце угрюмо побагровело, закатная заря предвещала возвращение вьюги-завирухи, зима подобру-поздорову не уходит.
Спрыгнул – не петух – я спрыгнул с поветей на бугристо лежащую у ворот соломенного двора снежную надуль, по колено увяз, но не ушибся, только снег в чёсанки набился, тая, он холодил ноги.
Почему-то захотелось пробежаться по улице, спуститься в исходние огороды, по павечере, как-то это всегда бывает в начальные дни весны, свежо и молодо благоухают вишни, сливы, очнувшись от длительного зимнего забытья, они зазывают к себе болтливых сорок, сороки бесперечь сыплют свой горох, и мне кажется, не пучок – сорочий горох осыпал утопшие в снегу яблони.
– Где ты был? – обеспокоенно спросила моя родительница, когда я уже по сумеречи приволокся на порог своего полудомка.
Где я был? Был в огородах.
– Что ты там делал?
– Сорочий горох собирал...
– За тобой Овдотья приходила.
– Какая Овдотья?
– Та, что в мокром подоле принесла.
Я догадался, что за Овдотья за мной приходила, но не смог догадаться, почему вербно светились на материнских глазах слёзы, почему они неудержимо лились на синюю искорку окунутого в гранёный стакан горицвета.

VI

Евдокия весну сряжает, снег плющит. Ежели Евдокия красна – и весна красна. Ежели Евдокия мокрая – лето будет гнилое. У Евдокии – 
вода, у Егора-то – трава... Так из рода в род, из поколенья в поколенье переходят выверенные самим временем приметы. Совсем недавно приметы эти были преданы забвению, они вызывали в лучшем случае снисходительные улыбки у наделённых высокими званиями учёных мужей, в худшем – осуждение, огульное обвинение свековавшего всю жизнь в общении с окружающей природой землепашца, поселянина в невежестве, в преклонении перед тёмными силами.
Родилось новое видение, новое мировоззрение.
– У Ёгора-то песня-то какая идёт! – не замедлила оповестить наш свечеревший полудомок неслышно ступившая на его порог Анюша-Анюшенька, соседка наша, в любой час дня и ночи гостья.
Никто, ни Пётр Матвеич, ни Анисья Максимовна – да что Пётр Матвеич, что Анисья Максимовна – даже мать, даже отец ни единого не проронили слова, глаз не подняли, стыдно было.
Анюша-Анюшенька сама смутилась, лучше бы промолчать, ничего не говорить, а раз так, осведомилась: обгулялась ли наша корова, наша Жданка?
– Обгулялась, Анюшенька, обгулялась.
– А доит как?
– Гоже доит. По восемь кринок за сутки.
– Бычок-то растёт?
– Растёт, Анюшенька, растёт.
Я не слышал, чтоб Анисья Максимовна так охотно отвечала на вопросы (какое кому дело, обгулялась, чья-то корова али не обгулялась?), наверно, не хотела бередить свою душу песнями, что слышались из дома непутёвого сыночка, последыша, горько глянула на Петра Матвеича, старик не находил места в своей избе, в своём доме, уходил в чулан, но в чулане долго не мог быть, возвращался к столу, открывал солоницу, мял соль в пальцах, вроде искал какого-то дела...
– Что ты как потерянный ходишь-бродишь? – попыталась урезонить обеспокоенного старика Анисья Максимовна.
– Молчи!
Приходилось молчать. Басёная Анюша-Анюшенька тоже молчала, а вскоре посчитала убраться восвояси, в свою горенку.
– В Великое говенье, в Великий пост горланить песни! Да это же уму непостижимо! – проронила своё слово моя мать, моя родительница.
А и впрямь непостижимо уму, не токмо по селу, по всей Руси такого не бывало, может, потому-то ткнул меня в бок брат Арсений, предложил сходить...
– Куда?
– К Ёгору.
– Почто?
– Послушаем...
Я знал, что не только петь, но и слушать чьё-то пение в Великий пост – тяжкий грех.
– А скворцов ты слушаешь?
– Скворцы-то ещё не прилетели...
– Скоро прилетят.
Согласился. Не одетый, в одной рубашонке очутился на пороге капища, так звал дед поставленную на задворках избу, рядом брат Арсений, он молчит, он уставился в портрет Сталина, наверно, впервые увидел изображение достойного продолжателя дела Владимира Ильича.
– Вам что, милостыню подать? – резво вопросил Ёгор Петрович, кинув свои маленькие, с нависшими веками глаза в нашу сторону, на неплотно прикрытую дверь.
– Дунька, подай! – обратился он к безмолвно пребывающей за дощатой перегородкой жене Авдотье.
Брат растерялся, недоумённо глянул на меня, но ничего не сказал, не дал хотя бы намёка, что предпринять, что делать. Выручила Авдотья, она выглянула из-за перегородки, приветливо улыбнулась и ласково предложила пройти в свой чуланчик. В чуланчике, разговаривая с нарядными, купленными, должно быть, за немалые деньги, глазастыми куклами, сидела на чисто вымытом полу дочь Авдотьи Полюшка.
– А у мамы нынче день рождения, – не преминула оповестить похожая на своих куколок, золотоволосая любимица Ёгора Петровича.
Со временем я более подробно расскажу о несчастной судьбе этой рано ушедшей из жизни свидетельницы моих давних детских проказ, а пока я вожделенно смотрю на золото её волос, на её рассаженных по игрушечным стульчикам куколок, смотрю не без зависти, я и мечтать не мог о купленных игрушках, даже коньки у меня и те самодельные, вытесанные из дубового полена...
День рождения... И у меня день рождения. Но я не хочу, чтоб кто-то знал о моём дне рождения.
– А папа купил маме подарок, – сообщает не без гордости за свою маму хозяйка глазастых куколок, – хотите покажу...
Подошла к застеклённому, уставленному чайной посудой шкафу, раскрыла нижние дверцы.
– Смотрите...
Ни меня, ни моего брата не могла удивить ещё не опробованная швейная машина, видели такую, правда, её ослепительно сияющее колесо не могло не привлечь внимание, непонятным, золотом выписанным словом – Singer.

Как родная меня мать
Провожала,
Так и вся моя родня
Набежала, 

– грохнулась, хлестнула по моим разлопушившимся ушам бодро сложенная, не раз уже слышанная песня.

Хоть с попом, хоть с кулаком
Вся беседа –
В брюхо толстое штыком
Мироеда.

Я не знал, что такое мироед, но я видел плакат, на котором изображался красногвардеец втыкающий свой штык в толстое, мячом раздутое брюхо...
– Глянь, грачи прилетели!
Ах, какая она счастливая, эта Полюшка, – грачей увидала...
– И вправду, прилетели, – глянув в оттаявшее окно, раздумчиво проговорила чем-то опечаленная Авдотья.
Не удержался. Прилип широко открытыми глазами к стеклу окна, что солнечно блистало, играло шустрыми зайчиками, и надолго замер.
Важные, аспидно-чёрные, умаянные долгой дорогой, грачи расхаживали возле колодца, хорошо понимая, что поторопились, рано возвратились к своим остуженным зимними холодами, нехочь покинутым гнёздам. Ранний грач, ранний прилёт птиц предвещает раннюю весну, но бывает и так, те же грачи, те же птицы опережают приход весны, тогда случаются непредвиденные бедствия, придержанные ещё не ушедшей зимою, хлещущие нестихающими ветрами морозы побивают всякую живность, стекленеют деревья, леденеют набухшие, готовые откликнуться на тепло, каплюжно нависшие почки. И всё-таки нет такой силы, которая смогла бы пересилить пусть придержанное, но неудержимое шествие, если не тепла, так света, березово розовеющей весны.
– Вы что там углядели?
Я отлип от оконного стекла, оглянулся, увидел привставшего над заставленным бутылками столом Ёгора Петровича, услышал те же вопрошающие слова: раз обращенные к нам:
– Что вы узрели? Что углядели?
– Весну-красну, – ответила умиленная аспидно-чёрными птицами, сама похожая на весну-красну, золотоволосая Полюшка.
– Поругай мать! – приподняв залитые сорокаградусным зельем, похожие на захолонувшие каплюжины бесцветные глаза, обратился ко мне хорошо ведомый мне сиделец той самой лавки, что разместилась в кладовой Филимоновны.
– Ты что, с ума спятил? За что он будет мать-то ругать? Да кто, какой сын осрамит себя такой непотребью, таким глумом! – попыталась урезонить падкого на всякое грязное слово сидельца, продавца немудрящего кооперативного товара.
– Давай говорить о деле, – предложил не обративший никакого внимания на моё существование, впоследствии весьма деятельно проявивший себя как непримиримый борец за построение бесклассового общества, Григорий Николаевич Спиридонов, Буртас по прозванию, по известному всей округе, до сих пор не забытому моими односельчанами прозвищу.
Думается, не отступлю с избранной колеи, не нарушу той достоверности, без которой не может быть какой-либо летописи, ежели к своему детскому созерцанию присовокуплю умствование уже пожившего человека. Широко открытые глаза детства да не омрачит липкая горечь усохшей полыни...
Три брюквенно оголённых, старательно выскобленных головы, по размеру, по форме они были не одинаковыми, маленькая, с низким лбом и большими, как оладьи, оттопыренными ушами голова Ёгора Петровича, крутолобая, блестящая рано обозначившейся лысиной голова лавочного сидельца Ильи Петровича Филинова, приплюснутая голова Григория Николаевича, головы эти кружило не только выпитое вино, – провозглашенное XIV съездом партии большевиков и успешно проводимое по всей стране наступление на кулака, сиречь на состоятельного, только что вставшего на ноги после разорительной продразвёрстки, мужика-производственника, бережливого труженика, создание якобы на добровольных началах коллективных хозяйств, осуществление не на словах – на деле построения социалистического общества, хмельней всякого вина, всякой рыковки будоражило, лихорадочно горячило отравленные ядом непримиримой классовой борьбы озлобленные умы, не способных к созиданию, враждебно вставших супротив миролюбиво устроившейся после небывало кровавой смуты, пусть не очень приглядной, но всё-таки сносной жизни.
«Давайте говорить о деле», – слова эти застряли в моих ушах, мне хотелось знать о каком деле будут говорить непостижимые для моего детского восприятия что-то замыслившие люди.
– Решения XIV съезда партии, речь генерального секретаря партии товарища Сталина, выступления соратников Сталина нацеливают всех активистов к незамедлительным действиям на фронте обуздания частнособственнических инстинктов, провозглашенная в своё время экономическая политика изжила себя...
Так начался подслушанный мной и встревоживший моё чутко настороженное восприятие деловой разговор, не погрешу, ежели скажу о своей подавленности, я ведь не раз слышал слова деда о пришествии Антихриста, правда, я не мог вообразить вышедшего из преисподней врага рода человеческого, но грозно извергающий градобой малопонятных слов уже успевший проявить себя активист, видимо, не зря получил прозвище Буртас, буртасы – проклятое Богом, некогда обитавшие по берегу Волги племя, так говорил дед, так говорили старые люди...
Забыл про грачей, напомнил о них брат Арсений, он не прислушивался к грозно извергаемым словам, не отрывался от оконного, тронутого лёгким морозцем окна.
– Слышат они...
– Кто они?
– Грачи.
– Что слышат?
– Мороз.
Брат глянул на меня, дал знак, чтоб я приблизился к порогу, скорее уносил себя на улицу к стеклянно позванивающим сосулькам. Унёс. И не к сосулькам, к неостывшим кирпичам всегда желанной хранительницы неразгаданных тайн, нашей русской печи.

VII

– Пойдёшь весну кликать?
– Ещё бы не пойду! Пойду.
– Приходи на Гривку.
Пришёл на Гривку. Увидел закрытую на замок кузницу, на погребице увидел стойло, в которое заводят лошадей, когда их подковывают, и не увидел того, кто позвал меня, сверстника-ровесника, не увидел, где он, где? Куда он девался?

.....

С годами всё чаще и чаще бываю на кладбище своих односельчан, кладбище раздвинулось, стало намного шире, но оно тесно, железные ограды могил стоят впритык, не протиснуться, не пройти. Добро, если окольные тропинки. Окольной тропой пробираюсь к деревянному, повитому буйным хмелем кресту. Под крестом покоятся отец и мать. Перед отцом я вроде ни в чём не виноват. Виноват перед матерью. Прошу прощения, опускаюсь на колени, низко-низко клоню голову.
– Не убивайся. Не казни себя, – слышу жалостные, протяжно пропетые слова. Слова эти могла пропеть только мать, только она умеет так убаивать, так участливо утешать. Но она... Что она? В какой день? В какой час? Припоминаю день. И не припомню часа.
– Ты куды уходишь? – спросила меня моя родительница, когда по какой-то надобности я решил отлучиться от её постели, от её предсмертного ложа. Сказал, что скоро возвернусь.
– А ежели не застанешь?
– Кого?
Промолчала. Удержалась от ответа. Прикрыла вошедшее в избу раннее утро своими веками, их ресницами, А я тихо-тихо взялся за скобу двери, тихо спустился с крутого моста, вышел на улицу. Оно не забылось, не ушло из памяти, раннее, осыпанное блескучей росой утро, зато сразу забылась, ушла из памяти оставленная на придвинутой к стене кровати, одиноко скорбящая мать. Почему-то привиделась изба Ёгора Петровича, колодезь привиделся, яблоня у колодца. Кстати, колодец цел, но он очутился под крышей добротного двора, брат Арсений прикрыл, он обжил то место, которое некогда оставил без какого-то сожаления Ёгор Петрович.
Да, время, оно меняет не только поколения живущих на земле людей, одних тихо сводит в могилу, других ставит на ноги, но неузнаваемо меняет, вернее, преобразует лик земли, не осталось когда-то проторённых моим дедом, моей бабушкой тропинок, да и моей-то тропинки не осталось. Иду чужой стёжкой-дорожкой, иду мимо кельи, в которой не так уж давно я укрывался от превратностей жизни, от их напасти, в которой оправлялся после тяжелой операции, но не это приостанавливает меня, мне больно, что келья осталась без призора, задралась толь на крыше, обнажились доски, видны стропила...
Рядом с кельей, отножисто разломясь, не так уж давно, возвышалась среди тесно возросших яблонь радующая своей сладостью дулина.
Невольно глянул на обжитый муравьями трухлявый пенёк, ощутил на губах сладкую горечь полыни. Полынь росла неподалёку, пробилась возле кельи.
Когда-то, не задумываясь, по стволу, по листве я мог определить разновидность любой яблони, легко узнавал садчину, боровинку, украинку, анис, рахманку и, уж конечно, налив, красный, серый, у всякой яблони своя осанка, свой, как говорят, завзятые садоводы, паспорт. Длительное пребывание в городе, его железобетоне притупило во мне то чутьё, которое присуще любому сельскому мальчишке. А и впрямь я мог услышать едва уловимое дыхание подорожника, увидеть его посошок, мне кажется, что я видел, как цветёт папоротник...
Всякая стёжка-дорожка тянется к иной стёжке-дорожке, более приметной, я и не ощутил, как оказался возле хорошо памятного сосенника на взгорье, именуемом Курочкой, тут-то я приостановился, удивился, что взгорье осталось таким, каким оно запечатлелось в самом раннем мальчишестве. Плачущая смолой-живицей, старая уродливо-мослатая сосна, она вроде не изменилась, всё так же крепко держится за глинисто-известковое взгорье. Да и поблизости вроде нет никаких изменений. Спускаюсь к укрытой привольно разросшимся хлюпким ольшаником речушке Круголке, примечаю привольно раскинувшие свои коряжистые ветви стародавние вётлы. В пору моего мальчишества они были такими же могучими, как и сейчас, создаётся впечатление, что годы не властны над их высоко взметнувшейся купиной, да и сама речушка вроде осталась такой, какой я её видел полстолетия назад, воркующей, торопко бегущей, рассказывающей свои родниково освежающие сказки.
Без особого труда, по перекинутой жёрдочке перебрался, как у нас говорят, на ту сторону, очутился на поляне, приостановился. Боже мой, за что, за какие заслуги дано мне великое наслаждение блаженно созерцать творение, нет, не человека – того, кто выше человека, кто искусней человека.
Поляна невелика, потому, наверное, и безымянна, потому, наверное, и не попала на глаза заблудшей коровы, её пастыря. По пояс вымахнувшая, увлажненная обильно выпавшей росою, непримятая трава, слышно – да, слышно! – как благовестят, как росисто-влажно позванивают колокольчики, умилённо светятся кукушкины слёзы, рассыпается 
мышиный горошек. И конечно, мухотные, схожие с круто сваренным и ровно разрезанным яйцом ромашки...
И всё-таки не трава, вернее, не одна трава придаёт поляне очаровывающий, полный непостижимого таинства, завораживающий облик. Поблизости на взгорке возвышаются любезные всякому русскому человеку, уже не молодые – какая молодость! – преклонного возраста берёзы. С возрастом меняется обличье не только разумных существ, но и неразумные существа, скажем, берёзы, с каждым годом преображаются, молодые молодеют, старые – старятся. И что удивительно, всякое дерево как-то переживает свой возраст, такие человеческие чувства, как грусть, печаль, тоска, свойственны и неразумным существам. Много повидавшая и много пожившая берёза как бы тяжелеет, опускает почти до самой земли падущие зелёной листвой, дугой согнутые ветви, да и ствол её весь запятнан, весь обожжён горючими слезами. Эти-то слёзы и одушевляют поляну, придают ей непостижимое таинство.
Войдя на большую дорогу, на трассу, как сейчас принято говорить, я стал голосовать, хорошо зная, что мой голос – рано или поздно ли – привлечёт внимание сердобольного водителя какой-нибудь колымаги. Так оно и случилось – привлёк.
Возвратился на другой день, боялся за мать, но не думал, что случится беда. Вспомнил тревожно пропетые слова:
– А ежели не захватишь...
Не захватил. Ушла. Отошла.
– Ты к Енюшке не заходил? Зайди. Он звал тебя весну кликать...
Пробираюсь между могильными, впритык стоящими оградами, подхожу к глыбе белого мрамора, к барельефу своего сверстника-ровесника с детства, к его приподнятой наподобие светильника кисти, сверстник-ровесник с детства пристрастился к живописи, стал живописцем, но не получил признания, не смог выбраться из нищеты, безвестно сгиб.

Весна красна,
На чём пришла?
На чём пришла, приехала?

Это сверстник-ровесник, это он вопрошает весну-красну, и весна-красна отвечает:

На кобыле вороной
С сохою, бороной!

– Ты слышнее пой, слышней кричи!

Я и старался, кричу так слышно, что прилетевший на проталину воробей удивлённо уставился на меня, на какое-то время придержал своё чириканье, зато неожиданно громко, заверещала сорока, весну учуяла, горох свой по всем проталинам рассыпала.

VIII

На третьей неделе Великого поста, когда перестают задираться морозы, вольготно чувствуют себя рано прилетевшие грачи. Уже не дед и не бабушка, грачиный крик будит меня, зовёт на улицу, к прихваченному лёгким утренником, ещё не растаявшему снегу. Но опять беда, опять я не могу ступить по стеклянно похрустывающему насту, мать припрятала, уложила в свой позванивающий нутряными запорами сундук мои дарёные чёсанки с ещё не поблекшими грачино сияющими калошами.
– И не проси, и не хнычь – не дам!
Мать неумолима, она отмахивается высоко вскинутыми руками от моих крупно выкатившихся, умоляющих слёз.
– Говорю тебе – не дам!
– Ты что, Марья, что ты не уважишь парня-то, чай он не чужой, – вступается за меня озаренная ещё не протопленной печью, сердобольная бабушка, Анисья Максимовна.
– Он хуже чужого, мать свою не признает...
Я перестаю хныкать, я понимаю, что моя родительница права, и уже не мои, её слёзы застилают радующее пригревающим солнцем раннее утро.
Открывается, без скрипа, без надсадного стона обитая – в ёлочку – выцветшими дощечками, подмокшая дверь, в двери показывается дед с двумя ягнятами на руках.
– Белая овца объягнилась, двух жаворонков принесла.
– Каких это жаворонков? – недоумённо вопрошает выглянувшая из чулана всё также озарённая печным полымем Анисья Максимовна.
– А вот каких! – дед бережно опускает на пол краплённых белыми пятнышками, чёрных агнцев, а они и впрямь – как жаворонки, а они дробно застучали ещё неокрепшими копытцами по смоченной капающей с потолка водою оголенным половицам.
– Я ведь баяла тебе, на Сорок мучеников объягнится овца-то, – бабушка старается внушить осчастливленному жаворонками деду, что она слов на ветер не бросает, что её предсказания завсегда сбываются.
– Коли ты баяла?
– На Масленице баяла.
– Не слыхал.
– Ты всю жизнь глухим притворяешься...
– Я притворяюсь?
Назревала словесная перепалка, но Анисья Максимовна посчитала придержать свой язычок за поленницей не тронутых прожитыми годами, удивительно крепких зубов.
После Прощеного воскресенья, с первого дня Великого поста в красном углу нашего полудомка неугасимо теплилась наполненная деревянным маслом лампада, бывали случаи, когда её тихо слезящийся огонёк начинал вздрагивать, тогда-то приподнятые руки бати-батеньки совершали священнодействие, поправляли скрученный из льняных ниток фитилёк, тихо слезящийся огонёк успокаивался, обретал прежний вид, ровно светился перед сумрачно насупленными образами. Вот и сейчас батя-батенька, сняв с себя овчинный полушубок, потянулся к неугасимой лампаде, расшевелил её вербно просиявшую свечу, а опосля, оборотясь к чулану, спросил:
– Онисья, а Яков-то куды задевался?
– Никуды он не задевался. Придёт твой Яков.
– Может, чем обидела?
– Никого я не обидела.
Я обрадовался, что батя-батенька вспомнил прижившегося в нашем полудомке, побывавшего кое-где человека. А он не заставил себя ждать, заявился с рыжим, всхлипывающим кутёнком на руках.
– Лёгок ты, Яков, на помине. Только что спрашивал о тебе, думал, обиделся на что.
– Я не обидчив.
– Хорошо, что не обидчив... Пса-то где прихватил?
– По дороге... Мужик один утопить хотел...
– Ты и сжалился?
– Сжалился, Пётр Матвеич.
– Всякая животина достойна жалости. Во время всесветного потопа сказал Господь Ною: «Вниди ты и весь дом твой в ковчег, яко тя видех праведна предо мною в роде сем. От скотов же чистых введи к себе седмь седмь, мужеский пол и женский», – так повествует Писание, не забыл Господь ни скотов земных, ни птиц небесных...
– Што он, Ной-то, и собак понабрал в ковчег-то, – не утерпела, вопросила не без умысла, невзлюбила она с младенческого возраста ни собак, ни кошек.
– Не токмо собаки, крысы, мыши, всякая чистая и нечистая живность пребывали в ковчеге, так повелел Вседержитель, так он пожелал.
Я не мог пропустить мимо ушей эти слова, я ничего не слышал ни от бабушки, ни от дедушки о Ноевом ковчеге, не мог представить, каков он был, этот ковчег, как могли ужиться в нём волки и собаки, мыши и кошки... Хотел спросить, но побоялся, зная, что батя-батенька не будет зря говорить.
– Ты, Яков, не можешь удружить мне, – промолвил, приподняв закухтевшую в сплошной седине бороду, боготворимый мною старик, – 
продолжи своё повествование о путешествии в полуночные края, к медвежьим берлогам.

IX

– Наберись терпения, Пётр Матвеич, повествование моё займёт много времени, но я постараюсь не злоупотреблять твоим вниманием, хоть мне и льстит всякое внимание, перевелись люди, кои могли бы, умели бы слушать друг друга. Всяк затаился в самом себе, страшится рот открыть, знает: слово не воробей, выпустишь – не поймаешь, на исповедь перестали ходить, знать, время такое, век такой пришёл. Как на духу откроюсь, выскажу себя, исповедь свою явлю перед ликом самой Богоматери, перед её негасимой лампадой.
Не скажу точно, сколько времени, сколько дней и ночей тащился наш товарняк к белым медведям, думается, не меньше недели, не больно торопился, да и куда торопиться-то, не всё ли равно, где отбывать свой срок, а срок-то немалый, на шесть лет и зим осудили меня. «За что?» – спросил я своих судей. «За колокола», – не задумываясь, отвечали судьи. «За малиновый звон», – шутливо отозвался охранявший меня милиционер. А и впрямь, звон этот долго не уходил из моих ушей, даже перестук чугунных колёс не мог приглушить его благовеста. Не запомнил, возле какого полустанка, помню только, неподалёку от Кандалакши нам была предоставлена возможность взглянуть на белый свет, после длительного томления в движущемся узилище многие из нас не могли вынести сияющей белизны еще не сошедшего снега, глаза ломило, да и голову кружило от недоедания, на день полагался всего-навсего фунт заплесневелого хлеба без какого-либо приварка. Правда, у тех, что в лапотки были обуты, в котомках домашние сухари хранились. Я что-то говорил про занавешенного чёрной бородой блюстителя старой веры, могу добавить – сей блюститель подкармливал меня своими сухариками, упас от голодухи. Я упомянул станцию Кандалакша, под Кандалакшей-то нам и вручили пилы, топоры. А вскоре лес валить принудили, с утра до вечера валили. Рук не покладая, спины не разгибая, ежедень, без праздников, без выходных трудили себя, при лесоповале не одну ночь скоротал, на снегу дрогли, из снега жилища себе лепили. Забыл сказать, топоры, пилы вместе с нами с самого Владимира катились, катилась и колючая проволока. Попервь я не догадался, для какой надобности эта проволока, догадался опосля, когда меня вывели на поляну, заставили долбить промёрзшую землю, вбивать в неё выпиленные из макушек сосен стояки, ограждение сами себе возводили… Сам гражданин начальник присматривал. Он-то не на снегу, не на морозе коротал свои ночи, в станционном посёлке притулился, со станции приходил к нам, в меховых сапогах, в меховой куртке, по обличью на цыгана смахивал, из-под шапки волосы чёрные на лоб свисали, и глаза – чёрные-чёрные, нелюдимые, сродни зимней ночи. Как-то раз соизволил приблизиться к моей потёртой шубёнке. Приблизясь, спросил:
– Откуда будешь?
– Из Владимира, – отвечаю.
– За что осуждён?
– За колокола.
– Значит, звонарём был?
– Был, гражданин начальник!
Привалился к сосне, пачку папирос из кармана выволок, предложил закурить. Говорю, что не привычен к куреву, даже на позициях, в окопах уберёг себя от этого зелья.
– А вот от Кандалакши не уберёг…
Отмолчался я, ничего не сказал. Да и что я мог сказать: на все Божья власть.
По Божьей воле полтора месяца не выпускал я из рук увесистого лома, только тогда, когда стало подтаивать, земля стала отходить, выпустил, лопату взял, лопатой копал. Вроде повеселее дело двинулось, проволоку можно было разматывать, к стоякам прибивать. Солнце стало показываться, тепло оттаивало, тепло оживало, цветами первыми радовало. Как-то не утерпел, сорвал один цветок, должно быть, гори-
цвет, подснежник, должно быть, стараюсь удержать, не удержу никак, пальцы мои одеревенели, а он, цветочек-то, как слезинка, что из глаз младеня выкатилась…
Впоследствии пальцы мои помягше стали, к кашкам-ромашкам прикасались, к звону колокольчика припадали, издалека слышали всякий звон. Правда, всё время охранники за каждым шагом следили… Зря следили, убегать никто никуда не собирался, свыклись с колючей проволокой и с охранниками… А если учесть, что мы сами себя огораживали, сами себе зону возводили, и неразумным покажется само намерение совершить какой-то побег. Медведь и тот не уходит из своей берлоги, из своей зоны.
Отвлекусь, о медведе скажу, о его великом разумении, человеколюбии.
На третьем году моего пребывания за колючей проволокой, когда при неусыпном наблюдении гражданина начальника и его приближённых были возведены бараки и другие помещения, спознался я четвероногим обитателем лесной глухомани, с тем медведем, о коем я и хочу поведать. По весне дело-то было. Весна-то, она и в Кандалагу к нам 
добралась, правда, запоздало, но обрадовала перво-наперво горицветом, у каждого пёнышка, на каждой проталине слезился этот горицвет. Одно неудобство, воды много нахлынуло, снежница долго стояла, в лаптях хлюпала. Только к концу мая стала сходить. Тогда-то я и углядел медвежье обиталище, приметил, как выводила своих медвежат заматерелая медведиха. Вроде ничего такого не произошло, увидеть медведя в той же Кандалаге – не диво, но я не о диве, о человеколюбии возвещаю. Четвероногие братья наши по своему нраву, по своей природе преисполнены любовью ко всему живому: не в звере зверь, зверь в человека влез… Так говорить понуждают меня мои наблюдения, на войне, на коей привелось мне быть, я видел, как люди убивали друг друга, убийство считалось подвигом, благословлялось, награждалось. Окончилась война, вроде бы мир на земле должен бы установиться. Не установился. Старые порядки мешали, стали порядки эти рушить, помещиков, дворян уничтожать, опять война поднялась, смута великая сотворилась. Прости меня, Пётр Матвеич, но я как в лесу заблудился, понять не могу, какая провинность привела меня к тем соснам, какие на протяжении пяти лет, пяти зим довелось валить мне? И не одному мне. Многие тысячи людей, владимирских, нижегородских, вологодских было согнано со своих обжитых мест, угнано в полуночные края, огорожено колючей проволокой… Отвлёкся я, соступил со своей стёжки-дорожки, хотел о медведе сказать, о его сопричастности к моей участи.
Я сказал: по весне дело-то было… А весна-то не одними горицветами, многими другими цветами умильно прослезилась по всей глухомани, по всему Заонежью, ко дню Ивана Купалы – купавками осчастливила себя, колокольчиками позванивала. Наверно, колокольчики, наверно, они и постучались своим звоном в медвежью берлогу, в медвежье 
обиталище. Не убоялась, вывалилась медведиха с малыми медвежатами на застланную серебряным мхом поляну. Я поблизости был, со своим напарником под елью затаился, любопытствуем, видим, как лесная боярыня придерживает не в меру строптивых детушек. Думается, чуяла нас, наше дыхание. Слышала.
– Что будем делать? – спрашивает мой напарник.
А я и сам не знал, что надобно делать, когда поблизости такая семейка расположилась.
– Молчи! – говорю. – Не выдавай себя.
И – не выдали. Впоследствии я много раз приходил на облюбованную лесной боярыней поляну и не таясь наблюдал, как резвилась и сама боярыня, и её неразумные детушки.
Куковала кукушка. Пронзительно куковала. Может, потому настороженно замирало каждое дерево, сосна, ель не шевельнулись ни единой хвоинкой, унялась, не моросилась своей листвой, своей дрожью осина. Кукованье кукушки не предвещает какой-то беды, какого-то лиха, но будь готов ко всему, что происходит на белом свете, не зря же насторожились сосны, ели…
Нет, не молонья огненно пала на серебряный мох – из нарезного ствола метко бьющей винтовки вылетела предназначенная для лесной боярыни пуля, гражданин начальник решил поразвлечься, благо он получил из Москвы, из самого с Кремля, предписание, сиречь соответствующую директиву, которая даёт право на ужесточение лагерного режима, на применение оружия.
Так уж случилось, я стал свидетелем пролитой ни в чём не повинной крови, я видел, как приподнялась на задние лапы, как взревела медведиха, мать троих неразумных медвежат. Она не могла понять, что случилось, что произошло, пущенная в лоб пуля затмила её сознание.
– Освежуй, – так сказал гражданин начальник, когда медведиха тяжело рухнула на стихшие колокольчики.
– А что прикажешь делать с четвероногими чадами?
– Передаю в твоё распоряжение.
Не скажу, какой был день, пятница, суббота, скажу только: день этот расшевелил во мне жалость ко всякой животине, обострил боль при виде надругательства над всякой Божьей тварью.
Я не освежевал убитую медведиху, нашлись другие освежеватели, я стал думать, что делать с осиротевшими медвежатами. А они вряд ли понимали, что случилось, что приключилось, какая беда сотворилась на усыпанной сладкой росой поляне. Приткнулись к комлю старой, ещё не поваленной сосны, пытаются приподнять себя, но не могут, когти не больно востры, да и лапы малы, никак не обхватят замшелый комель.
– Гражданин начальник, – обратился я к слуге самого Вельзевула, – разрешите мне проявить заботу об оставшихся сиротами четвероногих чадах?
Усмехнулся, снисходительно окинул меня ледяным взглядом, проговорил:
– Позаботься об выполнении нормы…
Норму на лесоповале никто не выполнял, и выполнить её было невозможно, но я всё же заверил слугу Вельзевула, что данное задание будет исполнено.
– Когда?
– Когда гражданин начальник разрешит взять на довольствие осиротевших медвежат.
– Бери, но не всех… одного.
Возле освежёванной медведихи одиноко возвысился начальственный перст.

В узилище никто не ведает наименование дней: пятница, суббота… Да они, эти наименования, по усмотрению новой власти отменены, нет ни пятницы, ни субботы, есть первый день шестидневки, второй день шестидневки. Сие усмотрение должно увести человека от некогда воспринятого им миропонимания, от Вседержителя, от его творения, возвратить всех нас в низменное состояние, так говорил отец Вениамин в пору моего жития во Владимире. Боюсь навлечь на себя, да и на тебя, Пётр Матвеич, раздражение всё зрящей, всё слышащей нечистой силы, она верховодит. Тому же медвежонку, коего я приволок в лагерный барак, вольно расти бы посредь сосен да елей, тыкаться в брюхо своей косолапой матери, да и ему, неразумному, довелось коротать многие дни и ночи за колючей проволокой. Трудно уяснить, по какой причине гражданин начальник заненастился, стал ещё заметней леденеть глазами, а вскорости куда-то отбыл. Отбывая, пожелал взглянуть на вошедшего в возраст, двухгодовалого медолюба.
– Блюди, – так сказал устроитель заколюченного узилища и, не подав никому руки, спешно удалился, можно подумать, получил отстранение от должности, потому и заненастился…
Приближалась пятая весна моего пребывания за колючей проволокой, по весне, как известно, чуть ли не каждый двор посещает бескормица. Так уж повелось по всей Руси, по всем градам и весям. С приходом нового гражданина начальника лагерный режим ещё более ожесточился, убавился, ужался хлебный паёк, всего-навсего один фунт приходилось на рыло. Не моё словцо-то, моих соузников, само сорвалось с языка-то. Вот ведь как бывает, не только душу, но и язык можно испакостить. Прошу прощения, не только за непотребное словцо, но и за всё повествование, которое близится к концу. По пословице так и должно быть, ежели что-то близится к завершению, к концу, не худо и пословицу вспомнить: на Арать воровать, на Якшень продавать, в Лыскове концы хоронить… В Лыскове-то оказался, как бы по божьей милости. Бог на милость не убог, упас он мои косточки от неминуемой гибели, воскресил их, живой водой окропил, твоим очам, Пётр Матвеич, показал, хочет, чтоб я рассказал, как воскресают мертвецы. Не запамятую, расскажу. Развернусь в тот самый барак, в коем я пребывал много дней и ночей, в коем приручил вошедшего в возраст медолюба. Потайно от нового гражданина начальника сопроводил его в лес, к неповаленным соснам и елям. Ежели б не сопроводил, новый гражданин начальник освежевал бы единственного утешителя всех обитателей злополучного узилища, блока, как привыкла говорить лагерная администрация. Она-то, эта администрация, и учинила повальный мор, даже узаконенный фунт непропечённого хлеба и то перестали давать, довольствуйся одной баландой. И не смей роптать. Не смей занемочь, заявиться в санчасть.
– Сачковать никому не позволю! – так заявил гражданин начальник.
Каждое утро являло ужасающую картину: открываются ворота узилища, в воротах показываются оглобли, в оглоблях – люди, они тянут сани-розвальни, возле саней с той и другой стороны – охранники с баграми в руках, они подают команду, поднимают с нар ещё могущих встать на ноги доходяг, не могущих – стаскивают при помощи багров, как дрова кладут на сани, а опосля впряженные в оглобли люди волокут эти сани-розвальни к разведенному на пустыре костру, к крематорию, как изволил сказать сам гражданин начальник… Случилось так, что мне довелось побывать в крематории. Долго ничего не видел и не слышал, не ощущал ни тепла, ни холода, жизни не ощущал. Вдруг тепло учуял, всем телом, всем существом учуял, но в сознании долго не мог войти, не мог понять, где я, что я, понял только, когда открыл глаза, когда небо увидел, а на небе звёзды дышали, месяц только-только проклюнулся. Удивление нашло и умиление. Показалось, что я не был, не жил на этой земле, на этом свете, что я впервые вижу проклюнувшийся месяц, впервые слышу… Что я слышу? Хруст подтаявшего снега, снег хрустел, хрустел так, как хрустит корка подового хлеба. Потому, наверно, прилипшее к спине брюхо взвыло от недоедания, от лагерного рациона. Недолго пребывал я в удивлении да в умилении, прилипшее к спине брюхо возвратило меня к моим товарищам по несчастью. А товарищи мои, мои соузники лежали поблизости, тлели в ещё не угасшем костре.
Изошёл останной слезинкой, нет, не месяц – явленный ранней весной младенец, а вскоре зоря возвысилась, зоря приблизилась к моему дыханию. И нежданно-негаданно притопал Потап Иванович, такое наи-
менование было дано приручённому и упасённому мной от острой секиры медолюбу, сиречь – медведю.
Не в звере зверь, зверь в человека влез – ещё раз возглашаю эти запавшие в голову слова.
Потап Иванович помог мне встать на ноги, вывел на дорогу, а всякая дорога на другую дорогу выводит, из теми к свету приближает.
А может, зоря, она явила милосердие она обернулась в медведя, возвратила меня из небытия к бытию. Приспело и моё воскресение, моё освобождение.

X

Дед долго не вставал со стула, он сидел перед раскрытой солоницей, трясущимися пальцами мял соль, на протяжении всего неожиданно излитого повествования, не открыл прищуренных вроде бы павших в дрёму глаз, а когда открыл, посыпались схожие с крупицами соли, блёклые слезинки. Мне жалко стало прослезившегося деда. Я впервые увидел плачущего старика. Думалось, старик что-то скажет, ничего не сказал.
Медленно тянутся дни Великого поста, и не только потому, что дни эти намного удлинились, всякое вольное и невольное воздержание вызывает томление, если и не души, так тела, ущемление потребностей не склонного к восприятию одного хлеба да кваса, своенравного желудка порождает уныние, которое не может не замедлить не только часовую, но и минутную стрелку на циферблате солнечно просиявшего дня. И всё-таки можно было как-то скоротать лениво шлёпавшее время, утешал пучеглазый, рыжей масти, несмышлённый пёсик, тот пёсик, которого собирался утопить его хозяин. Кутят да котят топят, когда они слепые, зрячих не топят, думается, это и упасло от погибели во все глаза смотрящего пёсика.
– Отколи этот карбыш притащился? – удивлённо вопросила притопавшая с улицы и сразу учуявшая пёсий дух Анисья Максимовна.
– С того света, – недовольно пробурчал всё ещё подавленный не-
ожиданно излитым повествованием Пётр Матвеич, мой батя-батенька.
– На том свету собаки не водятся.
– Всякая животина у Бога на примете, в его Всевышней власти, греха она не имеет, не во ад, как ты, а в рай беспрепятственно войдёт.
– Что ты буровишь?
Батя-батенька, хорошо зная неуёмный нрав Анисьи Максимовны, вовремя отступился, не стал подливать масла и в без того жарко пышущее полымя.
– Как пса-то назовёшь? – кто это, неужели мрачно восседающий на своём стуле дед обратился ко мне с таким несущественным вопросом? Выжидательно молчу.
– Я спрашиваю, какое прозвище дадим животине-то?
Ах, милый мой, дорогой мой батя-батенька, не прозвище – имя.
– Шарок, што ли?
– Шарок! Шарок, – обрадовано кричу я и благодарно припадаю к заношенным, наверно, ещё при царе подшитым валенкам.
В боковое окно нашего кержацкого полудомка уставилось низко сошедшее, как днище медного таза, не ослепляющее, тихое солнце, показало моим глазам, ранее не зримые, лениво летающие под глазастыми сучками потолочин, невесомые пылинки. А мне-то казалось, что пыли в нашем полудомке нет, есть дым, затопишь подтопок, и хоть топор вешай, благо весна на дворе, топить не больно часто приходится
– Поди, позови Гаврила, – тихо, как-то по-своему умиротворённо обращается ко мне батя-батенька.
– Какого Гаврила?
– Разве ты не знаешь какова? – пытается вразумить меня моя мать, прихворнув, она весь день не слезала с печи, поэтому я вольно чувствовал 
себя, разлопушил уши, слушал взбудоражившее всё моё существо повествование.
Догадался, какого Гаврила надлежит позвать мне. Скоро обуваюсь, одеваюсь, нахлобучивая заячий малахай и – на улицу, к Филинову двору, к Филинову колодцу.
В каждой староверской избе ютился какой-нибудь сторонний человек, да и не только в староверской, и в мирской избе можно узрить притопавшего из какого-то неведомого края портного, швеца, как принято говорить в моём Красном Осёлке, а то и нищего, нищеброда, как говорит моя бабушка Анисья Максимовна.
Не ведаю когда, должно быть, до моего рождения, приютил Пётр Степанович притопавшего из Мордвы, да ещё с малолетним сыном искусного кочедычника по имени Гаврил, многих моих односельчан обул Гаврил в мордовские лапти.
Подхожу к приступку тесового, уже успевшего обветшать, похиленного крыльца, ступаю на обрывок половика, трогаю колечко крылец-двери. Дверь открывается, поднимаюсь по ступенькам чисто вымытого моста. И вот я на пороге не больно богато обставленной избы, глаза мои устремляются к красному углу, к божнице, удивляет висящая на трёх цепях, опущенная в медное кружево малиново стекленеющая лампада.
– Меня батя послал, велел позвать Гаврила, – не сразу, опосля довольно длительного молчания, краснея, робея, выдавил я из себя застревающие в горле слова.
– Орина, где Гаврил-то у нас? – приподняв над раскрытой книгой седую – лопаткой – бороду, обратился к своей старухе Пётр Степанович, пожалуй, самый близкий моему деду единоверец, неукоснительно соблюдающий все каноны древлего благочестия.
– А я и не знаю, куды он умыкался, – ответила выглянувшая из чулана бабка Орина.
И тогда-то открылась отяжелевшая от сырости дверь, через её порог неслышно перешагнули мордовские лапти, в избе пахнуло сторонним, не русского обличья человеком.
– Тебя Пётр Матвеич кличет, – это Пётр Степанович помогает мне в выполнении просьбы бати-батеньки.
– Сичас иду-бёгу…
– Иди-беги.
Я не торопился, не намеревался поскору возвратиться к приступку родного крыльца, меня неудержимо влекла к себе улица. Это влечение сдружило меня с разнообразно явленным, непостижимым в своём богатстве, часто не броском на вид миром природы. Я не вёл фенологических наблюдений, постигнув буквицы гражданского письма, не заносил в тетрадь эти наблюдения. Да и тетрадей-то у меня не было. Всё, что я видел, запечатлялось на страницах прожитых мною дней и ночей, осело в колодезе моей памяти. Потому, наверное, и не удержался, взял да и заглянул в накрытый ладошками тонюсеньких дощечек колодезь, вспомнил, как его водой посредь зимы обливался Протас, как с оголённой спины скатывались сияющие на солнце ледышки.
Неторопливо, великопостно сошёл с недалёкой колокольни зазывный звон. Пожалуй, я не ошибусь, ежели сравню этот звон с благовестом прихваченной лёгким морозцем павечери, её печально зардевшейся зари.
Долго, до самых сумерек пробыл я на улице, не подозревая, что прихворнувшая мать может отшлёпать меня чем попадя, попадёт под руку ремень – ремнём отшлёпает, ремень походит по моей спине…
Не походил, мать даже головы не подняла, когда я возвратился на какое-то время к забытому мной, жалостно скулящему Шарку.
– Шарок! Шарок!
Уставил на меня ещё не вобравшие в себя свет прилипшей к боковому, распелешенному окну, закатной зари.
– Внук, што ли?
– Внук.
– Учится?
– По осени пойдёт уму-разуму набираться.
– Тевсь аф содави – карьге аф кодави.
Я сразу догадался, кто проявил любопытство ко мне – пожаловавший в наш полудомок Гаврил, он пытал батю-батеньку.
– Лисят шобдать алда – кице ули валда.
– Ты по-руськи калякай, я ведь не разумею вашева говора.
Дед никогда никого не прерывал. Терпеливо выслушивал даже не в меру речистого человека, пререкаясь только с Анисьей Максимовной, да и как не пререкаться, дуреет старуха, своенравничает.
Мне показалось, Гаврил обиделся на деда, умолк, склонился к ведру, в котором мокли надранные в Середнем Враге лыки.
Я догадался, зачем был позвал ведомый всему селу кочедычник – дед задумал обзавестись новыми лаптями, благо обзавестись ими ничего не стоило – кочедычник за свою работу не брал ни копейки, только харчи (каких бы ни дали) принимал старый мастер, да и то как милостыню, как подаяние.
– Анисья, засвети лампу,– просит Пётр Матвеич у своенравной старухи.
– Да ты что, с ума спятил? Тебе мало дня-то было? День-то длинней коломенской версты сделался. Глянь в окошко-то, есть ли у кого свет-то? Ни у ково нет, спят все. Зря керосин не жгут.
– А я зря жгу?
– Зря.
Не осветила семилинейная, накрытая железным абажуром лампушка выложенного из самотканного кафтана кочедыка, что ущербным месяцем уткнулся в сумеречь нашего дома, нашей избы. Не уломал Пётр Матвеич свою Анисью Максимовну. Нашла коса на камень.

XI

Сколько их было, лудильщиков, стекольщиков, пильщиков, зубрильщиков серпов, а ещё и коновалов – да, да, коновалов, все они были из дальних мест, но никто не спрашивал, откуда они, зазывали в дом, пригласят за стол, накормят, прихватит ночь – дадут ночлег. Что касается Гаврила, ему сам Бог велел ночевать у тех, кто позвал, кто испытывал нужду не в лаптях, так в ступнях. Не так уж много было в моём мальчишестве радостей, одной из них, пожалуй, самой памятной была радость присутствия в нашем кержацком полудомке постороннего человека, кто бы он ни был – гость из-за Волги, странник с нищенской сумой, отбывший свой срок заключения лагерник – все они возбуждали во мне живое любопытство, я упивался их рассказами, спал с ними на одной постели. Придвинулся и к Гавриле, прошу что-нибудь рассказать. Посыпалась непонятная, но смешная скороговорка:
– Аш лангонза, аш пексонза, аш алонза, аш прялонза…
Хотелось ещё что-то услышать.
– Слушай,

Как в новой избе, в новой горнице
Алёшинька кудри чесал,
Чесал, приговаривал:
Прилегайте, кудёрычки,
К моему лицу, лицу белому,
Свыкайся, Аксютушка,
С моим умом-разумом,
Ты войди, моя гостейка,
Ты войди, моя барыня,
Моя белая лебёдушка,
Моя сизая голубушка.
Кабы я был белым лебедем,
Кабы я был сизым голубем,
За столом бы я сидел за новыим,
Пироги бы ел озоритые,
Пил бы ситу медовую,
По гумнам бы летал-попархивал,
Просо крупное поклёвывал…

Я не знал, какие они, озористые пироги, но в середине Великого поста всякие пироги костью в горле не встанут. Раззадорился мой аппетит, есть хотелось, но не хотелось вставать на ноги.
– Козять ктиц сусек, а беднайт – сумкаса, – угадав моё желание проговорил старый мордвин.
Уснул натощак. Во сне ел пироги, блины, уплетал за обе щёки, пахтанье лизал, а когда проснулся – испугался: неужели оскоромился?
– Удыть?
– Удыть, удыть, – повторил я не по-русски сказанное слово.
– Гана стят – ламо теят.
– Ты, Гаврил, растолкуй парню-то, как нады разуметь твоё балаканье, – 
дружелюбно проговорил ни свет ни заря (так баит Анисья Максимовна) поднявшийся дед.
А мне было интересно слушать музыку чужого языка, в детстве всё непонятное – завораживает, притягивает к себе.
Больше недели прожил в нашем дому удивительный старик, молясь своему мордовскому богу, он ничем не обидел русского бога, того бога, которому молился батя-батенька, да и я молился, клал земные поклоны по нескольку раз на день.
Без Бога не до порога. Так было испокон века
Десять пар лаптей, пять пар ступней сплёл искусный мастер.
Анисья Максимовна, принимая связку ступней, умилилась, благодарно просияла набежавшей на щеку слезой.
– Не знаю, чем и отблагодарить…
Сходила в кладовую, заглянула в кованный медью сундук, отмерила три аршина белёного холста, надрезав, рванула и, скатав, сунула под руку.
– За твою работу, Гаврил Романыч.
Гаврил Романыч встал на ноги, опустил вытянутые руки с длинными, припухшими в суставах пальцами, и, приблизясь к холстине, принял её из перетянутых незримыми нитками, расщедрившихся рук.
– На смерть приберегу, – так сказал Гаврил Романыч, глядя на свёрток сунутого под кафтан холста.
Уходя, не забыл поклониться теплящейся лампаде, её святой слезинке.

Десять пар лаптей – не такое великое богатство, но дед умилялся, умилялась и бабушка, примеряя уж больно приглядные ступни.
– Мастери колодки, – сказал дед, передавая в мои руки по-мордовски, в косое лыко сплетённые лапоточки.
Колодки – трудно представить эти вытесанные из осинового или липового чурбака колодки, но что поделаешь, не я один, все мои сверстники-ровесники встречали весну-красну на осиновых или липовых колодках, которые привязывались к быстро хизнувшим от весенней непролази лапоточкам. Но сперва надо научиться, как обуваться в эти лапоточки. И я хоть и не сразу, но научился. Понадобилось два дня, чтоб по-людски (мать так говорит) замотать портянки, охомутать их мочальными, только что свитыми верёвками.
Весной, в конце марта, не только меня, но и забившегося под комод Шарка рано будит припекающее, во все глаза смотрящее в наши передние, еще не вымытые, но распележенные, избавленные от мелкой мякины окна. Ах, как приятно ощущать опущенными с полатей, отошедшими от сна руками, глазами, бровями, даже ресницами это солнце! Какое оно ласковое, какое доброе, зайчиками играет на уставленных по полкам комода бабушкиным сосуличкам.
– А я жаворонков напекла, – говорит выглянувшая из чулана бабушка.
А я и не знал, что прилапотил тот самый день, который рано поутру одаряет жаворонками.
Шлёпая крепко привязанными к ещё не усохшим лапоткам колодками, бегу на гривку с привязанным на льняную нитку жаворонком, и, захлёбываясь высоко приподнятым, без единого облачка, небом, восторженно, самозабвенно кричу – пою всем своим трепетом, всем восторгом!

Ой, вы, жаворонки,
Жавороночки!
Летите в поле,
Несите здорове:
Первое коровье,
Второе овечье,
Третье человечье!

Возвышаясь над ещё не освободившейся от побелевшего льда Волгой, над её неоглядными выходящими из-под снега лугами, я сам ощущаю себя жаворонком, сам трепещу краплёными крыльями.
Дорогие мои, милые мои сородичи, уходящие и приходящие обитатели Всесветного Дома, не смейтесь надо мной: я всю жизнь ощущаю себя, нет, не царём, не властелином природы – Властелин, Вседержитель непостижим, недоступен нашему пониманию, – я ощущаю себя травинкой, былинкой, деревцем при дороге, ясенем или клёном и – какое счастье – когда ощущаю себя живым существом – жаворонком!
Дивуюсь и не надивуюсь всем тем, что окружает, возвышает меня со дня моего появления во Всесветном Доме, во Всесветной Обители, и как мне хочется, чтобы она, эта Всесветная Обитель, трепетала жаворонками, скворцами, синицами, зябликами, неуёмно граяла грачами. Легки на помине эти грачи, не остерегаясь, смело и смешно кособочась, ходят по оттаявшему каравашку высоко приподнятой гривки, чуть не вплотную приближаются к моим лапоточкам. И впрямь смелые птицы, не страшатся моего заячьего малахая, все косят круглые, в белых обводинах, глаза, долбят железными клювами гнилую, источенную червями доску.
Упустил высоко подкинутого жаворонка, оборвалась нитка, грачи – 
ах какие шустрые! – не замедлили приблизиться к расщеперенным крылышкам, не спугнул, пусть дивуются…
Не знаю, каким бы было моё детство, моё мальчишество, ежели б оно не омрачалось повседневными крестьянскими нуждами, не утруждалось часто непосильными работами, наверное, было бы счастливым. Но я не ропщу, я давно смирился с тем, что было, что есть. И всё же, как мне не хотелось покидать уж больно заманчивый каравашек!
– Тятенька зовёт, – сказал прибежавший на этот каравашек брат Арсений.
Если бы звала мать, я бы ослушался, но отца… Отца я не мог ослушаться, я незамедлительно притопал домой.
– На луга поедем, сено привезём. Не хватит сена-то, – пропела отошедшая от недавней хвори мать.
Сена каждую вёсну не хватало: сколько скотины-то на дворе: одних овец пять голов, да ещё корова, да две лошади…
В оглоблях саней смирно стоит Гнедок, отощал Гнедок, всю зиму надрывался в Заволжье, в лесу, оброс длинной клочкастой шерстью, все кони, когда тощают, клочкасто шерстятся.
– Ну что мы, кого мы ждём? – говорит мать, воззрясь на недвижимо стоящего, озабоченного какими-то своими потайными думами отца.
– Никого не ждём, – отозвался отец.
Я стал замечать, что мой родитель с каждым днём становился пасмурней, светлый лицом, глазами, он темнел, ненастился. Введённая повсеместно трудгужповинность сказалась не только на Гнедке – и на родителе сказалась. Я слышал, как жалобно плакалась мать, когда заглянула в наш полудомок Матрёна Степановна, жена Фёдора Петровича, сноха бати-батеньки.
– Сама подумай, Волга ещё не встала, а они приходят, говорят: собирайся. Куды собираться? Отвечают: в лес. В лес поезжай. А как ехать-то? Дорога-то не установилась. Не слушают, гнут своё, принудиловкой грозят. И тут уж хошь не хошь, а соберёшься. На пароме через Макарьев переправляйся.
– Мучители. Антихристовы слуги, – осеняя себя двуперстным крестом, проговорила Матрёна Степановна.
Грязно намокнув, рушилась проложенная вдоль села зимняя дорога. Вся она обложилась конской «колбасой», конскими шевяками и только возле церкви, спускаясь под гору, к Волчьему займищу, стеклянно блестела укатанным снегом.
– Пучок-то какой! Как дождь каплюжит, – не утерпела, восхитилась, глядя на осыпанные набухшими почками яблони, моя мать, моя родительница.
Сбежал с крутого, так хорошо знакомого мне Церковного взвоза омохнатившийся Гнедок, от рыси перешёл на размеренный шажок.
– На Серёдыш поедем, – спросил у задумчиво сидящего на корточках отца ловко подёргивающий вожжами брат Арсений.
– На Серёдыш, – ответил отец.
Какая роскошь, какая поэзия во всяком наименовании, и не важно, озеро или заводь, луг или поле, гора или взгорок: Рассохино, Занога, Гладь, Задол, Молодой Остров, Папорть, Борок…
Я обрадовался, что Гнедок потрусит на Серёдыш, самый отдалённый, ещё не избавленный от тальниковых зарослей луг, я ведь не любил сидеть дома, любил блондить по полям, лугам, огородам…
Может ли кто сказать, как посреди зимы дышит лето? А как оно, это лето, благоухает на пороге Вербного воскресения? Вряд ли кто скажет. Впрочем, может сказать брат Арсений, он одним махом, с разбегу влетел на кургузый, приземисто круглящийся стожок, подпрыгнул возле стожара, потом начал сбрасывать ветреницы.
– Тятенька, вилы подай!
Деревянные, выскальзывающие из рук, четверорогие вилы очутились на макушине стога, они прободали слёгшийся пласт перезимовавшего, не потерявшего своего летнего благоухания сена.
– Вот как нады работать-то, – урезонила меня, по всей вероятности, не зря, не без причины моя, тоже жадная до всякого дела родительница, она стояла на возу, укладывала сбрасываемые со стога пласты.
Я ошибся, не один брат Арсений слышал, как дышит, благоухает на пороге Вербного воскресения приподнимаемое и укладываемое на санные нащепы шумно шелестящее лето.
– Вербы надо наломать.
Я не замедлил исполнить желание матери, наломал целое беремя, целую охапку. Глядя на пушистые каплюжины мать умильно изрекает:
– Как воробушки. Вот-вот защебечут…

XII

У всякого дня есть своё лицо, даже будничный, вроде бы ничем непримечательный день отличается от другого будничного дня, думается, совсем не случайно – все они имеют своё имя, так же как и люди. Так же как и люди, они не обладают равными возможностями. Бог леса не уравнял, у каждого дерева своя участь. Стоят два дуба, одного возраста, стоят поблизости, на одном взгорке-пригорке, но что за оказия! – два дуба, два брата как бы отделяются друг от друга, не замечают друг друга. Повздорили. Да нет, не повздорили, один поворотил себя к полдню, другой к полночи, сами так решили, сами так посчитали… Полдень страшил во время лета суховеями, а полночь во время зимы нестерпимо больно обжигала морозами. Стали разниться желудями, у одного жёлуди раньше поспевала, у другого поздней, отличались и по виду эти жёлуди. Приходит не равнодушный к зелёному населению, к зелёным особям человек, видит: тот дуб, что оборотил себя на полдень, тяжело занемог, не сбросил вовремя листву, а это значит – нутром поробел, внутренности не в надлежащем порядке. Так говорят доктора лесного хозяйства, лесоводы.
Видел Пётр Матвеич, какая рознь, какая заболоть пролегла промеж его последышами, молодшими сыновьями, один – в дом, другой из дому, один в дело, другой – в безделье. И не токмо в безделье – в тяжкий грех, в преступление.
Да у каждого дня есть своё лицо, свой, зримый отовсюду – облик.
Не один Пётр Матвеич, мать моя и та заметила, что будто схожие между собой, великопостные дни – различаются и по длине, и по полноте, нынешний день полнее вчерашнего, молока в кринках больше стало.
А я тоже кое-что заметил, приметил: колокольный звон стал не таким, каким он был по зиме. Зимой то ли от мороза, то ли от резко набегающего ветра звон отрывистей был, торопливей он как бы зябнул, вздрагивал, леденел, замирал. И совсем другой звон-перезвон умилил меня в канун Вербного воскресения. Похоже было – падали с крыши каплюжины, надолго застревали в ушах, влажно ложились на душу, а душа, она, как жаворонок, захлёбывалась этим влажным звоном-перезвоном. А тут ещё и павечерь. А по павечери даже ручеёк и тот также влажно благовестит.
– В моленну-то пойдёшь али нет?
Ах, батя-батенька, да как же я не пойду?! Пойду.
– В лаптях пойдёшь?
Я знал, в моленную в лаптях не ходят. Вспомнил о подаренных чёсанках, о калошах.
– Покучайся, может, мать-то подобрет, даст тебе поприглядней обуву-то.
Мать не воспротивила, принесла из своего сундука припрятанные чёсанки и калоши.

Всё ещё каплюжился, влажно падал с высоко вознесённой колокольни зазывающий звон, больше того – звон этот стал веселее, приблизился большой праздник: Спаситель наш въехал (на осляти) в Иерусалим.
«Народи же глаголаху: сей есть Иисус пророк, иже от Назарета Галилейска».
Я слышал: перед уходом в моленную эти слова повторял дед.
Кажется, с Рождества я не был в моленной, с Рождества не видел Ивана Петровича, старшего брата моего отца, пожалуй, самого кроткого и самого бедного из всех дедовых сыновей, проживал он в Ерзовке, в маленькой – в два крошечных окошечка – избёнке. Кажется, ни лошади, ни коровы у него не был. Были дети-малолетки – Михаил и Татьяна, была Марфа, жена.
– Гляди, какой вырос, какой важнай стал! – это Марфа Ивановна, это она, оглядывая меня с головы до ног, пропела.
– Какой он важный, он ещё за материн подол держится, – не замедлила отозваться, уязвить моё самолюбие Анна-Аннушка.
Да, забыл сказать, я ведь согласно свычаю-обычаю приволок целый пучок наломанной на Серёдыше вербы.
– Приложи к образам, – тронув рукав моего пиджачишка, проглаголил родитель Анны-Аннушки, Фёдор Петрович.
Удивительная личность и по своей внешности и внутренней содержательности! Можно смело утверждать: не только в Красном Осёлке, но и в окружности не было такой личности. Ещё не старый, едва переваливший четвёртый десяток, человек (неразборчиво в рукописи. – 
Е. Сухова) он являл умудрённого, много пожившего мужа.
Отвлекусь, прикоснусь к лежащей перед моими глазами газетной заметке, подписанной советником юстиции, старшим помощником прокурора Нижегородской области В. Колчиным, в заметке куцо повествуется о моих земляках, о моих односельчанах, в частности о Фёдоре Петровиче сказано: 1886 года рождения, раскулачен, в 1931 году вступил в колхоз, пробыв недолгое время, из него вышел, забрав весь инвентарь и лошадь, увёл за собой 9 хозяйств, говорил: «Чего хотели – 
того и добились. Сейчас в колхозе остались одни пьяницы да лентяи, без нас они все пойдут по миру».
Не ошибся Фёдор Петрович: пошли по миру…
Советник юстиции, по всей вероятности, молод, он вряд ли придал значение подслушанным каким-то сексотом словам. А слова-то вещие, пророческие…
Возвращаюсь в моленную, к приложенным к образам вербным веточкам, к их притихшим воробышкам.
– Будем начинать?
– Да надо бы подождать.
– Ково ждать-то?
– Как ково? Петра Степаныча штой-то нет.
Такой разговор слышу не впервые, у ревнителей древлего благочестия нет единоначалия, всё совершается по сговору, по обоюдному согласию. Править службу может любой искушённый в благочестии прихожанин, даже женщина не лишается такой чести.
Затеплились поставленные святым великомученикам восковые свечи, послышалось благовоние бережно положенного в кадильницу ладана, лепестками тихо возгоревшего пламени озарились неугасимые лампады, празднично, строго, без показного благолепия стало в сруб-
ленной из керженской сосны моленной.
– Фёдор Петрович, войди по следам Спасителя во град Иерусалим…
Фёдор Петрович с великой честью принял это вхождение, он, понурив голову, приблизил себя к накрытому чёрным сукном аналою, на сукне аналоя покоилась раскрытая книга.
«И вниде Исус в церковь Божию, и изгна вся продающия и купующия в церкви, и трапезы торжником испроверже, и седалища продающих голуби, и глагола им: писано есть – храм мой храм молитвы наречётся, вы же сотвористе и вертеп разбойником».
Внятно, не прерываясь, читал Фёдор Петрович, он как будто и вправду вошёл в Иерусалим, изгнал из храма «продающих и покупающих, тех, которые храм молитвы сделали вертепом разбойников.
Вертеп разбойников – так называл батя-батенька обиталище своего младшего сына Егора Петровича, его поставленную рядом с колодцем избу.
Но почему никто не изгонит из упомянутой избы лихо замысливших какое-то чумное дело её постоянных посетителей, бритоголовых вурдалаков?
– У них власть в руках.
– Супротив власти не пойдешь.
– А Аввакум Петров, а Федосья Морозова, а Овдотья Урусова супротив царя шли.
– И ничего не нашли.
– Вечную память обрели, мученический венец восприняли, веру православную уберегли, смертью смерть попрали! – не утерпела, встряла в мужское разглагольствование, чем-то схожая с Федосьей Морозовой, Матрёна Степановна и не могла угомонить себя, на своего эксплуататора накинулась, вопрошать стала: – Ты «Виноград Российский» зрил?
– Не токмо зрил, не единожды от корки до корки прочёл. На память многие страницы могу проглаголить.
«Аще убо всежелательнии слышателие, всеусердно познати восхотят, откуду убо таковая всепреужасная и лютая восташа в России, и кая вина всепрезлейших схизматосмущений, и кто сих многоплачевных церковных трясений новосодетель…»
Матрёна Степановна предпочла вовремя придержать себя, не ей вступать в пререкания с ведомым по всему нижегородскому Приволжью книжником, знатоком всей старообрядческой, часто рукописной словесности.
– Аннушка, пропой «Символ веры», – попросила Матрёна Степановна свою вроде бы заскучавшую дочь.
Аннушка незамедлительно исполнила просьбу матери.
«Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым . И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша. Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы, и вочеловечшася. Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погребенна. И воскресшаго в третий день по Писанием. И возшедшаго на небеса, и седяща одесную Отца. И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Егоже Царствию не будет конца. И в Духа Святаго, Господа животворящаго, Иже от Отца исходящаго, Иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима, глаголавшего пророки. Во едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь. Исповедую едино крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвых, и жизни будущаго века. Аминь».
Нет, не одна Аннушка, все прихожане в упоении пели самую чтимую молитву во всём христианском мире, даже дед мой подал голос. И всё-таки голос Аннушки не был заглушён, он серебряно переливался, возвышался – как жаворонок над рожью, над её благодарно склонёнными колосьями.
– На улице-то светло, – глянув в обильно увлажнённое от жарко горящих свечей окно, пробаила Матрёна Степановна, пробаяла так, что решено было расходиться по домам.
Мне думалось, может, подойдёт, обласкает меня своими ангельскими глазами положившая последний поклон Анна-Аннушка. Не подошла. Не обласкала. Соблюдала Великий пост. Он ещё не кончился. Впереди Страстная седмица.

XIII

На Страстной седмице в Чистый четверг Иван Михайлович Жарков, отец моего старшего товарища, позвал меня к неводу, один бы я не пошёл, подвернулся Володя Сабурин, с ним-то я и отважился пойти на тот Серёдыш, который совсем недавно одарил меня мохнатыми каплюжинами, своим вербохлёстом. Не могу уразуметь, какими соображениями руководствовался Иван Михайлович, волоча за собой, в сущности-то, ещё не набравшихся ума-разума малолеток. Уже тронулась Волга, пожалуй, она-то больше всего и влекла меня, увидеть – да так близко – ледоход, не всегда представится такая возможность! Поэтому я никому, даже бате-батеньке не сказался, наперёд зная: меня никто бы не пустил, а мать, она бы оттаскала меня за волосы, благо они длинно отросли, длиннее Яшенькиных стали (Яша, Яшенька – так звали владимирского звонаря, бывшего обитателя заколюченного узилища), только Яшенькины волосы буйно вились, закручивались в кольца, а мои смирно росли, молча удлинялись.
Спускаясь с горы, копытя оттаявшую, прикрытую прелой листвой стёжку-дорожку липовыми колодками, я часто останавливался, смотрел на длинные серёжки орешника, но больше на золотые самородки мать-и-мачехи, уж больно много этой мать-и-мачехи, в глазах рябит от длительного созерцания. И что удивительно, я обзавёлся дудочкой, срезал прихваченным из дома ножом тонюсенькую ветку липы, из неё смастерил себе забаву, вот бы ещё горошину достать! Достал, набрёл на мышиный горошек, правда, завял он, усох.
– Яблок много будет, – вещает тяжело передвигающийся в своих бахилах Иван Михайлович.
Я ещё по зиме знал, что будет много яблок. Каждая яблоня каплюжится набухшими, готовыми раскрыться почками, небывалым пучком.
Проходим сабуриным огородом, вроде бы всё знакомо, всё ведомо, но я останавливаюсь, оглядываю сохранившиеся, должно быть, со времён татарского нашествия, высоко вознёсшийся осокорь, и не столько оглядываю, обхватываю руками. Не обхвачу. Никто не обхватит. Богатырь. Запрокидываюсь в небо, черпаю удивлёнными глазами жидкую (как снятое молоко) синеву распахнутого неба. В небе – как, когда они появились? – журавли. Двумя вожжами тянутся к Волге, к Красному Яру. Кричу:
– Володька, Гляди!..
Володька не глядит, он увязался за Иваном Михайловичем, шкандылябит без огляда, без останова.
Курлыкнули. Вроде  бы меня  окликнули. Спросили: – Куды-куды-куды?
Ответил: – К неводу, к неводу…
– Не ходи – не ходи – не ходи.
Вот так раз! Как я не пойду?
Не могу понять, почему так слышно да ещё так пронзительно говорят эти журавли, ведь они высоко-высоко, даже богатырь осокорь не может дотянуться до них, ухватиться за длинно растянутые вожжи.
Гортанный, пронзительно резкий говор, уплывая, отдалялся, но в моих ушах он долго-долго кудыкался: куды-куды-куды?
Приблизились к Затону, к его мутно расплеснувшимся закраинам, Иван Михайлович становится на перекинутую от берега к зелёному льду, скользкую заборину, благополучно переходит замутнённую закраину. Благополучно перешёл и мой одногодок Володя Сабурин.
«А я, наверно, не перейду, упаду», – так я подумал.
И, не дойдя каких-нибудь два-три шага до источенного, ноздрястого льда, плюхнулся в воду. Я рано научился плавать, какое-то время продержался, не пошёл ко дну, хватался за лёд, но лёд крошился, стеклянно изламывался, я перетрусил и чуть было не наглотался студёной, затягивающей в свою погибель воды.
– За жердь хватайся, за жердь! – кричал обернувшийся к ослепительно сияющему солнцу Иван Михайлович.
За жердь я ухватиться не мог, она оледенела, да и руки трудно было поднять.
Спас меня мой одногодок, он снял с ноги лапоть, бросил его в воду, крикнув:
– Держись!
Я держался, сперва за лапоть, потом за верёвку, у лаптя-то есть верёвка.
– Значит, искупался, парень. Раненько, раненько, – подсмеивались надо мною, пришедшие к неводу, взрослые, видать, сторонние люди.
Я молчал, не мог унять отбивающих чечётку зубов, стучали помимо моей воли.
Кто-то разжёг костёр, стащил с меня тяжело и студёно намокший пиджачишко.
– А колодки-то сам снимешь?
Гляжу на привязанные к лаптям колодки и – заливаюсь слезами. Я весь одеревенел. Руки, ноги, всё одеревенело. Не выдавлю из себя ни единого слова.
– Что тебе отец-то кожаных сапог не купит? Не любит он тебя…
Пролетели утки. Вспомнилась давно запавшая в голову песенка:

Не далеко – не близко.
Не высоко – не низко
Утица из-за моря летела,
Селезня куда-то дела.
«Селезень, селезень,
Где ты отстал?»
Отвечает селезень:
«Стал я стар,
Поустали мои крылья,
Да и сам я устал…»

И тогда-то оглушительно грохнул из приподнятой к небу двустволки браконьерский выстрел, ослепительно сияющее солнце надолго затмилось, посреди белого дня воцарилась чёрная ночь. Напрягаю глаза, но видеть ничего не вижу.
– Селезень?
– Селезень.
– Со второго выстрела?
– Со второго.

Слышу только эти слова.
Нет, не сегодняшние призывы к сохранению окружающего нас мира, врождённая сопричастность к каждому живому существу, к тому же селезню не позволила мне безучастно воспринять совершённое на моих глазах убийство.
Летел селезень (не высоко – не низко), летел вместе – крыло в крыло – с утицей, возвращался из-за моря к своему озерцу, к своей заводи, много-много вёрст отмахал крыльями, приустал, сказал утице: лети, я догоню, не догнал. Упал на прошлогоднюю траву-мураву, увидев собравшихся у воды людей, вопросил:
– Люди, что я вам худого сделал? За что вы меня?
А и впрямь: за что?

.....

Домой я возвратился с полным пещером рыбы. Тот, кто ходит к неводу, без рыбы домой не приходит.
Ещё дорогой ощутил жар в голове, но не подал вида, не хотел, чтоб Иван Михайлович заметил моё недомогание.

XIV

– Христос воскрес!
– Воистину воскрес!
Не пойму, где я, что со мной? Приподнимаю голову, с трудом открываю глаза, вижу уставленную празднично горящими свечами божницу, Анну-Аннушку, вижу, она христосуется, обменивается с Анисьей Максимовной розовыми яйцами, она не оставила без внимания и мою приподнятую голову, лукаво улыбаясь, спросила:
– Вода-то тёплая?
Я не предполагал, что кто-то будет знать о моём купании в Затоне, в его замутнённой закраине. Молчу.
– Он чтой-то прихворнул, – сердобольно воркует Анисья Максимовна, – на Страстной седмице оробел, жар в голове. Наверно, снегу наелся.
– Снег-то растаял.
– Где растаял, а где и не растаял, по логам да оврагам слёзы льёт.
Аннушка подошла к печи, к её приступку, встала на приступок, положила на мой пылающий лоб подушечку ладони.
– И вправду жар.
Возвратилась откуда-то мать. Она слёзно начала укорять меня за своеволие, узнала, что я искупался, что я чуть не утонул.
– И утонул бы, отправился бы на съеденье ракам, если б не Володя Сабурин.
Я видел раков, я знал, что они не брезгуют утопленниками.

И в распухнувшее тело
Раки чёрные впились.

Где, когда запали эти устрашающие строки в мою голову? Не мог вспомнить…
Всякая болезнь лечится сном. Человек недомогая, часто помимо своей воли, впадает в сон, пребывает в забытьи, уходит от той действительности, которая так или иначе стала причиной недомогания. Не искупайся я в закраине, никакого жара не было бы, было бы всё так, как было. Во сне всегда что-нибудь привидится, на этот раз в моей умаянной нестихающим жаром, воспалённой голове плыли, как лебеди, лошади.
Среди них выделялась купленная за немалые деньги Купка, Купава, как её стала называть моя родительница, Марья Ивановна. Лошади плыли по морю синему, морю бескрайнему, каковое мне представлялось из запавших в память сказок песен («Славное море – священный Байкал»). Из плывущих (как лебеди) лошадей особо выделялась Купава: высоко приподнятая, с белой залысиной, голова, до удивления похожая на голову нарисованного на воротах нашего двора дегтярно-чёрного коня.
Я никогда не видел лебедей, видел только в небе, на земле – не видел, но я знал, что лебеди белые, белее движущихся по небу облаков, но кто-то сказал (возможно, батя-батенька), что бывают и чёрные лебеди. Плывёт Купава по морю, плывёт не к кому-нибудь, ко мне плывёт, а у меня в руках оброть с золотыми удилами, с золотыми рублями. И ещё, как хмель, бубенчики в моих руках, они серебряно позванивают, и Купава слышит этот звон, она плывёт на этот звон. Доплыв до одиноко стоящей в воде осыпанной жёлтыми цыплятами, медово цветущей ивины, приостановилась, тронула ногами покрытую водой луговину. Теперь не море, теперь я увидел водополье, водополь, как говорит Анисья Максимовна. Приподнимаю оброть, Купава сама обротала себя, сама разжала рот, вывалившимся языком затолкала за подковы оскаленных зубов золотые удила, побрякивающие бубенцы (тут уж я постарался) очутились на прикрытой длинно отросшей гривой, лебединой шее. Я и сам очутился на влажно лоснящейся спине смирно стоящей кобылицы, и не в лаптях с деревянными колодками – в кожаных, с ремешками на голенищах сапогах. Натягиваю ременный повод утяжелённой серебряными рублями обрати и – что за чудеса! – приподнимаюсь над жёлтыми цыплятами медово цветущих верб, над залитой водопольем Подгорицей, возвышаюсь над речкой Круголкой, вижу Паперть, гору, а на горе, на её куполе – одиноко стоящую сосну, сосна кажется маленькой, игрушечной, и уже не Купава – чёрный лебедь подо мной, чёрный лебедь устремляется к сугробу недвижимо стоящих облаков, ощущаю дыхание зимы, её холода, пытаюсь взглянуть на землю, земли не вижу, вижу одни сугробины, да и сам я утопаю в холодновато овевающих всё моё существо сугробинах, не могу сказать, сколько времени пробивался упрямо возвышающийся лебедь через эти сугробины, возможно, два часа, но всё же приблизилась такая минута, когда глаза мои ослепило вышедшее из какого-то тумана, неимоверно большое солнце.
– Приподними глаза, – послышались чьи-то неземные, мягко сказанные слова.
Приподнимаю, открываю ослеплённые солнцем глаза и – что я вижу? Васильковую, нет, не васильковую, вижу я синь цветущего сплошь, неоглядно льна. Хочу понять, где я, куда я прилетел?
– Ты на небе, – не замедлил отозваться на моё неведение всё тот же доверительный голос.
Я знал, что на небе располагается рай, что на небе восседает на своём престоле сам Бог Саваоф. И мне захотелось увидеть Бога, и я его увидел. Ко мне подошли два ангела, они-то и спровадили меня к Престолу Всевышнего.

.....

– Не выживет?
– Выживет, Марьюшка, выживет.
– Дай Бог!
– Даст Бог!
– Смилостивится?
– Смилостивится, Марьюшка, смилостивится.
И впрямь – смилостивился, я возвратился на землю, лежу на кирпичах заваленной старыми лаптями печи, гляжу в потолок, что приподнят над печью, что круглится похожими на коровьи глаза сучками.
– Тебе полегчало? – подойдя к печи, к её приступку, вопросила моя родительница.
Я не мог сказать, полегчало мне или нет, я всё ещё удивлялся своему вознесению на небо.
Возможно, я долго бы не сошёл с неба, не возвратился на грешную землю, если б не родительница, не её разговор с пожаловавшей в наш полудомок вместе со своей Аннушкой Матрёной Степановной, ради Светлого Христова Воскресения поднялась она по крутым ступенькам шаткого моста, припомнила первый день своего замужества, коли вослед за своим суженым переступила источенный кошачьими когтями порог… Сколько годов минуло, сколько воды в Волге утекло, а вроде ничего не изменилось, так же жарко теплятся свечи перед святыми образами, так же зазывно кукует, высовываясь из окошка, часовая кукушка.
– А я Бога видел, – не удержался, разгласил я тайну своего приближения к Престолу Всевышнего.
Удивлённо вскинулись большие, иконописные, нет, не глаза – пугающие омутовой глубиной очи и выжидательно замерли.
– Что ты говоришь? – вопрошающе прошелестели приглушённые до шёпота, потаённые слова.
Я испугался, я знал, что Бог невидим, что только чистые души узрят его, да и то не на этом, а на том свете. Я стал припоминать, как сподобился, как попал к подножию Престола.
– Марьюшка, ты слышишь, что он глаголет?
– Слышу, Матрёна Степановна, слышу, в жару он…
Не знала моя родительница, что жар стал потихоньку выходить из меня, мне полегчало, возвратилось, сделалось не искажённым восприятие окружающего быта, я видел сидящего на брусе кота, зелено светились его умиротворённые, прищуренные глаза, я слышал дыхание прикорнувшего на мочальной рогожке Шарка, того самого кутёнка, коего упас от погибели володимерский звонарь. И что самое главное – мать слышал, Матрёну Степановну слышал… Я не предполагал, что услышу, увижу Кузьму Петровича, Фёдора Петровича, Ивана Петровича, почти всех сыновей моего деда, они вошли без шума, можно сказать благоговейно, под некогда покинутый родительский кров. Сняв сбережённые с давних времён картузы, они осенили себя двуперстно сложенным крестным знамением, в один голос возвестили о Воскресении Сына Божьего Иисуса Христа. А опосля, не затевая какого-либо разговора, степенно расселись по лавкам.
– А батеньку-то куда вы дели? – вопросила Матрёна Степановна, вопросила так, как вопрошают малых чад, коли они что-то теряют.
– Скоро придёт…
Пётр Матвеич и вправду не заставил долго ждать себя, пришёл, и не один, с володимерским звонарём пришёл.
– Онисья, угости человека-то…
– Ты попервь сынов своих угости, сынов приветь.
– Рази я кого не приветил?
– Не приветил. Как в чужом дому сидят.
– Кто?
– Сыны твои.
Перерекания между Анисьей Максимовной и Петром Матвеичем участились, не было прежнего лада, всё шло как-то наперекосяк. И всё-таки Светлое Воскресение не затмилось от укоризненно сказанного слова, даже зашедшая с полночи туча не могла омрачить его радостного благоухания.
С самых ранних лет тянуло меня к взрослым, много пожившим и много пережившим людям, я прислушивался к их раздумно сказанному слову, старался запечатлеть в своей памяти очертания их внешнего облика, пристрастился к описанию, если не красками, то словом.
Я уже как-то попытался передать кое-какие признаки внешнего облика Фёдора Петровича: представительный, дородный, перешагнувший через свои сорок лет мужчина, мужик, но не по причастности к сохе или бороне, по своей смекалистости, степенности, умению видеть жизнь такой, какая она есть, а представительная, дородная внешность являла не так часто встречаемое благолепие. Увенчанная тронутыми тихо пролившейся сединой густыми волосами, красиво вылепленная голова, крупное, окаймлённое недлинной бородой лицо дышало утренней свежестью, оно озарялось сполохами ещё не идущего на ущерб погожего лета, да и всё, вся наружность «эксплуататора» была на редкость примечательной. Совсем другую картину являли Кузьма Петрович и Иван Петрович. Кузьма Петрович самый старший из пяти оставшихся в живых сыновей Петра Матвеича, пожалуй, он-то всех больше походил на своего родителя, в пятьдесят лет он выглядел стариком, редкая, неровно растущая борода, большой (как у бати-батеньки) нос, большие пельмени прикрытых редкими седыми волосами ушей, и глаза, полные слезящейся печали, младенческой кротости.
Не знаю, в каком году, должно быть, в год установления коммунистического режима, когда помещичьи и удельные (государственные) земли передавались крестьянам-землепашцам, подался Кузьма Петрович на удел, поставил на обочи большой дороги неказистую – в три окошечка – избу, на прилегающей к избе землице вырастил яблони, вишни, а под яблонями, под вишнями колюче иглился шиповник, зелено кустила смородина. Не в пример Фёдору Петровичу Кузьма Петрович был прирожденным землепашцем, он не ведал иного увлечения, потому так самозабвенно любил лошадей, тех лошадей, что не испортят борозды, что сами заходят в оглобли сохи-косули. Походил на своего старшего брата Иван Петрович, но он не был так пристрастен к хлебопашеству, я даже не знаю, была ли у него лошадь, по всей вероятности, не было, числился в бедняках, в безлошадниках и по своей лености, по истинной пристрастности к учению Христа, а Христос, как свидетельствует Священное Писание, не жаловал всякое накопительство, предпочитая бессребничество. Будет день – будет и пища – так глаголет Всевышняя мудрость, она-то и утешает всех страждущих, вселяет в них надежду на грядущий день.

Облокотясь на оголённые кирпичи не потерявшей своего тепла, просторной печи, я с великим любопытством наблюдал за каждым движением пожаловавших к пасхальному столу гостей, я видел, как они, прежде чем сесть за этот стол, неистово крестились, клали земные поклоны перед ещё не потухшими, празднично горящими свечми. А когда сели за стол, по милости Анисьи Максимовны была подана глиняная плошка с зелено круглящимися пасхальными яйцами.
– А где Гринька-то? – это дед, это он, спохватясь, вспомнил о моём отце.
– У омбара, чай, молотобойничат, – оповестила Анисья Максимовна, хорошо зная пристрастие моего отца к кузнечной наковальне, ко всякому железу.
– Марья, сходи, покличь, – я рад был, что дед так уважительно обратился к моей матери, да и сама-то она была рада, незамедлительно встала и в одной кофтёнке подалась на улицу.
Вошёл отец, удивлённо воззрился на сидящих за пасхальной трапезой, старших братьев, не знал, куда деть оторванные от работы руки.
– Совет хотим держать, как быть, как дальше жить, – тревожно проговорил Пётр Матвеич.
Отец молчал, не зная, что сказать. Он не на шутку встревожился, долго не мог присесть на придвинутую к столу табуретку
До скончания века, до своего останного часа не забуду тот совет, который состоялся в Светлое Христово Воскресение под ветхой крышей кержацкого полудомка.
Земля и небо, торжествуя, радуются Светлому Христову Воскресению, но всякую радость подстерегают многие печали. Вещает и не токмо в нощь, но и в день неясыть-птица, великое бедствие пророчит всему народу руському – такими словесами омрачил своих благочестивых чад сородич протопопа Аввакума, мой дед, мой батя-батенька.
Передохнув, он высказал всё, что накипело на душе и на сердце, накипь эта тяжело залегла и на моём, ещё не оправившемся от изнуряющего жара, мальчишеском самосознании, особо остро воспринял я те слова моего деда, моего бати-батеньки, которые страшили пришедшим на русскую землю Антихристом.
– Наши единоверцы, дабы упастись от дьявольского наваждения, в купели огненной испепеляли себя, муки вселенские принимали, самовидцы свидетельствуют, как Никон патриарх языки резал, в землю закапывал по самую выю, не говори, не глаголь, не облачай новоявленную ересь, дьякона Фёдора, попа Лазаря обезьязычил. А нынешние власти во всеуслышание объявили не токмо об искоренении веры православной – мужика, землепашца замыслили извести, голодранцами хотят всех сделать, коммунию утвердить. Воззритесь на пребывающего в вашем доме мытаря, бывшего звонаря из града Володимира, какие страсти пали на его долю, Яков Михайлович, поведай сынам моим, моим чадам свои хождения по мукам, избавление своё от лютой смерти, от неминуемой погибели.
Посаженный за один стол с неожиданно пожаловавшими гостями, володимерский звонарь не замедлил уважить просьбу бати-батеньки, поведал о своём довольно длительном пребывании в заключенном узилище, подробно рассказал, как выпестованный им неразумный медвежонок стал разумным зверем, упас своего благодетеля от жаркого полымя.
– Не в звере – зверь, зверь в человека влез, – изрёк напоследок растревоженный уже слышанным повествованием сородич протопопа Аввакума, его ревностный последователь.

XV

На третий день Пасхи, помнится, во вторник, я перемог свою хворобу, освободился от своего изнуряющего жара, встал на ноги. Обрадованная моим выздоровлением мать умилённо ласкала меня празднично 
сияющими глазами. Пожалуй, я впервые заметил печаленную несчастно сложившейся жизнью красоту своей родительницы. Карие, с золотыми просинками глаза, чёрные бархатные брови и удлиненные ресницы, но не только ресницы, привлекал овал матово-белого, без какого-либо пятнышка, моложавого лица. Не могли не привлечь рано увянувшие лепестки горестно сомкнутых губ.
– Может, на улицу сходишь, – прервав длительное лобзание ласково промолвила до самозабвения любящая своё единственное чадо невольная обитательница поставленного на кирпичную кладовую ветхого жилища.
На улицу меня тянуло даже тогда, когда я не мог поднять головы, не мог встать на ноги, хотелось взглянуть на Волгу, на половодье, оно, наверное, расплеснулось до самых огородов, залило все луга.
А и впрямь залило, ни одной полянки не видно.
– Так ты что молчишь?
Я не мог что-то сказать, всем существом прилип к ополоснутому колодезной водицей, празднично блистающему окну, а когда оторвался от окна, увидел в руках матери кожаные, с ремешками на голенищах сапоги.
– Отец купил.
– У кого?
– У Яшеньки Пичушкина.
Я знал Яшеньку Пичушкина, ведомый всему селу сапожник, он по неделям, а то и больше пребывал во хмелю, должно быть, по этой причине обитал в вырытой на задворках землянке, не имея, кроме сапожного инструмента, никакой собственности, никакого иного инвентаря.
Насколько помнится, я ещё не носил кожаной обуви, со дня рождения не было у меня ни ботинок, ни сапог, были лапти, были колодки. Потому и прослезился.

Неутихаемо звонили колокола, колокольный пляшущий звон веселил нарядно разодетую улицу, мне казалось, что даже деревья, ясени, берёзы, стоящие через дорогу коряжистые вётлы радовались Светлому Христову Воскресению. Да и как не радоваться, ежели слышишь, как лопаются на тех же берёзах набухшие почки, как нежно розовеют эти наполненные сладким соком берёзы, радостно воскресает каждая травинка, каждая былинка, выходит из грязно тающего снега.
Наверное, в другой день, в другое время я бы заглянул в свой огород, обогатил себя золотыми самородками ослепительной мать-и-мачехой, повстречался с иваном-да-марьей, побеседовал с горицветом, но всё моё существо устремлялось к широко расплеснувшемуся половодью.
Думаю, вряд ли найдётся по всему волжскому правобережью другое село, другое поселение, которое превосходило бы по своему местоположению мало кому ведомый Красный Осёлок, много раз я бывал в Бармине, в Фокине, в Васильсурске – да, восхитительно, да – удивительно, но нет той возвышающей упоённости, того полёта, от которого замирает дух, заходит сердце. Купленные у Яшеньки Пичушкина сапоги ступили на Филиппову Гривку и в нерешительности остановились. На Гривке, у наваленных возле кузницы брёвен, гуляли парни и девки, среди них светился русыми кудрями Сергей Железнов с развёрнутой на коленях гармонью, была тут и Аннушка.
– Какие у тебя ботфорты! – удивилась она моим ещё не обляпанным жидкой грязью сапогам.
Что и говорить, ботфорты на мне были царские, только царь Пётр мог похвастаться такой обувой.
– Аннушка, запевай!
– Пасхальную?
– Любую.

На качелях девица качалась –
В небо синее она стучалась,
Открывались створчатые двери,
Девица входила в красный терем,
А во тереме, а во тереме
Что-то деяли, что-то деяли,
Яйца по полу катали,
Приближались к дивной тайне,
К свету дивному приобщались
На своей реке на Почайне…

Я не знал, что мне делать: хотелось оглядеть подошедшее к самой горе половодье, и на Аннушку не мог не смотреть, её хороводные песни завораживали меня, а тут ещё кудри Сергея Железнова, его развёрнутая на коленях гармонь…
Половодье всё-таки перетянуло, глаза мои захлёбывались его безбрежностью, тонули в его неоглядном разливе.
Не могу удержаться, не могу не излить – в который раз! – своего восхищения чуть не до Белого моря открывающимися просторами, что видятся с высоко приподнятого полтинника Филипповой Гривки, поначалу на руках матери пребывал я на этой Гривке, родительница не переставала тосковать по своему Заволжью, по Великовскому, по его супеси, она обливалась неутешными слезами, вспоминая лесную, без крутых гор сторонушку. А когда я немного подрос, встал на ноги, я сам ощутил своё родство с этой лесной сторонушкой.
Не утерпел, спустился с крутой, почти отвесно приподнятой горы, приблизился к высоко восставшему, уже выпустившему из клейких почек младенчески-робкую зеленцу едва приметных листочков. От осокоря по прикрытой прошлогодней размокшей листвой тропинке притопал к вошедшей в тальниковые заросли полой воде, вода гудела, мне подумалось, пасхальный благовест гудит и только опосля уяснил: гудели пчелы, жадно припадая к цыплячьей желтизне тальниковой заросли. Не удержался, усладил свою душу медвяно-цветущей желтизной.
Быть у воды и не замочиться – редко так получается, а ежели учесть, что вода соблазнительна, что она привораживает – обязательно намокнешь, часто с ног до головы, искупаешь себя раньше срока. Поначалу мне хотелось узнать: пропускают ли мои сапоги или не пропускают какую-либо жидкость? Не пропускают. Зато не могли уберечь от неожиданно накатившейся волны, я поскользнулся и – упал. Ещё раз искупался. На моё счастье, было тепло, даже жарко. И чуялся дым, неподалёку под низко свесившейся, дуплистой ветлой сидел перед разложенным костерком бессменный, давний-давний Никанор-пастух. Он помог мне обсушиться, он знал меня, уважал батю-батеньку, отца уважал.
– Учиться-то ходишь?
– Не хожу, но читать умею.
– И писать умеешь?
Я отмолчался, писать я не умел.
– А какой сейчас месяц идёт, знаешь?
– По-старому апрель, а по-новому май наступил.
– Молодец!
Я знал, что я молодец, батя-батенька не только читать (правда, по-славянски), но и считать меня научил.
– А загадки отгадывать можешь?
– Могу.
– Красна, да не девица, с хвостом, да не корова, что это?
– Свёкла.
– Стоит поп низок, на нём сто ризок, ризы снимешь – слёзы потекут, а это что?
– Лук.
Не могу не оспорить до сих пор бытующее утверждение, что русский крестьянин был тёмен, забит нуждой, доведён чуть ли не до идиотского состояния. Но как мог появиться Ломоносов? Да разве один Ломоносов, в нижегородских пределах, в селе Григорове родился и вырос Аввакум Петров, самозабвенно возлюбивший не токмо руський народный язык, но и сказания библейских пророков, знал Аввакум Петров и слепца Гомера, в нижегородских пределах, в селе Вельдеманове появился на свет патриарх всея Руси Никон, вряд ли стоит перечислять других, не менее славных уроженцев русских глубинных весей, они общеизвестны, но мало кому ведомо, что деревенская женщина, которая не могла расписаться и считалась неграмотной, была несравнимо грамотней дипломированных выпускников филологических факультетов, многих преподавателей отечественной словесности, вряд ли наши просвещённые сударыни-государыни знают столько сказок, песен, поговорок, пословиц, сколько их знала моя бабушка Анисья Максимовна, да и мать моя владела таким запасом слов, какой и не приснится завзятым лексикологам, составителям многотомных словарей.
– Скажи мне, коли соловьи начинают петь? – донимал меня пастух Никанор.
Я долго думал, но уверенно сказать не мог.
– Коли росы с ольхового листа напьётся…
В библейские времена все пастухи были прорицателями, астрономами и – поэтами. Был поэтом и Никанор Орлов, жил он под горой, в Ерзовке, но рано утром поднимался на гору, на Крутушу, проходил всё село, потом хлопал дочерна просмолённым кнутом, оповещал заспавшихся хозяюшек, что пора выгонять своих бурёнок, что взошло солнце. А с солнышком и трава на ноги поднимается.
Я поблагодарил пастуха Никанора за разложенный костерок, за росу с ольхового листа и по павечери с прибитой половодьем осокоревой корой подался домой.
– Где ты пропадал? – вопрошая накинулась обеспокоенная моим длительным отсутствием, заплаканная мать.
Опять слёзы, значит, что-то стряслось, что-то случилось. Наверное, дал знать строптивый характер Анисьи Максимовны.
Нашла коса на камень.

XVI

На Радуницу пролился первый дождь, раскатисто прогромыхал гром, он поднял на ноги траву-мураву, отошла от длительного сна всякая тварь, захлёбываясь, восторженно квакали лягушки, ухала выпь, и – кукушка подала свой голос, пронзительно-звонко оповестила о вошедшей в полную силу соловьиной весне. Кукушка-кукушка, всяк слышал её тревожно-грустное кукование, но редко кто видел эту птицу, перелетает с места на место, а когда – никто не знает, никто не ведает.
Не скажу точно, в какой день, может, в пятницу, а может, в субботу, скорей всего в субботу бабушка попросила меня, чтоб я сходил с ней в исподний огород, постоял у незабвенных могилок своих сородичей. Я охотно согласился.
Омытая первым дождём земля свежо зазеленела, повсеместно муравела пробившейся сквозь прошлогоднюю труху травкой, возле кирпичной кладовой, из-под её стен пробивалась крапива, ожил просвирник, показал копеечно мелкие листочки.
А сколько высыпало разбуженных раскатами грома всевозможных цветов, целыми полянами небесно голубели незабудки, даже ядовито цветущий курослеп не мог уязвить их зрячей, ничем незатемнённой голубизны.

– Красотища-то какая! – осторожно спускаясь по непросохшей после дождя тропинке, умилённо восхитилась Анисья Максимовна, но не всякий человек может умилиться дарованной Всевышней Силой благолепием, житейские неурядицы, нелады промеж близкими друг другу людьми затемняют зрение, ожесточают сердца.
– А пучок-ат вот-вот распустится…
Я приподнял глаза, оглядел рядом стоящие яблони: бабушка права, не нынче, так завтра раскроются, разлепестятся розовые кулачки яблоневых бутонов, уже насторожились падкие ко всякой розовизне пчёлы, возвышают свой нестихаемый гуд над малиново позванивающими колокольчиками.
По пути к нашему исподнему огороду в прохладном мраке буйно разросшегося ивняка из отвесно вставшей поросшей орешником горы выбивался, падал в замшелую колодину родник, он – как жаворонок захлёбывался своим серебряным звоном.
И уж тут-то нельзя не остановиться, а когда остановишься, долго не уйдёшь от влажного серебра, от заливисто звенящего жаворонка.
Думал ли кто, никто не думал, никто не гадал, что придёт время, когда иссякнут вырытые добрыми людьми колодцы, будут пугать своими пустыми глазницами, отзвенят родники – отпоют, оттрепещут серебряные жаворонки, да и яблони, те яблони, которые радовали каждую весну лепестящейся розовизной, извели эти яблони, иссушили возжаждавшие власти и не токмо над землёй, но и над небом слуги Антихриста, его ученики, его последователи…
– Гляди-ка, смородина как цветёт!
Ах, Анисья Максимовна, давно уже не цветёт никакая смородина, ни чёрная, ни красная, ни белая, крыжовник не цветёт, очугунела ухоженная некогда унавоженная земля-землица.
А где могилки моих сородичей? Где дубовые, древлего благочестия кресты? Повалили, испепелили Антихристовы слуги.
И слышу я неутешный плач, может, боярыни Морозовой, может, моей бабушки Анисьи Максимовны.
XVII

Начало спадать половодье, а когда оно спадает – подают свой голос до поры до времени молчавшие соловьи. Как и многие певчие и не певчие птицы, соловьи всегда возвращаются в облюбованный в прошлую или позапрошлую весну укромный уголок, укрывают себя в том же ольховнике, в котором вылупились из маленького, как горошина, яйца.
Почти всякий день на Руси был днём того или иного святого: день Георгия Победоносца (Егорьев день), день Евсея, день Марка…
На Марка небо ярко. И ещё. У Марка ключи висят на поясе от дождей. Зашепчет дождь тихим голосом – поднимется рожь тучным колосом.

Приехала баба
Из высокого града,
Как она заплакала –
Все люди возрадовались.

Выпавший на Радуницу дождь не промочил только что вышедшей из-под снега земли, уповали на святого Марка, он откроет небесные хляби – открыл без молебна, без крестного хода.
Не с полночи – полдня темно надвинулась, прошиваемая прыткой иглой зеленовато вспыхивающей молнии, непроглядно-тёмная туча, надвигалась, не торопясь, не оглушая по-весеннему резво раскатывающимся громом, не оглушающий, без грохота и треска, пожалуй, только по весне бывает такой гром, надо полагать, опасался устрашить труженицу-пчелу, что, торопясь, возвращалась с первым мёдом в свой улей, а выползший из-под корней дуба, увенчанный золотой короной уж, разве он не боится того же треска, того же грохота?
Туча надолго застила сошедшее с полдён, по-весеннему ласковое солнце и начала мочить отошедшую от зимней судороги землю тихим, уже без грома и без молнии, дождичком. Он прихватил меня у амбара, там, где отец ладил длинно вытянувшую свои оглобли соху.
Чудно как-то, за не очень-то длительное пребывание на земле я видел то, что было в Киевской Руси после принятия христианства, думаю, в Киевской Руси были такие же сохи, какие были в Красном Осёлке накануне Великого Перелома, такие же – на деревянном ходу – телеги, так же ткали холсты, плели лапти. За тысячу лет мало что изменилось в повседневном быту русского крестьянина, русского села, и – вдруг! – 
такой скачок: я вижу под низко нависшей тучей аэропланы, они пролетали над нашим амбаром, очень похожие на стрекоз, на коромысла, пролетали с тяжким гудом, не я один, но и отец мой, и подошедшая к амбару бабушка, оградив себя крестным знаменьем, незамедлительно укатилась под крышу своего полудомка с застывшим на бересте губ ужасом.
– Конец света приблизился, – так восприняла Анисья Максимовна нависшее над амбаром наваждение.
– На войне такие же аэропланы летали, – промолвил отец, дав понять мне, что аэроплан для него не великая невидаль!
Я знал, что отец был на войне, сидел в окопах под Ревелем, на берегу Западной Двины, но никогда не слышал, чтоб рядовой ратник хоть бы словечком обмолвился об этой неведомой мне войне. А как я жаждал услышать!
– Ты в лес со мной пойдёшь?
С отцом я мог пойти куда угодно, хоть на край света.
– Ежели пойдёшь, возьми маленький топорик.
Взял маленький топорик, отец взял большой топор. Обрадовался, ещё бы не обрадоваться, я уже говорил, что родитель редко проявлял ко мне какое-то внимание. Я не был его любимцем.
Забыл сказать: на ногах моих не было никакой обувы, я был босиком. Теперь не по нужде, скорее всего по привычке.
Земля дышала, парила – от тёплого, обложного дождя, пели птицы, по огородам – дрозды, зяблики, щеглы, заливались синицы, в поле – жаворонки. Ах эти жаворонки! Они засыпали меня своим серебряным горохом. Не дождь – серебряный горох сыпался с неба, с его заслоненной снизившейся хмарью, васильковой сини.
– Пестушки! – крикнул я на всё поле. Обернулся отец, по выражению его лица было видно, что он чем-то умиротворён, должно быть, погодой. Погода благоприятствовала, хорошая погода стоит – дождь мочит. А это значит, не ныне, так завтра можно выехать в поле, благо и соха и борона отлажены, готовы взрыхлить податливую, поросшую пестушками землю.
Мать-сыра земля! Было время, когда твой радетель, твой единокровный сын увлажнял тебя своим потом, жил тобой, дышал тобой, страшился, как бы не зачерствела, не поросла тоскливой лебедой, колючим осотом да ещё молочаем, что пагубней всякой сорной травы. С восхода и до захода солнца рыхлил тебя сохой-бороной, осеменяя тебя отборным, часто потайно сбережённым зерном, молился, чтоб небушко расщедрилось на дождичек…
Небо расщедрилось, и не только на дождь, но и на тепло, а когда дождь и тепло – на душе светло.
– Пестушки-то сладкие? – вопросил подошедший к опушке Середнего Врага неожиданно подобревший отец.
– Сладкие…
По весне не только пестушки, даже крапива и та сладка, обливают кипятком и едят.
На опушке Середнего Врага стояли дубы довольно солидного возраста. Говорят, когда дуб распускается, заморозки возвращаются, но не всегда, иногда и не возвращаются, всяко бывает.
Отец пристально озирает трёх богатырей, он срывает ещё не развернувшийся клейкий листочек, нюхает. Зачем? Не пойму. Я многое не понимаю. Но молчу, ничего не говорю.
На нижегородском горном Приволжье почти все леса разрослись по оврагам, поэтому – Ближний Враг, Середний Враг, даже Стрижов Вражек есть.
Постояв на опушке, отец спустился не по тропке, по густо заросшему бересклетом обрыву в нутро набитого всевозможным птичьим гамом леса. Не знаю, видел отец или не видел мои босые ноги, возможно не видел, вернее, не обратил внимание (я ведь и по снегу ходил босиком), но сам я, стараясь не отстать от отцовских сапог, горько пожалел, что не обулся если не в сапоги, так в лапти. Сапоги я берёг, а лапти…. Лапти никто не берёг.
– Ты что, разутый?! – удивился отец, когда глянул на мои босые лапы. Я упрямо молчал и боялся, как бы не был брошен на меня сердитый взгляд со словами: «Иди домой!»
Домой я не ушёл, я слушал, как заглушив неутихающий птичий гомон, пронзительно чмокнул напившийся утренней росы соловей.
Я не знал, что завзятые знатоки соловьиного пения оценивают каждого соловья по выкинутым им коленцам, одно из них именуется лешевой дудкой. Но более верное наименование дано самому соловью – 
разбойник. Соловей-разбойник.
Он ещё один раз чмокнул, чмокнул так, что я зажал уши, уставясь глазами на рядом стоящую, ещё не обожжённую горючими слезами, нежно розовеющую берёзу. Мне хотелось углядеть оглушительно чмокающего разбойника. Не углядел. Не увидел.
Тогда-то мне и подумалось: не надо быть на виду, чтоб тебя услышали, а и впрямь, чем мельче, неприметней птица, тем заливистей, приметней её пение. Вороны, галки не поют…
Отец долго оглядывал нежно розовеющую берёзу, потом ухватил остро наточенный топор и размашисто саданул под самый дых молодой берёзы. Топор облился обильно брызнувшим соком… И нет, не соком, ни в чём не повинной кровушкой тонко и стройно возвысившегося деревца. А когда оно упало на влажную, застланную прошлогодней листвой землю, перестал чмокать соловей.
– Зря загубил, – сожалеючи проговорил родитель, когда увидел, что поваленная им берёза ни на что не сгодится, уж больно сучкаста вершина…
И всё-таки очистил, освободил от сучков, сказав:
– Может, кто подберёт.
В другом месте облюбовал родитель и не берёзу – молодой дубок, из него-то можно было вытесать так необходимые на сенокосе, молотьбе ли четверорогие вилы.
И не одни вилы, понадобились ещё и грабли, а на грабли была сруб-
лена пахучая, медовая липа.
Когда возвращались домой, уже на гумне заглянули в сарай, в сарае я углядел филина.
– Лови!
Не поймал. Поймал отец. Передал в мои руки усмерть напуганного, глазастого и ушастого обитателя ветхого, пропахшего мякиной да соломой сарая.

XVIII

Зацвели огороды, зацвели враз, в один день и – повсеместно. Я уже проговорился, вернее похвалился, что знал каждую яблоню и не только в своём огороде – знал и в чужих огородах: наливные яблони, украинские, антоновские, знал садчину, боровинку, анис, мальт… Вряд ли кто знает, что каждая яблоня отличается не только по плодам, но и по цвету. Розовым цветом облился налив, обычно он и зацветает раньше, раньше и отцветает, рано цветёт садчина, придерживает, не сразу открывает себя антоновка, но когда откроется, не налюбуешься её молочно-белыми, крупными лепестками.
Предполагаю: на земле нет ни одного человека, который бы не радовался цветущим яблоням, вишням, сливам. Но вишни, сливы цветут не так броско, как яблони, да и отцветают они быстро, три-четыре дня и – начинают осыпаться, позёмит.
Зацвели огороды, заходили хороводы. С Егорьева дня хороводились парни и девки возле церкви и на Поповой гривке, хороводились и на Филипповой гривке, парни в кумачовых, перехваченных шелковыми поясами рубахах, девки в сбережённых в материнских сундуках кубовых платках, все они упоённо радовались, величали весну-красну, умилялись розовизной цветущих яблонь.

Весна-красна
Ушла от сна,
От дремотушки,
От субботушки,
От неделюшки Страстной
По овражине лесной
Пришла весна
К красным девицам,
Привела весна
Частый дождичек,
Поливает дождь
Озимую рожь,
Веселит траву
На поёмине,
Не во сне – наяву
Мечет молонью!

Сколько песен, сколько шуток-прибауток – уму непостижимо! – 
услышал я из уст своих односельчан, потому, наверное, и занемог ревностной любовью к красно сказанному слову, к его песенности. Пройдут годы – да ещё какие! – посекутся, заморосят обильной сединой, некогда обожжённые пулей немецкого снайпера, мои поредевшие волосы, станет задыхаться сердце, положат меня в больницу, но и на больничной койке вопреки предписанию врачей ревностная любовь к слову будет лихорадить моё существо, по ночам ежедень, еженочь и – 
не покоя, ни сна. И если б не эта лихорадка, я бы не задержался, не устоял на шаткой палубе утлого судёнышка.
Недолго хороводились красные, песенные дни, после Миколы (престольного праздника) хошь не хошь выезжай в поле, паши, борони, сей овёс, просо, лён и на унавоженном загончике – пшеничку.
Забыл, не сказал: в Егорьев день выгнали на Подгорицу скотину, овец, коров, лошадей. Мало кто знает, что святой Егорий не только славный воин, но и покровитель домашнего скота, защитник всякого зверья.
«Разъезжает он (святой Егорий) по лесам на белом коне и раздаёт зверям наказы», – так говорят старые люди.
Отец Анатолий освятил, окропил водой коровье, овечье и коневье стадо. Дед ревностно следил, как бы купленная им Купава не попала под мирское кропило, поэтому до Миколина дня Купава простояла на дворе, простоял на дворе и Гнедок.
– А у лошадей тоже есть своя вера? – спросил я у ревнителя древлего благочестия.
– Есть, – ответил дед.
Не буду говорить, как прошёл Миколин день, скажу только, моя родительница боялась, как бы не нагрянули гости из-за Волги, из Великовского. Не нагрянули, не было надобности в вине, в солёных огурцах и в иной погребной закуси.
Со свежей головой, без ненужного опохмела поднялся весь наш полудомок на ноги, поднялся рано, на восходе солнца, предстоял выезд в поле, к белой стоящей возле магазеи часовенке, там отдыхал, паровал наш загон.
Брат Арсений вывел со двора зазимевшего Гнедка, ловко вскинул оральный хомут, надел его на смирно стоящего, привычного ко всякой работе, пожилого мерина.
– А ты что стоишь? – укоризненно вопросил обутый в новые мордовские лапти мой родитель, Григорий Петрович.
Я растерялся, не знал, что делать.
– Выводи рысачку.
Гнедок был заложен в соху, а рысачка Купава волокла борону.
От часовни, от её затравеневшего взгорка пролегла первая борозда.
– Земля-то как пух, – разминая в ковше приподнятой ладони комок влажной, податливой земли, проговорил похожий на Микулу Селяниновича мой незабвенный родитель, он уступил свою соху, нет, не мне – 
брату Арсению и не мог не нарадоваться: брат умело держал чапыги сохи, а Гнедок безропотно тянул её, напрягаясь всей своей зазимевшей собью.
К полдню загон был вспахан, осталось заборонить и засеять. Соху сменила борона. Гнедка – Купава, но Купава долго не могла втянуться в оральный хомут, привыкнуть к верёвочным постромкам. И тут ничего не поделаешь – полукровка, рысачка, брат старался вразумить, но полукровка оказалась несговорчивой, упрямой.
А я, я не знал, куда себя деть, стоял у часовни, разглядывал лик Божьей Матери, что одиноко печалился святыми, непорочными очами, потом ловил своим ртом, нет, не ворон, не галок – сыплющийся с неба серебряный горошек, вдохновенно поющих – даже в полдень! – 
жаворонков…
Весенний день – год кормит.
Не только вспахать, заборонить, но отец вознамерился и засеять не такой малый – на четверть десятины – загон.
На Миколу квакали лягушки (я слышал, как они квакали), значит, надо сеять овёс, будет в твой рост, хорош будет, наливист, кормилист.
До захода солнца затихают жаворонки, незримо припадают к земле. Небо манит, завораживает своей бездонной глубиной, земля тянет, дарит приют, ночлег.
– Веди лошадей, – не знаю почему ко мне, а не к Арсению обратился вернувшийся с поля отец.
– Куды вести-то?
– На Подгорицу.
Большей радости я не ждал, с крылечного приступка взбираюсь на Гнедка, одной рукой держу повод его обрати, другой повод Купавиной уздечки, рысцой подаюсь к Церковному взводу, вижу, как невыразимо-грустно дотлевают последние отблески догорающего дня на кресте недавно побелённой колокольни.
XIX

Я ещё не читал «Бежина луга», ничего не слышал об И.С. Тургеневе – 
поверьте мне – я испытал те же ощущения, что и герои изумительного, на редкость правдивого рассказа.
После сошедшего половодья и ко времени выпавших дождичков весело замуравела луговая, в воложках да в вытянутых (с запада на восток) озёрах, наша красноосельская пойма. Довольно большая часть этой поймы была отдана под пастбища, та часть, что примыкала к огородам, что звалась Подгорицей. Осенённая выросшими возле огородов коряжисто возвысившимися вётлами, Подгорица круглилась Лягушечьей балдой, по ночам при луне светилась Рассохином, самым большим на всей пойме озером, а возле Церковного взвоза угрюмилась Волчьим займищем.
Кваканье лягушек – верный признак надолго наступившего тепла, а если усердствуют, всю ночь пилят коростели, пилят не дерево – ржавое железо, не дадут себя знать не такие уж редкие по весне морозы.
Квакали лягушки, пилили коростели, дергуны, по-нашему, по-красноосельски. Но всё ещё цвела черемуха, а когда черемуха цветёт, морозы-то и дают себя знать. Не дали, даже зори и те были тихими и тёплыми.
Я уже упомянул пастуха Никанора, с какой весны он пас, вряд ли кто скажет, много-много вёсен прошло с той поры, когда охочий до всякой живности паренёк взял в руки кнут, попервь с родителем пас овец, последь – коров и вот уже десятую весну пасёт коней, с тех пор как возвратился с войны, был на двух войнах, на германской и на Гражданской, не по доброй воле пошёл, приказали: иди, стреляй, убивай ни за что и про что, бери грех на душу.
Ходили слухи, что пастух Никанор может запросто разговаривать с лошадьми, по его желанию любая лошадь на своём лошадином языке расскажет пастуху всё, что с ней случалось-приключалось.
В босоногом мальчишестве даже сказки воспринимаются не как ухищрение щедрого на всякий вымысел человеческого ума, поэтому умение разговаривать с лошадьми не казалось каким-то волшебством, собака и человек понимают друг друга, да и слухов-то без того, без всего не бывает, так же как не бывает дыма без огня.
Всё село знало, что батя-батенька ещё по зиме с конского базара привёл к себе на двор пятигодовалую вороной масти кобылицу. Я не знаю, видел или не видел эту кобылицу пастух Никанор. Должно быть, видел, потому и не обратил внимание на её появление на Подгорице.
Квакали лягушки, пилили коростели…
– Ходь до нас! – услышал я увлажнённый обильно выпавшей росой, хрипловатый голос.
Я безбоязненно задвигал босыми ногами к разведённому в дупле ветлы, подслеповатому костерку.
Не думал, что встречусь со своими сверстниками Саней Сабуриным, Еней Филипповым, Олёхой Жарковым, они так же, как и я, прискакали на своих лошадях, держат в руках оброти, уздечки.
Из впадины, оттуда, где круто обрывается перевёрнутая лодка высокой, обрамлённой коряжистыми вётлами горы, поднялся набирающий полноту, багряно круглящийся месяц. Есть что-то таинственное в спутнике нашей матери-Земли, сведущие люди говорят, что на его овале отразились тени двух братьев в тот миг, когда один из них совершил тяжкое преступление, Каин порешил Авеля.
– Вы спрашиваете, как я научился понимать лошадей, –  очень просто, – 
такими словами начал повествование об умении понимать не только лошадей, но и язык каждого деревца, каждой травинки, – могу и вас научить. Вы видели, как косят траву, как жнут рожь. Вы думаете, траве не больно? Больно, да ещё как! Не росой – слезами горючими обливается. А кормилица наша, рожь-матушка, коли её за горло хватают, серпом норовят полоснуть, каково ей, матушке-то ржице? Мало того, что полоснут серпом, на гумно привезут, цепами начнут колотить, конскими копытами топтать. И не жито – блёклые слёзы ворохами будут стекленеть… И ещё. Пришёл в лес, надумал лыка надрать, рублю, валю липовый молодняк, сдираю с него кожу, кожу уношу домой, лутошки оставляю, а они-то – как косточки из разрытой могилы, не зря говорят: костьми лес-то полёг.
Возьмите цветы, васильки во ржи, незабудки на лесной поляне, они промеж собой переговариваются, друг другу голос подают. Им тоже больно, коли их топчут, рвут. Что касается птиц, зверей, тут и говорить не приходится. Да, вы спрашиваете меня, как я научился лошадей понимать, не я один их понимаю, всяк человек понимает, ежели он не верхогляд, не ветродуй, не перекати-поле. Правда, разное бывает понимание. Вот мы под горой сидим, к костерку прикорнулись, полымя его руками трогаем, дым глазами черпаем, как на тризне какой, но мы-то, знаем ли мы, что думает та или другая кобылица? Взять, к примеру, кобылицу Фёдора Железнова, она месяцев семь берёжей ходит, радуется, что может одарить своего хозяина жеребчиком. Вот так! А ваша Купава, – пастух глянул на мои босые ноги, на какое-то время прервался, потом озадачил меня неожиданной новостью, – Купава-то ваша тоже бережёна, месяца через три сынка принесёт.
Чудно как-то, ни дед, ни отец ничего не говорят о купавиной бережести, может, они об этом и не знают, а может, шутит пастух Никанор…
Коротка майская, не лишённая таинственного волхования, коростельно-лягушечья ночь. Набирающий полноту, продолговато круглящийся месяц потерял багровый отсвет, сделался печальным, должно быть, Каин раскаялся в своём преступлении, попросил прощения.
Забыл оповестить, в нашей кладовой, в окованном железом сундучке хранился, наверное, со врмён Аввакума ремённый ошейник с малиново позванивающим колокольчиком, о нём вспомнил батя-батенька, когда я собирался в ночное, сам достал из потаённого сундука и передал в мои руки, сказав:
– Навесь на кобылицу…
И вот я слышу, как короткая майская ночь озванивает сбережённым в нашей кладовой колокольчиком.
– Вы слышали что-нибудь о коне князя Игоря? – освещённый весело горящим валежником, неожиданно вопросил пастух Никанор.
Я слышал, как брат Арсений учил стихи о князе Игоре, но мои сверстники-ровесники не ведали, не знали чудесной пушкинской песни.

«А где мой товарищ? – промолвил Олег, –
Скажите, где конь мой ретивый?
Здоров ли? Всё так же ль легок его бег?»
…
И внемлет ответу: на холме крутом
Давно уж почил непробудным он сном.
Так уж случилось, не в стенах школы, не из уст учителя – из уст сельского пастуха я услышал магию поэтического слова, впервые упился его волшебным звучанием.
– Был я на германской войне, одно время прикомандировали меня к командиру пехотной дивизии, генералу, сказали: блюди генеральского коня, как-то узнали, что с малолетства я заимел пристрастие, и не к одним коням – ко всякой живности. Да и сам генерал не был живодёром, в обороне обзавёлся котом, подобрал в спалённой деревушке. Но я не про кота, про каурого иноходца хочу рассказать, меня к нему приставили, вменили в обязанность поить, кормить, скребницей чистить. Я кормил, поил, чистил, содержал в надлежащем порядке. Кони, да и не только кони, все живые существа свою погибель чуют. Гляжу я: невесел мой иноходец, головой свесился, глазами опечалился. «Что с тобой?» – спрашиваю. Не ответил. И тут-то как раз повеление пришло: незамедлительно снарядить, вывести опечаленного иноходца из укрытия, подать генералу. Подал. Вскорости узнаю: убит… Кто убит? Конь под генералом убит. Когда неприятель из пушек зачал бить. Я не видел, чтоб на войне с почестями хоронили солдата, офицеров хоронили, из винтовок салютовали. Офицерской чести удостоился и генеральский конь. Похоронили с музыкой, оркестр играл, медные трубы плакали. Плакал и генерал.
Стало чувствоваться утро, ещё по-весеннему жидкая, с прозеленью заря. Вожделенно квакающие лягушки приутихли, захлебнулись травяной заводью, большим озером Рассохином. Зато слышнее, неугомонней пилили коростели. И – оглушительно грохнул соловей, грохнул неподалёку от дуплистой ветлы. По инею обильно выпавшей росы зашмыгали чьи-то шаги, они приблизились к уголькам догорающего костерка.
– Никанорка, ты что, не видишь?
– Вижу.
– Кого?
– Протаса из Ватраса.
А и вправду у подножия горы, у её крутого обрыва с оборотью в руках стоял Протас.
Кто-то из моих сверстников-ровесников вознамерился рвануть по круто вбегающей в гору тропинке. Да я и сам искал глазами местечко, которое могло бы укрыть, упрятать меня от неожиданно нагрянувшей напасти.
Глянул на пришельца, на его бороду и не мог уразуметь: что сыпалось мне под ноги: то ли звёзды с неба, то ль искры с чёрной, как смола, бороды.

ХХ

Перед Троицей дед во всеуслышание объявил, что он продаёт мельницу.
– Кому это? – осведомилась Анисья Максимовна, удивлённая ещё одной причудой старика.
– Покупателям.
– Каким?
Старик не посчитал нужным уточнять, какие покупатели позарились на много лет бескрыло стоящую мельницу.
Я смутно помню, как разобрали и куда увезли её вскоре после Троицы. В памяти осталось только наименование деревни – Левашиха, а где она, эта Левашиха, не знал, не ведал.
Мельница была продана за тридцать пудов ржи. Батя-батенька решил запастись хлебушком, но не для себя. Решил раздать его тем, кто особо нуждался.
Пришла Анна Ивановна, жена Степана Ивановича, дальнего нашего родственника, размашисто перекрестилась, поклонилась святым образам, потом пала на колени, слёзно запричитала:
– Пётр Матвеич, ежели б ты знал, как мы бедствуем, какую нужду терпим, зиму-то кое-как перебились, просо у меня было, просо толкла в ступе, кашу варила, на каше продержались. А тапери просинки ни одной не осталось, хоть зубы на полку клади. Себя-то уж не жалко, чад малых жалко, они безвинно страдают, по миру подались, милостыню под окошками просят…
Не первую весну падает Анна Ивановна на колени перед кормильцем Петром Матвеичем, падала прошлой весной, позапрошлой, но Пётр Матвеич хорошо знал – по своей вине бедствуют, радения нет, ни Анна Ивановна, ни Степан Иванович заботы не проявляют, чад малых не жалеют, надо в дом рачить, а они из дома норовят унести. Да и лень. Она, лень-то, прежде нас родилась.
– Ребятишки-то и впрямь по миру пошли?
– Пошли, Пётр Матвеич. Стыдно от людей, но не от Бога, Бог-то милостив.
Я видел, как младшие сыновья Анны Ивановны – Роман да Иван – стояли под окнами Туманина дома, как они тянули плачущим голоском:
– По-дай-те ми-лос-ти Христа раади…
– Десять пудов до нови хватит? – после длительного раздумья проговорил жалостливый Пётр Матвеич, проговорил так сочувственно, что Анна Ивановна не могла удержать благодарно сыплющихся слёз.
– Век буду помнить, – обрадованно пробаяла она и, не мешкая, покинула наш полудомок.
– Ты что, неужто и впрямь с ума спятил? – укоряла Анисья Максимовна уж больно щедрого благодетеля.
– Ты спятила! Ты на старости лет рехнулась!
– Рехнулась… Я не рехнулась. Я доподлинно ведаю, куды твои двенадцать пудов пойдут…
– Куды?
– Псу под хвост.
Так оно и было: заполучив два мешка добротной ржи, Степан Иванович тут же один мешок продал. И до самой Троицы ходил под хмельком, навеселе, распевая рекрутскую песню:

Последний нонешний денёчек
Гуляю с вами я, друзья.
А завтра рано, чуть светочек,
Заплачет вся моя семья.

А уж в Троицу наклюкался до потери портков.
Троица – последний весенний праздник, бывает на воскресенье, на 50-й день после Пасхи, ему предшествует Семик. Это в Семик носили красные девицы кудрявую берёзу и пели:
Ой, где девки шли, там и рожь густа,
Ой, где вдовы шли, там трава росла,
Что трава росла высока, зелена.
Где молодушки шли, там цветы цветут,
Ну цветы цветут по всей улице,
По всей улице да по бережку,
Что по бережку под кусточками.

Сколько веселия, сколько самозабвенной радости зелено кудрявилось по всей Волге, по всему нижегородскому Приволжью! Да разве по одному Приволжью – по всей православной Руси, из края в край, из конца в конец хороводились и не одни девушки – берёзы, ивы-ивушки ликовали на пороге красного лета, кумились на опушке укромного лесочка, стояли под окнами сельской улицы. Казалось, ничто не могло омрачить вселенского праздника, даже те клеймённые печатью Антихриста самозванцы, что надумали осчастливить весь мир, опутать его колючей проволокой.

Пойдём, девки,
В зелену рощу,
Совьём, девки, 
Себе по веночку.
На мне венок
Не сохнет, не вянет,
По мне дружок
Не тужит, не плачет.

Можно только удивляться, как это, когда это да и кем явлено такое волшебство вроде бы ничем не примечательных, но – как радуга сияющих слов! Впрочем, я ломлюсь в открытые ворота. Я ведь знаю, что творит всякое искусство – природа, её соловьи ещё не отпели.
После Троицы, с понедельника (Троица всегда приходится на воскресенье) на пригнутых к земле, клейко озеленившихся берёзах незримо качаются вышедшие из водоёма русалки.
– Русалочья неделя приблизилась, – оповещает, а кого? Должно быть, меня Анисья Максимовна решила предостеречь, она знает, что я хожу купаться, да не один – все мои сверстники сразу же после спада половодья, ещё до межени бодрят себя до судорог студёной, не устоявшейся водой.
– А русалки вправду в воде живут?
– Да где же им ещё-то жить, в озёрах, в речных омутах обитают, – отвечает бабушка на мой не больно мудрёный вопрос и, немного помолчав, выкладывает всё, что ведомо, об озёрных и речных обитательницах.
– Ты-то знаешь, скоко тонет народу! Мужики, бабы, молодые, старые… Вот они и мутят воду-то, малых ребятишек к себе заманивают.
– Как заманивают?
– Так, прельщают…
– А ведь утопленников неводом ловят…
– Ловят, да не выловят. Душу-то ничем нельзя пымать.
Не хотелось покидать бабушку, но её рассказ о водяных, о русалках взбудоражил моё воображение, и я сломя голову кинулся из избы на улицу, во весь дух залопотил под гору, вбежал на Маланову Гривку и – 
захлебнулся, и не одной Волгой, Рассохином, его Заногой, Плетнём, Подгорным, Зяблым, Щучьим, многими безымянными протоками, воложками, заводями.
В пору моего взросления я не мог знать, что на земле нет более приглядного места, чем то, которое досталось мне в удел от неведомых предков, от первых поволжских поселян, наделённых не только сыновьей любовью к матери-земле, но и чувством понимания красоты, величавого раздолья, его разнообразия.
Не на десять, не на двадцать – на сто, а может, ещё больше вёрст открывалась детскому взгляду ни с чем не сравнимая картина поёмного по правую сторону Волги, лесного по левую незабвенного Нижегородского края. Сошло половодье, но оно не унесло с собой чарующего – до замирания души – великолепия, другое половодье, половодье зелено разлившейся по всей пойме травы-муравы завораживало, веселило широко открытые глаза.
Духов день... Не одними русалками да водяными примечателен этот день, в памяти народа он остался прежде всего как праздник проводов весны-красны, приближения лета. Ежели весна красна такими праздниками, как Пасха, Вознесение, Троица, лето не может порадовать большими праздниками; Петров день, Ильин день проходят без какого-либо увеселения. А перед Петровым днем – наступает говение, пост. И нельзя не удивляться тому благоразумию, которое проявлено – кто может сказать, всевышней или иной какой-то силой: ведь лето не время для праздничного увеселения, оно время для труда, а без труда не выроешь пруда, не обеспечишь себя насущным пропитанием. Да и не только себя – коровы, лошади, овцы, все они, правда, в иной, но всё равно нуждаются в заготовленной на зиму пище.
Коровы, лошади, овцы паслись по Подгорице. Коровы возле Рассохина, лошади у Волчьего займища, овцы вокруг Лягушачьей балды, Паслись по Подгорице, празднично хороводились молодцы и молодицы, парни и девки, парни на некотором отдалении от разнаряженных девок. Играла гармонь, по её голосу я сразу узнал, кто её хозяин – Сергей Железнов, младший брат Фёдора Железнова, самого тихого и, пожалуй, самого светлого на всём белом свете человека.
Мигом сбежал с затылка Малановой гривки, мигом очутился возле сбившихся в кучу овец, придержался, хотел взглянуть на барана, на того самого ягнёнка, что зимой спал вместе со мной у жарко натопленного подтопка. Не взглянул, баран забыл меня, не подошёл ко мне.
На перевале от весны к лету выдаются удивительно погожие, без жары и зноя дни. Смелеют кукушки, рано-рано до восхода солнца окликают они не весну – красное лето. А на закате прощально грустит, утихает соловьиное самозабвение. Разбойничьим свистом на всю Подгорицу выкидывают такие коленца, что яблони и те замирают от неуёмного наваждения. Сумасшествуют и другие птицы. Молодо, звонко запевают красные девицы, вызывающе-весело звучат их голоса.

Комара муха любила,
Комара любила, вином напоила, –
Пьян!

Полетел комар в лесочек,
Полетел комар в лесочек и уселся на дубочек, –
Сел!
Ветер веял у лесочка,
Ветер веял у лесочка, сдуло комара с дубочка, –
Пал!

Он упал и еле дышит,
Он упал и еле дышит, ручкой-ножкой не колышет, –
Сдох!

Прилетели тут две мухи,
Прилетели тут две мухи и комарика под руки, –
Понесли!

Схоронили близь дороги,
Схоронили близь дороги, видны руки, видны ноги, –
Средь ночи!

К девичьим голосам присоединились парнишьи голоса, они, как бы на лету, басовито подхватывали слова и улетали вместе с комаром, нет, не в лесочек – на середину озера, к кидающимся в его воду острокрылым мартынам. Присоединилась гармонь, её басы. Но я вроде бы не слышал ни пения, ни игры на гармони, во все глаза смотрел на лица, смешно притопывающих окаблученными ногами, молодиц. Не мог не заметить красивого, запрокинутого к небу лица своей двоюродной сестрицы – Аннушки, Анны Фёдоровны.
– Девки, пошли к Рассохину, будем венки в воду кидать! – крикнула моя двоюродная сестрица, и – что удивительно! – девки враз кинулись к озёрной, ещё не зацветшей воде. Сплетённые из ромашек венки беззвучно припадали на воду, одни из них быстро расплетались и прибивались к берегу отдельными цветками, другие, как спасательные круги, держались в целости на едва тронутой набегающим ветерком, длинно – 
с захода на восход – вытянутой озёрной глади.

XXI

Ушёл Духов день отхороводился, отзвенел, весело отголосил девичьими припевками, кончилось пролетье, незаметно приблизилось лето, оно окропило себя обильной росой. «Урожай будет хороший, – говорила моя родительница, – земля-то в росе выкупалась, освежилась, прибодрилась. Может, и дождичек прольётся…»
Дождик пролился на Ивана Долгого, пролился вовремя и – что удивительно – тихо-тихо, без грома и молнии. Редко бывает, чтоб в начале лета выпадали тихие дожди.
– Грибы пойдут, – предрекали бабы, сойдясь у нашего колодезя.
Я не ждал грибов, но ждал ягод – клубники, земляники. По моему усмотрению, если не клубника, так земляника должна поспеть, поэтому потиху отправился на Колокольню, так звалась гора, поросшая медно гудящими соснами (отсюда и наименование горы). Когда я проходил по своему огороду, не преминул глянуть на дулину, обрадовался, вся дулина была усыпана «кулачками» быстро обозначившихся, похожих на зелёных птенчиков дулинок. Глянул на яблони, они тоже усыпаны зелёными орешками яблок. Есть чему обрадоваться. Но самая большая радость была в удовольствии ступать (лопотить) босыми ногами по размокшей, поросшей подорожником тропинке, созерцать наклюнувшийся светлыми каплюжинами тот же подорожник, видеть подсолнечники понуро склонённых ромашек. А сколько голубело незабудок, по-детски непорочно влажнели они как будто пролитыми сквозь солнца слезами. Звенели колокольчики, я слышал их малиновый звон. Ядовитый курослеп (курочья слепота) и тот маслено блистал разлепестившийся желтизной, старался показать себя причастным к незримому, до предела наполненному добром и любовью, торжествующему, благодатному миру. Пожалуй, впервые в жизни (правда, жизнь моя только-только начиналась) я ощутил, что мир неделим, он создан Вседержителем для добра, для любви, нет ядовитого курослепа, нет до волдырей обжигающий крапивы, нет хищных птиц и зверей да и злых людей нет, тот же курослеп может исцелить от тяжкой лихомани, а крапива, она не только в голодные весны, но и в сытые была желанной едой всего сельского люда, щи из крапивы всяк любил, всякого радовали они, даже чрево-
угодники не отказывались, уплетали за обе щеки.
Что я говорю, что я глаголю? Откуда такое упрощённое, одностороннее восприятие, добро всегда соседствовало и соседствует со злом, свет с тьмою, день с ночью, рай с кромешным адом… Да и вся моя жизнь не есть ли подтверждение существования добра и зла, их противоборства: я родился в небывалый голодомор, спустя пять лет после пришествия Антихриста, захвата им давно желаемой власти над людьми, небывалого гонения всего того, что именуется добром, что явлено в образе Вседержителя, что воспринято его сыном, некогда преданным смети и воскресшим ради спасения рода человеческого. Не знаю, не могу сказать, что меня заставило словесно воссоздать давно минувшее, запечатлеть самую ужасную пору в жизни русского землепашца – установления государственного рабовладения, именуемого сплошной коллективизацией, небывалое явление во всемирной истории, а ежели учесть, что десятая часть землепашцев обрекалась на уничтожение, ум здравомыслящего человека не может воспринять целесообразность предпринятого деяния. Великое злодеяние совершилось в мире. Так где же оно, добро, где же она, любовь? Я в меру своих сил и воссоздаю ради добра, ради любви картину бытия, запоздало составляю некую летопись и во всеуслышание глаголю: не бывает дня без ночи, человека без тени, зло – это тень от добра, да и ночь, в сущности, тень от быстро идущего дня…
Ни клубника, ни земляника не поспела, я поторопился, стоя на самом куполе высоко вознёсшейся Колокольни, стал раздумывать, чем бы занять себя: залезть на самую высокую сосну? Не залез, все сосны – как телеграфные столбы, гладкие, до самой макушины – без сучка без задоринки. Спустился к прикрытой ольховником Круголке, небольшой, ведомой моим босым ногам речушке, в её неглубоких омутах крутились огольцы, они-то и привлекли моё внимание, я стал раздумывать, каким ухищрением поймать уж больно вольно разгуливающих рыбёшек? Догадался, снял с себя портки, застегнул мотню, узлом перекрутил порточины и, как бредень, погрузил в воду.
Домой возвратился не с пустыми руками – в подоле заношенной посконной рубахи принёс варева на два омутовой мелюзги. Хотел показать бате-батеньке, не показал. Батя-батенька покинул кержацкий полудомок, ушёл от греха.
– А куда? – спросил я у Анисьи Максимовны. Анисья Максимовна долго не отвечала, на что-то сердилась, потом нехотя пропела:
– На вольные хлеба подался.
– Далеко? Скоко вёрст?
– Вёрст пять будет.
В пяти верстах от Красного Осёлка, под горой Савелихой стоял лесопильный завод, Мне думалось: Пётр Матвеич тайно подыскал какое-то местечко на заводском посёлке.
– В сторожа пошел, – ещё раз пропела Анисья Максимовна, пропела осуждающе непонятную причуду слабеющего рассудком старика. – Плоты будет караулить.
– Где?
– На Волге.

XXII

Павшее в землю зерно может прозябнуть, прорасти только тогда, когда земля эта возделана, вспахана, вскорёжена и – удобрена, всякое зерно прорастает в своей борозде, знает свою борозду, так и человек, должен знать свой дом. Дом, а не какое-то казённое учреждение лепит, подобно ваятелю, всякого человека, его характер, пристрастия, потеря родного языка, забвение семейных устоев равносильны потери самой человеческой сущности. Воспоминая давние лета моего мальчишества, мне хочется запечатлеть не только ужасы повсеместного извода земледельческого люда и его сопротивление сатанинскому наваждению новоявленным властителям, Микула Селянинович не мог по доброй воле попасть в лапы Поганого Идолища – ведомый со времён Киевской Руси богатырь долго бился за своё право быть хозяином родной земли, родительского дома.
Да, дом лепит человека, в давнем мальчишестве я не знал никаких игрушек, помню только одного дешевенького коня на деревянных колёсиках, приходилось пользоваться почти во всех играх бросовыми лаптями, пустыми спичечными коробками, стекляшками, со временем я сам научился лепить из глины разных зверушек, вырезать из податливой коры осокоря пароходы. Близость Волги оказывала сильное воздействие на мои детские пристрастия: смастерённые мною пароходы плавали не только по подоконним лужам, шлёпали они и по натёртому хвощом, дощатому полу. Предел моих желаний – стать если не капитаном, так хотя бы матросом на каком-нибудь судне, поэтому уход деда на Волгу я воспринял без особой печали, буду таскать ему харчи.
– Гляди, не заплутайся, – обеспокоенно проговорила подобревшая Анисья Максимовна, когда я вызвался навестить бывшего старосту, а теперь ночного сторожа.
– Не заплутаюсь.
И вправду не заплутался.
По новому календарю стояла середина июня. После тихо и благодатно пролившегося дождя заметно возвысилась всякая трава-мурава и уж, конечно, луговые, вышедшие из-под полой воды травы. Да и дни-то прибодрились, не скупились на тепло, солнце, но зноя ещё не было, было много комаров, особенно по паутри, так всегда бывает, комары да мошки тучами висели над луговой, ещё не укатанной дорогой, хорошо, что я накрыл свою голову старым отцовским картузом. Павда, картуз великоват, нависает своим козырьком на глаза, мешает видеть ту же, поросшую травой-муравой дорогу, поэтому волей-неволей приходится замедлять шаг, сбавлять, а иногда и приостанавливать прыть босых, искусанных комарами ног. Когда я приостанавливался, уши мои наполнялись нестихаемым комариным гудом. Вряд ли кому известно, но я-то уже знал: от комариного гуда зависит пение соловья, когда много комаров, соловей неутомим, поёт даже в полдень, поёт, не стихая, удивляя завзятых знатоков вокала птичьего песнопения.
Соловей одиноко затаился в ивняковой заросли неподалёку от той дороги, по которой топали мои босые ноги. Он долго не подавал голоса, наверное, раздумывал, что сказать восходящему над ивняковой зарослью, ещё влажному от утренней росы солнцу, ничего не сказал, не нашел подходящих слов, а те слова, которые находил, застревали в горле, после ночного бодрствования горло – пересохло, восходящее солнце зажгло пролитую на ладошку ивового листа росинку, подскочил, приложился к дымящейся, пролитой утренней зарёй росинке, увлажнил пересохшее горло. И тогда-то поначалу дробно, только опосля, по прошествии какого-то времени соловьиное горло сладко выговорило здравицу, и не одному солнцу, всему миру, всему белому свету. Я снял картуз, я не слышал больше ноющего комариного гуда, я ничего не слышал, кроме широко разлившегося половодья всё оглушающего наваждения. Сразу вспомнился Соловей-разбойник, от которого не было ни проезду, ни проходу. Можно только удивиться точности наименования того или иного явления, умению народа обозначить это явление. Соловей-разбойник – казалось бы, что общего у соловья и разбойника? Но тот, кто хоть раз слышал рано поутру или в полуночную позднь соловьиный неожиданно грохнувший высвист, может удостоверить, как схож этот высвист с разбойничьим – в два пальца – пронзительным свистом...
Плавно, не оглушая, выплеснулся отдалённый отклик на неожиданно прозвучавшую здравицу, но вскоре, как и полагается при провозглашении всяких здравиц, всё приподнялось, заговорило, уже не отдельные отклики возгласы – половодье голосов затопило всю Подгорицу. Надо иметь лужёное горло, чтоб возвысить себя над этим половодьем, но нашлось такое горло, которое не только возвысилось, но и заглушило на довольно длительное время неутихаемо плещущее сумасшедшее наваждение. Возвышаясь, нельзя кого-то не унизить, но человеческое ухо не приспособлено для восприятия всеобщего голошения, оно устраняется от шелеста травы, от шороха листвы, от топота стадно бегущих коней, лишь одиноко шелестящая травинка сможет привлечь, даже усладить чуткое ко всякому дыханию ухо. Горло не было лужёным, оно было услаждено и увлажнено трепещущим – как жаворонок! – вытекающим из-под корней берёзы родничком, оно не говорило, оно дышало, оно обдавало тихо переливающимся, задумчивой печалью – иволга! Я не ошибся: печалилась иволга. Ни один соловей не посмеет возвысить свой голос, когда дышит эта одиноко обитающая во глубине леса свое-
нравная птица. Флейта лета, так именуют, так называют эту птицу, называют потому, что она своим дыханием, своей печалью возвещает о приходе лета. В пору моего мальчишества я не знал, что все птицы со дня своего появления на свет придерживаются старого календаря, не признают никакого нововведения, тут они схожи с батей-батенькой, он, как я уже говорил, читал и писал только по-славянски.
Дорога, вернее, не дорога – протоптанная тропинка под горой Савельихой, пересекаемая частыми родниками тропа укрывала меня от неохотно поднимающегося, уже начавшего припекать солнца низко нависающей листвой ещё не впавших в дрёму деревьев: осины, клёна, вяза, нависал орешник, он оглядывал меня белыми, в капустно откинувшихся ресницах глазами, не узнавал, я впервые отважился показать себя тем же соловьям, той же иволге без сопровождения матери или бабушки. Заплутаться-то не заплутался, но боялся. Кого бы? Да разве мало кого: рядом угрюмилось укрытое дремучими зарослями тальника белозёрское Подгорное, пугающее нелюдимой глубиной озеро, в него никто не решался закинуть удочки, вот где обитают и водяные, и русалки, берегини, как их ещё зовут, всю воду опутали зелёной пряжей, весь день прядут, а ночью выходят на берег, на тальнике качаются. Не озеро – 
омут ужаса, неразгаданной тайны. И что удивительно – тропа вплоть до лесопильного завода извивается поблизости, не вылезая из воды, та же берегиня запросто сможет ухватить за штанину и уволочь, опутать с головы до ног зелёной пряжей. И ещё. Страшился змей, змеиных свадеб. В начале лета змеи выползают из яруг, из оврагов, почему-то они любят извиваться на дорогах, на тропинках, часто целыми косяками извиваются, свои свадьбы справляют…
Упас Бог, ни одной змеи не увидел, увидел ужа с золотой короной на маленькой голове.
Вышел к заводу, увидел высокую, чёрным рукавом приподнятую трубу, а из трубы длинно приподнятую в небо, чёрную лапищу дыма, не мог не увидеть несуразно срубленного двухэтажного дома, должно быть, заводской конторы. Всё привлекало внимание, особо – стоящие на уложенных сосновых брёвнах баржи, они золотели гладко отструганными бортами, пахли плачущей на солнце, свежей смолой.
Тропа моя куда-то убежала, оставила меня одного с холщовой котомой в руках, никто не видит ни моих босых ног, ни опущённой к свежим щепкам котомы. А я-то думал, батя-батенька встретит меня. Не встретил.
Долго стоял я на виду у всего заводского строения, палило солнце, оно стояло над самой головой. Палящее солнце, хищно приподнятая в небо чёрная лапища дыма, слёзы смолы на свежих щепках и на бортах гладко отфугованных барж, всё это повергло меня в такую тоску и неприкаянность, что я не мог сдержаться, пролился неутешными слезами, слёзы застлали глаза, и я не видел, как подошла к моей котоме распаренная полуденной жарой женщина, спросила, почему я плачу. Я не мог ответить на такой вопрос, отмолчался.
– А ты откуда?
– Из Осёлка.
– Пришёл к кому?
– К дедушке.
– Как зовут твоего дедушку?
– Пётр Матвеич.
– Молодец. Всё знаешь.
– Я не знаю…
И тут я захлебнулся ещё не выплаканными, вставшими в горле слезами.
– Да ты что плачешь? Узнаем, где твой дедушка.
Узнали. Приблизились к несуразно срубленному двухэтажному дому, вошли в распахнутую дверь его высокого, грубо сколоченного крыльца и, как в волшебной сказке, очутились перед другой, совсем молодой женщиной, она сказала, чтоб я присел на придвинутую к моим ногам табуретку и – куда-то шустро упорхнула.
Возвратилась с завёрнутыми в нарядную бумагу конфетами.
– Кушай…
Я оторопел. Никак не мог понять, что случилось, за какие заслуги меня одаряют нарядной сладостью?
– Я не ем…
– Конфеты не ешь? Они шоколадные.
Моя благодетельница взяла одну конфету, развернула её и сунула мне в руку.
На моём, довольно длительном и не таком уж ровном, часто колдобистом пути немало встречалось добрых людей, даже на войне, когда всё на свете ожесточается, на передовой линии смертоносного огня я не мог не заметить доброту среди окопных побратимов, многие добрые лица, добрые сердца запечатлелись в моей памяти, они со мной, не скрою, скажу – некоторые лица с годами поблекли, сказывается время, но время не властно, оно не может притемнить облик встреченной мною – да так неожиданно, так волшебно-сказочно! – молодой женщины в самую раннюю пору моего пребывания, в сущности-то, не на такой уж грешной, а может, и вовсе безгрешной земле... Из непроглядной ночи прожитых мною лет и зим ласково сияют большие, широко открытые глаза, такие глаза я видел только на иконах.
– А вот и Пётр Матвеич идёт…
Я вскочил с табуретки, увидел тихо вошедшего в заводскую контору батю-батеньку, чудной какой, он глянул в угол, надеясь узреть какую-нибудь иконку, не узрел, но всё равно осенил себя крестным знамением, отвесил поясной поклон.

XXIII

Дед обитал в накрытом свежескошенной травой шалашике, рядом – 
можно рукой дотянуться – плескалась Волга, она ласкала, гладила приподнятыми ладонями волн отлогий, песчано мокреющий берег, и только тогда, когда проходил лёгкий (пассажирский), с голубой полосой на дымящейся трубе пароход, волны высоко бугрились, шипя и пенясь, набегали, разбиваясь о лежащее на берегу бревно. Невдалеке от бревна между двумя воткнутыми в землю сошками тлел костерок, на положенном на сошки тальниковом тагане висел масляно лоснящийся дочерна закопченный казан, который хранился в нашей кладовой со времён царя Гороха. Такие казаны можно увидеть у рыбацкой артели, весьма вместительные, в давние времена волжские бурлаки варили в них кулеш с бараниной, томили телятину, а ежели не было таковой, запускали в их чугунные чаши выловленную чуть повыше Васильсурска стерлядину.
Сколько суток, наверное, суток пять, почти неделю, пробыл я на берегу Волги, надо было чем-то занять себя, сперва я осваивался с незнакомыми мне протоками, с заболоченными воложками, с чарусами, но вот кто-то осчастливил меня удочкой, железным крючочком, и я стал раздумывать, как бы обзавестись леской. Обзавёлся. Поблизости на притоптанной луговине паслись лошади, облюбовал серую с белым, длинно отросшим хвостом кобылу, воровато подкрался, вырвал из хвоста прядь намотанных на руку волос, кобыла не обиделась на меня, она только оглядела мои босые ноги большими грустными глазами. Смирная попалась кобыла.
Свил из белых, паутинно блистающих волосинок длинную леску, вытесал из осокоревой коры поплавок, вырубил дедовым, прихваченным из дому топором удилище и стал подолгу сидеть на поросшем осотом мыске, что вдавался в волжскую, лениво текущую воду.
– Да ты тут ничего не пымашь, – проговорил дед, когда узрил недвижимо покоящейся на водяной оловянной, млеющей белизне давно закинутый мною поплавок, – к озеру ступай.
– К какому озеру?
– Чай тут много озёр…
Озёр и вправду много, но я никогда не заглядывал в них, не знал их наименования.
– К Долгонькому сходи.
Послушался, смотал леску и, по пояс утопая в зелёном разливе медовеющего травостоя, подался, но не к Долгонькому, к иному озеру, к иной, угрюмо темнеющей воде. Приблизясь к круто обрывающемуся берегу, увидел выводок утят, он легко держался на угрюмой темени воды, он даже не учуял моего приближения. Какая беспечность! Впрочем, чему удивляться, в пору моего мальчишества мало кто трогал утиных деток, да и сама-то птица без особой боязни подавала свой голос с каждой заводи, с каждого озерца, редко можно было услышать ружейный выстрел… и не в паутрь лета, в его павечерь, в разгар охотничьего, как теперь говорят, сезона…

На этой встрече дедушки и внука повествование обрывается. Фёдор Сухов писал последние строки уже будучи больным, в конце 1991 года. Мы никогда теперь не узнаем, как провёл маленький Федяшка пять счастливых дней со своим батей-батенькой на берегах Волги. Но их встреча состоялась в 1992 году 8 января, когда «косточки» поэта по его завещанию были опущены  в  могилу  его дедушки и бабушки на заброшенном староверском кладбище. Там установлен памятный гранитный крест с именами староверов – Анисьи Максимовны и Петра Матвеевича, о ком с такой любовью поведал нам поэт. 
В нынешнем году исполнилось  95 лет со дня рождения русского писателя Фёдора Сухова.

Поэзия

Александр БОБРОВ

Александр Александрович Бобров родился в 1944 году на станции Кучино Московской области. Окончил Литературный институт им. М. Горького.
Автор 27 поэтических сборников, нескольких книг прозы, ряда авторских телепрограмм. Кандидат филологических наук, член редколлегии журнала «Русский Дом», лауреат премии им. Дм. Кедрина «Зодчий» и премии им. А. Фатьянова «Соловьи, соловьи...».
Секретарь правления Союза писателей России, член-корреспондент Академии поэзии. Живет в Москве.

ОТ ЗАМОСКВОРЕЧЬЯ ДО ДУНАЯ

*  *  *

Сердце не устаёт – не из такого сплава 
Этот живой мотор. Не устаёт, щемит... 
Птица ли закричит за перелеском справа, 
Песня ли зазвучит, речка ли зашумит – 
Голову поверну и не посмею хрустнуть 
Веткой сухой ольхи, сбросившей листьев груз. 
Разве нельзя любить и предаваться грусти? 
Главное не предать родственных этих уз 
С музыкою земли, с каждым из вечных звуков, 
Тех, что вошли в меня, словно замкнули круг. 
Станет ли сын меня в светлом лесу аукать, 
В ельнике ли густом тихо окликнет друг – 
Голову поверну, стану неслышным эхом 
Тех, кому нужен я, а не тщеславно – всех... 
Разве на смех всегда надо ответить смехом? – 
Главное не смутить чей-то счастливый смех. 

Босая женщина

Над морем опускаются потемки, 
Но белопенно светится прибой. 
Босая женщина, идущая по кромке 
Песка и влаги, может быть тобой.

Ее шаги, как у тебя, упруги, 
И пряди непослушны на ходу. 
Ни спутника, ни сына, ни подруги... 
Я долго мысленно за ней иду.

Она танкетки держит на отлете 
И, убирая прядь волос со лба, 
Не тает в темноте и непогоде. 
Виденье ли? Реальность ли? 
Судьба.

Я провожу, насколько хватит взгляда, 
До тех огней, где отступает мгла, 
До поворота головы: «Не надо...»
И я пойму, что это ты была.

*  *  *

А это будет так:
                коснется солнце
Вагонных окон с правой стороны,
И вдруг моя любимая проснется
Среди стучащей ровно тишины.

В каком-то нетерпенье долгожданном
На руку обопрется
                 и тогда
Наполовину срезаны туманом
К ней выйдут островерхие стога,
И проплывет, сверкая колеями,
Проселок с одиноким грибником...

А я лежу с прикрытыми глазами,
Как будто сплю, 
               но сам слежу тайком
За пробужденьем утренней улыбки
И говорить ни слова не хочу.

От встречной речки медленные блики
Скользнут по обнаженному плечу,
И я еще прижмусь к нему щекою,
Но не сейчас, пока глядит она
С улыбкой ожиданья и покоя,
Которых мне не оправдать сполна. 

В пути

От Замоскворечья до Дуная, 
Все свои дороги вспоминая,
Понял вдруг, что их связал мой брат.
Если б он не пал под Ленинградом,

Я бы, люди, не  жил с вами рядом,
Не был бы своей России рад.

Здесь – мои рыбацкие рассветы,
Здесь – мои дурацкие ответы
На вопросы, вставшие ребром.
Но моя держава их прощала,
Снова провожала от причала,
И вода сверкала серебром.

Я не знаю, сколько мне осталось,
Не берёт в пути меня усталость,
Я ещё с попутчицей шучу,
А настигнет вечная остуда –
Может, с братом встречусь…
И оттуда
Первым снегом к внукам прилечу.

В Старой Руссе

Памяти Николая Боброва и других асов
44-го авиаполка

Путь ваш небесный безостановочный –
Не подведённый итог.
44-й бомбардировочный,
Дважды прославленный полк.

Помнят просторы за Старою Руссою
Или за Тихвином даль,
Как уходили лётчики русские
Прямо в бессмертие…
Жаль,
Что уходили они беззаботными,
Каждый мечтал и любил,
А на полях, называвшихся лётными, –
Клевер теперь и люпин.
Письма от брата шуршат карандашные,
Тронул их ветер весны,
Но времена, небывало продажные, –
Этим посланьям тесны!
Пятна земли, как халат маскировочный…
В 44-м рождён,
Я как поклонник безоговорочный,
44-й бомбардировочный
Помню.
И пру на рожон! 

В библиотеке Фештетичей 

Война – к исходу. Кестхей взят!
В победных залпах
Фештетич – граф и меценат –
Застыл у замка.

Сильна усадьба! Но ценней
Всего от века –
Графьями собранная в ней
Библиотека.

Хранитель самых редких книг
Дрожал над ними.
Майор советский сразу вник –
Запомним имя!

Заделал окна кирпичом,
Задраил двери
И надпись «Химия!» зачёл –
Рискни проверить…

А был бы тут немецкий хват –
Какая стенка?!
Таков он, русский оккупант –
Майор Шевченко!

Он, может, тоже книжник был –
Однофамилец,
Но точно: армию любил
И справедливость!

Коснись, мадьярская рука,
Тех фолиантов!
И пусть припомнит венгр слегка
Нас, «оккупантов»…

Навечерие Рождества

Я всегда хоть на мгновенье
Вспоминаю в эти дни
Запах ели, вдохновенья
И малеевской лыжни.
Не осталось даже фото
Нас, успешных, молодых…
Перечислю – мне охота! –
Многих нет уже в живых:
Поликарпов и Устинов,
Юрий Коваль и Кушак –
Не делю их, но постигну,
Кто мне друг, а кто лишь так…
Там – Личутин и Куняев,
Там – Дагуров и Бобров…
На снегу в футбол гоняем,
Выпиваем – будь здоров!
Мы в одной стране творили,
Чтоб за совесть – не за страх,
Не о «бабках» говорили,
А о бабах и стихах…
Нет Малеевки любимой,
В перелесках – никого,
Лишь бесшумный лёт совиный…
Скоро полночь. Рождество.

Предосенний романс 

Вот и уходит лето,
Воздух чуть-чуть горчит.
Думал, что песня спета,
А ничего – звучит.
Силы свои прикину:
Хватит ли высоты?
Если искать причину
Песни, 
       то это – ты.

Город шумит, как море,
Ищет Москва слова
В русском печальном взоре –
Вера и синева.
Небо в оконной раме
Хочет не онеметь.
Столько всего за нами...
Даже устанешь петь. 

Ну, ничего, осилим,
Есть ведь в душе запас.
Скоро краснеть осинам,
Верю, что не за нас.
Станет вода прозрачна,
Дымная даль – светла...
И не случайно, значит,
Летом судьба свела.

Снежная   прогулка

«Наш автобус по средам в 12 часов
Отправляется в Новую Рузу...»
Как заметил однажды поэт Соколов,
Объявленье пронизано грустью.
Даже чем-то трагическим веет от слов...

Ты читаешь и грусти не знаешь: 
«Наш автобус по средам в 12 часов...». 
Ты и вправду на нем уезжаешь 
Ненадолго. И путь твой еще не далек. 
Снег идет и летит повсеместно: 
На полях продуваемых – наискосок, 
У густых перелесков – отвесно.
Ледяные холсты не впервой ему ткать,
Охлаждать, занавешивать дали.
Никуда я тебя не хотел отпускать,
Даже в ближнюю Рузу.
Видали!
Это что же такое себе ты внушил?
Привыкай и беспечно прощайся...
Снег
           ресницы и брови твои опушил,
Снег твой светлый,
сияющий взгляд притушил. 
Забываю его. Возвращайся.

*  *  *

...И опять
через тысячи лет,
Через все расстоянья и грозы
Проникает рассеянный свет
Сквозь раскидистые березы.
Ты идешь в перебежках теней 
И капризничаешь, уставши.
Я считаюсь у нас посильней,
 Потому что значительно старше.
Больше видел и больше прочел 
И дороги знавал поопасней. 
Только это, увы, ни при чем: 
Ты практичней, свежей и всевластней.
Ты мудрее на тысячи лет. 
Что улыбка твоя предвещает? 
Сквозь березы рассеянный свет 
Проникает и рай обещает.

Проза

Евгений ЭРАСТОВ

Родился в 1963 году в Горьком. Окончил Горьковский медицинский институт и Литинститут (семинар Юрия Кузнецова).
Доктор медицинских наук. Автор шести поэтических и четырёх прозаических книг, многочисленных публикаций в «толстых» журналах, зарубежной периодике. Победитель международных поэтических конкурсов «Рождественская звезда» (2011), «Цветаевская осень» (2011), имени Сильвы Капутикян (2013).
Член Союза писателей России. Живет в Нижнем Новгороде.

ПЯТАЯ ЖИЗНЬ РУДАКОВА

1

После того как тяжелая трясина болезни охватила старое и беззащитное тело Рудакова, все человеческие символы и нравственные категории стали для него не дороже дырки, находящейся в середине бублика. Родина, любовь, дружба, долг, бессмертное творчество – что это такое по сравнению с физической болью? Все это придумано живыми, здоровыми людьми, теми самыми людьми, с которыми у него, Рудакова, теперь уже нет никакой связи. Он для них давно уже что-то нелепое, старое, отработанное, перегоревшая лампочка, выпитое вино, прочитанная книга.
Михаил Дорофеевич возвращался на родину, на ту самую родину, которую он покинул семнадцать лет назад и о которой он раньше думал ежечасно и даже ежеминутно. 
В последние годы все чаще и чаще приходила ему в голову мысль о том, что вернуться уже не удастся. Но даже в самые тяжелые, даже в самые отчаянные минуты своей жизни не думал Михаил Дорофеевич о том, что возвращаться ему придется в таком состоянии.
Ну а что он мог поделать с собой? Пустить пулю в лоб? Это пошловато смотрится, а главное, уже было. И напоминает бульварный роман. Он все-таки был писателем, и писателем крепким, как говорят в России, маститым, чувствующим законы жанра. Бульварный роман не входил в круг его интересов.
Он часто писал о смерти, особенно в молодости. Он был на удушающей мировой войне. Он в прямом смысле слова чуть не умер от удушья – 
это было чуть ли не первое в истории применение армией Вильгельма удушающих газов. Но ни разу в своих рассказах не описал Михаил Дорофеевич смерть насильственную. Его герои умирали от старости, от холеры, от родильной горячки, попадали под колеса, но никто не застрелился, не повесился, никто даже не был застрелен врагом на поле боя. Почему?
Насильственная смерть была ему омерзительна. А теперь… Теперь своим восприятием мира он совсем не отличался от того, прежнего. Он был даже больше, чем раньше, восприимчив к всевозможным звукам, запахам, прикосновениям. Он постоянно работал над дневниками, путевыми заметками. Но он не мог говорить. 
И вот они запихали его в этот вагон, его, бывшего человека, ничего не умеющего и сказать толком. Кто он был для них, для этих розовощеких парней из ГПУ? Кто он был вообще в этом странном, непонятном и враждебном мире?
Разве он был тот самый Мишенька, которого купала в корыте косоглазая нянюшка? Разве мог он подумать, что теперь, в этом гнусном вагоне, так отчетливо вспомнит запах мыла, скользкие лавки деревенской бани? Вспомнит, как поскользнулась однажды нянюшка, встав красной босой ногой, с нелепо оттопыренным большим пальцем, на свалившееся с лавки скользкое мыло, как чуть не упала и опрокинула на пол корыто с мыльной горячей водой.
«Някуна, някуна», – проговорил Михаил Дорофеевич.
«А шо он хутарит, Тэрэщэнко?» – выдавил один из небритых усатых парней.
«А ухто?»
«А письменьник».
«Який письменьник?»
И это было невероятно страшно, невероятно обидно и позорно – возвращаться на родину вместе с такими конвойными – безграмотными хохлами. 
– Доброе утро, Михаил Дорофеевич. Чего изволите – чайку, кофейку? – послышался юношеский тенорок очень бодрого человека, давно вышедшего, однако, из юношеского возраста.
В купе ввалился Яков Зиновьевич. На длинном носу дрожало тонкое пенсне, рука нервно теребила начинающую седеть козлиную бородку.	
– Кк-кааю, каю, – проговорил Рудаков.
– Чаю, стало быть? – переспросил Свойский, начинающий понимать бормотание писателя. – Сейчас сообразим. Скоро Смоленск будет, батенька. Можно по платформе погулять. Не изволите? Под моим чутким партийным руководством?
В Смоленске было зябко и неуютно. Сквозь мелкую сетку дождя голубело причудливое пятно Успенского собора. 
– Завтра будем в Москве… Дождались, батенька, возвращения.
«Дождались, батенька. Это он правильно сказал. Чего только дождались – непонятно». 
Использованная вещь, использованная! Прочитанная книга. О, если бы прочитанная! Может быть, этот большевистский либерал Свойский, этакий большевик с лицом учителя провинциальной гимназии, еще читал, точнее, перелистывал его книжонки, перелистывал просто так, ради большевистского самообразования, по местечковой любознательности, но все эти пропахшие луком и салом неотесанные тэрэщэнки и слыхать о нем не слыхивали.	
И вот теперь он едет к ним, едет в самое сердце совдеповской России.	
Он вспомнил искаженное от ненависти лицо Ражева, презрительную усмешку его обворожительной Зиночки.	
«C'est ridicule, Roudakov», – процедила она, поджав тонкие губки. 
В эмигрантской среде говорить по-французски среди своих считалось дурным тоном, и Зиночка не могла это не понимать. Она специально иногда вставляла французские словечки, чтобы показать, что может быть не как все – во-первых, потому, что она красавица, а во-вторых – хотя бы потому, что подруга великого Ражева, первого писателя русской эмиграции.
Да что там Ражев! Плевать ему теперь было на Ражева, на его барские гримаски, на тонкие сигаретки, которые он нервно ломал холеными руками аристократа! Плевать было на всех его семиколенных само-
влюбленных бабушек-крепостниц, почитательниц болонок и вишневого варенья, на всех этих обнищавших курских и орловских папенек, неудачливых игроков в карты и любителей дородных солдаток, лениво фланирующих с мухобойками по захудалым усадьбам.
У него, лекарского сына, была своя судьба! И пусть писал он не так блестяще, как наш барин, и пускай нога его никогда не ступала и не ступит на ступеньки Стокгольмской ратуши, и никогда не наденет он фрак, спеша получить от шведской королевской четы вожделенную премию.
У него с детства было все другое. Слезливая и пастозная матушка, страдающая чахоткой, экземой и грудной жабой, патриархальный Серпухов, сводчатые и дырчатые голубятни на старых гнилых чердаках и высохшие, каменные просфорки, от которых ломались и крошились, как мел, некрепкие молочные зубы. А еще была тетушка Филарета, старая девка, криворожая, лживая и богомольная.
А потом потянулась жизнь третья, военная. Началась она болезненно рано, в те годы, когда обычные домашние мальчики еще ездят на игрушечных лошадках и смешно размахивают деревянными сабельками. Очень рано началась, как и обычный учебный день в кадетском корпусе, когда приходилось спрыгивать с жесткой железной койки под ужасающую барабанную дробь, глядя осоловевшими от сна глазами на еще не потушенные ночные фонари. А потом было артиллерийское училище с его дисциплиной и зуботыканием, разочарование в военной службе, первоначально казавшейся такой романтичной… да чего только не было!
Третья жизнь Рудакова была жизнью сочинителя. Рудаков нелегко входил в писательскую профессию. Поначалу, когда она еще совсем не кормила его, он несколько раз пытался бросить писанину, поступить на службу в какую-нибудь захудалую контору. Немного поработал в газете, пока не уволился, плюясь от отвращения к газетной поденщине, и только потом, у Юденича, неожиданно полюбил журналистику и стал блестящим очеркистом.
А потом, когда появились небольшие деньги, решил, что уж лучше так, чем вообще никак, к тому же в это время у него уже была Муся.
Муся всегда помогала ему, всегда верила в его силы, и ему это было необходимо как воздух. Литература вовсе не была его жизнью, тем более не была она для него «святым ремеслом». Гораздо больше, чем написанные и напечатанные буквы, Рудаков любил саму жизнь с ее восходами и закатами, приливами и отливами, с ее изумительными красками и запахами.
Одно время он хотел стать акробатом, научиться стоять на голове. Но у него не вышло. А с литературой получилось. Не сразу, но получилось. И не надо, не надо говорить про «искру Божию» и про «святое ремесло» – ведь ничего такого в природе просто не существует, и вообще это как-то даже нечестно. Хотя бы перед самим собой.
А существует не «святое ремесло», а бумага, чернильное перо и мусорное ведро под столом, куда кидаются черновики после переписки.
Так получилось, что эта третья жизнь закончилась и он оказался во Франции. Муся с ним поехала бы и туда, но вся беда заключалась в том, что к тому времени они уже расстались, и ему тогда казалось, что навсегда.
Когда подъехали к Белорусскому вокзалу, внимание писателя привлекла одиноко стоящая на перроне невзрачная старушка. Он подумал о том, какая же это невеселая вещь – старость!
А потом, когда вышел из вагона и какие-то девушки в школьных формах как-то уж очень демонстративно, очень показательно вручили ему большой букет белых роз, когда немногочисленные члены партийной комиссии по его «организованной встрече» окружили его со всех сторон, как-то незаметно протиснулась к нему и эта самая старушка. Он сначала почему-то подумал о том, что она ошиблась, что она, может быть, уже и не в своем уме, что сейчас, наверное, придется говорить что-то очень неловкое и невеселое, что всех отвлечет от протокольного события встречи знаменитого писателя на перроне.	
Но он ошибся, поскольку в старушке узнал Мусю.	
– Му...сень...ка, – медленно, по складам, произнес Рудаков, и в этом было нерукотворное чудо, поскольку только один, первый и последний раз он сумел выговорить правильно ее имя. Какие звуки он произносил потом, уже не важно. Важно, что она вовсе не была шокирована его речью. Казалось, она понимала все его слова.
Сразу же, увидев постаревшее, морщинистое лицо первой жены, Рудаков понял, что она не просто волнуется. Муся волновалась за него, и волновалась не только за его здоровье. Она волновалась за то, как сложится его жизнь в Совдепии. Конечно, такого прославленного человека не должны тронуть, но кто знает.… Ведь он редактировал белогвардейскую газету, дружил с Юденичем, написал несколько антибольшевистских очерков.
Враг? Какой он враг? Может быть, бывший враг, но теперь, после инсульта, он уже не может ни для кого представлять никакой угрозы. 
Ни Муся, ни сам Рудаков не мог понять, что он только пешка во всей этой большой игре. Именно на него сделали ставку ребята из ГПУ и приставили к нему умного, изворотливого, исполнительного Яшу Свойского. Именно ему, Рудакову, суждено было, согласно этой игре, расколоть русскую творческую эмиграцию на два лагеря, именно ему отводилась роль первой ласточки, возвратившейся на родину.
Цель была проста до умопомрачения – похоронить Рудакова в Москве, на Новодевичьем, а перед этим сделать из него блудного сына. 
А библейский отец уже ждал в Кремле и набивал свою знаменитую трубочку табаком из папирос «Герцеговина Флор».
– Я так понимаю, что Михаил Дорофеевич устал с дороги, – проговорил Яша, деловито оттирая от Рудакова низкорослого очкарика в удивительно крупной, до носа, кепке, по всей видимости, журналиста и обращаясь к нему. – А планы у нас такие: завтра едем на физкультурный парад, в среду – встреча с правлением Союза писателей. Недели через две организуем авторский вечер Михаила Дорофеевича с привлечением артистов МХАТа. У него с этим театром давнишние связи.
– А как же военные? Курсанты ждут своего писателя! – начал было очкарик.
– Извините, встреча с журналистами у нас будет завтра, после парада. Прямо на Красной площади. Минут двадцать, не более.
– Докумака, Яка, докумака! – громко сказал Рудаков и, как бы испугавшись своих слов, потянулся за носовым платком. Платок вывалился из дрожащей руки и, как назло, упал в лужу.
Свойский ринулся было поднимать платок, и если б не неожиданная лужа, наверняка бы поднял его, но рука его задрожала в воздухе, и он понял, что вытаскивать платок из грязной лужи и тем более выжимать его от воды не слишком к лицу сотруднику ГПУ… Потянулся за своим платком, но понял, что это еще менее выигрышно. Неожиданно выручила Муся:
– Держи, держи, Michel, у меня есть чистый платок.
Так много искренней заботы было в этом непроизвольном женском жесте, так много внимания, что Рудаков почувствовал, как у него запершило в горле.
– Я созвонюсь с вами, Мария Игнатьевна, – сказал Яша Мусе, – а сегодня разрешите мне вас не приглашать. Михаил Дорофеевич устал с дороги, к тому же я чувствую, что он сильно разволновался, увидев вас среди встречающих. И вообще… позднее приедет Матильда Осиповна.
– Данда де демедит! Не продимедит! – закричал Рудаков.
– Ну, конечно, – еле слышно проговорила Муся. – Матильда Осиповна не приедет. Она останется в Париже.
– Не знаю, ничего пока не знаю, – вновь вмешался Яша, и его юношеский тенорок зазвучал с некоторым раздражением.
Яков Зиновьевич давно уже комплексовал из-за того, что товарищи уполномочили его заниматься делом, казавшимся ему если не совсем детским, то уж никак не соответствующим его высокой профессиональной квалификации. Он-то, бывший подпольщик, чудом не попавший в свое время в аппарат Троцкого, опытнейший работник ГПУ, должен был, как нянька, цацкаться с этим инсультником.
Правда, он и сам когда-то, будучи учеником ремесленного училища, зачитывался рассказами Рудакова, плакал над судьбами спившегося еврейского музыканта, гимназиста, остановившего поезд на ходу, кадета, подцепившего срамную болезнь в публичном доме… Но когда это было! Еще в той, царской России!
Рудаков был бывшим, старорежимным писателем, и Яша прекрасно понимал, что даже если бы Михаил Дорофеевич был абсолютно здоров, то в лучшем случае продолжал бы сейчас писать так же, как раньше, – о погибших от голода собачках, о провинциальных учителях и актерах, о романтических девушках, ведущих дневники в беседках и скучающих на летних балконах…
Разве такие рассказы нужны трудовому народу?
А если уж говорить честно, то Яков Зиновьевич глубоко презирал народ и вовсе не думал о том, что какая-либо литература ему вообще была нужна. Литература нужна тем людям, которые умны от природы и умеют сплотить этих неорганизованных трудовых пчел на грандиозные подвиги по строительству коммунистических ульев. Они должны трудиться день и ночь, собирая мед для людей культурных, способных к организации.
Партийную дисциплину Свойский ставил выше всего. Ну поручили ему дело Рудакова, он задание выполнил достойно, на сто процентов. Довез старичка до Москвы живого – берите, товарищи дорогие, вашего классика, сажайте его на постамент! Завтра он пойдет к Ватутину и скажет ему все, что думает об этом. Пусть назначит Рудакову другого куратора, скажем, какую-нибудь Завьялову. Ну да, Завьялову. Бывшую детскую писательницу, пожилую одутловатую коренастую даму с утиной походкой, в круглой шляпе и с постоянно падающим с пористого носа пенсне с толстыми, заляпанными жиром линзами. А его опять – в Париж, на сверкающие бульвары, где столько цветов, музыки, красивых женщин! В Париж, в Париж! Ведь должен же кто-то разрабатывать этих русских эмигрантов! А кто, кроме Яши, справится с этим?
И не знал Яков Зиновьевич, что жить ему оставалось всего полгода, что найдут бдительные коллеги его фамилию в записке Троцкого и раздуют из этой незначительной записки черт знает что.

2

Рудаков проснулся от чувства жуткой духоты. Ему казалось, что потолок надвигается на него. Потянулся к стакану с водой, потом направился в уборную по малой нужде.
В Париже, конечно, климат совсем другой. Но ведь Россия – страна крайностей. Сейчас жара африканская, а зимой выпадет снег по шею. Зачем ему все это? Зачем ему это теперь? Неужели здесь умирать будет легче?
Соседняя дверь отворилась, и на пороге появилась Муся.
– Они все-таки милостиво разрешили мне пожить с тобой. Я им объяснила, что твоя актриска никогда сюда не приедет. Этот Свойский уже сам не рад, что тебя ему поручили, и проболтался мне, что скоро у тебя будет другой шеф.
– Кунтуга меф! Кунтуга? – проговорил Рудаков как-то особенно печально. Сейчас, стоя возле уборной на левой ноге, волоча за собой правую, слегка парализованную, он напоминал большую, старую, печальную цаплю.
– Да я и сама не знаю, зачем тебе нужен шеф, моя радость. Но так у них заведено. У всех, кто возвращается из эмиграции, первое время должен быть куратор, то есть надзиратель, конвойный. Но мы с тобой люди благоразумные, мы с этой властью ссориться не будем.
– Мунтагага, Муга, мунтагага. Ты ко мнок опят. Но не думай, что ко мнок опят!
– Почему же ты не думал? Кто еще здесь есть у тебя?
Рудаков, уже начавший привыкать к непониманию окружающих, был потрясен тем, что Муся понимает каждое его слово. Как будто вовсе не было этого удара! Муся всегда его понимала. Странно, что он совсем забыл о ней и никогда почти не вспоминал за последние годы.
– Ты бы поспал, радость моя. Завтра нам на парад идти.
Какой еще парад? Ну да, завтра будет физкультурный парад.
Никто, кроме Муси, не понимал, что Михаил Дорофеевич совсем не изменился внутренне, что он понимает все слова, обращенные к нему, и что он способен воспринимать все новое.
Под утро, когда Муся оставила его одного, он почувствовал у себя то состояние, которое назвал сам для себя однажды, вслед за Толстым, «арзамасским ужасом». Михаил Дорофеевич вовсе не ощущал того, что суждено было ощутить однажды Льву Николаевичу в Арзамасе, но ему всегда очень хотелось понять, что имел в виду Толстой под «арзамасским ужасом». Поэтому и он редкие, но знакомые ему приступы немотивированной тревоги называл именно так, хотя они, возможно, и не имели никакого отношения к тому, что испытал тогда Толстой в этом богом забытом городишке. Это чувство всегда сочеталось у Рудакова с ощущением иным, ощущением настолько своеобычным, что само его сочетание с тревогой было чем-то странным, необъяснимым, поскольку ощущение это заключалось в невероятной трезвости и отчетливости, с которой представали перед ним все явления жизни.
Почему он оставил Мусю? Ту самую Мусю, которая побежала за ним на край света, которая чертила ему нелепые чертежи, когда он решил зачем-то поступать в военную академию, переписывала для журналов его первые рассказы (рудаковский почерк не мог разобрать никто, кроме Муси). Почему променял ее на легкомысленную длинноногую Матильду, самовлюбленную неудавшуюся актерку? 
Вальяжный Ражев поступил иначе – он жил в Париже со своей Зиночкой, не расставаясь при этом и с законной женой. Многие осуждали классика, но куда больше было тех, кто смотрел на его открытое двоеженство сквозь пальцы. Более того, были и такие, кто откровенно восхищался его поведением, его вседозволенностью, его легкостью – легкостью письма, легкостью получения премий, легкостью отхождения от стереотипов, этаким легким отношением к жизни, которое и должно быть, наверное, у таких особенных, неординарных людей.
Михаил Дорофеевич не был легким. Он был сыном своей пастозной матушки, и тяжелое, неровное матушкино дыхание с тошнотворным запахом хлебного кваса и кариозных зубов преследовало его всю жизнь. А ведь еще и тетенька была, богомольная Филарета – хромая, с перекошенным и морщинистым личиком, напоминающим печеное яблоко
«Нельзя, Мишенька, в пост курочку кушать. Боженька не велит
И то нельзя и другое нельзя. Нельзя, и все тут.
Завел себе актриску, хорошо. Значит, уходи от жены. Грешно в двоеженстве жить, ты ведь не басурман какой!
– А ты знаешь, Миша, что тетя Филарета жива до сих пор? – Муся не только понимала его, она, казалось, и мысли читать могла. – В доме престарелых живет, на особом положении. Когда их монастырь в Ярославле местные власти разрушили, она сразу от Бога отреклась, да еще и донос на игуменью накатала. Игуменью на другой день к стенке, а Филарету – красным уголком заведовать, а потом и избой-читальней. Неисповедимы пути Господни.
«Vias Domini inscrutabilia sunt», – механически перевел Рудаков ее последние слова, а потом сам удивился, почему вдруг этот перевод возник в его голове. И не случайно, конечно, возник, постольку католическая служба была одним из последних его парижских впечатлений. Старенький кюре чем-то напоминал майора Свецинского, преподавателя фортификации в военном училище.
Эта тяжесть была у него от матушки, именно от матушки. Не случайно матушка тоже от удара померла и сложения была апоплексического.
Не всем же легкими быть, не всем! Ражев-то, так ни разу не съездивший в Ясную Поляну, хорошо помнил, что заявил Толстой о Рудакове (это в письме его было и вошло в собрание сочинений). Три предложения всего старик написал Черткову о Мише, но зато какие! 
«Из молодых сейчас лучше всех пишет артиллерийский поручик Рудаков. Недавно приезжал он ко мне, держался букой, краснел, как институтка. Характер у него непростой, но где Вы видели писателя с легким характером?»
– Ты бы поспал чуток, Michel. Demain sur le défilé aller.

3

Рудаков действительно заснул и утром чувствовал себя не так уж и плохо.
Угрюмая домработница принесла завтрак.
Около десяти явился Свойский. Его лицо сияло от удовольствия.
– Сегодня, батенька, будете лицезреть своего нового куратора. Там, на параде, я вам его и представлю. Собирайтесь, милейший. Шофер в машине ждет.
Рядом с проглотившим язык водителем с шумом приземлился жизнелюб Свойский. Рудаков и Муся сели на заднее сиденье.
День был жаркий, солнечный. Казалось, вся природа ликовала. Повсюду были развешены транспаранты, красные флаги и портреты человека с усами.
Мусю все это совсем не удивляло, и по ее лицу Рудаков понял, что происходит что-то обыденное, будничное.
Он вспомнил Париж последних дней, и почему-то ему представились низкие, непробиваемые тучи, мелкий моросящий дождик, серая и грязная Сена, куда-то спешащие люди. Такого солнца там никогда не было.
Он совсем не обратил внимания, что мускулистые и красивые городовые, одетые в белые формы, отдавали честь Свойскому и пропускали автомобиль по улицам, где не было ни машин, ни пешеходов.
Рудаков совсем не узнавал Москву. Дело было даже не только в том, что уезжал он через Гельсингфорс вместе с остатками армии Юденича, и знал только Москву довоенную, патриархальную. Это была другая страна, другая планета, другая цивилизация.
Наконец, они вышли из автомобиля на Никольской улице и направились к Иверской. 
Под громкую музыку по Красной площади продвигалась колонна полуголых девушек. Рудаков сначала смутился и вдруг неожиданно прошептал, улыбаясь и обращаясь к Мусе: 
– Dans les culottes!
Муся засмеялась и совсем не удивилась тому, что он так правильно и понятно произнес эту фразу – ведь она хорошо его понимала.
– Не в панталонах, а в трусах! В физкультурных трусах. В этом нет ничего неприличного. Это не просто девушки, это физкультурницы! Это своеобразный цирк, Миша. Ты же так часто писал о цирке!
– Да-да, цийк, цийк, – проговорил Рудаков. – Это цийк.
Слово «цирк» во всех его смыслах удивительно подходило ко всему тому, что наблюдал Михаил Дорофеевич.
Свойский подвел его к небольшой деревянной площадке с двумя ступеньками, с которой очень хорошо был виден Мавзолей и стоящие на нем люди в белых кителях и фуражках. Молчаливые розовощекие молодые люди в одинаковых пиджаках, казалось, не чувствовали летней жары. Они учтиво взяли Рудакова под руки и поднялись с ним на площадку.
– Поднимайтесь… поднимайтесь, пожалуйста, – подчеркнуто вежливо обратился один из них к Мусе, понимая, что пожилая женщина будет очень хорошо смотреться рядом с возвратившимся из эмиграции классиком.
А между тем полуголых девушек сменили юноши, одетые в белые брюки и майки. Юноши шли стройными рядами, высоко поднимая над головами узкие разноцветные флаги.
Потом прошла колонна молодых людей в малороссийских национальных костюмах. Они несли перед собой огромный портрет человека с пшеничными усами, а за ним большой красный транспарант, на котором белыми буквами было написано «Рiдний Сталин».
Малороссы сменились юношами в белых трусах и с голыми торсами, которые постоянно приседали и махали мускулистыми бронзового цвета руками. Юношей сменили девушки с алыми полотнами, а потом вновь юноши, и опять с голыми торсами, но теперь уже держащие в руках винтовки, которые ритмично подбрасывали в воздух и ловили.
Наконец, по Красной площади проплыл фанерный катер, который несли юноши в голубых комбинезонах, олицетворяющие собой морские волны, а в катере, согнувшись, сидели два мальчугана в матросской форме.
– Я раньше всего этого совсем не понимала, – прошептала ему Муся. – 
Какой-то дешевый спектакль, опереточная музыка. А эти бесконечные однообразные портреты! А потом вдруг до меня дошло – эпоха наступила иная. Все старое, все эти панталоны…закончилось. И мы должны стать своими в этой новой жизни.
Так, стало быть, это вовсе еще и не конец. Это начало новой, пятой жизни. Как знать, может, за пятой жизнью начнется шестая, а потом и седьмая!
Две дородных дамы за пятьдесят в овальных белых шляпах внимательно глядели на Рудакова. Похоже, что они узнали его по фотографии в собрании сочинений. Судя по их возрасту, это вполне могли быть его читательницы. Увидев, что Михаил Дорофеевич смотрит на них, одна из дам приветливо помахала ему рукой в белой кружевной перчатке и улыбнулась.
И тут Рудаков сделал нечто глубоко символичное. Хотя, конечно, если смотреть со стороны, то ничего особенного он и не сделал
Он просто медленно и плавно поднял здоровую, не парализованную руку и, поставив ладонь параллельно лицу, слегка растопырив пальцы, медленно помахал ладонью туда-сюда – помахал точно так же, как эти люди в белых кителях, стоящие на Мавзолее.

ШАТКАЯ ПОЧВА

1

Михаил Петрович ощущал на собственной шкуре, что жизнь тяжела и непредсказуема. Но за последнее время получалось так, что философские обобщения не только не помогали, но и мешали жить. При всей глубокомысленности афоризмов, придуманных умными и незаурядными людьми, в них заключалось что-то удивительно фальшивое, и Аргунов как-то особенно глубоко ощущал эту фальшь.
«Жизнь тяжела и непредсказуема», «времена не выбирают», «не верь, не бойся, не проси», «Бог терпел и нам велел» – все эти готовые, тысячу раз прокрученные в голове утверждения давно уже не были для него фундаментом внутренней жизни. И чем умнее, чем законченнее, чем лапидарнее было такое умозаключение, тем сильнее оно раздражало Аргунова именно своей фальшью, хотя, по сути своей, было верно. И в этом заключался весь парадокс.
Он понимал, что пустое умничанье – тупиковый путь развития как человечества вообще, так и конкретного человека в частности. Ведь сколько существует людей, которые не воспринимают это умничанье, не читают книг, не слушают хорошей музыки, равнодушны к изобразительному искусству, науке, философии, вообще равнодушны к высшим проявлениям человеческого духа, и тем не менее эти-то люди как раз часто и бывают особенно жизнерадостны и счастливы.
Все чаще и чаще он чувствовал шаткую почву под ногами и в ужасе осознавал, что ему не на что опереться. Мир, казалось, летел в тартарары. Иногда Аргунов внушал себе, что все вовсе не так, совсем даже не так, что это не тот объективный, сегодняшний мир летит в Никуда, а тот, который существовал раньше и которого никогда уже не будет – тот мир, который он сам придумал для себя.	
Этой весной произошло событие, которое нельзя было считать значительным, однако своей внутренней символикой оно обострило те самые противоречия, которые давно уже омрачали жизнь Аргунова.
На отцовской могиле упал памятник. Упал, разбив ребром одну из гранитных стенок цветника. По-видимому, его подмыло талыми водами.
Памятник был поставлен в августе, и на него еще не кончилась гарантия. 
– Что вы от меня хотите, – отвечал Аргунову бойкий и розовощекий кладбищенский служащий, чем-то напоминающий поросенка, когда Михаил Петрович усомнился в правильности установки памятника. – Я ведь его не ронял. А поставили его летом правильно, по инструкции, как и полагается – на трубах. Я же не виноват, что здесь почва под ногами ходит.
– Как это ходит? – не понял Михаил Петрович.
– А так – ходит! Почва шаткая.
Ушлый ритуальщик и представить себе не мог, какое глубокое впечатление произведут его слова на этого лохастого очкастого мужичка, одетого в потрепанный джинсовый костюм с дырками на локтях и коленях.
«Шаткая почва». Это словосочетание не давало Михаилу Петровичу покоя, преследовало его, обретая все новые и новые переносные значения.
Однажды, проснувшись утром, он вдруг понял, что кладбищенский клерк не сказал ничего нового. Аргунов всю жизнь прошагал по шаткой почве, всю жизнь чувствовал колебание непокорной земли под нестойкими ногами, а теперь это колебание выросло до фантастических размеров, и бедному писателю стало совсем не по себе.
Пожалуй, не было ни одной сферы в жизни, в которой бы Михаил Петрович не разочаровался, и это не могло его особенно радовать.
Но, с другой стороны, не было и ни одного дела, которому бы он мог отдаться полностью, без оглядки.
Михаил Петрович был одаренным, даже талантливым прозаиком, но сам он никогда себя писателем не называл, поскольку понимал, что в народном сознании писателями могут быть только Пушкин и Лев Толстой. Однако такое реальное отношение к своему писательству сыграло с Аргуновым злую шутку. Поскольку сам он не произнес волшебные слова, эти пресловутые «крекс-пекс-фекс», гипноз массового читателя так и не состоялся.
Однако чем старше становился Михаил Петрович, чем лучше он писал, тем больше публикаций у него появлялось, чем больше премий ему удалось получить, тем ощутимее становилось поле отчуждения между ним и его коллегами.
Он уже давно дорос до той стадии развития, когда собственное имя, набранное типографским шрифтом, не вызывает бурных эмоций. Творчество для него стало чем-то очень личным и в то же время единственным каналом, при помощи которого невоцерковленный Аргунов общался с Богом.

2

Виктор Ксенофонтович с детства любил все красивое, и животная грубость окружающей жизни сильно ранила его тонкую душу. Эта грубость была отвратительна ему с детских лет, и спасался он от нее только чтением и одинокими прогулками по окскому берегу.
Жизнью в районном городке он тяготился. Друзей настоящих у него никогда не было. После окончания строительного техникума женился на девушке из областного центра, затем, разочаровавшись в работе строителя, поступил в культпросветучилище, а потом и в Казанский институт культуры, где учился заочно.
Но все это была только внешняя канва его жизни. Внутренняя жизнь Вити Семенычева была известна только ему, и он тщательно скрывал ее от жены и сослуживцев.
Жену он не любил, да и она давно уже не испытывала к Вите теплых чувств. Они жили, как живут соседи – почти не ругаясь, но и не влезая в жизнь друг друга. Валентина Ивановна относилась к Виктору как к большому ребенку – незлобивому, странному, но в то же время чужому. Если бы у них были дети, тогда, конечно, Валя не считала бы свою жизнь неудачной да и к недостаткам мужа относилась бы куда спокойнее, терпимее.
А какие недостатки были у Виктора? Если бы этот вопрос задали его коллегам по библиотеке, то многие из них только пожали плечами. Похоже, что недостатков у Семенычева совсем не было. Тихий, незлобивый с виду человек, редактор невзрачных сборников научных трудов библиотеки, руководитель редакционно-издательского отдела, именуемого коллегами не иначе как «РИО». Знали, что он пишет унылые, не всегда хорошо зарифмованные стихи, изредка публикующиеся в местной периодике, что живет в крошечной однокомнатной квартирке со злобной, сварливой женщиной.
Семенычев никогда никому не сделал ничего плохого, да он и не способен был на плохой и подлый поступок, но тем не менее его не любили.
За что не любили? Наверное, за отстраненность, необщительность. За то, что уходил с работы ровно в семнадцать часов, ни разу не задержавшись, что на производственных собраниях чаще отмалчивался, криво и виновато улыбаясь. 
Правда, с работой он справлялся. Но и работа у Виктора была несложная, и до пяти вечера совсем не обязательно было в библиотеке сидеть, можно было и раньше сделать свое дело и идти домой со спокойной совестью. Надзирателей у него не было. Но Семенычев не мог уйти с работы раньше. Он не мог нарушить дисциплину.
Единственный мужчина в большом коллективе библиотеки (за исключением охранников и сантехника), Витя совершенно не интересовал женщин – ни как человек, ни как мужчина.
Некоторые считали его странным, чуть ли не шизофреником.
И тем не менее Семенычев-то как раз был человеком нормальным, даже более чем нормальным. Он был посредственным. И эта его посредственность, серость, ограниченность выявлялась во всем – и в манере говорить, и в болтающихся на ниточках пуговицах старомодного пиджака, и в треснутых очках, замотанных синей изолентой, и в тех брошюрках на кривых тонких скрепках, которые он вместе с прыщавой девушкой Лизой, страдающей детским церебральным параличом, печатал на ротапринте.
Чем посредственней казался Семенычев окружающим, чем бледнее и карикатурнее казалась его убогая жизнь, тем напряженней, тем истинней и безыскусней была у него жизнь внутренняя.
Имелась у него еще одна беда, которую он вовсе не считал бедою. Тонкое восприятие мира, данное ему от рождения, Витя неправильно связал со способностями писать об этом мире. Литературного дара у него явно не было, но осознать это Виктор Ксенофонтович не мог.
Казалось ему, что если он так глубоко чувствует природу и стихи других людей, то писать он явно может, и не хуже, чем другие.
Валентина Ивановна читала его стихи, и они ей не нравились. Не нравились вовсе не потому, что она понимала, что они плохие. Стихи не могли нравиться Валентине Ивановне по определению, поскольку она вообще не понимала, зачем люди пишут в рифму, когда все может быть понятно и без нее. Она читала разве что женские романы и кулинарные книги.
Как мы писали, Валя давно уже не любила мужа, но все же не была к его судьбе полностью равнодушна, поскольку их связывали долгие годы совместной жизни.
– Ну что ты всегда один да один! – сказала она ему как-то. – Ты же стихи пишешь! А в нашем городе есть писатели. Я вот слыхала, кто-то на улице кричал в микрофон: «союз писателей, союз писателей!» Выступали какие-то длинноволосые очкастые мужички. Один даже на гитаре играл и пел. Я постояла, послушала. Пойди к ним, пусть они тебя в свой союз запишут. Будете друг дружке стихи читать. Все же лучше, чем по берегу одному шататься. Там шпана одна собирается, а тут люди культурные, с образованием, при книгах к тому же.
И Виктор Ксенофонтович внял ее словам, зашел в местное отделение Союза писателей, поскольку и находилось оно неподалеку от окского берега, по которому он часто одиноко прогуливался.
В небольшой комнатке, с пола до потолка увешанной грамотами в красивых разноцветных рамках, сидел, глядя на тусклый экран монитора, седовласый человек, одетый в клетчатую домашнюю рубашку и потертые джинсы.
Николай Степанович был явно не в духе. А надо сказать, что этот самый Николай Степанович, председатель правления писательской организации, и пришедший к нему Виктор Ксенофонтович, не только родились под одним знаком зодиака. Они были похожи во всем и различались только мерой посредственности. Если Николай Степанович представлял собой посредственность среднего уровня, то Витя был уже ниже всякого уровня, но при этом он тоже был посредственностью
Нельзя быть слегка посредственным, как нельзя быть немного беременной – возразит, наверное, читатель, и будет прав. Но мы живем в мире парадоксов, и с этим утверждением никакой здравомыслящий читатель спорить не будет, поскольку это факт эмпирический. И один из парадоксов, действительно, заключается в том, что нельзя быть «не-
много посредственным», и в то же время уровни посредственности все же можно обозначить, во всяком случае вчерне.
Николай Степанович увидел робкого человека в старомодном мятом пиджаке, и ему сразу этот человек понравился. Во-первых, тем, что было в нем что-то узнаваемое, застенчивость была какая-то, скромность. Он не открывал дверь ногой и, по-видимому, имел уважение к Николаю Степановичу.
А последнее время Николай Степанович сильно переживал из-за того, что его перестали уважать. Сказать по правде, его и раньше-то никто особенно не уважал. Но в молодости Николай Степанович еще не хотел, чтобы его сильно уважали и всегда оказывали ему знаки уважения. Молодых людей и не надо уважать, они сами должны уважать старших.
И вот наступило такое время, когда Николай Степанович явно перешел в разряд старших, но тем не менее уважение к нему почему-то не родилось, не возникло само по себе, просто так, «по умолчанию», как говорят программисты.
Он не принадлежал к тому типу людей, которые привыкли винить во всем себя и только себя. Николай Степанович был убежден, что во всех его неудачах виноваты другие люди – амбициозные политики, развалившие великую державу, а вкупе с ней и возможность зарабатывать деньги литературным трудом, всевозможные завистники и интриганы, областные власти, не желающие оплачивать издания его бессмертных произведений.
Посмотреть же со стороны на свои произведения он не мог. Считающий себя прозаиком Николай Степанович не писал ни романов, ни повестей, ни рассказов. Он производил на свет однообразные скучные «очерки», в которых неизменно склонял слово «духовность».
Витя Семенычев тоже не мог посмотреть со стороны на свои стихи, но, в отличие от Николая Степановича, он вовсе не хотел их публиковать, не было у него такого желания. И писателем он быть вовсе не хотел. Просто ему надоело одному ходить по бетонной набережной и захотелось прочитать свои стихи этому благообразному, обстоятельному, седому мужчине, к тому же писателю.
Так получилось, что в этот день Витя прочитал Николаю Степановичу не только свои стихи, но и рассказал, что, кроме стихов, его ничего не интересует. Работу свою он не любит, жена давно раздражает его своей тупостью, а детей у него нет.
Николай Степанович предложил ему выпить водки. Витя почти не пил в реальной жизни, но здесь, в этой комнатке, обвешанной грамотами, все было совсем по-другому. Здесь было тепло и уютно, как дома. Более того – здесь было даже лучше, чем дома.
Водка быстро ударила в голову, и Витя почувствовал, как его тоска ушла куда-то.
С тех пор он стал заходить в писательскую организацию и редко там видел кого-нибудь, кроме Николая Степановича. Они каждый раз выпивали, и каждый раз Витя ощущал под грудиной какой-то теплый, нежный комок, который говорил ему: «Не все так плохо, браток, не все так плохо».
Николай Степанович почти всегда вещал о себе, о своих многочисленных врагах, мешающих ему создавать и культивировать духовность, но Витя не слушал его. Ему нравилось только читать стихи и ощущать комок под грудиной.
– Зря ты туда ходишь, – заявила ему как-то Валентина Ивановна. – 
Алкашом тебя эти писатели заделают. Сами-то небось горькие пьяницы. Прости ты меня, что дала тебе дурной совет – направила в их заведение. Не знала я, что там алконавты одни.
Но Витя не слушал жену. Мало ли что кудахчет эта рябая курица! Ей бы яйца нести, но она не может. Ни роду ни плоду. Бесплодная смоковница. У него хоть стихи есть. А она только женские романы листает, лузгает семечки подсолнуха да в телевизор пялится
Однажды Николай Степанович предложил Вите издать книжку стихов.
– Не беспокойся, я спонсоров найду. Есть у меня меценат один, который мне с журналом помогает, он депутат городской думы и доктор наук. Экономических. Умный мужик, понимает, что духовность поддерживать надо! Он и сам неплохие стихи пишет. Хуже, конечно, чем мы, профессионалы. Но что с него взять – депутат, профессор!
Витя сильно удивился, что у него может быть своя книга, но послушался Николая Степановича, отправил ему сотню стихотворений по электронной почте, а месяца через два держал уже в руках изящно изданную, пахнущую типографской краской тонкую книжечку. И название у книжечки было самое что ни на есть поэтическое – «Вдохновение».
Книжка произвела огромное впечатление на Валентину Ивановну. Когда те же самые стихи были накарябаны шариковой ручкой в дешевом блокноте, они производили совсем не то впечатление. А тут… книга. Книга! Как у настоящего писателя.
«Кто знает, может быть, Витёк-то мой действительно хорошо пишет, раз ему книжку издали? – думала она. – Впрочем, какая нам польза 
от этого, коли за книги деньги не плотят (она именно так, через «о», произносила это слово).
– Скажи-ка, Виктор Батькович, – изрекла она однажды, – а почему это вдруг депутат за твою книжку свои башли выложил? Понравились ему стишки, что ли?
– Ты, Валя, совсем не понимаешь спонсоров, – ответил Виктор. – Книжку он вообще читать не будет. Но он считает, что должен поддерживать поэзию. У него убеждения такие, принципы!
«Поддерживать поэзию… – подумала Валентина Ивановна. – Зачем ее поддерживать? Вот чистоту поддерживать надо. А поэзию? Какой с нее прок?»
Однако Валентина Ивановна не была такой уж ограниченной, как может показаться читателю. Если она чего-то не понимала, то часто винила в этом прежде всего себя. Решила она (и совершенно справедливо!), что если поэзию кто-то поддерживает, то так и должно быть. Значит, не должна эта самая поэзия пропадать только из-за того, что ей, Валентине Батьковне, она как телеге пятое колесо. Стало быть, стишки Витькины кому-то нужны.
Через месяц после выхода книжки, очередной раз распивая водку в своем кабинете в небольшой компании членов правления, а точнее, пожилых морщинистых мужичков в советских пиджаках, обильно усыпанных перхотью, Николай Степанович предложил принять Виктора Ксенофонтовича в Союз писателей.
– Книжка у него уже есть, – добавил он. – Примем его?
– Принимать мы можем только на общем собрании, – возразил прозаик Метнев .
– Ну вот и примем, – ответил Николай Степанович. – Открытым голосованием. Никто против него голосовать не будет. Ты сам-то хочешь к нам?
Витя был честным человеком. Он не понимал, зачем ему нужно вступать в Союз писателей. Ведь пить водку с Николаем Степановичем можно и без этого. Но он чувствовал, какого ответа от него ждут, и ответил:
– Хочу.

3

Аргунов не хотел идти на собрание. Он уже давно разочаровался в Союзе как в организации мертвой, формальной, ничем не желающей помочь писателю. И все же не мог полностью оторвать себя от старенького, с обваливающейся штукатуркой, двухэтажного особнячка на набережной Оки, построенного знаменитым в свое время в городе купцом-тугодумом, крестившим высокий морщинистый лоб двумя кривыми корявыми перстами. Здесь прошли юность, молодость, да и зрелые годы Аргунова
Теперь там все изменилось, даже машину поставить было негде. Повсюду красовались наглые знаки платных парковок, появились новые кафе и магазины. И ничто уже не напоминало время благообразного и степенного купца-старообрядца, отдавшего свой дом городской думе и построившего в городе несколько ночлежек и вдовьих приютов.
Весь этот квартал, расположенный неподалеку от речного вокзала, полностью преобразился. Стены домов обделали разноцветным декоративным кирпичом, а кое-где облицевали гранитом и мрамором. На набережной исчезли ужасающие ямы. 
Но чем ровнее, чем красивей становилось дорожное покрытие набережной Оки и прилегающих к ним кварталов, тем отчетливей ощущал Аргунов шаткую почву под ногами. Казалось ему, что скоро, совсем скоро наступит такой момент, когда все эти современные строения, как неустойчивые карточные домики, упадут и обратятся в прах
Он не появлялся в этом здании более года. И совсем не потому, что люди в мятых пиджаках, входящие в правление и возглавлявший это самое правление седовласый и благообразный Николай Степанович были ему как-то особенно неприятны. Скорей всего, он просто чувствовал, что та самая «духовность», о которой постоянно говорил председатель, сродни сухим дохлым мухам, валяющимся между рамами. А мертвечина была ему не по душе.
На старом потрескавшемся пианино лежало несколько самодельных книжечек на скрепках, и одна из них была Витина книжка, то самое «Вдохновение», которое выпустил Николай Степанович на деньги депутата-сочинителя. 
Почитав стихи, Аргунов вновь почувствовал, как под его ногами ходит земля. С одной стороны, совсем не было ничего ужасного в том, что эти беспомощные тексты были набраны типографским шрифтом. Но с другой стороны, очень понятной Аргунову, вся история изящной словесности как нашего отечества, так и других стран ярко свидетельствовала о том, что именно такие произведения и не должны как раз этим самым типографским шрифтом набираться. Они имели полное право существовать на поздравительных открытках, в блокнотах, альбомах, ученических тетрадках, даже в загадочном и до конца не понятном Михаилу Петровичу интернете. Но никак не в книге, поскольку книга – вещь особая, святая для нас. Это ощущение было для Аргунова настолько органичным, настолько продиктованным его предыдущей жизнью, что он посчитал книжечку Вити какой-то ошибкой, нелепой шуткой, чем-то таким, чем заниматься кощунственно.
Михаил Петрович узнал, что кроме этого Вити планируется «вступить» в союз еще восемь человек – шесть поэтов и двух очеркистов, пишущих, разумеется, о духовности. Голосовать против этих людей Аргунов не хотел – ему не нужны были враги. Но голосовать за них он не мог тем более. Что оставалось делать?
«Сейчас я скажу, что буду воздерживаться, поскольку не читал этих книг», – подумал Михаил Петрович. Но тут же поймал себя на том, что и в воздержании от голосования содержится какая-то чудовищная неправда.
Он пошел в туалет по гнилым, колеблющимся доскам, и ощущение шаткой почвы вновь овладело всем его существом, и он почувствовал, как закружилась у него голова.
Зачем, зачем, Миша? Зачем ты полез на эту карусель? Ведь эта карусель для больших детишек, а ты еще маленький, маленький… Он отчетливо услыхал мамин голос, вспомнил, как остро пахла резеда в городском парке, вспомнил эти ужасные карусели, окурки на земле, коричневатую бутылку из-под лимонада «Буратино» с отколотым горлышком. Зачем-то ее бросили прямо в клумбу, прямо в резеду и анютины глазки. Зачем, зачем? Разве так можно? Да и почва-то у нас шаткая, шаткая.
В туалете Михаил Петрович умылся, посмотрел в небольшое зеркальце над раковиной, медленно причесал волосы деревянной расческой с надписью «Из Сибири – с любовью!» и окончательно пришел в себя. Нет, все не так. Ничего ужасного не произошло! Он совсем не изменился! Совсем не изменился! Изменился мир, который его окружает. 
Вот где собака зарыта! Так что он, Миша Аргунов, совсем не виноват в той карусели, в той чудовищной свистопляске, охватившей всю нашу землю.
Он понял, что надо делать. 
Аргунов тихо прикрыл дверь туалета, тихонько прошел мимо актового зала, где уже началось собрание и где седовласый председатель что-то бубнил загробным голосом, как будто читал псалтырь возле покойника.
Спустился по лестнице, вышел на берег Оки. 
На набережной стоял пухлый гаишник с мешками под глазами и смотрел с видом римского патриция на то, как эвакуатор поднимает не по закону припаркованное авто. Машина чуть раскачивалась на крючьях.
Аргунов широкими шагами шел по набережной. До того места, где он оставил свой автомобиль, было не меньше километра. Ничего страшного! Ведь его машину еще не забрали! 
И плевать ему было на гаишников, на Союз писателей, на шаткую почву!
У него пока еще было его творчество, отобрать которое никто не в силах.

Елена КРЮКОВА

Родилась в Самаре. Окончила Московскую государственную консерваторию (фортепиано, орган) и Литературный институт им. Горького.
Поэт, прозаик. Публикуется в литературно-художественных журналах. Автор книг стихов и прозы, куратор и автор художественных проектов в России и за рубежом. Лауреат премии им. М. И. Цветаевой, Кубка мира по русской поэзии, премий журнала «Нева» за лучший роман года («Врата смерти», 2012), им. Горького («Серафим», 2014), им. И. Гончарова («Беллона», 2015), Международной литературной премии имени А. Куприна (фрагмент романа «Солдат и Царь», 2016).
Член Союза писателей России. Живет в Нижнем Новгороде.

ЕВРАЗИЯ

Фрагмент романа

Ты не забудешь

...я бросила сына. 
Я ушла из дома.
От лысого нищего мужа. 
Муж ушел на завод, я вышла на балкон и сверху вниз смотрела на землю, на людей. 
Потом попятилась; я испугалась, что спрыгну вниз. 
Стала собираться. Шарила по шкафам, по полкам, по тумбочкам. 
Судорожно уталкивала вещички в большой целлофановый пакет. 
Оставила у младенца, сладко спящего, записку на груди: «НЕ ИЩИ МЕНЯ НИКОГДА. ПРОСТИ».
Я это мужу или сыну писала? Обоим. 
Во сне мой сын засунул себе в рот палец и сосал его.
Я снова окидывала взглядом, стоя на пороге и кусая до крови губу, свое постылое, коляски, пеленки, суп на плите, сырники разогрей, носки на батарее сохнут, молоко в бутылочке, соски прокипяти, телевизор с получки купим, не плачь, давай в картишки сразимся, свое унылое прошлое: обратного хода в него не было, и я это хорошо знала. 
Ход был только вперед.
Только бежать!
А может, остаться?

Я понимала: меня могла спасти только я сама. Я.
А от чего мне было меня спасать? Разве я не прекрасно жила на свободе? 
Я бежала по улицам города, где я родилась, и не испытывала ни малейшего желания прибежать в дом, где я жила когда-то, где меня 
насиловали и хотели сделать из меня послушное домашнее животное. Правда, горькая мысль посещала: а как там мать? Мать, моя пьяная мать? Вечно молодая и вечно пьяная. Вся в морщинах, и не просыхает, и не просохнет. Мысль, горькая сизая полынь, я ее нежные веточки перемалывала зубами, и зубы скрипели. Мне было опять больно. 
Но эту боль я быстро прогнала. Как делать нечего. 
На барахолке, перед автостанцией, я купила с рук у пьяного подростка старый рюкзачишко. За копейки. Наверное, парень украл его у деда из кладовки, а ему позарез надо было выпить. 
Старый рюкзак, ты вернулся ко мне. К кому вернусь я?
Я решила: удеру-ка я из города в деревню. Такие деревни под Нижним! Одни леса вокруг, мрачные, мощные, еловые и сосновые, тут раньше прятались и гуляли разбойники, резали крестьян и купцов, крали их деньги, наторгованные на рынке, уводили их лошадей. Как давно это было! Желтая скучная страница учебника истории для пятого класса. Скоро люди этого всего не будут помнить, потом не будут знать, потом при слове «крестьянин» будут делать круглые глаза: а это что такое? Ой, простите, кто такой? 
Я прибыла в село большое, оно называлось Сосенки, и на окраине села высилась лесопилка. Я явилась туда. На работу возьмите! Мне мужики смеялись в лицо. А ты разве мужик, чтобы тебя на лесопилку брать? Ты ж ни пилить, ни рубить не умеешь! Ты топор когда-нибудь в руках держала? 
Я зажмурилась и вдруг увидала: топор, я размахиваюсь и всаживаю лезвие в башку моего почти позабытого отчима. Потом выдергиваю топор из черепа, размахиваюсь снова и опускаю – с хряком, как мужик – 
на его плечо. Потом на его грудь. Потом на его морду. Текут ручьи крови. Я стою и гляжу на дело рук своих. 
...эй, эй, очнись, девочка! 
...а чего это она свалилась?
...может, беременная?
...какое беременная, что, не видишь, она же совсем ребенок... 
Я разлепила глаза и дернула головой. Мне в нос совали нашатырную ватку. Я дергала головой и выпучивала глаза, потом слабо вякнула: хватит, задыхаюсь! Ватку убрали. 
Ты, молодец, что очнулась! А то мы уж думали, тебя в районную больничку повезем. У нас в селе и скорая имеется! Такая, знаешь, серая «буханка»! С красным крестом, все честь по чести! 
...а кем мы ее возьмем? 
...а где мы ее поселим?
...а может, она из тюрьмы драпанула?
...нет, она паспорт показала, все нормально у ней... 
...а тогда что это у ней шрамы? Видишь, здесь и здесь?
Я ни в какой тюрьме не была, сказала я тихо, но веско, и быть там не собираюсь. Берете на работу? Только, и тут я обвела всех их, мужиков, столпившихся вокруг меня, а я лежала на полу, только не насилуйте. Ясно? А то я нож с собой ношу. 
В кармане куртки у меня и правда лежала маленькая, в чехле, изящная финка. Я стащила ее у мужа из тумбочки. 
Вот видишь, скобу с собой носит! А ты говоришь – в санатории не была! 
Это ты в санатории был, тебе все повадки больных знать. Нет, тюрягой от нее не пахнет. Уху свежую будешь? Из свежих судачков? А тебя как зовут? Только не сочиняй. Правду говори!
И я сказала плотникам правду. 

Доски, доски, желтые, пахучие, свежие доски. Как свежая рыба, длинные. 
Желтые, золотые, белые, хочется лизнуть, и наверное, они сладкие, да заноза в язык вопьется. 
Меня поселили в избу к хромой старухе Татьяне Аверьяновне, а на лесопилку я приходила каждое утро и делала все, что прикажут. За тарелку ухи, за денежку малую, просто – за улыбку, за кусок хлеба. Иной раз, к праздникам, к Новому году или к Пасхе, денежку и побольше раздавали. 
Старуха, хромоножка Татьяна Аверьяновна, пугала меня буйством густых, кудрявейших серебряных волос. Не шевелюра, седой костер! Белое пламя горит над сморщенным, как мятый сапог, лицом. Зачерпывает ковшом ледяную воду из ведра, тяжело прихрамывая, идет к самовару. Выливает из ковша в самовар воду. На руке, чуть выше запястья, черный номер. Семь цифр, я запомнила. Классное тату, кивнула я на ее тяжелую старую руку, рука эта, трясясь, отвинчивала краник самовара, и в чашку лилась перевитая струя крутого кипятка. Зачем набила? Давно? Что, что? Что ты бормочешь?  Что это еще за туту? Это мой лагерный номер. В Освенциме нас так всех клеймили. И взрослых, и детей. Мне было пять лет. Я узница Освенцима, деточка. Слушай, я тебе денежек дам, поди в сельмаг, купи мне шоколадку белую, а? 
А что такое Освенцим, баба Таня?

Что такое Освенцим, я узнала от нее.
Что такое, когда новорожденных детей топят в бочке с тухлой водой, я узнала от нее. 
И что такое, когда брюхатой бабе разрезают без анестезии живот, чтобы вытащить на свет ребенка и рассмотреть его тщательно, со всех сторон, славянского раба, урода, недочеловека, а потом взрезать, как лягушку, я тоже от нее узнала. 
От хромой старухи с белым огнем надо лбом. 
Я много чего от нее узнала. Такого, что мне моя жизнь, перейденная тощими ножонками едва ли на треть, показалась сущим раем. Рая! Ты девочка из рая. И ты вернешься однажды в рай, это точно! Только дорожку не перепутай! 

Ночью я проснулась от удушья. Дым лез в ноздри, забивал легкие серой горелой ватой. 
Горим, заорала я и сбросила ноги с постели, горим, баба Таня! 
Кровать Аверьяновны была пуста. Старуха тяжелой глыбой стояла у окна и, вместо того, чтобы открыть форточку, плотно закрывала ее. 
Деточка, это не мы горим. Это торф горит. Леса горят. Лесной пожар. И он идет на село. Будем молиться, чтобы нашу избу не тронул огонь! Будем? 
Я на всякий случай кивнула: будем. 
Старуха раскрыла толстую церковную книжку и загундосила псалом.
Я вышла на крыльцо и закрыла за собой дверь.
И прилипла к ней вмиг покрывшейся мокрым ужасом спиной. 
Стена огня шла на деревню со стороны соснового леса, и длинные стволы гигантских корабельных сосен подламывались и падали, 
сгорая, и в воздухе стоял и надвигался все ближе, ближе горячий гул и треск. Вой стоял! 
Я впервые услышала: огонь может выть.
Как зверь. Как человек.
Как безликая, красная масса зверей и людей, что катятся валом, хотят пожрать, хищно обнять, задушить, убить. Испепелить. 
«Баба Таня!» – крикнула я, а из горла вылетел писк. Я влетела в избу, старуха все так же стояла у окна и слушала ужасающий далекий гул. 
Гул подбирался все ближе. 
Баба Таня, завопила я, бежим, бежим! Ведь сгорим! 
Старуха обернула ко мне пустое, великое светлое лицо. 
Ее глаза смотрели внутрь, не на меня, не на стены и утварь, а себе под череп. В прошлое. В будущее. В смерть. 
Я впервые увидела, как человек глядит в лицо своей смерти.
Нет, деточка, никуда я не побегу. Поздно мне бежать. Огонь пришел, значит, так надо. В моем Освенциме людей в печах сжигали. А я, малышка, вместе с мамой молилась, чтобы нас не удушили и не сожгли. Маму удушили. Потом сожгли. А меня освободили наши солдаты. Печи перестали гореть. Огонь умолк. А теперь вон опять пришел. Он пришел, он меня нашел. Раечка, не тяни меня за собой! 
Я уже видела огонь в окне. Он уже приблизился к пряслу, лизал крышу сарая. 
Баня бабы Тани уже полыхала громадным желтым факелом. 
В избе стало жарко. 
Ну не могла же я вот так просто оставить, бросить ее, старую дуру!
Аверьяновна, я больно дернула ее за руку, потом схватила за другую руку и потащила, ну сдвинься ты с места, ну давай, давай, шевели ногами, хромай ты как хочешь, идем, идем! Спасемся! 
Огонь плясал уже перед окнами. 
Беги, деточка, шепнула старуха, не глядя на меня, лесопилка сгорела, вся жизнь сгорела. Ты спасешься. Беги! 
С пожарки бил и бил, колотил в ночь безумный колокол. 
С улицы доносились истошные крики. 
Я всунула ноги в старые джинсы, накинула на плечи вечную куртку, чертову кожу. Взбросила на плечо рюкзак. Там всегда наготове у меня, бродяги, лежала пара трусов, полотенце, мыло, зубная паста и теплый свитер, для зимы. 
Выбежала на крыльцо. По улице, вопя, бежали люди. Они текли черной рекой к пожарке. Набат захлебывался звоном. Ближайший пруд, с мелкими, как монеты, карасями исчез за стеной огня – огонь нагло обошел его, обтек, насмеялся над черной бесполезной водой. 
«Горим! горим!» – орали в ночи люди. А толку что орать, все и так понятно. 
И что спасенья нет, и что село сгорит дотла, тоже всем быстро понятно стало.
И люди спасали свои жизни, а не свои избы.
Дико, страшно мычали быки и коровы. Блеяли овцы и козы. Они горели вместе с деревянными срубами, заживо горели, и только в крике могла выйти наружу их зверья душа. 
Желтые, красные сполохи метались близко, рядом. Жар жег щеки и лоб. Я сбежала с крыльца и побежала от пламени вместе с толпой. Мат, вопли, слезы. Баба кричала: «Дашенька! Дашенька, а ты ведь у меня, внученька, там осталась! В избе! В избе!»
Ей кричали: «Зина, потом помолишься за упокой младенчика, а сама-то беги! Беги! Потом свечку поставишь! Если сама жива останешься!»
Мы все, обезумевшим стадом, бежали от огня, и вместе с нами, за нами и вокруг нас бежали коровы и овцы, что смогли вырваться на волю из хлевов и гуртов. 
Я оглянулась на лесопилку. 
Доски горели ярче всего. Веселее и безумнее всего. 
Бегите к трассе, завопил мужик с нашей лесопилки, к трассе! Кричите, голосуйте! Останавливайте все, что сможете остановить! Кто доберется до соседней деревни – звоните оттуда в город, если провода не сгорели! Звоните ноль один, ноль два, ноль все что угодно! Сообщите, что Сосенки горят! 
Бегущий рядом со мной старик, запыхавшись, остановился, посмотрел назад и выплюнул из беззубого рта: уже сгорели. 
Мы все тоже поглядели назад. Село полыхало, пламя билось на большом, крепком ветру, захватывало в объятья и сухую траву, и сады, и овраги, и там, где только что спали, сопя, в избах, под иконами и телевизорами, под охотничьими ружьями и желтыми фотографиями в рамочках, безвинные сельчане, умотались за день и сладко спали, гудело безумное пламя, гудело и ныло, и стонало, а может, оно пело, но только слов никто из нас не смог бы уже никогда разобрать. 
Огонь гудел и метался на ветру слишком близко. 
Я повернулась и побежала. Вместе со всеми. Пламя лизало нам пятки и плечи. Воздух пропитался жарой, как хлеб маслом. У меня за пазухой еще билась моя жизнь, а баба Таня, хромая Аверьяновна, малышка из Освенцима, заживо горела там, за моим затылком, в своем доме. Печь Освенцима все-таки настигла ее. 

На попутке я вернулась в город.
Садилась в попутку не одна: со мной в машину влезли две плачущих сосенковских бабы – одна молодая, другая толстая и старая. Обе они голосили непрерывно. Я прикрикнула на них: замолчите! Они подавились слезами. Шофер покосился на нас. Куда вам, красавицы? Сосенки-то все сожглися ай нет? Шуруй на Нижний, как и шуровал, мрачно бросила я, по Казанке, не ошибешься! Да, все сгорело! Подчистую! А тебе-то что?
Бабы плакали в голос. 
Как я не хотела появляться в родном городе! Я не хотела в нем засвечиваться. Да вот пришлось. Я подумала: может, мне мои патлы отстричь? И брови перекрасить в русый, в золотой цвет? И веснушки акварелью нарисовать?
Да, вопрос не праздный: у кого я буду жить?
В рабочее общежитие мне идти не хотелось. Работу искать мне тоже не хотелось. Я уже поела сладкой свободы. А еще во мне звучал голос; мой собственный, он звучал и звучал. Я мычала, заталкивала его внутрь, он прорывался все равно. Уроки церемонной Аглаи, моей неудавшейся мамашки, не прошли даром. Голос мой разбередили, разворошили кочергой. Он горел, огонь шел стеной, горящий лес дышал в меня, только не снаружи, а внутри. Под ребрами. 
Звонить знакомым, чтобы приютили? Не было у меня знакомых. И все нижегородские телефоны я растеряла. Жизнь выпотрошила все мои записные книжки. Друзей у меня никогда не было; но я все чаще вспоминала моих уральских рок-музыкантов и Рыжего Сэйка. Вот с ними бы я дружила. Черт, я бы с ними пела! А так кто я такая? 
Петь, петь! Но и пить. Пить, гулять! А есть?
В поисках еды я бродила по пыльному, мусорному городу. Я пришла на Московский вокзал, там с потолка свешивалась необъятная, как остров в океане, люстра, она была сплошь золотая и вся тихо звенела медными висюльками, золочеными сосульками. Пассажиры сидели под люстрой, у них была своя жизнь: кто жрал пирожок с котятами, кто дрых, подложив под голову пожитки, кто читал газету, а может, не читал, а слепо, сонно таращился в нее, держа ее кверху ногами; кто играл с ребенком, тетешкал его и подбрасывал в воздух, а кто бил свое родное дитя по щекам и вопил: ах, собака, опять у меня из кошелька деньги пропали! Ребенок, зачем ты уже вор? Ребенок, прости своей матери, она ведь не со зла, а любя! 
Я вспоминала, как моя пьяная мать бродила по ночной квартире с ножом. Как она, выпив бутылку, пустой бутылкой била меня по голове. И как моя теплая кровь со лба стекала по ушам и щекам мне на шею, за воротник. Заложить за воротник, ведь это же значит выпить! А кровь, что стекает тебе за воротник? Ее что, тоже пить можно? И кто ее пьет, какой вампир? 
Я была такая голодная, что я с радостью хватанула бы ножом себе по руке, припала к порезу и пила свою кровь. Ужасно, да? А что вы хотите от голодной девчонки? 
Девчонки...
Иногда мне казалось: мне уже три тысячи лет. 
Я подошла к круглому, на длинной ножке, столу в вокзальном кафетерии. У стола стояли две девчонки моих лет, может, чуть постарше меня. Они пили кофе из бумажных стаканчиков. Я подошла ближе, осторожно понюхала воздух. Я ошиблась. Они пили не кофе. Вокруг них гулял аромат дешевого красного вина. Они отпивали вино из картонных стаканов, потом изящно откусывали от булочек. Черт, это были не булочки! А сосиски в тесте. Я слишком шумно, как собака, подобрала слюни. Одна девчонка, что погуще была накрашена, вскинула голову. 
Наши глаза скрестились. Ударились друг о друга, как блестящие клинки: раз! два! выпад! 
Кто ты такая? И что тут бродишь? 
Я ближе шагнула к столу и раздула ноздри. 
Мои руки сами хватали стол, пальцы сами шарили по столу. 
Последнее чувство стыда, жгучее чувство, еле удерживало меня от просьбы, от милостыни. 
Дилька, да она же просто жрать хочет! Не видишь, что ли?!
Вторая девчонка, белые волосы вдоль щек вьюгой колыхались, схватила свою надкусанную сосиску в тесте и протянула мне. 
На, жуй! 
И я не заставляла себя долго упрашивать. Я стояла прямо перед их столиком, жадно поедала чумовую сосиску в умопомрачительном тесте, жадно глотала – а они глядели на меня во все глаза и хохотали. Тю, девка, ты, я гляжу, без комплексов! Ну мы с подругой тоже без комплексов! Правда, Наташка? Правда, Дилька! Если комплексы и были, так давно сплыли! 
Я доела сосиску. Утерла ладонью рот. Посмотрела себе под ноги. 
Я ее просто не заметила.
Ой, тут собачка... приблудная... тоже есть хочет, девчонки... 
А спасибо где твое? Слопала и ни хрена ни сказала! Собака – наша! Она накормлена! Мы ее – дома накормили! Золька, служи! 
Густо накрашенная брюнетка щелкнула пальцами. Собачка Золька встала на задние лапы.
Служи, служи, служи! Набок не вались! 
Рыжая, носатая, лохматая, добрая собака. Какой ты породы? 
А что это за имя такое, Золька?
Изольда. Порода кокер-спаниель. Благородная, не дворняга какая! 
Мы сами благородные! Не дворняги какие! 
А ты? Ну что это за метла! Помело ты! 
Нет, рожа у нее сообразительная.
Сообразит сейчас что-нибудь! За сумочкой гляди, отомкнет замочек в два счета! 
Белая Наташка поправила на плече сумку. Сумка моталась на толстой посеребренной цепочке. 
Возьмите меня с собой, девки, тихо попросила я. Тихо, но внятно. 
Все-таки попросила. 
Но ведь не жрать же попросила!
Не ври себе. 
Ты попросила о том, что во много раз драгоценнее всякой самой изысканной жратвы.  
Я – жизни попросила. А жизнь не вымаливают. Даже если смерть рядом с тобой ходит, не надо о жизни просить. 
Но девчонки были такие свои. И я, я чувствовала это, я была им тоже своя. 
Вроде как мы разлучились и вот опять встретились. 
Черная Дилька подмигнула мне. А что, и возьмем! Что бы тебя не взять, если сама себя предлагаешь! Правда, не особо ты аппетитная, но плевать, откормим! Ведь вот Зольку откормили, да? Собака подбежала, виляла хвостом, Дилька погладила ее по шелковой рыжей голове. И тебя откормим! И даже покажем, где деньги на еду лежат! Покажем, Наташка?
Не вопрос! 
С загнутых ресниц черной Дильки осыпалась на щеки сухая черная тушь. 

Мы пришли к девчонкам домой. 
Их дом назначили на слом; там взорвался газ, жильцов выселили, квартиры все разграбили, и они поселились в пустом, побитом жизнью доме, сторожившем свою близкую смерть, на чердаке. 
Чердак пах мышами, старой бумагой и табаком. Черная Дилька беспощадно курила. Курила и Наташка, только гораздо скромнее. Дилька свободно искуривала две пачки сигарет в день, а то и три. 
Утварь самая простецкая, а косметика около старого трюмо – 
закачаешься. 
Франция, Англия... Исландия... Кремы Мертвого моря... Канадская помада Clinique... Духи сумасшедшие. Ив Роше, Шок де Шанель, Герлэн... 
Девки, только не врите! А что, откровенности желаешь? Передком промышляете? Ну а ты бы как хотела? А если я не хочу? Зачем же тогда с нами потащилась? Еще и сама попросилась! Ты что, голыш, пупсик, детский сад старшая группа?! Ну и вали обратно в детский сад! Чтобы мы потом не виноваты оказались! 
Слушай, Дилька, не кипятись. А что она вообще умеет? 
Ну кувыркаться в кровати умеет, это понятно! 
Белая Наташка коснулась моего плеча ладонью. От нее пахло корицей, лилией, мятой, чуть-чуть медом и лимоном. Обалденные пряные духи. Восток, Египет, Париж, Марсель. 
Нет, правда, Раиска, а что ты умеешь? 
Я петь умею, сказала я гордо, как петух, выпятила костлявую грудь. 
Девчонки обе, как по команде, рухнули спинами на кровать и заболтали в воздухе ногами. Собака весело залаяла и нарезала по чердаку круги. Она думала: отличная игра! А когда бросят палочку, чтобы ее схватить в пасть и принести хозяину?
Петь?! 
Петь?!
А я думала, пить!
А может,  и пить умеешь?!

Она умеет петь.
Она умеет петь. 
Белая Наташка и черная Дилька посылали меня петь в подземных переходах. Время Рыжего Сэйка и молчаливого Сидни вернулось. Я приходила с собакой к вокзалу, спускалась в подземный переход, длинный, как жизнь. Как длинная воспаленная кишка. Кишка переваривала людей, ее тошнило и рвало людьми, а люди все бежали и бежали, появлялись из ничего и исчезали в никуда. Я вставала у пустого ящика из-под иностранных кремов. Или из-под пепси-колы. Или из-под пива. Мне было все равно, рядом с какой пустотой я стою. 
И я заводила песню. 
Выходила, песню заводила про степного, сизого орла... 
Рыжая собака кокер-спаниель сидела смирно. Иногда, на особо жалобных минорных нотах, она, подняв морду, выла. Подвывала тихо, осторожно, словно знала: ее за это не похвалят, а может, и поводком стегнут. 
Я пела под землей отнюдь не русские народные песни. И не «Катюшу». 
Хотя, если бы я это все пела, мне бы больше подавали. Гораздо больше. 
Я пела весь рок-репертуар, что молотили в Уфе Рыжий Сэйк и Сидни. Виктор Цой, Фреди Меркьюри, «Шоу маст гоу он», Боб Гребенщиков. «Не пей вина, Гертруда, пьянство не красит дам! Напьешься в хлам – 
и станешь противна соратникам и друзьям...» Я пела песни Бутусова. «Наутилус Помпилиус» forever. «Правда всегда одна! Это сказал фараон. Он был очень умен, и поэтому его называли... Ту-тан-ха-мон!» 
А потом: прощай, Америка, о!
А потом сразу: человек на Луне...
А потом опять Цоя, и тут сердце у меня сначала замирало, потом ухало в пропасть: «В городе мне жить или на выселках...» 
А потом, без перерыва: «Я! Хочу быть с тобой! Я так хочу быть с тобой! И я буду! С тобой...» 
Иногда, чтобы подбавить в подземный концерт романтики, я пела, с тоскливым подвывом, как печальная собака, «Yesterday».
Битлы, бедные жуки, когда-то вы тоже были бедные! Так что не глядите на мои обноски. Может, я буду богатой!
Нет, все это был смех, и только, и он навек поселился внутри меня. Богатой я быть не хотела. Никогда. Я богатство презирала, я плевала на него. Может, это срабатывал инстинкт самосохранения, не знаю. Но, когда я видела большие деньги – а мне уже довелось на них поглядеть в жизни, – я очень хотела на них плюнуть. Смачно, набрав слюны полный рот, – так плюют подлецу в лицо. 
Девушка, девушка, а вы что, рокерша? Девушка, а «Сурка» Бетховена знаете, спойте! Я специально рядом постою! Девушка, а вы всего Меркьюри поете или только «Шоу маст гоу он»? 
Девушка! А вы всегда тут стоите?
Ты, пошла вон, швабра! 
Если бы я жила в Париже и у меня была бы шарманка, я бы ее вертела. Со мной не было Сидни и Сэйка, и некому было мне аккомпанировать. Поэтому я пела а капелла.  
Одна. 
Нет, не одна: собака же мне подвывала! 
Это было прекрасно. Такого рыжего лохматого музыканта не было ни у кого из великих певцов. 
Постепенно в этом длинном вокзальном подземелье у меня рождалась своя публика. Приходили «на меня» – меня послушать. Стояли и слушали. Это было дивно мне. Я выпрямляла спину и старалась чисто брать высокие ноты.
Я умела виртуозно хрипеть, чисто, ручейком, петь, надрывая глотку, орать, тихо и нежно гладить голосом душу. Я уже много чего умела. 

И тут меня порезали. 
Ну так, как обычно режут, ножами, чем же еще. 

Нехорошо порезали; туда резанули, куда не надо: по шее. 
Этого следовало ожидать. 
Подземная публика не из одних восторженных пацанов состоит, куртки в заклепках, черные перчатки без пальцев на руках в красных цыпках. 
В подземной публике попадаются маньяки. 
Маньяк бывает одиночка, а иногда приходит не один. 
За ним друзья, и у всех ножи, и все ненавидят. 
Тебя. 

Я смутно помню это лицо. Оно полетело в меня из полумрака.
Вечер, и фонари в переходе светили тусклее, все тусклее.
А может, это у меня глаза слипались.
Я хотела спать. Собака зевала.
Скоро двенадцать ночи. Транспорт не ходит. Хорошо, до нас от вокзала можно запросто дойти пешком. 
Золька, ну что, рыжая, пойдем домой, что ли, чердак нас заждался! 
Я наклонилась и выгребла выручку из-под ног. Из футляра.
Под ногами у меня валялся разинутый красной бархатной пастью скрипичный футляр. Мне его нашла на помойке белая Наташка. Специально для сбора подземных доходов. Только милиции не отстегивай. Мент захочет отстегнуть – скажи, что ты в первый раз в первый класс! А если он захочет не отстегнуть, а расстегнуть? Что расстегнуть? Джинсы мои, что! Ха-ха, ну и расстегнет, не мыло, не измылишься!
Девчонки промышляли на вокзале. Я зарабатывала в переходе. Мы хорошо распределили обязанности. 
Я рассовала деньги по карманам, бумажки в один, мелочь в другой. 
Застегнула на стальные застежки черный футляр. 
Футляр опять был пустой: ни денег, ни скрипки.
И тут выкатилось из подземного тумана это лицо.
Я не помню его. 
Я только помню, как быстро оно летело на меня.
И я подумала: сейчас столкнемся лбами, и оно разобьется! 

Живое лицо подлетело совсем близко и внезапно превратилось в острую боль. 
Я ничего не поняла. 
Я даже кричать не могла. 
Резкая, сильная боль, и мокрая грудь, и мокрая горячая спина. 
Мне потом сказали: ты обливалась кровью. 
Видать, он, мерзавец, задел крупный сосуд, разрезал, и кровища хлынула. 

Маньяк, это маньяк, догадалась я, да поздновато.
Меня резали уже напропалую.
Я хваталась за лезвие. Хваталась голой ладонью.
И ладонь мою, и запястья, и плечи, и грудь, и шею лезвие кромсало и кромсало, человек взмахивал ножом и ударял, взмахивал и ударял. 
Изрезанные мои руки сочились кровью. 
Я не помню, как я падала. 
Я услышала страшный, долгий вой. 
Это сидела и выла собака Изольда. 
Я изловчилась и, уже лежа на асфальте, изо всех сил пнула того, кто меня убивал, ногой в пах. 
Нога моя, в тяжелом ботинке. 
Как хорошо, отлично, что я не носила поганых изящных туфелек. 
Гриндерс, кожаный утюг, носом въехал маньяку промеж ног. 
Мой убийца заорал. Он не упал, только быстро согнулся, сломался в спине. 
Стоял и держался одной рукой за живот. 

В другой его руке горел стальным пламенем нож.
Хороший нож, крепкий, длинный, с загнутым кверху кончиком. 
Мне потом его показывали, когда я уже лежала в больнице; я его хорошо рассмотрела. 
Отличнейший нож, такие у наших рыбаков на Байкале были заткнуты за сапожные голенища.
Нож опять взвился надо мной. 
И опять я подняла ногу, и опять ударила чугунным ботинком. 
Я попала ему по руке. 
Я начинала его видеть. Пот на лбу. Пот на дрожащей губе. Кровь на ноже. Кровь на руках. На руке тату: летящий орел. Веревки волос. Зубы гнилые. Он их скалил, для бодрости, чтобы смелее бить. 

Я не видела людей, перед глазами вился и плыл туман, но слыша-
ла их.
Люди сбегались, сначала их было немного, потом гомон поднялся на весь подземный переход, потом я услышала свист, свистели оглушительно, умело. Потом топанье: это ко мне бежали санитары с носилками. Меня взгромоздили на носилки, а собака бежала рядом и отчаянно лаяла. 
Собаку, собаку не гоните, еще успела сказать я, пусть собака будет со мной, – и это последнее, что я тогда успела сказать. 

Глаза я открыла уже на белой койке. В подушках. Моя шея, и грудь, и руки – все было забинтовано. Врач сидел около меня на табурете. Вздохнул: прекрасно, очнулась! Отошел наркоз! Мы тебя зашили. Счастье, что он не порезал тебе лицо! А все-таки немного хватанул. Вот здесь, щеку. Такой странный шрам у тебя на щеке будет. В виде креста. Вот тут, около уха. Ты уж не обессудь, ладно? Меченая будешь. Скажи спасибо своему маньяку, что он тебе всю твою красоту оставил. Не вспахал тебя, как кусок земли. Да и на кладбище ты, как видишь, не потрюхала в персональном катафалке. 
Веселый был мой врач, шутник. Лысый и маленький. В лупах-очках. Чем-то он напоминал мне моего брошенного лысого, доброго муженька. 
Губы у меня склеились. Я с трудом разодрала их, подала, как собака голос, хрипло и беспомощно взлаяла раз, другой, да, было больно говорить. Залепленная пластырем щека немела и холодела. 
Я жива?
Как видишь. В рубашке родилась, девчонка. 
А футляр где?
Какой еще футляр? 
А собака где?
Какая еще собака? 
А одежду мою от крови постирали? 
Успокойся, постирали! Благодари нашу сестру-хозяйку. Хлопотунья она у нас. Она сама возилась с твоими шмотками. В тазу замачивала, в трех порошках. Кровь, она ведь, знаешь, тяжело отстирывается. 
А паспорт мой вы в куртке случайно не выстирали?
Нет, ха-ха, нет! Сообразили, карманы твои загодя обшарили! Деньги твои все целы. И паспорт цел. Не переживай, ладно? За тобой сюда муж придет? Ему как позвонить? 
Я повернула на жесткой подушке перебинтованный чугунный шар головы.
Нет у меня мужа.
Как же это нет? Штамп в паспорте есть, а мужа нет? 
Я молчала. А зачем говорить? 
Врач тоже помолчал, покачался на табурете. Потом откинул с моей груди одеяло и быстро, осторожно прошелся пальцами, как пианист по клавишам, по моей груди, плечам, шее. Я не чувствовала его легких пальцев – мое изрезанное тело скрывалось под ватой и бинтами. 
Давай я тебя как-то исхитрюсь послушать. Я осторожно, ладно? Ты дыши глубже. И думай о приятном. Ладно? 
Вот теперь я чувствовала прикосновения. И боль. И жалость. 
И далекую, глухую, как тихая песня, тоску. 
Белая больница вокруг меня нежно сияла чистым ледяным кафелем. Пахло лекарствами, пшенной кашей, спиртом, хлоркой. Я скосила глаза. На койках в палате лежали еще люди. Перевязанные, старые, молодые. Кто молчал, кто стонал. Кто плакал. Кто бормотал: доктор, доктор, вы там у нее сидите слишком долго, доктор, а ко мне вы подойдете? 
Врач слушал мое сердце.
Слушай, что это у тебя сердце как у зайца бьется? Как у твоей собаки? Слишком часто. Я думал, после реанимации пульс станет реже! А у тебя мелет, как мельница! 
Врач обернулся. Рядом стояла белым ледяным солдатом девушка в белой шапочке. Так, назначить обзидан, анаприлин, внутривенно магнезию, даже лучше панангин... 
Сыпались медицинские имена, приятные для слуха, красивые, иностранные. 

Мне на очную ставку привели в больницу моего убийцу. 
Я чуть не закричала: мальчик!
Это был просто мальчик. Домашний мальчик. 
Длинные патлы свешивались на лоб. Глаза глядели темно, широко, потерянно. 
Нежная кожа, нежный рот. Все нежное, еще цыплячье. В пуху. 
Глядите! Да, да, вы! Глядите на то, что вы сделали! 
Он потерянно глядел на меня. Ему было трудно глядеть. Он зажмурился. 
Так стоял перед моей койкой, зажмурившись. Глаза закрыты, а рот открыт. Смех, да и только. Рот ловит воздух. Рот хочет жить, поэтому дышит. И внутри расправляются легкие. 
Вы ей легкие повредили! У нее вся шея изрезана! 
Вы его – узнаете? 
Да, я его узнаю, трудно, больно сказала я. Только вы его не убивайте! 
С чего это мы будем его убивать? Мы его будем судить! Он у нас надолго, если не на всю жизнь, за покушение на убийство сядет! 
Меня досрочно освободят, вдруг прошелестел мальчик белыми губами, очень тихо, неслышно. У меня родители связи имеют. 
Мужчина, что стоял за спиной мальчика, коротко, сухо рассмеялся. 
Может, это был следователь, не знаю. 
Связи! Ишь чем испугал!
Да, связи и деньги, так же тихо ответил мой убийца. 
А потом опустил голову низко, так, что подбородком груди коснулся, и тихо заплакал. 
Я все придумал. Нет у меня родителей. Я сирота. И я недавно расстался с женой. Она от меня к другому ушла. И я решил... 
Убивать всех девчонок решил, да?! Муж недоделанный! Какой ты муж! Ты – ублюдок! 
В палату вошел врач. На ходу поправлял белый колпак на лысой смешной голове. Эй, товарищ, товарищ, вы не очень-то громко тут, ладно, больная еще лежачая, больной нужна тишина, она только что из реанимации, и вообще сейчас у нее по режиму капельница, и вообще заканчивайте вашу очную ставку, вам все подтвердили, и ладно, и хорошо, кончайте уже, ладно? 

Мой убийца по профессии оказался музыкант. Трубач.
Учился в консерватории, не доучился. 
Женился, работал в ресторане, играл на трубе. 
Музыкант, это страшно! Музыкант, чудовищно! Значит, музыка не спасает от ужаса? От ножа – убийцу – не спасает? И никакой на свете музыке руку не удержать, если рука пожелает убить?
Труба, я видела такую картинку в книжке, летит ангел, держит трубу и дудит в нее, летящий ангел, трубящий ангел. Крылья за спиной. Труба в руках. Щеки надул, как пузыри. Летит в облаках. Из-за облаков брызгает вниз, на землю, густой сноп солнечных лучей. 
Лучи острые, летят, как ножи. 
А крылья у ангела прозрачные, как душа. 
Я лежала и воображала, как я выздоровею, случайно встречу его на улице, а может, подкараулю и подойду близко, и придвину к нему лицо свое очень близко, придвину лоб к его лбу, и спрошу тихо так, внятно, весело: ты все еще на трубе играешь? 
И пусть он станет бледным, белым. Как этот больничный кафель. 
Я лежала под капельницей и чувствовала себя лягушкой. 
Лягушку разрезали для опытов, а потом сшили. Она еще не может квакать. Но очень хочет. 
Доктор, а шею он мне совсем, насквозь разрезал или как? А петь я смогу? 
Чудо твое, счастье твое, девчонка. Сможешь. Это я тебе говорю, доктор Коньков! Сможешь! Связки не задеты, трахея не задета. Это просто чудеса, как этот ублюдок удачно ножом махал. В смысле, неудачно. Еще всех на лопатки своим голосочком соловьиным положишь! Выйдешь отсюда, в консерваторию поступай, ладно? 

Выписываясь, я расцеловала доктора Конькова в обе щеки. Он сдернул белую шапочку и вытер ею мокрую лысину. 
Ты к нам больше не заявляйся, ладно? 
Ладно, ладно, шоколадно. 
В консерваторию поступи, ладно?
Ладно! Если примут!
Сестра-хозяйка выдала мне мою одежонку. Я и ее в щеки поцеловала. Два раза, а она сунулась в третий: ты, говорит, не русская, что ли? Надо же по-христиански трижды! А ты что, татарочка, видать? Ну да какая разница!
Я уходила, а она плакала. Я обернулась и вижу: она крестит меня, рука чертит крест в воздухе. 

Я пришла на чердак. 
Черной Дильки не было; и ни одной ее вещи тоже не было нигде.
Собаки Зольки не было: никто не лаял, не выл, не облизал мне радостно лицо. 
Белая Наташка явилась ночью, вся избитая, и долго плакала у меня на груди. 
Шея и грудь у меня еще были сплошь залеплены широкими пластырями, и я иногда их ощупывала, словно удивляясь, что жива и цела. Рубцы затягивались. Еще болели. Но все тише и тише. 
Трубящий ангел отлетал, улетал все дальше и дальше, трубил все тише и тише. 
Наконец я видела только крылья, только их смертный взмах, а трубы уже не слышала. 
Наташка, у тебя есть какие знакомые на Московском вокзале? Поговори с ними, может, я проводницей устроюсь? 
Он хлюпала носом, вытирала волосами мокрые щеки, все в синяках. 

Шапочка проводницы и узкая, в обтяжку, юбка мне очень шли. Я любила глядеть на себя в этой шапочке пирожком в вагонное зеркало. Сама себе казалась не проводницей в вагоне скорого поезда «Нижний Новгород – Адлер», а стюардессой международных авиалиний. 
Наука нехитрая. Разнести белье. Подмести полы. Вытрясти длинный, во весь вагон, коврик. Растопить титан и вскипятить воды. Все?
Но идут, и идут, и идут, все тащатся и тащатся: кому чаю налить, кому с сахаром, кому без сахара, кому с печеньем, у кого ребенок обсикался, и надо ползунки высушить, кому плохо с сердцем, корвалол-валидол, кто станцию проспал, на кого ночью сосед по купе набросился и ну давай раздевать, кто в ящике взрывчатку везет, да не взрывчатку вовсе, а шампанское, ах, шампанское, так ведь оно хуже взрывчатки взорвется, от жары да от тряски! 
Шапочка моя, залихватская пилоточка, едва зажившая жилистая шея моя, пластыри я сдернула, устала я от них, и пассажиры косятся на мои шрамы, вспухшие, лиловые, красные, – волосы мои густые, ночные, выбивайтесь из-под пилотки, скройте мои раны, скройте все, что было до сих пор! Есть только этот поезд, и он стучит колесами: тук-тук, тук-тук, – это железное сердце стучит, оно железное и вечное, ему износу нет, мажь его только машинным маслом, и все, другого ухода не требует. Вам с чем чай, мужчина? С сахаром? Пряники есть! 
Я выучила наизусть все названия станций по этой дороге, южной, жемчужной. 
Воронеж, Георгиу-Деж, Россошь, Кантемировка, Миллерово, Шахты, Новочеркасск, Ростов-на-Дону. Каневская, Брюховецкая, Краснодар-Главный. Горячий Ключ, Туапсе, Лазаревское, Лоо, Сочи. Сочи, и дни и ночи! Хоста. Адлер! 
Адлер, в честь какого фрица его назвали? В честь какого фашиста? 
Я разносила чай, и горячий чай выливался мне на ноги. А вы вся в шрамах, товарищ проводница, вы что, охотница, вы из Сибири, что ли, спросила меня пожилая женщина в старинных круглых очках; одно стекло очков у нее было заклеено белой бумагой. Да, я на медведя охотилась, одна, с рогатиной, подтвердила я, серьезно кивала, расставляя по столу чай в железных подстаканниках. Мужик на верхней полке расхохотался и долго смеялся, от души. Потом рванул у себя на груди футболку. Вот, гляди, у меня тоже вся грудь в шрамах! А это меня, между прочим, братки порезали! Может, тебя тоже братки, а не медведь, да ты стесняешься сказать? Я ничего не стесняюсь. Пейте чай, пока горячий! 
Там, в том скором поезде, я работала в шестом вагоне, а в седьмом вагоне работал проводник. Его звали Андрей. На затылке хвост, ну конь и конь. Все стриженые, а он волосы отрастил и в хвостик резинкой забирал. У каждого своя придурь, я понимаю. Мы вечерами собирались чайку попить. То у меня в купе, то у него. Времени было мало между станциями. Надо работать, некогда чаи гонять. Поезд перестукивал колесами. Поезд что-то нам говорил, шептал, вдалбливал, втемяшивал. Может, долдонил: не пропустите, не пропустите эту станцию, не пропустите друг друга? Там, на Кавказе, куда мы мчались, совсем недалеко, за снегами мощных гор, ревел от ужаса и стрелял Карабах, восстала и стреляла, и взрывала гранаты Чечня, убивали друг друга армяне и азербайджанцы, чеченцы и русские парни, а этот парень с конским хвостом пил чай из стакана в алюминиевом вагонном подстаканнике, с подстаканника на нас глядела башня Кремля со звездой и советский герб, а нашей страны уже не было, от нее отвалились большие куски, и уже в одно лукошко их не собрать, пей чай, а то остынет, ну что ты на меня так смотришь, Андрюша, я что, сахарная, медовая, надо мной что, пчелы кружатся? 
Краснодар близко? 
Еще полчаса. 
Краснодар-Главный, не пропустить! Пропущу, мне начальник зарплату пропустит!
Есть еще Краснодар-Второй. 
Зачем ты...
Ты такая... 
Мы переспали с этим хвостатым парнем в его купе, под звяк подстаканников, под стук колес. Я так захотела. Да и он захотел. Мы захотели оба. Мне понравилось с ним. Он в постели был такой нежный. Весь струился и таял. И так тихо, тихо целовал меня. Надо мной все в постели измывались, трясли меня и колотили, а этот дышал в меня тихой лаской. Он даже был ласковее моего забытого мужа. 
Он гладил меня губами, как меховой лапкой. Как цветком розы. Веткой полыни.
И я растаяла. 
Ты такая девочка, милая девочка. Ты можешь много раз? Да? Я с тобой тоже могу много раз. А разве мужчины могут по многу раз? Это восточное учение дао, надо удержать в себе семя, тогда ты можешь наслаждаться бесконечно. А ты умеешь... так, ну как в этом дао? Ты же видишь. Еще как умею. Я знаток восточной мудрости. Я занимаюсь Востоком много лет. Ты такая... нежная... светлая... волосы у тебя черные, а сама ты... 
А зачем ты... завязываешь хвостик... на затылке... 
А потому что... это вайшнавы завязывают... и даосы тоже завязывают... и я... открою тебе секрет... Иисус Христос тоже связывал волосы в хвост... в этом есть тайна... ты собираешь каждый волос к волоску, и связываешь воедино... это единое во множественном, и множественное в едином... 
В едином?..
А ты ведь такая малышка! Ты такая девочка... Ты... такой ребенок... Колечко это смешное у тебя в губе... Да, ты женщина, но ты и ребенок, с тобой надо быть очень нежным, тебя надо носить на руках... 
Он лежал на мне, потом я лежала на нем, мы стонали от радости. 
Этот проводник с конским хвостом был первый, с кем я испытала радость любви. 
Он разбудил меня, а то я бы так все спала и спала. И думала, что голый мужчина – это либо кровь и жестокость, либо серая скука. 
Краснодар-Главный ! О, ужас! Жуть! Подъезжаем! А меня один мужик просил его разбудить! А я в твоем вагоне! Ну что же ты зевал! Все прозевал!
Он приоткрыл окно, голый, стоял перед окном, курил и ссыпал в окно, в теплый ветер, пепел.
Оденься, дурачок! Сама дурочка! Тебя же в окно видать! Кому видать? Полевым мышам? Кошкам на крышах? Мы же мчимся быстрее ветра! 
Что ты врешь-то все!
Я кинула ему рубашку. Он прикрыл ею живот, руку с сигаретой высунул в ветер и ночь. 
Мы одевались друг перед другом, глядя друг в друга, как в зеркало, отражаясь друг в друге и безумно, пьяно хохоча. Андрей  втискивал ноги в железнодорожные брюки, я влезала в узкую короткую проводницыну юбку. Нахлобучила пилотку, мой проводник сгреб меня в охапку и поцеловал. И целовал, целовал, не отрывался. Черт, мне мешает твой пирсинг. Я сейчас его съем. Андрей-воробей, не гоняй голубей! Пусти! Вон уже вокзальные огни! Все, бегу! 
Беги... ночью приходи... 
Нет, это ты приходи... а то ведь скоро Адлер... 
Да, скоро Адлер, а потом еще обратный путь, двое суток... 

Я, с исцелованным лицом, с зацелованными губами, счастливая, стояла в дверях вагона с желтым флажком в руке, и люди, что садились в вагон и протягивали мне билеты, восклицали: ах, какая у нас проводница молоденькая да красивая! 
И я гордилась собой. 
Я гордилась и наслаждалась этой краснодарской южной ночью, запахом настурций на привокзальных клумбах, собой, Андреем, этим поездом, битком набитым все едущими и едущими вдаль людьми, я вдыхала это счастье, оно мазало меня медом по губам, и я слизывала его, я чувствовала на губах нежные губы моего проводника, и шептала: спасибо тебе, Андрюша, спасибо, спасибо тебе. 
Наконец хоть кому-то в жизни я могла сказать спасибо за любовь. 

У нежного Андрея была в Нижнем семья: жена и двое маленьких детей. 
Жена у него пила и гуляла. Малых деток он, занимаясь своей восточной медитацией, сажал в два рюкзака и вешал рюкзаки на гвозди над дверью. Мальчик и девочка верещали, сначала смеялись, потом плакали, а Андрей сидел, скрестив ноги, и думал о вечной жизни. 
Так что он никак не мог целовать меня нежно и вечно. 
Мы оба понимали: у нас есть лишь этот поезд, и другого рейса не будет. 

Но еще две ночи. И звон ложечки в стакане. 
И станционные фонари, что светят на дно слепого от слез глаза, светят прямо в душу. 
Иди, тебе пора.
И тебе тоже пора. Станция. 

Тогда стрелять как раз начали, мощно и страшно, взрывали друг друга и стреляли друг в друга в Средней Азии, земле дынь и винограда и любовных стихов, стреляли на Кавказе, таком недавно мирном, пахнущем цветами, заваленном по горло фруктами и залитом вкусным вином; стреляли в Махачкале, в Сухуми и Батуми, взрывали в Карабахе и в Ереване, и вот огонь заполыхал в Чечне. Джохар Дудаев решил, что Чечня свободная страна, а кто свободен от самих себя? Свобода – великая иллюзия, я теперь это знаю. Вера – тоже иллюзия, но я в этом не уверена до конца. Я должна проверить, – а чем я занимаюсь всю жизнь, как не проверяю это, проверяю своей кровью, своими переломанными пальцами, своим перерезанным горлом? Аллаху акбар! Аллаху слава! А это правда или нет? Не верю!  Я на слово никому не верю! Есть память крови, и где-то там, далеко, не у нас, не на земле, есть слава Единому Богу. Тому, кто любит всех, без деления на расы и народы. Я не знаю этого, но я догадываюсь об этом. В нашем мире и догадка имеет хорошую цену. 
Началась новая жизнь, открылся тайный сундук, ящик с оружием, из него быстро повытаскивали винтовки и огнеметы, гранаты и базуки, мины и снаряды, пушки и автоматы Калашникова, и патроны в обоймах, и бомбы и ракеты, вытащили все – истребители, танки, зенитки, и мужчины, что насиловали и смертно били нас, женщин, редкие любили, все больше били, поглядели друг на друга и решили: чем женщин бестолково бить, лучше мы со смыслом друг друга убьем! С каким смыслом? Землю отнять? Землю взять? Землю отдать? Жизнь за нее отдать? А на твоем трупе станцуют лезгинку? От тебя, от живого, отрубят ступню, на спине у живого тебя вырежут красную звезду? Звезда! Серп и молот! Совдепия умерла, но она все не давала покоя тем, кто внезапно стал от нее свободен. Я свободен, словно рыбка на крючке! Я свободен, словно вошь на гребешке! Дурак человек, кой черт он в свободу верит?! Верит сильнее, чем в любого бога! Верит, молится ей, умирает за нее! 
За что умираешь, друг?! За что умираешь?! 
Начальник вокзала назначал меня на южные поезда. Андрей пропал, как и не бывало его. Может, бросил работу. Может, его убил кто в подъезде – теперь убивали за пачку сигарет, за сто рублей. Наш поезд остановили в чистом поле, в вагоны вбежали люди, кто в черных шерстяных колпаках с прорезями для глаз, кто с голыми небритыми рожами. Восточные ребята, говорили как клекотали. И все кричали: Аллаху акбар! Аллаху акбар! Мы все, и проводники и пассажиры, подняли руки вверх, многих обокрали, взяли кошельки и дорогие вещи, женщин заставили вынимать золотые серьги из ушей, а если бабенка слишком долго копалась, вырывали серьги из мочек с мясом, гоготали и хохотали. По плечам и шеям женщин текла кровь. Они закрывали лицо руками. Небритый кавказец шагнул ко мне и потрогал пальцем мой серебряный пирсинг в моей губе. Пальцем катал его по губе, потом легонько дернул, небольно. И что-то сказал, и в горле у него перекатился камень, перевернутый бурливой водой. Я пожала плечами. Я ничего не понимаю! Говори по-русски! Па-русски хочишь, карасывая дэвушка? А па-русски очинь проста: я тибя с нами забираю! Ты ва вкуси нашива босса, вах! Он лубит таких, худых и бешаных, вах! 
Небритый обернулся, мигнул тем, за ним, в черных масках. Да какие маски, просто черные овечьи носки напялили на башки, и все искусство! Парни в масках подскочили, я и пикнуть не успела, как мне за спиной связали руки. Я неистово задергала ногами – тут же связали и ноги. Я с тоской смотрела на крепкие веревки, впившиеся в щиколотки. Чувствовала себя коровой, которую везут на бойню. В том, что меня впереди ждала бойня, я нисколько не сомневалась. 
Для верности мне еще и завязали глаза. Машинная гарь, машинный дух. Тряска, ветер, крики, шорох шин. Я хочу выйти! Мне надо выйти! Ей нада, вах, цаца! Аслан, выведи цыпачку на свежый воздых! Камни все перекатывались в бурной реке. Речь сливалась в один поток и текла, и буруны едва касались моих скул и ушей. Я, с завязанными глазами, стояла перед машиной, и мне, прошедшей огонь, воду и медные трубы, было влом попросить: снимите с меня трусики, и я сяду на корточки и помочусь. Развяжите мне руки! Ищо чиво, руки ей асвабади! Ты, пажалуй, нам сваими ручками наделаишь дел! Я тибе памагу! Сильные руки залезали мне под юбку, рвали вниз трусы. Вокруг стеной, до жаркого неба вставал оглушительный хохот. Давай, давай! Под зад пинали. Карасывая дэвушка, давай мачись! У тибя, такой карасывай, далжно быт, и мача залатая! А вот мы сичас паглядим! Давай, не заставляй ждат, хужи будит! 
Ехали и ехали, я лежала на заднем сиденье, моя голова на коленях у боевика, ноги на коленях у другого. Иногда чужие руки задирали мне юбку, забирались под трусы. Раздавался голос впереди, от руля; голос ругался, камни в горной реке перекатывались сильнее, страшнее. Руки покидали мой напрягшийся живот, мои стиснутые крепко бедра. Ты, худая до чиво! Мамка каший мала кармила, или как? Ат-ставить бал-тавню! Серкан таких как раз и абажаит! 
Я решила больше не проситься на двор, пусть у меня лопнет мочевой пузырь, или нет, лучше я, как младенец в пеленки, наделаю лужу здесь, прямо в машине, прямо на этом кожаном сиденье, и моя моча затечет под грязный камуфляж этих, в черных масках. Вот здорово будет! Я так и сделала. Как они орали! По-ихнему чертыхались, вопили: шайтан, шайтан! Один меня ударил по щеке. Моя голова мотнулась. Ты, ты чуть мне шею не сломал! 
Арслан! Не трон иё! Сказана жи была: не трогат дабычу! 
Шуршанье шин прекратилось когда-то. Мне зло и грубо развязали ноги. Я сладко пошевелила опухшими ступнями. В молчании меня вытащили из машины. В молчанье мы все, они, зрячие, и я, слепая, двинулись вперед. Я шла неуверенно, один из мужчин зло толкнул меня в загривок, я споткнулась, упала лицом вниз и разбила скулу. Меня подняли, кровь текла по щеке. Главный опять дико, гортанно ругался. Рычал и плевался. Подошел и сам вытирал мне щеку тряпкой. Может, своим грязным носовым платком. Да были ли у них, суровых воинов, дамские носовые платки? Может, грязным своим носком вытирал.
Чуть не стошнило.
Меня ввели в дом, помогли переступить порог. И вдруг сдернули с глаз повязку. 
Передо мной сияла белым мрамором лестница. Она вела наверх. Я и пошла по ней наверх. Я шла впереди, они все, воины Аллаха, за мной сзади. Я щурилась: глаза отвыкли от яркого света, болели. Еще один порог, и я в просторном зале. Огромный стол. Далеко, на краю стола, массивное кресло. В кресле еле различим человек. Он мне сначала показался игрушкой. Манекеном. Маленький и худой. Встал, и оказался не таким уж маленьким. Тощий, поджарый, настоящая борзая. Он медленно шел ко мне. Боевики почтительно отступили. Я стояла на паркете одна перед ним. Соображала: большой начальник, может, даже генерал. Может, один из тех, кто родил войну в Чечне. А разве это Чечня? Весь Кавказ сейчас Чечня, более того: весь Кавказ сейчас Турция, Иран, Ирак, Афганистан и Пакистан. И Саудовская Аравия. И проклятый Йемен. И нечестивая Сирия, ну да Сирию мы все равно завоюем. Когда-нибудь. Не сегодня. Не сейчас. 
Кто это говорил? Я сама? Или тот, кто стоял напротив меня, рядом со мной, и смотрел мне в лицо? Или я читала его мысли? Я испугалась. Я всегда смеялась над колдовством. Тощий надменный человек с острым, как острый топор, подбородком, с залысинами на высоком рахитичном лбу, поднял руку и отвел у меня со лба мои спутанные волосы. Спросил меня на своем языке, и я не поняла вопроса. Спросил еще раз, и прозвучали другие слова, другой язык; я опять пожала плечами. Тогда он изумленно вымолвил по-русски: Аллах велик, да она русская, я бы ни за что не сказал, что ты русская, ты же настоящая турчанка! 
Турчанка, воззрилась я на него, турчанка? Это с какой это радости я турчанка?! 
Вах, как она хорошо гневаться умеет! Тощий смеялся от души. Тепло так, хорошо смеялся. Опять что-то витиеватое на своем языке сказал, ко мне подскочили и размотали мне веревку на запястьях. Я долго трясла затекшими руками. А вас как зовут? Серкан? Вах, что за счастье, она уже знает мое имя! Откуда ты узнала мое имя? Кто тебе сказал? 
Этот свадебный генерал по-русски говорил почти без акцента. Неважно, сказала я, кто сказал. Важно, что ты Серкан. Вах! Почему ты говоришь мне «ты»? А ты почему говоришь мне «ты»? Опять смех. Хочу и говорю! Лицо его внезапно стало каменным, ледяным. Я делаю все, что я хочу! И здесь, и в своей стране! У меня слишком много денег и слишком много власти в руках, вот в этих руках, чтобы я боялся что-то сказать или сделать. Он вытянул вперед руки. Я смотрела на эти руки. Худые длинные запястья. Холеные ногти. Узкий золотой перстень с ярким зеленым камнем на указательном пальце. Я представляла, как эти руки, именно эти, похожие на две длинных селедки, приученные к богатству и роскоши руки будут мять и терзать меня в постели, как эти ногти будут сладострастно царапать меня. Меня, худую рыбешку, выловленную частой сетью к царскому столу. Я вздернула лицо, тряхнула волосами. А у меня мало власти, скажешь, да? Но я ни за что не лягу под тебя, ты, сатана! Я лучше себе жилы на руках перегрызу! Или из окна твоего кинусь! А посадишь в комнату без окон – башку о стену разобью! Ты что, в Москве учился, гаденыш , что так хорошо шпаришь по-русски?! 
Он подошел ко мне очень близко. 
Так близко, что я слышала его дыхание и видела цвет его глаз. Его глаза были светло-зеленые, с коричневыми крапинками по всему ободу радужки. 
Да, я учился в Москве. Поэтому мне карты в руки. Если хочешь знать, это я даю деньги, много денег на то, чтобы ваше восстание в Чечне закончилось победой ислама. Я воин Аллаха, я турок, и я снабжаю деньгами и чеченцев, и наемников, сюда, на Кавказ, едут воевать со всех концов мусульманского мира. Ты! Знаешь ты, что через сто лет весь мир встанет под зеленое знамя Ислама? Да что там через сто: раньше! Все уже предрешено, все уже сказано в Коране. Ваше сопротивление напрасно! Вы сами не знаете, с кем связались. Ты врешь, что ты русская! Я в тебе за сто миль отличу восточную кровь! Нашу кровь! Мне надоели русские коровы! Я давно хотел такую: черную, худую, злую, безумную, огненную, нашу. Ты из рода дервишей! Что ты умеешь? Танцевать? Петь? Любить? Драться? Только не говори мне, как ты умрешь! Я не дам тебе умереть. Смерть, это не для тебя! Ты должна жить! И ты будешь жить. 
Со мной! 
Я с тобой никогда не буду жить, сказала я и плюнула ему под ноги. Отпусти меня! Подобру-поздорову отпусти! Или вы только и можете, что искалечить девушку, изрезать ее, исполосовать и переломать, а потом выкинуть этот живой мусор на помойку?! На кой мне такая жизнь?! Лучше тогда сразу прикончи!
Мы стояли друг против друга, смотрели друг на друга, и я видела, как менялось его лицо. 
Сначала это было лицо камня. Потом лицо льда. Потом лицо зверя. Потом лицо старика. Потом лицо ребенка. Потом лицо человека. 
Я услышала длинный хриплый вдох и выдох. Твоя взяла. Ты победила. Прикажите устроить теплую баню. Разденьте ее, не касайтесь ее. Кто тронет ее – тому кинжал под ребро. Приготовьте благовония и хорошее мыло, и нежные греческие губки. Я сам буду купать ее.
Он сказал это на своем языке, но я опять, странно и страшно, все поняла. 

Да, он был чистокровный турок, несмотря на светлые волосы и светлые глаза, из Стамбула родом, и звали его Серкан. Я вскоре узнала его фамилию. Он мне сам сказал. Фамилия эта, набор случайных чужих букв, ничего мне не говорила. Он пожал плечами: ну и дура, ты совсем необразованная, ты там у себя в России, что, не читала ни одной газеты? За мою голову ваш толстый президент, дурак и свинья, назначил гонорар в миллион долларов! Того и гляди, прилетит ваш гнусный федеральный самолет и сбросит бомбу на мою ставку. Мне пора убегать отсюда, как это у вас говорят, делать ноги, да, возвращаться обратно в Стамбул. А потом мы поедем на острова в Тихом океане. Или в Индийском. Ты хочешь на острова? Ты ни разу не видела океан!
А зачем мне на океан? 
И кто такие мы? 
Но ведь мы спим вместе! Ты моя наложница! Это ничего не значит. Стоит тебе захотеть, и у тебя будет сто, двести таких наложниц, и еще лучше. Лучше? Лучше тебя нет, Раиса-джаным! 
Да, да, да, ври больше! Ври, как это у нас говорят, с три короба! 
С три чего? Ко-ро-ба?  
Да, мы уже спали вместе. Давно. С того дня, как меня к нему привезли. В одной кровати. Широкой, как море. Как океан, где я ни разу не была. 
Мы пережили разрывы и взрывы. Мы не погибли под пулями. Мы пережили налет, и грохот, и огонь, опять на меня, смеясь, шел огонь, и я смеялась ему в лицо. Огонь, он все-таки хотел меня настигнуть и убить. А я не давалась. Я показывала огню кукиш. Богатый турок Серкан велел мне быстро собрать в чемодан все, что я хочу. А что я хотела? Я тогда ничего не хотела. Великое равнодушие обняло меня. Обняло и качало на руках. И пело мне колыбельную. Каких мне никогда и никогда, ни в каком моем детстве не пел. Однако я покорно, как настоящая восточная раба, сложила вещи в чемодан, а у меня уже завелись вещи, много вещей, платья и такие и сякие, и кремы, и гели, и скрабы, и даже духи – о, душись не хочу, настоящие египетские, настоящие турецкие! Душись, Раиса-джаным, да только шелковым шарфом ненароком с горя не задушись! Не вешайся, не стреляйся, как бы тебе ни было худо! Люди живут хуже тебя. И ничего, живут! И не все из них становятся рабынями настоящего турецкого паши! 
Он, смеясь, пальцем трогал мой пирсинг на губе, потом приближал ко мне лицо и кусал мне губу, как пес.
Каким он бизнесом занимался в своей стране, я не знала. На такие вещи мне, как настоящей женщине, было плевать. Я должна была знать только постель и сервировку стола; а, да, еще как правильно париться в бане, я теперь все знала про турецкие бани хамам, я сама любила сидеть в клубах белого, голубого горячего пара, разваливаться голяком, куда рука куда нога, на мраморной скамье, а слева сиял и мерцал бассейн, и справа светился синей водой бассейн, на мраморном дне играли лучи и звезды, под водой переливалась перламутром мозаика, вспыхивала вязь позолоченных арабских надписей, турок и здесь, в Чечне, устроил себе маленький Стамбул: бани тут ему сварганили просто роскошные, такие, должно быть, были у римских императоров. Серкан ночами, натешившись мной, попивая вино и заедая его персиком, а я лежала вниз лицом и отдыхала от его изнурительных, бесконечных приторных ласк, рассказывал мне про римских императоров. Про византийских вождей. Про пророка Мухаммада. Про то, чем газават отличается от джихада. Про великий арабский Халифат. Мы возродим великий Халифат! Дай срок. Мы все, как один, встанем под зеленое знамя Аллаха. Все как один! Не будет препятствий нашей силе. Мы покатимся клубком огня по миру, взорвемся потоком огненной крови. Земля вкусит смерть от нас, но земля все равно будет наша. Вся! И навсегда! Здесь, у вас, в вашей Чечне, – только начало. Мы очистим Землю от неверных. Очистим ее от скверны. От вас. Вы – отбросы Земли, ее мусор, ее грязь и шелуха. Ваш Христос – всего лишь нищий бродяга Иса ибн Марьям аль-Масих, он ходил по пыльным дорогам и учил, как надо жить. Всего лишь! И до него ходили и учили, и после него ходили и учили! А вы, вы все зачем-то бесполезно верите в него! Вместо того, чтобы верить в Аллаха и Мухаммада, пророка Его! Но мы заставим вас. Вас, тех, кто не захочет умирать! Вы все примете Ислам. И ваши дети уже будут мусульманами. Ты знаешь, глупая Раиса, что грядет великая, на много десятков, а может, сотен лет великая война мусульманского мира с поганым миром христиан? Ты собрала чемодан? Вах, она еще не собрала чемодан! О чем ты думаешь, глупая девчонка?!
Надо отдать ему должное, этому Серкану: он тогда еще не бил меня. 
Он мог так хлестнуть словом, что после его слов болела грудь, будто тебя поперек тела крепко, с потягом ударили хвостатой плетью. 
Но руку на меня не поднимал. 
Значит ли это, что он любил меня? 

Его чемоданы были уже собраны его верными слугами. На него надели перед зеркалом чистую рубаху. Он даже галстук завязал. Вдали глухо ахали разрывы. Работала артиллерия. Наша? Повстанцев? Ну и что, и пусть бы эта чертова Чечня отделилась от России, шептали мои пересохшие от жары губы, черта ли лысого нам в ней, в этой крохотной, как божья коровка, республике, отпустили бы уже ее с миром в этот фанатичный мусульманский мир, влилась бы она в него, как молоко в огромный чан, и булькала бы там, и чего мы-то, мы ее жалеем? И кладем за нее жизни наших ребят? Я понимала: наши солдаты каждый день гибнут за эту противную Чечню. Ну отдали бы, уже отдали бы ее этому Дудаеву! Серкан рассказывал мне про Дудаева. Он считал его героем. Говорил: если Джохар погибнет на этой войне, его память увековечат не только в Чечне, но и во всех странах мира, где бьются сердца мусульман. Иди, глупая девчонка, беги быстрее, нас ждет вертолет! 
Мы побежали к вертолету, а артиллерия лупила уже совсем близко. Слишком близко. Я видела, как бежавший впереди нас боевик, его имя было Арслан, упал и забил ногами. Дергался всем телом, страшно выгибал шею, хрипел. Прямое попадание, холодно бросил Серкан и толкнул меня в спину, беги!  Мы все, Серкан и я и воины с автоматами за плечами, бежали к вертолету – он ждал нас, дверь кабины была открыта, нам спустили лестницу. Мы, как обезьяны, карабкались по ней, а вокруг уже разрывы вспарывали, вспахивали землю, поднимая вверх черные фонтаны, разворачивая каменные веера. Винт завертелся, внутри вертолета загудело, лопасти резали воздух, от жары лопались стекла. Мы поднимались, сначала вертикально, потом полетели по касательной, и земля под нами закачалась и накренилась. Раздался далекий грохот. Бомбу сбросили, холодно, как обычно, процедил Серкан. Его галстук на снежно-белой, прямо свадебной рубашке смотрелся смешно и жутко. Будто бы в вертолете летел президент, а на него сейчас совершат покушение – вон, вон они, черные солдаты, уже стаскивают с плеч автоматы, уже нацеливают стволы на самого главного человека, что движет миром. Аллаху акбар!
Аллаху акбар, шептали и вскрикивали воины, когда вертолет пропарывал горячий воздух пылающим стальным телом, Аллаху акбар, да будет благословен тот день и тот час, когда мы встали под твое бессмертное знамя! Пахло пылью и почему-то инжиром. Сидящий рядом со мной воин запустил руку в карман и вытащил оттуда горсть вяленого инжира. Протянул мне. Ешь, ханым-эфенди, это вкусно! У вас в России фиги не растут! Фиги, хмыкнула я, и не спешила протягивать руку. Серкан поправил галстук. Пальцы у него чуть дрожали. Ешь, глупая девчонка! Да не забудь поблагодарить! 
Я уже немного могла говорить по-турецки. 
Чок, тешшекюр эдерим, вежливо наклонила я голову, мне в ладонь скользнули сушеные фиги, и одну я забросила в рот. Жевала. Вертолет летел, жужжал пчелой. Мой турок глядел на меня слишком пристально. Будто разрезал глазами, а зрачками подцеплял мои внутренности и тащил наружу, вынимал все мои тайны, все мои фишки, чтобы лучше рассмотреть. 
Все мои сладкие секретные фиги. 
Где-то мы сели подзаправиться; я не поняла, где. В России или уже не в России. Пару раз по вертолету палили, пилот сквернословил по-ихнему, поминал шайтана. Нас не подбили, хотя могли это сделать сто раз. Нажравшись горючего, вертолет взбодрился и летел странно весело, и гудел уже как-то особенно, бодро, не уныло. Серкан вдруг запел. Я навострила уши. Он пел недурно, точно попадал в ноты, приятный ласковый, кошачий баритон наполнил горячее нутро вертолета. Ким Эйер башарылы олмак истийорсаныз заман арзу сыныры кояр? Не олурса олсун, не истедийиниз шаркы ве данс этмек. Бир шей бана гелийор, сизе сеслери вюджудунузун, харекет эттирин! 
Я улыбалась. Качала головой в такт. Подпевала. Серкан не слышал. Он пел, закрыв глаза, и тоже улыбался. Я так поняла: мы уже летели над его родиной. А ты-то куда летишь, спросила я себя весело, ты, раба восточной любви? Куда тебя-то занесла нелегкая? Я стала петь погромче, вот я уже пела вместе с ним, и он удивленно открыл глаза, но на меня не смотрел. Он умолк и смотрел в иллюминатор, а я пела одна, я подхватила эту музыку и сразу поняла, ощутила ее, и я импровизировала на нее, голос мой сам выделывал чудеса, взлетал и падал, и наконец мой турок перевел на меня взгляд и стал на меня смотреть, как на облака за бортом вертолета: молча, длинно, восхищенно. А мы уже снижались, и желудок подкатил у меня к горлу, и я оборвала турецкую песню и засмеялась, и турок вдруг быстро наклонился и легко коснулся губами моей голой шеи. Того места, где шея плавно перетекает в плечо. Одного из моих тайных мест. Он любил в постели целовать меня в шею. В мою, всю резаную, в грубых шрамах, шею. Шептал: у тебя шея Шехерезады. А кто такая Шехерезада, спрашивала я. Вах, глупая девчонка! Ты и об этом не знаешь! 

Так меня привезли из России в Стамбул, нелегально переправили, как запрещенный товар, контрабанду. В первые дни я ничего не понимала – из того, что говорят на улицах, то, что говорил мне Серкан; он немедленно перешел на турецкий язык, в Чечне он говорил то по-русски, то на плохом чеченском, а на родном – только с убитым Арсланом и с еще одним воином, Джанибеком . Здесь, в Стамбуле, у моего турка тоже был в распоряжении дворец, как в Чечне. Думаю, так: в Чечне он просто оккупировал один из богатых домов, откуда Дудаев, когда объявил независимую Чечню, выгнал советского чинушу. А в Стамбуле дворец был его собственный, наследный, кровный. 
Я не сам его построил! Его строили мои прадеды и деды. Он достался мне по наследству. У нас в семьях родится много детей, и для каждого ребенка добрый отец должен построить добрый дом. Дворец? Ах да, по-русски это – дворец! Да, дворец. И чтобы сын, когда вырастет, привел в этот дворец жену. 
Он смотрел на меня опять этим выворачивающим душу, как чулок, длинным, пронзительным взглядом. 
В этом его дворце было множество залов, комнат, комнатенок, кладовых. Стояли старинные сундуки. Сундуки меня очень привлекали. Я сочиняла про них разные истории. Вот в этом хранится драгоценный атлас и бархат; в этом – громадные океанские раковины, и в иных таятся жемчужины. А здесь, под этой обитой узорчатой жестью крышкой, покоятся футляры с наследными сокровищами. Диадемы, ожерелья, браслеты. Что в сундуках, Серкан? Заткнись, глупая девчонка! Там то, про что знаю только я. Я и еще моя бабушка. У тебя, такого старого, есть бабушка? Ты же старый и лысый! Он вставал передо мной на одно колено и церемонно, по-европейски, целовал мне руку. Ты такая прелесть, Раиса-джаным! 
Ни журналов. Ни газет. Ни телевизора. Ни радио. Я жила как на острове. Как на необитаемом острове. Нет, обитаемом; но тут обитали только мы, слуги и служанки. С утра Серкан уезжал на деловые встречи. Меня он оставлял на попечение служанок. Они молчали, их лица были закутаны чадрой. Сверкали только глаза. Однажды я резко открыла дверь в одну из комнат дворца и увидела там на столе огромный железный ящик, а рядом с ним – экран, вроде как маленький телевизор. Я тогда не знала, что я впервые увидала компьютер. Первую, нелепую модель. Женщина, сидевшая за столом, вскочила, от неловкого ее движения локтем на пол упала доска с пластмассовыми буковками. Похоже на пишущую машинку, только меньше размером. Испуганная турчанка закрыла экран спиной. Я поспешила захлопнуть дверь. Я даже не крикнула по-турецки: аффед эрсиниз! Извините! 

А на другой день я обнаружила в другой комнате огромный белый рояль. 

На нем, сдается мне, никто никогда не играл. Просто некому было. 
Белый, сахарный, лаковый; бока блестят; педали светятся двумя золотыми карасями, даже жалко давить на них грязными подошвами. Я подергала крышку: она была закрыта. Тут же в комнату неслышно вошла служанка в черной сетчатой чадре, вынула из кармана ключик, быстро открыла инструмент, откинула крышку. Склонилась в поклоне. Как они все тут за мной следили! Где у них находились потайные окошки? Или эта женщина стояла за гардиной, за атласной портьерой? 
Я придвинула к роялю стул, села, одним пальцем простучала простую мелодию. Из края в край вперед иду, и мой сурок со мною! Под вечер кров себе найду, и мой сурок со мною! Глаза в прорези чадры горели восхищенно. Я уже пела, а служанка, приседая от восторга, глядела на меня, как на божество. Кусочки хлеба нам дарят, и мой сурок со мною! И вот я сыт, и вот я рад, и мой сурок со мною! 
Эту песню я разучивала с Аглаей. Зачем я ее запела, жалобную? Чтобы служанку разжалобить? Чтобы самой себе пожаловаться на свою судьбу? Русская девушка на чужбине, вах, вах! 
И мой сурок со мною. И турок мой со мною. Внезапно я разозлилась как следует. Вскочила из-за рояля. Подбоченилась. И пошла, пошла, пошла грудью на бедную служанку, и глаза над черной маской чадры сначала округлились, удивленные, потом вспыхнули ужасом. Я пела на русском языке, но не Цоя, не Гребенщикова, не Бутусова – я пела свою песню, и она была гораздо страшнее. Потому что она была моя. 
Меня распинали и резали ножами! Меня поедало хищное пламя! Меня рассекали, меня зашивали! А я – вот она! Вот я, живая! Начнете войну, проклятые рожи, а та же земля, и солнце все то же! Все та же кровь, вам ею напиться – отдать и отдаться, забыть и забыться... Вы дряни! Вы сволочи! Жадные волки! А я вашу шерсть прошиваю иголкой! Застряну занозой я в вашей коже! И выйдет война вам себе дороже! Огонь полыхает! До крика! До дрожи! Огонь, мы с тобою... похожи... похожи! 
«Похожи!» – выкрикнула я в лицо служанке, она очумело смерила меня круглыми рыбьими глазами и выметнулась за дверь. Я осталась одна. Я и белый рояль. Рояль, похлопала я его по белому гладкому боку, дружок мой, теперь ты мой единственный друг, ну да мы с тобой еще споем. Еще споем! Еще как споем! 
Поздно вечером явился мой турок. Под хмельком. Он нашел меня в комнате, где рояль. Я сидела за роялем и неумело тыкала пальцами в клавиши. Распеваться меня научили, а вот играть на рояле – нет. Пьяненький Серкан поглядел на мои беспомощные потуги, улыбаясь, развел руками: я тебе учителя музыки найму! А лучше учительницу, чтобы ты в учителя не влюбилась! Я уже ни в кого не влюблюсь, Серкан, успокойся, никогда, тускло и скучно сказала я ему. 
И он успокоился. Попросил: помой мне спинку в бассейне!
И мы пошли в хаммам, и я напустила горячего пару и терла турку сутулую узкую спину мягкой ноздреватой губкой. 
Он пьяно качался взад-вперед, чмокал, как младенец, и распевал турецкую народную песню. 

Турок нанял мне учительницу-пианистку и учителя пения. 
Учитель пения оказался глубоким стариком, можно было не беспокоиться, что я Серкану вдруг изменю. Старый и седой, с тонкими белыми усиками, похожий на старого хитрого кота. Я не помню его хитрого имени. Он ставил меня к роялю и распевал примерно так же, как Аглая, только чуть похитрее. А-а-а-аоу-у-у-у-э-э-эы! И-и-и-и-и! Я визжала как порося. Ноты я умела немного читать. Он подсовывал мне оперные арии. Я послушно разучивала их. Старик восклицал: какой интересный диапазон, и низы есть, и верхи! Все есть! Может, ты колоратурное меццо-сопрано, эфенди-ханым? Пианистка, пожилая турчанка с огромным вислым носом и волосами на подбородке, густо растущими из огромной родинки, ставила мне пальцы на клавиши, как ставят на ноги хромого и увечного, запрещала вздергивать локтями. Когда я играла, она громко хлопала в ладоши: отстукивала такт. Если я ошибалась, она била меня по рукам маленькой розгой. Кожа на кистях вспухала. Я терпела: Серкан заплатил за уроки деньги. Наверное, много денег. Однажды я не выдержала, и, когда толстоносая старушня снова ударила меня розгой по рукам, я развернулась, выхватила розгу из ее сухой лапки и заехала ею прямо поперек носатого, волосатого лица. Красный рубец на лбу и щеках рос на глазах. Я швырнула розгу на пол и отчетливо сказала по-турецки: вы не смеете меня бить. Старушонка подняла кулак. Я думала, она меня убьет, такая ненависть сверкнула в ее черных, как два угля, глазенках. А кулак внезапно разжался. И произошло удивительное чудо. Старуха сползла со стула мне под ноги. Встала на колени. Униженно поцеловала мне руку и пролепетала: Раиса-ханым, прости старую дуру, не бей меня больше, и бей-эфенди не говори, что я тебя розгой била, он велит меня розгами засечь. Прости, я забыла, кто ты такая! Я изумленно просунула руки ей под мышки и стала поднимать ее с пола. Старушонка оказалась тяжеленькая. Я ее все-таки подняла и усадила на стул. Не бойтесь, ханым, я никому ничего не скажу. 
Я пропитывалась музыкой. Я пела, как пила воду в жару. Я пела и хотела петь не дома, а на сцене: среди людей, людям. Иногда это желание охватывало меня и разжигало, и мне хотелось убежать из дворца Серкана, да тут всюду были понатыканы охранники, все окна были затканы проводами сигнализации. День и ночь меня наблюдали; а я наблюдала эту богатую невольничью жизнешку, да устала наблюдать. Раиса-джаным, ты хочешь петь в Стамбульском оперном театре? Твой учитель сказал: у тебя колоратурное меццо-сопрано, ты можешь петь Розину, Джильду, Виолетту! Кто такая, к чертям, Виолетта? Кто такие Розина и Джильда, я уже знала – я пела их партии. На белом рояле лежали толстенные оперные клавиры. Турок отвез меня на белоснежном «мерседесе» в Стамбульскую оперу. Меня слушала высокая комиссия. Женщины с высокими европейскими прическами кивали и лениво обмахивались веерами. Тощие и толстые мужчины в смокингах, в галстуках-бабочках тоже кивали и переглядывались. Они все переглядывались, а я глядела на них. Наконец высокая дородная дама поднялась из краснобархатного кресла и что-то сказала, я со сцены не расслышала. Я глядела из круга света в темную яму зала, и у меня тоскливо сосало под ложечкой. Я внезапно сильно, бесповоротно захотела в Россию. До полусмерти. Они берут тебя в театр, Раиса-джаным! Берут тебя в Стамбульский оперный театр! Какая честь! Какое счастье, уважаемые дамы и господа, спасибо, благодарю! Мой турок целовал всем оперным дамам руки. Склонял голову с залысинами перед старыми певцами. Обернулся ко мне, глаза его сияли гордостью и да, черт побери, любовью. Любовью! Ко мне! Нет, мне это только кажется. Джаным, ты слышишь?! Ты поняла хоть что-нибудь?! Ты – солистка Стамбульской оперы! Праздник, праздник по этому великому поводу! Всех друзей созову! 
Он и правда позвал друзей. Повара и халдеи сбились с ног. Столы в парадном зале были уставлены снедью и винами. Я впервые видела такое богатое застолье. Меня заставили надеть лучшее платье. Из блестящей ткани, полоса черная с блестками, полоса золотая, на груди золотая розочка. Тьфу! Платье в пол, на боку громадный разрез. На меня не надевали чадру, попробовали бы только напялить. Я бы и чадру ногтями разодрала, и рожи тех, кто попытался бы ее на меня надеть. Серкан сам застегивал мне на груди ожерелье, оно слепило мне глаза, я жмурилась. Он смеялся от удовольствия. Мои друзья одобрят мой выбор! Несмотря на то что я худая как щепка, съязвила я. Я не знала по-турецки слова «щепка» и сказала: «палка». 
Меня усадили слева от моего турка. Застолье гудело. Бокалы звенели безостановочно. А еще говорят, мусульмане не пьют вина! Впрочем, Серкан не придерживался строгих традиций ислама. Ты споешь нам? Дай мне пожрать! Я уписывала жареное мясо в тесте, виноград, пахлаву за обе щеки. Мясо в тесте, с луком и пряностями, напомнило мне башкирские бэлиши. Да на Востоке все похоже, и чадры и паранджи, и бешбармак и бэлиши, и намаз, когда они в урочный час молельный коврик где угодно, хоть под дождем, хоть в сугробе, раскладывают, у них везде один и тот же; а Восток – это полмира, и правду они пророчат, что скоро Востоком станет весь мир. Мы и ахнуть не успеем, станет! 
Кончай жевать. Он грубо схватил меня за руку, тряхнул. Из моих пальцев выпала виноградная кисть, виноград раскатился по цветному навощенному паркету. Я чуть не подавилась ягодой. Серкан за руку потащил меня вверх: вставай! Я встала. Он жестом попросил тишины. Гости прекратили болтать и вздымать бокалы. Турок указал пальцем на меня, как на выбранную в магазине вещь. Вот она! Все насторожились. Она, да! Я выбрал ее. Уважаемые, достопочтенные друзья мои, Серкан Кайдар наконец выбрал себе жену! Первую жену, смею заметить! Верю, будут и другие. Но Раиса-джаным навеки останется самой любимой и почитаемой женой! Одобряете ли вы мой выбор? Поздравляете ли вы нас? Радуетесь ли вы нашему нишану?
Нишан, что за чертовщина такая, нишан, что он болтает. Бокалы вновь поднялись над головами. Все стали кричать: нишан, нишан! Поздравляем жениха и невесту с нишаном! Серкан-эфенди и Раиса-джаным, скорой вам свадьбы и долгих лет жизни, и множество прекрасных детей! К нам подковылял старичок с жиденькой белой бородкой. В руке божий одуванчик держал раскрытую коробочку. В ней лежали два золотых кольца, связанные алой лентой. Старичок проскрипел: даете ли вы клятвы друг другу в вечной верности? Я глядела оторопело. Так внезапно все это обрушилось, турок хоть бы что-нибудь загодя сказал мне, хоть бы в любви объяснился. Что надо говорить? Как клясться? Я не знала. Серкан произнес клятву, больно сжал мне пальцы и властно шепнул: повтори. Я повторила, слово в слово. Старичок дрожащими руками вытащил из коробки кольца, развязал зубами тугой узел, кольца скользнули ему в морщинистую ладонь. Протяни руку! Я протянула. Протянул руку и Серкан. Старик стал надевать кольцо на палец турка. Кольцо болталось на безымянном пальце слишком свободно. Потом, беззубо улыбаясь, старик схватил мою руку. Мне кольцо на палец не налезало. Старик поднажал, я ойкнула от боли, кольцо налезло, и я с ужасом думала: а как же я его сниму? Палец отрежут! 
Мы стояли во главе стола, окольцованные, и я в ужасе твердила себе: это все ерунда, это только помолвка, это театр такой, оперный это театр, все понарошку, все это еще можно разрушить, разбить как бокал, пусть вино на паркете, пусть кровь, а какая разница, и вдруг кто-то крикнул издали, с другого конца стола: Серкан-бей-эфенди, а она у тебя мусульманка? Мы слыхали, что она русская девушка! Турок нашелся: что, в России разве нет мусульман? Все захохотали и опять приподняли бокалы. Да разве сам я правоверный мусульманин, пьяно смеялся Серкан, вот ведь на нишане нельзя пить спиртное, а мы пьем! И будем пить! Хорошее, сладкое вино разве запретишь мужчине? А моя невеста не пьет! Она – чиста! Чиста, как фаришта на небесах! Что ты несешь? Что слышала! Попробуй только вякни! Он еще сильнее сжал мою руку, по щекам моим потекли слезы. Опять боль, и опять надо терпеть. А если я не захочу терпеть?
Гости пили за наш нишан, за то, что меня приняли в труппу Стамбульской оперы, за наших будущих детей и внуков, за наших родителей, вернее, за родителей Серкана: турок объявил всем, что я русская сирота, и что он делает на земле дело, угодное Аллаху, – берет в жены круглую сироту. Слава Серкану, слава бей-эфенди Кайдару! Много лет жизни тебе и всей твоей семье! Всем подносили сладкий кофе, а мне на маленьком подносе принесли дымящуюся чашку и шепнули: этот кофе соленый, поднеси его жениху, он должен выпить эту соль и горечь, потом зато в вашей семейной жизни не будет ни горечи, ни слезной соли. Я с поклоном подала кофе Серкану, он взял чашу и влил себе в рот и даже не поморщился. То ли от выпитого вина, то ли от радости праздника мне становилось все спокойнее, все легче. Сейчас вырастут крылья, и улечу. А лучше бы у меня за спиной выросли вертолетные лопасти. Надо улететь далеко, чтобы этот турецкий жених со стариковскими залысинами и дамскими холеными ногтями никогда на широкой земле не нашел меня. 
Ночью, пьяная, я встала с кровати и пошла в комнату, где жил мой белый рояль. В коридорах слуги выключили все огни. Я двигалась на ощупь. Я нашарила дверную ручку, повернула, вошла в зал, подобралась к роялю. Я так горела, а мой рояль был весь прохладный, как ледяная лодка, гладкий, мятный, снежный. Я откинула крышку и взяла минорный аккорд. На весь дом я запела мою песню. Дикую, адскую. Настоящий тяжелый рок. Ничто другое. Никаких арий. К бесу арии! Сжечь на костре оперные клавиры! Выгнать взашей этих учителей музыки! Насыпать им мешки денег и вытурить! Я уже сама музыка. Я прекрасно знаю, что к чему. Какие ноты прилепляются к душе, а какие улетают вон, на ветру завиваются в кошачий клубок никчемного мусора. 
На пороге вырос турок. Он терпеливо слушал, как я бешусь за роялем. Потом подошел ко мне, повернул за плечо меня к себе и залепил мне увесистую оплеуху. Ты! Что ты орешь?! Люди спят! Хочу и ору! Побойся Аллаха! Я не боюсь вашего Аллаха. Побойся вашего Христа тогда! Я не верю в Христа. Он ударил меня еще раз. Голова моя мотнулась. Во что-то же ты веришь?! Ни во что. И в меня?! И в тебя не верю. И в наш нишан? В наш нишан тем более не верю. Все это театр. Спектакль. Ты поставил его для своих друзей, чтобы все успокоились: у тебя есть жена. Еще удар. Еще мотнулась и загудела голова. Не бей меня по голове! Буду бить тебя куда хочу. Ты этого заслуживаешь. Я не буду тебе подчиняться! Я не буду петь в твоей жуткой опере! Так и передай им! А где ты будешь петь? Что ты будешь петь? Эти твои страшные песни?! Тяжелый рок?! Их же поют грязные парни в подземных переходах! В грязных залах придорожных кафе! Это путь, ведущий в грязь и нищету! Это путь против Аллаха! Ты хочешь пойти против Аллаха?! Да что мне твой Аллах! И вообще все боги! В небе облака летят, и они из капелек воды! А не из ангельского пуха! И я не ангел! Я не фаришта никакая! И не сирота! У меня есть отец и мать! Зачем ты все врешь перед своим Богом, если ты в него так веришь?!
А ты вся чистенькая! И не врешь никогда! Ну, похвали, похвали мне твоего Бога! До небес превознеси твою поганую Россию! Россия твоя поганая, наглая, она всегда занималась тем, что завоевывала, подчиняла себе земли и народы, гнула их к земле, била и насиловала, так что же, я сейчас не имею права на тебе, русской грязной подстилке, твоей России отомстить?! Еще как имею! Еще какое право! Ну, бей! Да хоть убей, Кочубей! Дрянь ты, турецкая гнилая фига! В европейца играешь! Чечню деньжищами снабжаешь! Да только псу под хвост все твои доллары! Мы все равно вас, бандитов, одолеем! Всех наших ребят все равно не сгубите! Нас больше! Всех не перестреляете! 
Ах, вот ты как?! Так я же выбью из тебя эту дурь! 
И он стал выбивать из меня дурь. 

...я очнулась на паркетном полу в зале. Разлепила глаза и увидела белые толстые ноги рояля. Снизу рояль был не такой красивый, как сверху, 
вернее, даже совсем некрасивый. Уродливый. Ноги жирные, бочонки. Золотые медали педали прицеплены к двум белым палкам. Под брюхом решетка. На решетке стальные заклепки. Рояль, изнутри ты как рок-музыкант, весь в заклепках и колючках. Золотые, медные струны! Золотые доски и ветки! Когда-то ты был деревом, тебя срубили, распилили и источили, истончив до желтой паутины, превратили в звучащий гроб. Гроб с музыкой! Да, это ты. Почему я сегодня не умерла? 
Ко мне подошли две служанки в чадрах, молча перенесли меня на кровать. Я не знала этой комнаты. Голые стены, нет окон. Камера. Склеп. На стенах тусклые светильники. Я в пещере? Заживо похоронена? От Серкана всего можно было ожидать. Женщина в черной чадре принесла мне попить. Я ощутила во рту вкус компота. Компот из инжира, как трогательно. Ловкие руки меня раздели, выкинули кровавые лохмотья. Серкан, когда бил меня, изорвал на мне всю одежду. Женщина окунала губку в таз и молча обтирала ею меня. Помыла, высушила полотенцем. Намазала ушибы и царапины пахучей мазью. Боль утихла. Я уснула. 
...проснулась в нашей с турком постели. Я увидела над своим лицом его лицо. С его лица на мое лицо капало горячее, соленое. Я никогда тебе не говорил, что я люблю тебя, джаным. Так вот: я люблю тебя. Прости меня. Я люблю тебя. Прости меня. Я люблю... 
Он повторял это бесконечно, как говорящий попугай. Он мог бы повторить это сто, миллион раз. Мне было все равно. Я разлепила распухшие губы и сказала: я все равно буду петь, что я хочу. И жить, как я хочу. 
А он все повторял, будто бы я была глухая, или тупой несмышленый ребенок, или взрослая дура: я люблю тебя, прости меня, я люблю тебя, прости. Я повернула на подушке голову и закрыла глаза. Я не хотела смотреть на него. Мне на губу капнула его слеза, я ее плюнула. Попала ему в лицо. Он вытер лицо и снова заладил: прости, прости. 
Ближе к утру мы переспали. Я его пожалела? Нет.
У меня просто не было другого выхода. 

В то серое стамбульское утро я забеременела. 
Турок больше не выбивал из меня дурь. Я больше не пела свои песни. 
Но и в Стамбульской опере я тоже не пела. 
Я рожала ему детей. 
Одного за другим. 
Четырех девочек и одного мальчика. Младшего. 
Девочки появлялись на свет будто сами собой. Мальчика я рожала трудно, врачи думали, я умру. Ничего, выжила. Мне сделали, в конце концов, когда парень уже внутри меня обмотался пуповиной и стал задыхаться, кесарево сечение; дураки стамбульские врачи, надо было мне полоснуть ножом брюхо с самого начала, тогда бы никто не мучился, ни я, ни ребенок. Младенца оживляли, разматывали пуповину, били его по щекам, подключали аппарат искусственного дыхания. Он задышал и закричал. Я перевела дух и заплакала. У меня губы были все искусаны, и я шутила: Серкан, ты меня долго еще не сможешь целовать. 
Я постепенно привыкала к нему. А он, только дети подросли чуть-чуть, опять принялся меня бить. Он разрешил мне появляться в городе, правда, с охраной. Я ходила по улицам Стамбула без чадры, застывала перед роскошью витрин, свистела, сложив пальцы кольцом, вспугивая голубей, грызла и сосала свой пирсинг в нижней губе, раздумывая, убежать или нет, пока охранник сидит на каменной скамье и треплет за нос черного толстого кота. А если я побегу, он что, будет стрелять мне вслед? Я знала, у них у всех, слуг Серкана, торчали в карманах стволы. Тайком от турка я побывала у гинеколога, и мне вставили в матку золотую спираль. Я не хотела больше рожать. Ни от него, ни от кого бы то ни было. 
Я шла домой, Стамбул гудел, сиял и пел вокруг меня, Стамбул пах бензином, сушеными фигами и крепким сладким кофе, а может, соленым. Да, здесь и так, с солью, варили кофе: крутили джезву в горячем песке, потом, когда кофе вздувался черной пеной, бросали в джезву щепотку соли и щепотку молотого черного перца. С такого кофейка и мертвый проснется! Я шла домой, и важно было понять: будут меня сегодня бить или не будут. На пороге меня встречали мои девочки и мой мальчик. Я спрашивала их: папа сегодня добрый? Добрый, добрый, еще какой добрый! Он сегодня подарил всем нам по говорящей кукле, а Актаю – заводную машинку! 
Имена моим детям давал их отец. Я и рта не смела раскрыть. Мастью все дети были настоящие турки: черненькие, кудрявые, ну да я ведь тоже была черненькая и кудрявая. Нет вопросов! Дети все в мать. Лале, Гюнеш, Айсун, Гизем. И Актай. Тюльпан, Солнце, Луна, Тайна. И Белый Жеребенок. Они рождались каждый год. Не успевала я выкормить одного младенца, как беременела другим. Серкан! Неужели я всего лишь машина для производства детей? Для продолжения твоего рода?! Заткнись, глупая девчонка! Еще одно слово, ну, скажи, скажи его! И что? Опять будешь бить? Да! Женщина любит плеть! Она любит кулак! Что русская, что турецкая! Мужчина сильный, женщина служит ему! И слушается его во всем! Запомни это, черная коза!
Он бил меня. А потом наступала ночь, и он целовал меня. 
Может быть, ему нужно было встряхивать себя жестокостью, чтобы потом спать со мной. 
И я спрашивала себя: Райка, долго ты еще выдержишь такую жизнь? 
В Стамбуле ведь есть русское посольство! 
Ха, посольство. Я понимала: под неусыпным надзором мне туда хода нет. 
Но я себя знала. Я знала: я все равно сделаю, что хочу. 

Я изготовила себе заграничный паспорт и вписала туда всех детей. 
В паспорте было написано: я – гражданка России. 
Мы с моим турком так до сих пор и не сыграли свадьбу. 
Ему его друзья намекнули: она же не мусульманка, сначала сделай ее настоящей мусульманкой, а потом уже женись! 
Он сказал мне: я поведу тебя в мечеть. Я поняла: если буду брыкаться, меня опять ждут побои. Да, конечно, ты поведешь меня в мечеть. Я выучу все суры Корана, какие там у вас говорят, когда принимают ислам. Да, ты все выучишь! Если понадобится, ты выучишь наизусть весь Коран, Аллаху акбар! 
Даже не спрашивайте меня, как мне удалось сварганить себе русский заграничный паспорт. Деньги делают все что угодно. Деньги творят чудеса. Я выцыганила у турка денег якобы на очень богатое платье. На свадебное платье. Оно так дорого стоит, Серкан! Где, в каком ателье ты собираешься его заказать? Я знаю все ателье Стамбула! Мне пришлось съездить в ателье и сделать заказ. Я оставила мастерице задаток. Скромный. Почти вся баснословная сумма осталась у меня на руках. Платье шьют в «Тюккар Терзи», Серкан! Оно будет похоже на айсберг! Такое белое, большое! 
Я дала много денег молчаливой служанке в чадре, что обмывала меня после побоев. Сказала: хочешь жить? Она кивнула. Хочешь много денег? Она кивнула. Будешь молчать? Она кивнула. В моей жизни много чего повторялось. Побег должен был повториться. Но здесь, в Стамбуле, я воистину ходила по лезвию ножа. Купи мне билет на самолет до Москвы! Мне и детям! Как, на всех детей билеты? Да! На всех. Детские! Они льготные. Дешевле, чем взрослый билет. На какое число, госпожа? Я судорожно думала. Чем скорей, тем лучше, как поют в одной опере, знаешь? В какой еще опере? 
Я прожигала служанку глазами. 
Но ведь хозяин меня убьет, Раиса-ханым! Он обо всем дознается!
Не убьет. Я тебе обещаю. 
Побожитесь! 
Аллахом клянусь! Но я же еще не мусульманка!
Служанка хлюпала носом и целовала мне руку, пачкая ее слезами и слюной. 
Теперь вся задача была – обмануть охранников. Я позвонила в службу такси и наняла машину на пять вечера. Куда вы, госпожа? Скоро время обеда! Дети должны дышать свежим воздухом. Они сегодня безвылазно сидели дома. Дома можно задохнуться. Я еду с ними погулять в парк Гюльхане! О, в Гюльхане? Мы с вами! Да пожалуйста! Да на здоровье! 
Они не знали, что я уже велела таксисту: заедем на пять минут в парк, потом сразу мчимся в аэропорт. Быстро мчимся, я ужасно боюсь опоздать на рейс! Куда у госпожи рейс? В другую страну! 
Нет, я пошутила. Мы с детьми летим в Анталью! Искупаться в море, погреться на песочке!
Еще чего, так и скажи им, куда ты летишь. А может, у Серкана сидят осведомители даже в агентствах по вызову такси. Он так мною дорожит? Зачем же он так бьет меня, что потом черные синяки рассасываются только под мазями и бальзамами? 
Я погрузила детей в машину. Я тепло их одела, и они капризничали: жарко, мама, нам жарко! Ничего, отвечала я бодро, мы летим в такую сказку, где лютый холод и в метели ходит-бродит седая старуха Баба-яга, костяная нога, и Дед Мороз сидит под нарядной елкой, у нас тепло, а там холодно, и там идет снег! Снег? Снег?! Ура! Настоящий снег! Мы увидим снег, правда, мамочка?! Правда?!
Да, дети, вы увидите снег! А сейчас сидите тихо и молчите!
Они все прижались друг к дружке на заднем сиденье, все пятеро. Айсун смотрела так задумчиво. Я до сих пор помню эти ее глаза. Большие, как черное ночное небо. И в них, в черной глубине, горят две звезды. Милая моя Луна. Луненька моя, Айсуночка. Я со всеми ними говорила то по-турецки, то по-русски, они росли у меня двуязычные, детки мои. Актай, ты зачем развязал шарф? Жарко же, сил нет! Завяжи! Не хочу! Ну тогда сверни и сунь в карман! Там, в волшебной стране снегов, он тебе ой как понадобится! 
Шофер косился на меня, дивился моей русской болтовне. Чтобы его успокоить, я заговорила с детьми по-турецки. Я оглянулась. За нами, ловко объезжая медленно едущие автомобили, быстро ехал черный лаковый «шевроле». Ты давай быстрее, пробормотала я шоферу, нажми на газ, за нами погоня! Что?! Погоня?! Мы так не договаривались! Это не было оплачено в заказе! Я вытащила из-за пазухи кошелек, открыла его и швырнула ему на колени пачку бумажек по двести лир с портретом поэта Юнуса Эмре. Вот тебе оплата! Гони, только гони!  
Шофер наддал, машина завизжала и понеслась вперед как бешеная. Мы вылетали на встречку, обгоняли машины и по правилам, и без правил, гудели, квакали, крякали, нас швыряло из стороны в сторону, дети орали, шофер поминал шайтана, я и смеялась и плакала. Когда мы оторвались от погони, я не поняла. И шофер не понял. А впереди уже маячил грозным призраком аэропорт Ататюрк, и я понимала: сейчас, вот сейчас, совсем скоро, через каких-то полчаса, я и мои дети, мы будем в самолете, а потом он взлетит и полетит, среди облаков, как стальная фаришта, железный ангел, и мы все будем на свободе, и меня уже больше никто не будет бить. Никогда. 
И я буду петь то, что я хочу! Что хочу! 
Мы выскочили из такси, и я помахала отважному шоферу рукой. Детки мои тоже помахали ему и вежливо пролепетали: спасибо, дядя водитель! Я подхватила Аксая на руки. Мы побежали в здание аэропорта – уже шла регистрация на рейс. Дети, скорей, скорей! Шевелите ножками! Они так быстро и старательно бежали, мои милые. Лале остановилась, на секунду замерла. Она глядела назад. Что ты там смотришь, Тюльпанчик мой? Мама, мне показалось, там папа! Вон за тем столбом! 
По моей спине потек ледяной пот. Я дернула Лале за руку. Нет там никакого папы! Бежим! А то опоздаем к Деду Морозу! 
Я бежала с Лале впереди, к груди прижимала Аксая, Айсун, Гизем и Гюнеш бежали сзади, и тут вдруг стены покачнулись и начали падать, вокруг заклубился туман, я сначала оглохла, потом перестала видеть, а потом меня накрыла тьма – так накрывают плотной крышкой горячую кастрюлю с телячьим искендер-кебабом. 

Я открыла глаза. Вокруг меня стеной вставали крики.
Визг рвал уши.
Вокруг меня бесилась смерть, я это понимала. 
Я лежала на каменных плитах. На полу зала ожидания. Мимо меня бежали люди. Истошный женский голос кричал по-английски. Я поняла только: чилдрен, чилдрен, – дети, дети. Чьи-то руки быстро ощупали меня. Мужчина крикнул по-турецки: о хала хайялтта! Она еще жива! Я повернула голову. Меня уже поднимали и укладывали на носилки. Bu çocuklar sizin mi? Это ваши дети? Где дети? Какие дети? Не давайте ей смотреть, кричали рядом, не давайте, не давайте! Это мать, с детьми, они бежали все вместе, они опаздывали на рейс! Это ее дети! Отвернитесь, не глядите! Набросьте ей на голову простыню! Аллах великий и всемогущий! Помоги ей! 
Они лежали все в крови, но как будто отдыхали. Гюнеш лежала на Гизем и обнимала ее ручкой за шею. Будто прощалась. Лале смотрела вверх, в потолок. Ее глаза остановились. Ее грудь и живот были странные, слишком красные и вздутые, будто она взорвалась изнутри. Поодаль валялось маленькое безголовое тельце. Я быстро поняла: это Айсун. Айсун, моя Луненька-Луна. Аксай подвернул под себя ножку, как в танце. Ему еще не исполнилось двух лет. Он должен был лететь на самолете бесплатно. 
Отверните! Отверните ей лицо! Она смотрит! У нее сейчас будет шок! Она может умереть от шока! 
На меня набросили белую льняную тряпку. Стало трудно дышать. Я хватала воздух ртом. Носилки взъехали в воздух, и я полетела, это был мой земной самолет. Потом носилки приземлились. Голые стены, стол, ампулы, шприцы. Где ваши родные? Где вы живете? Меня спрашивали по-английски, я пожимала плечами. Отвечала по-турецки: дети, где мои дети? Отдайте мне моих детей! Меня поили из маленькой мензурки пахучими каплями. Сделали укол в вену. Вы живете в Стамбуле, госпожа? Мы отвезем вас домой! Нет! Не в Стамбуле! Где моя сумочка? Мне протянули мою сумочку. Бен рус, сказала я по-турецки, я русская, и я полечу домой. Домой, на ближайшем рейсе. Как только будет рейс в Москву. Домой, слышите? Домой! Домой!
Я кричала, наверное, слишком громко, и мне сделали еще один укол. Я задремала. Очнулась оттого, что меня по щеке гладила чья-то холодная рука. Мне показалось, это рука моего турка, и я вскинулась и опять заорала. Незнакомый человек испуганно отнял ладонь от моей щеки. Госпожа, рейс на Москву. На Москву рейс, номер двести пятьдесят. Прямой, без посадок, Стамбул – Москва. Разве вы не останетесь в Стамбуле, чтобы похоронить своих детей? 
Я была как пьяная. Будто я выпила зараз пару бутылок водки. Мои дети живы! Живы! Да, да, живы, живы, не кричите. Конечно, живы, они теперь рахметли, они же теперь в Раю, у Аллаха всемогущего. У Аллаха, елки зеленые! У Аллаха, в бога-душу-мать-перемать! Аллах, Христос, Будда, да вы все, боги всемогущие, простите меня, что я не похоронила моих любимых детишек. И не знаю я, где их похоронили; и кто похоронил; и где они лежат, и где их дорогие могилки. Может, они все лежат в одной могиле, сестры и братик. Аллах рахмет эйлесин! Да будет милостив Аллах к ним! 
Вы можете осуждать меня. Вы можете меня проклясть и презирать. Но я тогда и правда сделалась безумной. Люди, что помогали мне сесть в самолет, все спрашивали меня обеспокоенно: bayan, sizi moskova'da herkes buluşacak? Госпожа, вас в Москве кто-нибудь встретит? Вы в шоке, надо, чтобы за вами в полете кто-то следил! Мы скажем стюардессе! Мы сообщим пилоту! Вы перенесли тяжелую травму! А может, вы все-таки задержитесь в Стамбуле? Хотя бы на два, три дня! 
Я шептала пересохшими губами: в самолет, в самолет. Усевшись в кресло, я подозвала стюардессу и жестом показала ей: пить. Она уже все знала обо мне. Принесла плед, закутала мне ноги. Прикатила на тележке напитки: сок, минеральную воду, чай, кофе. Что будете пить, госпожа? Я увидела торчащее горлышко бутылки. Это спиртное? Да, коньяк, госпожа. Будете коньяк? Я едва смогла кивнуть. Стюардесса ловко налила мне половину большого бокала. Я взяла бокал в дрожащую руку. Погрейте коньяк в ладони, госпожа, только тогда пейте. Он должен приобрести температуру человеческого тела. Ослепительная, многозубая улыбка. 
Тележка укатилась.
Я долго сидела с бокалом коньяка в руке. Полчаса? Час? Самолет летел, легкий гул ровно стоял в прозрачном, прохладном воздухе, люди шуршали газетами и журналами, улыбались друг другу, кто-то тихо плакал вдали. А может, вблизи. А может, это плакала я сама. Скулила, как щенок. Я поднесла бокал ко рту, отпила коньяк и чуть не откусила тонкое стекло. Тихо, сумасшедше засмеялась. Слезы мои капали в бокал. Я пила вперемешку с коньяком свои слезы, пила и не пьянела. Хотя очень хотела опьянеть. У меня не получалось. 
За окном росли, вздувались могучие, пухлые облака. Горы овечьей белой шерсти. Я летела и думала: хоть бы самолет этот грохнулся, что ли. Хоть бы он упал над морем, и падал бы медленно и страшно, и утонул бы, и мы бы все задохнулись в салоне на глубине, где ходят большие страшные рыбы, и я задохнулась бы вместе со всеми. Со всеми не страшно. Айсун, ты теперь стала настоящей Луной! Ты каждую ночь будешь всходить надо мной. И светить мне. Айсун, прости меня, если я злилась на тебя! Но я никогда не била тебя, Айсун! Я же никогда не била вас, дети мои! 
Самолет летел ровно и бесстрастно, все моторы, все двигатели работали прекрасно, все винты, гайки и заклепки крепко сидели на своих местах, и тут я вдруг догадалась: а может, здесь, в салоне, где-то тоже, как в зале аэропорта, спрятался человек с бомбой, и он только ждет удобного момента, он смертник, ему не страшно умирать, более того, ему важно достойно умереть, ведь он сейчас уничтожит неверных во имя веры, во имя великой своей, единственной веры, – и я жалобно, как овечка, бессмысленно попросила его: ну давай, дружок, сделай так, чтобы твоя бомба взорвалась сейчас, давай, нажми на кнопку, сдвинь проволоку, дерни за шнурок, давай, не жди, взорви, и пусть наступит смерть, смерть это самое большое счастье, счастье – не жить, счастье – не видеть и не слышать, а если после смерти что-то такое в мире есть, то, что заставляет нас видеть и слышать, что же, значит, будем жить, только другой жизнью, нам неведомой. Давай! Не трусь! 
Знаете, если бы у меня самой в тот момент в руках оказалась бомба – я бы ее взорвала. 
И даже не задумалась.
Весь самолет, со всеми людьми. 
А теперь можете меня обвинять в чем угодно. В жестокости. В бесчеловечности. И во всем таком. В жизни есть мгновения, когда ты жалеешь о том, что тебя родили на свет. 

Пётр РОДИН

Родился в ноября 1950 году в д. Фатьянково Перевозского района Горьковской области. Окончил Горьковский педагогический институт, по распределению приехал в Воскресенский район. Работал директором школы, первым секретарем райкома ВЛКСМ, председателем правления колхозов, секретарем райкома КПСС, директором муниципального центра социальной помощи населению. В 1985 году заочно окончил Горьковский сельскохозяйственный институт. Возглавлял земское собрание, Управление Пенсионного фонда РФ по Воскресенскому району.
Член Союза писателей России. Живет в р.п. Воскресенское, Нижегородская область, 

СТАЛИНИСТ 

Молодой ещё пенсионер Павел Рунов снял очки и отодвинул кресло от компьютера. Сегодня он изучал в открытом доступе досье сотрудников НКВД времён «большого террора». До рези в глазах всматривался в нескончаемый список сочинителей и исполнителей расстрельных дел, а также их жертв. Анкетные данные были расположены в алфавитном порядке. Особенно длинным оказался их перечень на букву «Л». Уже к концу реестра, в графе: «место рождения» наткнулся на название, от которого по спине словно проскочил изрядный электрический разряд: дер. Медведиха, Перевозского района, Горьковской области. Фамилия – Ляпин. Имя – Яков, отчество – Иванович. Да это же родная деревенька, да и человек этот знаком по далёкому детству, почти сосед. 
Нет, напрягая память, рассуждал Павел, того звали Иван. Может, отец? Точно! Внимательно вычитал данные последней колонки: «В ночь на первое декабря 1937 года сотрудниками Горьковского ГО НКВД был арестован и приговорён к расстрелу как участник шпионско-диверсионной группы и резидент японской военной разведки Яков Иванович Ляпин. Место рождения дер. Медведиха», и так далее. Всё точно сходится…
Павел родился и вырос в этой деревеньке с таким вот лесным названием, хотя настоящего леса рядом и в помине не было. В год смерти Сталина Павлушке Рунову исполнилось три года. Первое знакомство с вождём народов состоялось при разглядывании отцовской медали «За победу над Германией». Чуть потускневшая и помятая оранжево-чёрная лента. К ней двумя светлыми колечками был пристёгнут увесистый латунный кругляш с профилем генералиссимуса, который потом врезался в память на всю жизнь. То было время, когда на школьных уроках ещё в чести было чистописание с нажимом, чтение вслух пушкинской «Капитанской дочки» и хоровое пение. Тогда не играли, как на егэшных выпускных экзаменах, в крестики-нолики. С тех пор ещё помнились Павлу слова учителя, его добрый взгляд и даже его любимый костюм. Тогда ещё не покупали в подземных переходах, как сушёных лещей, дипломы вузов, вплоть до медицинских. Да и самого слова «сталинизм» не было в ходу, наверное, потому, что сам он был везде.
По прошествии многих лет обличье вождя в памяти Павла стало накладываться и соединяться с профилем однодеревенца, участника двух войн Ивана Яковлевича Ляпина. Как и у многих тогда, у Ляпиных была ещё одна не паспортная, а данная деревенской родовой общиной фамилия – Таисьины, по имени Ивановой жены. Был он такой же носатый, усатый и рябой, с таким же зачёсом густых и жёстких волос почти до самой старости. Правда, если бы их поставить рядом, то деревенский был бы повыше почти на голову настоящего кремлёвского Сталина. Участник ещё и финской, с Великой Отечественной войны прибыл он на ближайшую станцию Перевоз и был доставлен родными в тряской телеге домой израненным и одноногим. Благодаря уходу Таисьи и своему стремлению к жизни оклемался вояка. Самолично вытесал и выстругал сосновую чурку в виде четвертной бутыли, перевёрнутой горлом вниз. Оборудовал её ремённым крепежом из старой лошадиной упряжи и ходил до самой смерти почти в девяносто лет на этом протезе, не признавая фабричный. Тупое туканье его деревянной ноги и сыромятный скрип её привязи заранее предупреждал о появлении хозяина. «Ну, знать, Иванушка Таисьин откуда-то справляется», – говаривали тогда соседи.
Судьба этого человека многим в деревне представлялась таинственной и загадочной. Руновы жили рядом с Таисьиными, через два проулка по тому же порядку. Ходили слухи, что будто бы служил Иван Ляпин одно время в охране самого товарища Сталина и лично с ним ручкался, за руку здоровался, то есть. И ещё болтали деревенские, что привёз он с войны золотишко, потому и ходит всегда в чистой, почти новой фуфайке, а зимой – в шубняке, облицованном настоящим хромом и пахнущим дёгтем и ещё чем-то совсем нерусским. Никто и никогда не видел его, как других мужиков, обросшим щетиной, старый солдат был всегда чисто выбрит. Говорили, что у него полнущая коробка из-под сахара-рафинада орденов и медалей, но никогда не видели Ивана при каких-то наградах. Даже когда Москва разрешила праздновать День Победы. 
Странным казалось подрастающему Павлухе и то, что не только председатель местного сельсовета, но и большое районное начальство нередко навещало инвалида. А самое главное – все знали, что за «отца народов» Иван Яковлевич и сына родного не пожалеет. Так он любил вождя, мысли и дела всю жизнь сверяя по товарищу Сталину. Курил, в отличие от своего кумира, не трубку, а козьи ножки, заправленные крупно нарезанным и крепчайшим самосадом с собственной грядки. А вот пьяным или даже выпившим никто из деревенских его не видывал. Домашние же проговаривались, что выпивал он по целому стакану самогона лишь два раза в год – двадцать первого декабря, в день рождения Иосифа Джугашвили, и Девятого мая, в День Победы.
Ярко и на всю жизнь запомнились Павлу два эпизода с участием сталиниста Ивана Ляпина. 
Учился тогда Павлушка Рунов в четвёртом классе. Была весна. Тихая и неприметная летом речка его детства Курач после многоснежной зимы разыгралась не на шутку. Соседская пятилетняя девчушка, рыжая толстушка Лилька, оказалась на рыхлом уже ледочке у моста. Пашка со сверстниками возвращался из школы, да, заглядевшись на разлив, отстал от всех. Лильку увидел, когда она уже орала в пенной залоине и её куртчонка надулась пузырём. Через невысокую плотину вовсю бурунила вода. Пашка испугался до рези в животе. Сбежал с откоса. Завизжал и стал звать маму, но в воду шагнуть побоялся, хотя и не слишком глубоко было. Как после определили приятели, «всего-то по шейку». Отбросил портфель. Метнулся к деревне. Счастье Лилькино, что на раз дядька Володя Петрунин с пустыми вёдрами подходил к колонке по воду. Услышал ор, увидел бегущего сломя голову Пашку и успел вы-
хватить девчушку из пенящегося водоворота. 
В районной газете «Новый путь» о том событии вскоре появилась заметка, в которой было две строчки о Павлике Рунове. О том, как он, пионер из деревни Медведиха, со всех ног бросился сообщить взрослым, что девочка попала в полынью. Целую неделю ходил он тогда задрав нос и в школе многим показывал газетную вырезку со своей фамилией. А когда поравнялся на деревенской тропе с дядей Иваном Ляпиным, очень хотелось герою, чтобы тот его похвалил. А инвалид поставил свою деревяшку поудобнее и больно, будто железными пальцами сжал его плечо: «Ну, что герой – штаны с дырой, – уши бы тебе оборвать надо!» – «Да за что хоть, дядя Вань?» – пропищал Пашка. «А за то, что девчонка могла бы утонуть, пока ты бегал. Самому бы надо было хоть доску ей бросить или вытащить», – командирским голосом проговорил хромоногий, пахнущий табачищем дядька и, раскачиваясь из стороны в сторону, поковылял дальше. Больше никому про свой «подвиг» Пашка не хвалился и вырезку газетную порвал и выбросил.
А почти ровно через год был пожар. Апрель месяц. Воскресенье. Взрослые почти все были у колхозной сенницы на краю деревни, делили солому, заработанную на трудодни, и развозили по домам. Привезли и Петруниным, Пашкиным соседям. Солнышко ближе к полудню пригрело земляную завалинку. Мишка да Лёшка, два брата-погодка пяти да шести лет, придумали такую игру – яйца из землицы лепить. Налепили земляных кругляшек и надумали, конечно, их сварить. Добыли спички. Солома полыхнула. Пашка в стайке мальчишек прибежал к своему дому, когда кудреватые дымы вовсю хозяйничали в проулке. Третий раз звонили сполох. Посреди деревни под немудрёным тесовым крытиком на толстой проволоке висел негодный лемех от плуга. Вот в него и стучали часто-часто (звонили) при пожарах, чтобы народ сбегался тушить с тем инструментом, который был предписан каждому домохозяйству. Кто с багром, кто с ведром, кто с топором.
Пашка вжался тогда в угол между крылечком и сенями своей избы и будто бы закостенел, не мог сдвинуться с места. Ему хорошо было видно, как сбегался к пожару народ. Как бестолково махали руками мужики и бабы, как дико завизжала тётка Тоня Петрунина, не обнаружив рядом одного из шестерых своих деток, первоклассника Кольку. Несильный вроде бы ветерок, тянувший вдоль улицы, как будто посвежел, и пламя над горевшей стеной избы утробно заурчало. 
И сейчас, более чем через полвека, Павел Рунов, прикрыв глаза, чётко, как в чёрно-белом кино, видел фигуру Ивана Яковлевича Ляпина. Торопливо прихромав к горящей избе, раскачиваясь больше обычного на сосновой своей ноге, он грубо схватил за воротник тётку Тоню, сунул ей в руки небольшую икону и подтолкнул в спину. Та, спотыкаясь и причитая, пошла в обход разгорающегося огромного костра. «Ну, что рты раззявили, олухи царя небесного?! – крикнул Иван передающим друг другу вёдра с водой мужикам. – А ну-ка, плесните на меня, мать вашу!» Из двух или трёх вёдер сколько-то плеснулось ему воды на голову и спину. Он надвинул мокрую ушанку на лоб, всунул руки в брезентовые рукавицы, выбил здоровой ногой дощатую дверь во двор пылающей избы и шагнул в дымящийся проём. Толпа ахнула. Кто-то крикнул: «Не бейте окошки!» 
Пашка, сидевший, поджав живот, в своём углу, потихоньку заскулил, как щенок, укушенный за ухо. Так страшно ему ещё никогда не было, хотя ветер направлял космы пламени от их избы. Двое молодых мужиков рванулись было вслед за Иваном Ляпиным, но их жёны повисли у них на руках и не пустили через двор в горящую избу. Бабахал шифер. Летели черные галки дымящей соломы и мусора. Люди, окружавшие палисадник, переместились к ещё не горевшей пока стороне усадьбы, с подветренной стороны. Вытирали слёзы от едкого дыма, поливали стену водой, кидали в неё грязью и песком и вглядывались в дверной проём. «Эх, сглупил Яковлич, и парнишку не спас, и сам сгинул!» – проорал кто-то из мужиков. 
И ровно в этот момент через брёвнышко порога почти кубарем выкатился Иван Яковлевич. Культя его вывихнулась из гнезда самодельного протеза и только мешала передвигаться ползком. Со спины фуфайка порядком обгорела. Откуда-то из-под её полы вывалился до смерти перепуганный, чумазый и заплаканный, но живой и невредимый Колюнька Петрунин. Он блевал и отбивался от всех, кто теребил его, унося подальше от огня. Он отбивался и малиновыми от гари глазами в панике всё высматривал мать. В одну минуту стих ветер. Вторую избу удалось отстоять. Ивана Ляпина двое мужиков на руках унесли домой. Он не сопротивлялся и уже не матерился. А тётка Тоня прижала к себе притихшего Колюньку, встала на колени в самую грязюку и молилась то ли на икону, то ли на того же дядьку Ивана…

Больше не хотелось изучать бесконечные списки. Павел Рунов щёлкнул мышкой компьютера на яндексовых новостях, не особо вчитываясь в подробности. 
Всем уже примелькавшаяся фотография растерзанного Саддама Хусейна…
В сирийском городе Алеппо убит наш полковник и две медсестры…
Начальник собственной безопасности полиции по Северо-Западному округу арестован за миллиардную взятку...
Евросоюз наложил дополнительные санкции на Россию…
При обстреле Донецка погибли трое мирных жителей…
В страшном ДТП погибли двенадцать детей…
«Всё! Хватит уже. Нет на вас на всех Сталина!» – почти вслух выговорил Павел и отключил компьютер.

Александр КОТЮСОВ

Родился в 1965 году в Нижнем Новгороде. По образованию физик, кандидат физико-математических наук. Работал в федеральном правительстве, был заместителем министра, депутатом Государственной Думы (фракция «Союз правых сил»). 
Автор двух сборников прозы, рассказы печатались в журналах «Нева», «Знамя», «День и ночь», «Сибирские огни» и других. Член Союза писателей России. Живет в Нижнем Новгороде.

ДВОР

– На Луну надо лететь, – сказал Пашка и смачно плюнул под ноги. На дворе август, тепло, родители неделю назад привезли меня с Черного моря. Лето выдалось жарким, полосочка загара резала мои ноги пополам чуть выше колена, там, где заканчивались шорты. Возле подъезда на лавочке сидели баба Валя из пятой квартиры и ее соседка баба Зина из восьмой. Чуть поодаль, ближе к турнику, на котором обычно выбивали ковры и только бабы Зинин внук Григорий, весной вернувшийся из армии, по старой привычке накручивал в одиночестве по утрам подъемы-перевороты, мужики забивали козла. Возле забора чистил шкуру свою от блох Шарик. Двор. Все так привычно и знакомо. На Луне темно, холодно и одиноко. Американские астронавты на покрытом рябью экране телевизора кутались в неуклюжих скафандрах. Передачу про них я видел несколько дней назад. Я поежился. На Луну я лететь не готов. Мне и здесь хорошо.
Из-под ржавого «Запорожца» вылез дядь Дима, матернулся в нос, бросив на нас хмурый взгляд, вытер грязные руки тряпкой, пнул по колесу ногой, обутой в рваные домашние тапки. Тапок сорвался и полетел обратно под «Запорожец». Дядь Дима матернулся громче и стал выуживать тапок валявшимся у забора куском штакетника. Тапок возвращаться отказывался. На дядь Диминой ноге ему, видимо, было некомфортно.
– Че те надо? – вдруг заорал дядь Дима на машину. – Че ты, падла, не заводисси?
Машина молчала.
– А вы че тут стоите? – вдруг переключился он на нас. – Ночь уж скоро, а ну марш домой, завтра в школу.
Я вздрогнул. Пашка спокойно шмыгнул носом. Тапок не доставался.
– У меня каникулы, – Пашка покачивался с пятки на носок, с носка на пятку, – мне в школу через неделю. Сашке, – он показал кивком головы в мою сторону, – вообще еще рано в школу. Ему через год только. Сашка маленький.
А потом смело сунул руки в карманы и добавил по-взрослому:
– И поздно, не поздно – не нам решать. Надо будет – мамка позовет. Ты, дядь Дим, своих пацанов наделай вначале, а потом командуй ими.
Дядь Дима открыл для ответа рот, семьи у него не было и не предвиделась в ближайшей перспективе, как выражалась моя мама, но слова словно застряли в его горле. Он немного пожестикулировал руками, подбирая аргументы, но смог выдавить только что-то совсем непонятное, а потом и вовсе бросил все попытки, плюнул, кинул на капот машины тряпку и запрыгал на одной ноге в сторону подъезда. И только возле двери остановился, повернулся к нам и просвистел через дырку от потерянного по пьяному делу переднего зуба: 
– Договорисси ты у меня… – и исчез за дверью.
Мы стояли молча. Со взрослыми лучше не спорить. Мне шесть лет. Пашке – восемь.
– Как полетим-то? – спросил я, глядя на «Запорожец». – Вон у дядь Димы машина не заводится, а тут ракета. Где мы ее возьмем? Да и учиться надо на космонавта. Я на велосипеде только недавно научился. И то вчера упал.
– Ну да, – задумался Пашка, – ракеты нет. Это точно. – И загрустил. А я обрадовался.
Под машину залез Шарик, вытащил тапок, улегся рядом и принялся его грызть. Потом поднял голову на секунду и залаял, не выпуская добычу из лап. Через двор шел прохожий. Двор сквозной – можно немного срезать.
– А если его? – махнул рукой на Шарика Пашка.
– Что его? – не понял я.
– Ну, в космос… как Белку и Стрелку. Собак же запускали до Гагарина. У бати моего журналы дома лежат – «Наука и жизнь». Подшивка. Я листал как-то. Там модель ракеты, в которой они летели. Маленькая, понятно… но можно же больше сделать. У нас в сарае знаешь, сколько всего… и гвозди, и шурупы, и колеса от старого велика. Что мы, ракету не сделаем, что ли? Раз плюнуть. Если что, в кружок запишемся.
Кружок авиамоделистов находился на соседней улице. Я пожал плечами. Может, и сделаем. У нас в сарае тоже валялось много всякой ерунды. Все, что переставало дома работать, находило свое упокоение там. Три старых утюга, доставшийся от бабушки самовар, ванночка, в которой меня купали ребенком, топор, мотки проволоки, доски, дырявые кастрюли.
– Сделаем, – согласился я.
– Только ракете топливо нужно, – вспомнил Пашка. – Эфир. Мне рассказывали.  Знаешь, где эфира полно? – спросил он меня, понизив голос.
Я замотал головой.
– Там, – Пашка показал пальцем в сторону.
В десяти метрах от нас высился забор станции переливания крови.

Двор наш как облетевшая к концу лета ромашка – в центре спортивная площадка, обнесенная забором, войти можно через калитку, а от нее как будто отходят три лепестка, три дома, каждый со своей небольшой территорией, и у каждого своя, тоже небольшая, жизнь. Наш дом кирпичный, в три этажа, старый, в землю вросший за сто без малого лет. Стены толстые, в метр толщиной. Родители купили шкаф как-то год назад, огромный, тяжелый, в коридор, для вещей. Мужики затащили внутрь, поставили, а пройти мимо только я и могу, и то бочком. Стоит шкаф, в родительскую спальню проход загораживает. Деньги заплачены, обратно не сдашь. Да и смысла нет сдавать, тогда любая мебель хорошая – дефицит. Стоит шкаф в коридоре, дверьми полированными блестит, никому проходу не дает. Мамка на работе. Отец отпросился, помогал мужикам шкаф затаскивать. Мужики денег не взяли, попросили у папки бутылку. Тот купил. Мужики: стаканы есть? – А то! Разлили. Давай с нами! Папка не возражал. Он, когда про водку речь шла, никогда не возражал. Чокнулись, выпили. Папка крякнул, занюхал рукавом. Мужики ушли. Папка подумал, вышел на улицу, топор из сарая принес. 
– Иди к себе в комнату, дверь закрой, – сказал мне. 
Я ушел. Папка начал в коридоре кирпичную стенку топором рубить. Только искры летели. За час полметра вырубил. Шкаф заглубил, стало ходить спокойно. Только пыль красная по всей квартире толстым слоем. Я-то дверь свою закрыл, а папка спальню – нет. Мама уставшая пришла вечером, только руками взмахнула – ну как же так, теперь и отмывать все, и занавески стирать, и ковер вон весь красный. Отец плюнул – не ты, мол, на шкаф заработала, а я, да еще рубил, понимаешь, эх… и во двор к мужикам пошел. Вернулся в ночь уже пьяный. А соседка тетя Валя, та, что через стенку, так и не узнала, что папка рубил. Глуховата на ухо уже была, 90 лет. Хорошие дома тогда строили…

Пашка со мною в одном доме живет. Маленький, узкий, худой. Жилистый. Словно не кормили его совсем. Мать – нянечкой в детском саду. Отец на заводе работает. Хотел, говорят, поначалу на инженера выучиться, да не получилось. От той жизни, где хотел, только «Наука и жизнь» осталась. В институт экзамены завалил, напился с горя, подрался у чепка, голову кому-то проломил. Хорошо не до смерти. Отсидел, вышел. Теперь на заводе разнорабочим. По вечерам, когда трезвый, с мужиками на лавке козла забивает. Когда пьяный, спит на диване в квартире. Квартира на первом этаже, от нашей через стенку, только не с той стороны, где тетя Валя, с другой. Храпит – треск на весь двор. Дети в отца. Старшему, Вовке, – 17. Сидит в колонии. Друзья отца Вовку и подбили. А тот Пашку взял с собой. Двое. Мужики взрослые. Решили квартиру почистить, через три квартала от двора нашего. Форточку незапертую нашли. Пашка в нее залез, окно изнутри открыл, тех двоих запустил. А Вовку на стрем поставили, вдруг хозяева вернутся. Мужики Вовке десять рублей дали за работу. А Пашке нож обещали подарить, тот, у которого лезвие выскакивает. Финку. Вовку тогда у окна учительница по литературе увидела, классная его. Вероника Степановна. Она ему – ты чего, Владимир, в школе не был, друзья сказали, заболел, а вон здоровый на улице стоишь. Хочешь если, пойдем со мной, я тебе расскажу, что на завтра задали.
Испугался Вовка. Испугался и побежал. Не свистнул парням, не предупредил. Просто убежал. Учительница стоит, не поймет ничего. А тут мужики из окна и полезли с добычей. Она все сообразила сразу да как закричит: милиция! Квартира та учительницы оказалась. Муж у нее моряк, по загранкам ходил, есть чем в доме поживиться. Сразу не сразу, но в тот же день тех двоих взяли. Пашка оказался умным пацаном, под кровать залез, мелкий совсем, незаметный. Затаился, дождался, когда шум уляжется, потом бочком, бочком и убежал. А про Вовку мужики не сказали ничего. Молчали, когда милиция допрашивала. Все на себя взяли. А что на улице у окна стоял, так это не значит ничего, может, просто мимо шел. Учительница понимала все конечно, но как докажешь…
– Друзей выдавать нельзя, – сказал мне в тот день Пашка. – Так Виктор Сергеевич сказал.
– Это кто? – не понял я.
– Старший!
Я не стал больше ничего спрашивать. Захочет, расскажет.
А Вовку в тот же вечер били. Во двор наш пришли взрослые мужики, вывели его на спортивную площадку и закрыли за собой калитку изнутри. Мы стояли с Пашкой за забором и смотрели на площадку сквозь щель. Мужиков было пятеро. Двое держали Вовку за руки, а двое других по очереди били его в поддых. Потом поменялись. Пятый, седой совсем, стоял поодаль – не бил. Раз, два, три – считал Пашка удары, и я видел, как в сгущающейся темноте сжимаются его кулаки. Вовка терпел и молчал. Во дворе резались в домино. Баба Валя и баба Зина у подъезда обсуждали Варьку. Варьке исполнилось сорок, на прошлой неделе она вышла замуж на двадцатипятилетнего Петра из соседнего дома. У Варьки были золотые зубы, и она работала продавщицей мясного отдела в соседнем гастрономе. Проститутка, шипели бабки. Четыре, пять, шесть – считал удары Пашка. Его пьяный отец валялся на диване дома. 
– Саша, пора домой! – уже третий раз крикнула в форточку моя мама. 
Я в последний раз посмотрел в щель забора. Вовка лежал на траве, скрюченный, поджав под себя ноги, и плакал. Мужики собрались уходить. Вдруг седой присел возле Вовки, вынул что-то из-за пазухи, завернутое в газету, положил рядом и начал говорить. 
– Ты понял? – донеслось до нас. Мы увидели, как Вовка кивнул. Седой поднялся. Остальные ждали, открыли перед ним калитку. Они шли мимо нас, хмурые и злые. От них веяло холодом.
– Пашка? – спросил седой и остановился возле.
Пашка кивнул.
– Молодец, – седой протянул руку. Пашка пожал.
– Не держи зла за брата. Из-за него двоих наших посадили.
Пашка молчал.
– На, держи, –  седой полез в задний карман брюк, вынул оттуда мятую пятерку и протянул, – тебе. Купи там чего-нибудь… ну чего хочешь. Конфет, пряников, сигарет. Куришь небось?
Пашка замотал головой.
– Ну тем более… пора начинать.
Мужики осклабились и загоготали.
– Бывай! – махнул, отворачиваясь, седой, а потом добавил: – Запомни, пацаны друзей не бросают. И не выдают! Никогда. Особенно когда те в беде. Повтори.
– Не бросают. И не выдают! Никогда, Виктор Сергеевич, – повторил Пашка, – особенно в беде.
Я повернулся и пошел домой. А Вовку посадили через неделю. На следующий день он разбил камнем окно учительницы, вынул из кармана бутылку, плеснул из нее на подоконник, на занавески, бросил внутрь, потом чиркнул спичкой и остался стоять рядом, отойдя подальше только когда жар стал совсем невыносимым.

Если взять старую ненужную фотопленку, скрученную в рулон, потянуть за кончик ее изнутри и вытянуть наружу, потом поставить 
на широкую часть и снизу поджечь, то фотопленка превратится в ракету. Она будет летать по квартире кругами, вычерчивая за собой черную дымную полосу. Полетав, упадет на пол и догорит, оставляя о себе память в виде прожженного линолеума. Мама весь вечер будет ругаться: а если бы ты вдруг поджег занавеску, так и весь дом спалить недолго. Отец вернется с работы, со всего размаха треснет по заднице: кто тебе разрешал взять пленку, это со дня рождения дяди Жени, там вся родня, твоя бабушка, дед, тетя Нина. Я буду реветь, уткнувшись в подушку, не столько от боли, сколько от обиды. Я же просто хотел запустить ракету.
А еще можно взять ненужный картонный цилиндр от туалетной бумаги, потом выточить из старой доски перочинным ножом к нему заостренный нос, воткнуть его в цилиндр, утащить из кухонного шкафа два коробка спичек, напильником соскоблить с них всю серу, засыпать внутрь цилиндра и заткнуть с обратной стороны скомканной плотно газетой. Не забыть приклеить к цилиндру подкрылки для выхода топливных газов. Подкрылки из толстой бумаги, чтобы ракета стояла, опираясь на них. Затем нарисовать цветным карандашом на цилиндре аккуратно небольшие круги, размером с пуговицу, – люки. Внутри серьезные лица космонавтов в шлемах, вот Гагарин, Титов, Гречко. Я знал тогда их всех по именам, бежал к телевизору, ожидая репортажей о новостях с орбиты, выписывал в тетрадь – фамилия, имя, отчество. Даты. Улетел. Вернулся. Надо поджечь торчащий из хвоста ракеты кусочек газеты и немного подождать, пока она разгорится. Через несколько секунд раздастся маленький взрыв, сера со спичек резко вспыхнет, выталкивая газетную пробку. Ракета оторвется от пола и взлетит. На метр. На два. Все зависит от спичек. Последний раз они отсырели. Ракета вспыхнула и, не поднявшись ни на сантиметр, упала на бок. Космонавты «погибли».

Гоша жил в соседнем доме, в другом, втором лепестке облетевшей ромашки. Старый, деревянный, покосившийся, дом скрипел всеми своими частями – отворялась ли дверь, окно, кто-то шел по лестнице, передвигал в квартире стул или стол, дом реагировал на каждое движение, кряхтя от усталости. От дома пахло сыростью и нечистотами. Гошина мать звала нас порой: чаюхошьли, Саш? Я мотал головой, не любил туда заходить. И только раза два-три, заигравшись допоздна с Гошкой в ножички, вдруг ощущал страшные позывы внизу живота и понимал, что не добегу до своей квартиры, срывался с места, распахивал дверь и влетал в вонючий, разящий аммиаком туалет на первом этаже, набирая еще на улице полные легкие, и стоял над унитазом без рундука с приспущенными штанами, чувствуя, как вместе с легкостью исчезает воздух – еще немного, еще, еще… а потом, придерживая расстегнутые штаны, выбегал во двор, широко раскрывая рот, и вдыхал свежий воздух одним глотком, словно желая взорвать все внутри себя. Гошка смеялся надо мной – интеллигенция, понимаешь, не то что мы рабочие, привыкшие уж. Моя мама преподавала в университете. Отец работал в НИИ инженером.
В ножички с Гошкой играть было интересно. Втыкай, куда хочешь, – 
во дворе только вытоптанная нашими детскими ногами земля. Гоша вынимал из заднего кармана нож, картинно нажимал на кнопку – вылетало лезвие, я вздрагивал от неожиданности, а потом завороженно смотрел на отражающиеся в полированной стали блики. Гоша очерчивал на земле ножом круг, резал его пополам: ты стоишь на своей половине, я на своей. Потом бросал нож в мою. Если тот втыкался в землю, Гоша забирал себе завоеванный кусок, стирая старую границу, если нет – 
передавал ход мне. Я пыжился, метился, старался быть как можно точнее, но чаще всего нож вздымал облако пыли, отскакивал от земли и падал, не воткнувшись. Наступал снова ход Гоши. Моя территория становилась все меньше и меньше, и вот я балансирую на одной ноге, почти на носочках, снова целюсь выточенной где-то в ночную смену на заводе по секрету от начальства финкой, и опять промахиваюсь. А на следующее утро, когда родители уходят на работу – спи, скоро придет бабушка, тебя покормит, – я встаю, достаю из-под половицы маленький перочинный нож, который я нашел месяц назад в нашем сарае и, словно Чингачгук, бросаю его в дверь нашего туалета. Я должен научиться, я должен обыграть Гошу! Нож делает несколько оборотов и с первого раза вонзается в дверь. Я кричу от восторга, наконец-то, выдергиваю его за ручку – на двери остается глубокий след от лезвия.

– За забором у них бочки, я видел, – продолжает Пашка.  – В бочках эфир.
– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я
– Знаю! Там больше нечему быть, кроме эфира. Когда кровь переливают, эфиром вытирают ранку на руке. Понял? Завтра вечером, как стемнеет, пойдем за эфиром. Дома скажешь, что мы на площадке мяч гоняем, чтобы родители не беспокоились. На станции нет никого после семи. Я проверял. Подождем часик на всякий случай и пойдем. Я из дома пару бутылок возьму, чтобы эфир в них налить, у нас от бати бутылок много валяется. Он их сдавать не успевает. Договорились? – спрашивает меня Пашка.
– Договорились! – отвечаю ему я.

Мы сидим с Гошей на крыше сарая. Сарай невысокий, на него можно забраться по растущему рядом дереву. Вначале подтягиваешься на нижней ветке, забрасываешь на нее ноги, аккуратно, прижимаясь к стволу, поднимаешься выше и добираешься до четвертой ветки снизу. Она длинная, раскинулась до самой крыши сарая, словно облокотилась на него. Держась за ствол, встаешь на ветку, несколько секунд медлишь, прислушиваясь к себе, потом отпускаешь ствол и, балансируя, как канатоходец в цирке, переступая сандалиями, шаг за шагом, движешься к крыше сарая. Когда остается один метр, не выдерживаешь и делаешь последний, большой уже шаг, падая на не успевшую высохнуть от последнего дождя или, наоборот, на раскаленную от солнца крышу. С нее виден почти весь двор и даже немного соседний. Гоша вынимает из кармана рубашки карты. Умеешь? – спрашивает он меня. – Что? – Играть! Я мотаю головой: нет. – Тогда научу. Для начала в дурака. Ты же дурак? Гоша смеется. Я злюсь. Раз не умеешь играть – значит, дурак. Вот выиграешь у меня – поумнеешь. Я соглашаюсь. Гоше десять лет, он старше меня на четыре года. Я выиграю. Если я научился втыкать в дверь нож, значит, я смогу научиться и в карты.
– Смотри, – говорит Гоша и протягивает мне одну карту. – Это самая младшая – шестерка пик. 
Я замираю. Карта старая, потрепанная, с неровными краями. С одной стороны ее цветная сеточка, с другой – фотография с цифрой шесть и каким-то черным значком. На меня, широко раздвинув ноги, смотрит абсолютно голая девушка. Она красивая. У нее большие глаза. Но я смотрю не на них, а ниже. Туда, где…
Гоша выхватывает их моих рук фотографию и протягивает другую: на, гляди, это семерка червей. Семерка еще красивее. У семерки высокая грудь и яркое красное сердечко. А это восьмерка, девятка… не останавливается Гоша. И смеется. Смеется на весь двор. 
– Ну что, хорошая игра карты? Скажи – хорошая?
Я киваю.

Третий дом, третий лепесток нашего двора, стоял немного поодаль, впритык к художественному училищу. Летом после занятий из училища высыпала толпа студентов, шумела возле подъездов дома, смеялась, курила и пила пиво. Толпа была яркой, словно палитра художника. Постепенно она редела, разбредаясь в различных направлениях. Мы с Пашкой изредка сидели на скамеечке во дворе возле училища, разглядывая будущих артистов. Однажды, когда все разошлись, Пашка вынул из кармана старый целлофановый пакет, соскользнул со скамейки и начал собирать окурки в том месте, где только что стояли студенты.
– Помогай, – позвал он меня.
– ?
– Окурки, – объяснил Пашка. – Видишь! – Черный с одного конца, тот был в следах ярко-красной помады с другого. – Это фильтр, – Пашка оторвал своими пальцами окрашенный кусок, – теперь с другой стороны уголек тоже отрываем, и вон сколько там табака внутри осталось. Если из десяти окурков понемножку насобирать, то получается целая сигарета. Теперь надо от газеты кусочек оторвать, табак туда ссыпать и скрутить. Самокрутка называется. Можно фильтр вставить от старой сигареты. А можно так курить, без фильтра. Ты чего так смотришь на меня? – спросил Пашка. – Это брат мне с зоны написал. Рассказал все. Там с сигаретами плохо совсем. В магазине тюремном они не всегда продаются, приходится за охранниками окурки подбирать и так вот скручивать себе. Пошли, давай собирать, пока они не промокли.
Вчера шел дождь, кое-где еще не просохли лужи.
Мы снова сидим с Пашкой на скамейке, я помогаю ему высыпать из окурков остатки табака на газету. Пашка делает две самокрутки.
– Одна тебе, – объясняет Пашка. Я мотаю головой.
– Надо, – Пашка безапелляционен. – Все взрослые мужики курят.
– Мой отец нет, – возражаю я.
– Зато пьет.
Я соглашаюсь. Возразить нечего.
Я вдыхаю дым в рот. Надуваю щеки. Горло словно схватывает железной рукой, из глаз брызжут слезы. Начинаю кашлять. Пашка смеется. Прищурив глаза, вдыхает в себя, затихает на несколько секунд и выпускает острую струйку дыма.
– Брат показывал раньше, как кольца ртом делать, сейчас увидишь.
Из подъезда выходит Лида. В ее руках папка с нотами. Лида учится играть на фортепиано в музыкальной школе. Она моя ровесница. Светлые волосы, голубые глаза, на голове всегда два банта. Иногда белых, иногда голубых, иногда красных. Через год мы с Лидой будем вместе ходить в школу. В один класс. Сидеть за одной партой. Так говорит моя мама.  Я с ней согласен. Лида мне нравится.
– Мальчики! Зачем вы курите? – спрашивает она.
Я прячу самокрутку за спину и выбрасываю ее под скамейку. Пашка демонстративно затягивается и выпускает в Лиду колечко. Потом еще одно. Колечки у Пашки получаются круглые и ровные. Словно у жонглера, которого я видел прошлым летом в цирке. Только у того они были из дерева, а Пашкины кольца из дыма. Дым растворяется в воздухе, кольца исчезают.
– Моя мама говорит, что курить вредно, – переживает за Пашку Лида.
– Твоя мама дура, – заявляет Пашка и делает новую затяжку.
– Не смей так говорить, – кричит Лида, папка с нотами взвивается в ее руках. Пашка увертлив, удар несильный, куда-то в плечо. Он толкает Лиду в ответ.
– Не трогай ее, – вскакиваю я со скамейки и бью Пашку кулаком в грудь. Он падает, но сразу поднимается. Весь грязный, за скамейкой лужа, еще не высохла после вчерашнего дождя.
– Ах так, еще называется друг, – Пашка бросается на меня, сбивает с ног, подминает под себя, садится сверху и начинает осыпать меня градом своих маленьких кулачков – в грудь, в лицо, в голову. Мне больно. Пашкины кулаки острые.
Меня спасает Лидина мама. Она выходит из подъезда.
– Прекратите немедленно, – кричит она и спешит мне на помощь.
Пашка убегает. Лида смотрит на меня с благодарностью.

Мы сидим на крыше сарая. Я, Гоша и Пашка. Играем в карты уже целый час. В дурака. Чаще всех в дураках остаюсь я.  Наверное, потому что я больше смотрю на картинки, чем думаю об игре. А еще я думаю о Лиде.
– Считать надо, – объясняет мне Пашка. – Помнить, какие карты уже вышли, соображать у кого какие остались. Это же не сложно.
Наверное, не сложно. Но у меня не получается.
Над крышей тянутся провода. Несколько проводов. От одного столба к другому. Они толстые, скручены из нескольких тонких. По проводам проходит электричество. Гоше скучно, ему надоело играть с нами. Он всегда выигрывает. Пашка говорит, что у него в рукаве козырной туз. Гоша встает и потягивается. Он подходит к проводу, дотрагивается до него и сразу отдергивает руку, потом дотрагивается еще раз, уже без страха. Зажимает провод в кулаке.
– Щекотно, – улыбается Гоша. – Иди сюда, – зовет он меня.
Я поднимаюсь. Гоша хватает меня как маленького, поднимает на руки, ближе к проводам: 
– Хватайся за провод, – говорит он.
Мне страшно. Папа говорил, что до оголенных проводов дотрагиваться нельзя.
– Хватайся, – повторяет Гоша, – ты же видел, со мной ничего не случилось.
Я осторожно тяну свою руку к проводу, вначале дотрагиваюсь до него пальцем, отдергиваю, потом еще, уже на секунду подольше, потом еще дольше. И вот провод холодит мою руку. Руке щекотно, словно я глажу соседнего котенка. Только это другое чувство. Щекотно всему телу, рукам, животу, ногам. Я отпускаю провод. Гоша ставит меня на крышу.
– Это из-за дождя, – объясняет он, – дождь был утром, крыша сырая, электричество через тебя проходит, вот и щекотно.
– А птицам тоже? – спрашиваю я.
Вдалеке от нас, на проводах сидят воробьи.
Гоша пожимает плечами.
– За один провод любой дурак может взяться, – подает голос Пашка. – 
Я сам так сколько раз делал. А спорим, что за два сразу не возьмешься. Одной рукой за один, второй за другой.
Над нами проходят сразу четыре провода – два ниже, два других слишком высоко, не достать.
– На что спорим? – интересуется Гоша.
– Проиграешь – финку свою отдашь.
– А ты проиграешь – Вовкин шлем. Ну тот, в котором он на мопеде гонял. Брату твоему еще три года сидеть, а шлему хозяин нужен.
Пашка соглашается.
– Разбей, – говорит мне Гоша, и они с Пашкой протягивают друг другу руки.
Я разбиваю.
Гоша взбирается на самый конек сарая, повыше, туда, где до второго провода можно достать, не поднимаясь на носки. Хватает первый провод, тянет руку ко второму. Оборачивается к нам.
– Ну чего смотришь? – говорит он Пашке. – Давай за шлемом дуй, – и берет второй провод свободной рукой.
Раздается щелчок. Гоша дергается несколько раз, открывает рот, словно пытаясь что-то сказать. Волосы его, обычно прилизанные, вдруг поднимаются, словно по команде. От них идет дым. Гоша стоит и держится за провода, не в силах отпустить их. Потом обмякает и падает на крышу. С губ его стекает густая белесая слюна. Я прыгаю вниз прямо на землю, рискуя сломать ногу, приземляюсь не очень удачно, падаю на бок, поднимаюсь и бегу. Возле калитки останавливаюсь и оборачиваюсь. Гоша лежит не двигаясь. Пашка копошится рядом, потом достает что-то из Гошиного кармана и прыгает вслед за мной. Подбегает к калитке. В его руке финка.
– Вот… выиграл, – радостно улыбается он, поравнявшись со мной, и нажимает на кнопку. Лезвие выскакивает.

– Через забор ты полезешь, – объясняет мне Пашка. – Я тебя с этой стороны подсажу, на стене возле забора вон уступы, на них ногу поставить можно. А на той стороне вдоль забора бочки с эфиром стоят. Там ты повиснешь на заборе и спрыгнешь сразу на бочки. Ну а с бочек на землю.
– А ты? – спрашиваю я. – А ты что, не полезешь?
– Я – нет, – отвечает Пашка, – я на стреме буду. – Вдруг пойдет кто мимо, услышит, милицию вызовет. Тогда нам кранты. Я сторожить буду. Если кого увижу, свистну тебе, ты сразу за бочку прячься. Если потом свистну два раза, то, значит, все хорошо, можно продолжать. Вот бутылки, с утра еще схоронил, – он вынимает из-под кустов две пустых с водочными этикетками. – Это отдельно, –  протягивает мне пластмассовые пробки, – не потеряй.
– Может быть, не будем? – пытаюсь отговорить его я.
– Струсил, – удивляется Пашка, – не трусь, все нормально будет. Я, когда первый раз в форточку лез, тоже немного трусил. А потом перестал. Воровать не страшно. Не бойся. Я рядом. Пацаны друзей не бросают. Особенно в беде. Помнишь, что Виктор Степанович говорил?
Начинает темнеть.
– Давай, – толкает меня Пашка, – залезай на закорки, потом вон туда ногой, где кирпича в стене нет.
Я залезаю. Пашка маленький, но сильный. Я стою на его плечах, держусь вытянутыми руками за край забора. Поднимаю левую ногу. Один уступ, второй, немного подтянулся, еще чуть-чуть. И вот я наверху. Забор деревянный, новый, весь в занозах. Острые края врезаются мне в ноги – надо было надеть длинные штаны. Темно, ничего не видно. Где-то там подо мной бочки с эфиром. Я возьму немного эфира, и мы отправим Шарика на Луну. Я прыгаю вниз. Падаю, разбиваю в кровь колено. Бочек нет. Пашка шепчет с той стороны забора: держи – и подсовывает мне бутылки сквозь щель. Колено болит, я чувствую, как течет по ноге кровь. Хватаю бутылки, прижимаю их к себе. Где бочки с эфиром? Где? На улице стемнело, ничего не видно. Я слышу шорох, звук открываемой двери. Щелчок – включается свет, он заливает собою весь двор. Я на секунду зажмуриваюсь, а потом, когда открываю глаза, вижу стоящую в метре от меня собаку, а поодаль мужчину с бородой. Собака рычит, готовая броситься в любой момент. В руках у мужчины ружье.
– Фу, Жиган, – кричит бородатый на собаку, – фу, ко мне!
Пес неохотно отворачивается от меня, подходит к хозяину и ложится рядом.
За забором слышны быстро удаляющиеся шаги. Это убегает Пашка.
– Не стреляйте, дяденька, пожалуйста, – прошу я.

На электрической плитке закипает чай. На столе варенье и сушки. И два стакана с подстаканниками. На обоих написано – «Дяде Ване от сослуживцев». Жиган в углу, уткнулся мордой в лапы, смотрит на нас. Дядя Ваня макает вату в пузырек с прозрачной жидкостью и прикладывает к моей окровавленной коленке. Я вскрикиваю от неожиданности. Больно.
– Потерпи, сейчас все пройдет, – он отводит руку с ватой в сторону и дует на рану. Кровь перестает течь.
– Это эфир? – спрашиваю я.
– Что? – не понимает дядя Ваня. – А! Нет! Это перекись водорода. Она в аптечке у нас, чтобы кровь останавливать, если вдруг порежешься.
– На ней можно улететь на Луну… ну вместо топлива?
Дядя Ваня разводит руками: 
– Нет, нельзя. Для ракет нужна специальная смесь… так и называется – ракетное топливо. На перекиси водорода никуда не улетишь.  Эфир у нас есть, конечно, – продолжает он. – Немного совсем. Эфир в медицине применяется для наркоза. Ну, ты таких слов еще не знаешь, наверное. Это когда нужно спать и ничего не чувствовать. Тогда человеку эфиром дают подышать. Он засыпает сразу, а ему в это время, например, аппендицит вырезают. Удаляли тебе аппендицит?
Я мотаю головой. Нет. 
– Обманул меня, значит, Пашка, – шепчу я.
– Что? – переспрашивает дядя Ваня, – громче говори, я уж немолодой, глуховатый.
Я мотаю головой… нет-нет, ничего.
– За эфиром значит лез. Сам, что ли, придумал про него? Или научил кто?
– Сам, – отвечаю. Вру, краснею. Опускаю голову вниз.
Дядя Ваня машет рукой.
– Маленький ты еще. Врать не умеешь. Ну да ладно… пойдем-ка, домой тебя провожу, поздно уже, родители поди волнуются, найти тебя не могут. Только вот что, – он садится возле меня на корточки, берет за плечи и смотрит в глаза: – Врать нельзя. И воровать тоже. Пока маленький, запомни это и живи всегда так. А когда повзрослеешь и если захочется жить иначе, вспомни меня и слова мои: не врать и не воровать. И сразу станет легче. А то, что друзей не выдаешь, это, конечно, правильно… хотя… Пойдем, Жиган, гостя проводим.
Мы выходим во двор, дядя Ваня открывает ключом калитку в заборе. Августовские вечера прохладны. Я смотрю в окно Пашкиной комнаты, там колышется занавеска – Пашка подглядывает. Я тебя не выдам, не бойся. Друзей не выдают. И не бросают. Никогда! Помнишь Виктора Сергеевича? Навстречу мне бежит мама. Жиган приветливо машет ей хвостом.

Звенит звонок. Мы сидим за партами. Первый урок – литература. Вероника Степановна уже на своем месте.
– Откройте четырнадцатую страницу, – говорит она. 
Я достаю из портфеля учебник. Скрипит дверь. В кабинет входит директор школы. Мы поднимаемся. 
– Здравствуйте, Алевтина Петровна! 
Рядом с нею высокий парень. Поношенная школьная форма, нечесаные волосы, жесткий колючий взгляд, веет холодом. Парень смотрит на нас нагло, с усмешкой. В руках у него сырая картофелина. Он перекидывает ее из одной руки в другую.
– Здравствуйте, ребята, садитесь, – отвечает директор, – это ваш новый ученик, Павел Ковалев. Он… – директор делает небольшую паузу, словно вдруг смутившись, и продолжает: – Павла перевели к нам из другой школы, раньше они жили в нашем районе, а восемь лет назад переехали. И вот снова вернулись. Павел там остался на второй год и будет теперь учиться у нас.
Павел ухмыляется: 
– Третий….
Директор поправляется: 
– Да-да, извини, Ковалев, я не нарочно… на третий, – и продолжает: – Прошу всех помогать вашему новому однокласснику. Ему нужно подтянуться по многим предметам. И по поведению. Особенно. На-
деюсь, вы поможете Павлу закончить восьмой класс и решить, учиться ли ему дальше в нашей школе или уходить в ПТУ. Вероника Степановна, продолжайте.
Вероника Степановна показывает Павлу на парту в ряду у окна. Та свободна. Вообще-то на ней обычно сидит Зуев. Но сегодня Зуев хворает. Павел садится на стул, кладет на свои колени картофелину и поворачивается лицом к окну. За окном осень. Еще все зелено, но через две-три недели трава в школьном саду пожухнет и покроется желтым ковром.
– Саша, – вдруг обращается ко мне Вероника Степановна, – у новенького нет учебника. После уроков мы соберем для него все необходимое в библиотеке, а пока дай ему свой. А вы с Лидой поработаете сегодня на уроке по ее учебнику.
Я беру книгу, встаю из-за парты и иду к Павлу. Иду медленно, не торопясь. Он поднимает глаза и смотрит на меня. Я вижу, как тухнет его наглый взгляд и с лица сходит усмешка. Павел весь съеживается и неожиданно превращается в Пашку, маленького, узкого, худого. Словно не кормили его совсем. Привет! Ты вспомнил меня, Пашка? Вижу, вспомнил. Пашка! Друзей нельзя бросать. Это тебе говорил Виктор Степанович. Никогда. А ты тогда забыл. Как же так!
Я кладу свой учебник на его парту и открываю на четырнадцатой странице…

Олег МАКОША

Родился в 1966 году в Горьком. Работал слесарем в трамвайном депо,охранником, строителем, заведующим гаражом, консультантом в книжном магазине.
Лауреат премии журнала «Флорида» 2012 года. Живет в Нижнем Новгороде.

НОРМА ЖИЗНИ

Надеть носки теперь целая история.
Пойти, взять, стоя натягивать уже трудновато, значит надо обрести место, где присесть. Закинуть ногу на ногу, натянуть один, переменить ноги – другой. Ни моральных, ни физических сил нет. 
Особенно моральных – вот что скверно.
Да и носки уже протерлись на пятках, просвечивают. 
Надо бы новые, а где их взять?
В магазине? Это понятно. 
А зубы? В том плане, что их тоже приходится каждый божий день чистить. Или бриться. Вы хоть представляете, какое это вечное занудство – бритье? И выхода нет, если плюнуть на все и ходить как Робинзон Крузо, люди шарахаются. И то сказать, старый, страшный, заросший. А если брить налысо: голову, бороду, усы и брови, так ведь отрастает обратно. Причем с огромной скоростью. И в неожиданных местах. А до того как отрастет, лицо напоминает противогаз неестественного телесного цвета.
Допустим, одноклассника встретил в магазине, говорит, сразу узнал, с пятисот метров – лысина аж сверкает. И снимает бейсболку, под которой точно такая же бритая блестящая башка. Слышал, уточняет, Густав от рака умирает? – Нет. – Нет? – Нет. – Умирает. Рак. Если что, я тебе позвоню, вместе сходим. 
И дальше намеревается бежать.   
Даже отреагировать не успеваешь. Хотя какая тут реакция – смерть как норма жизни. Возраст, нездоровый цинизм, туда-сюда. И все больше нравятся старые фильмы с молодым Джеки Чаном. 
Или новые со старым Аленом Делоном.
Или…
Понятно, в общем.
Пантелей же вышел в свой ежедневный проход по магазинам. Пантелей относительно молодой пенсионер. Говорит, мы как будто с войны вернулись живыми, имея в виду общую молодость в девяностые. 
У Пантелея есть пара-тройка квартир, которые он сдает. Как они ему достались – история темная. Со счастливым концом. Для Пантелея. 
Еще у Пантелея есть жена-юрист, и нет автомобиля, потому что он отказался от машин по причине экономии. Рассказывает, сам посуди, любая поломка, ремонт от десяти тысяч рублей. Допустим, боковое стекло до конца не закрывается или еще чего. У меня же все машины дорогие были: «Ауди», «Мерседесы» и итальянские, ты же помнишь. 
А женился по расчету и очень доволен.
Так что там рак?
Началось с простаты, а теперь метастазы добрались до позвоночника. 
Жуть.
Он тоже из девяностых, Густав. Талантливый спортсмен. Стоял с другой стороны баррикады от Пантелея. Если основная масса мастеров спорта пошла в бандиты, то этот в милиционеры. Когда, уже ближе к нулевым, сложилась нехорошая ситуация с мертвым водителем трейлера, помог разделаться с ней чисто и без потерь. Хороший парень. Старое знакомство.
Да и не виноват был никто, водитель сам упал и головой ударился о бетонную рампу склада. 
Пьян был. 
Это – норма. 
Могли бы, конечно, помотать нервы, но приехал он, Густав, и все обошлось – «с моих слов записано верно». 
Хороший парень. Это точно. 
Пантелей переходит дорогу и направляется к трем серым одноподъездным кирпичным девятиэтажкам, в одной из них у него сдаваемая двухкомнатная квартира, хочет то ли проверить, то ли получить плату. Он получит. Пантелей всегда получает, что хочет. Рассказывали, даже в лагере, где отсиживал свою законную пятилетку.
Как же Густав?
А чего – сидит дома, ни с кем видеться не желает, Лариска его совсем озверела, орет: все сволочи, а я так считаю, что из-за нее… Если бы не она, Густав бы не заболел. Он же добрый, а она злая, тут то на то нашло, и зло победило. Добро защищаться не умеет, оно считает, что все кругом – добрые. А зло наоборот, что все козлы. Вот сам и посуди… 
Пантелей все-таки переходит дорогу.
На той стороне оборачивается и кричит, надо бы увидеться… ага… вместе сходим.
Мы с ним однажды в аварию попали – наша белая «жига-девятка» (или это был серый «Форд Скорпио»?) лоб в лоб с КамАЗом, чудом только живы остались. 
Пантелей потом долго ходил на каких-то дюралевых покоцанных костылях, одолженных в тридцать шестой больнице у матери общего кореша Чики Зарубина, а я нет. 
Я отделался легким испугом.

ВЫЖИВАНИЕ КРЕСТИКОМ 

Сергей Алексеевич Ано сидел дома и маялся.
У него было состояние душевного дискомфорта, боли, сродни тяжелому похмелью, когда умом понимаешь, что надо перетерпеть, переждать, и пройдет, а никаких сил нет. Удивительно. Не пьет человек восемнадцать лет, и вдруг вернулись подзабытые ощущения.
Может, попробовать, как тогда?
Опохмелиться.
Он выдавил из себя улыбку – где-то читал, что просто приведение лицевых мышц в состояние улыбки помогает улучшить настроение.
Не помогло.
Может быть, еще надо?
Улыбается. 
Чем опохмеляются от душевной боли? Правильно, душевным же разговором с близким другом.
Сергей Алексеевич взял в руку мобильный телефон и начал листать список абонентов.
Так, этот друг неблизкий.
Этот не друг вообще.
Этого сто лет не слышал, нечего и начинать.
Этого бы за руку и в музей.
В результате недолгого просмотра списка выяснилось – близких друзей нет. Умерли близкие друзья. В буквальном смысле слова.
Скончались. 
О дамах можно даже не заикаться. Сергей Алексеевич упертый однолюб. Потому что изменить жене – это все равно что изменить отчизне.
Что получается?
Сергей Алексеевич Ано – тотально, но не трогательно одинокий человек. Если не делать хорошую мину при плохой игре. 
У них, у рожденных для тотального одиночества, как у алкоголиков, можно растянуть ремиссию до конца жизни, а можно на пару лет. То есть алкаш не пьет год, два, двадцать, а потом срывается в запой. И они живут с кем-то год, два, двадцать, а потом срываются. В пропасть одиночества. От которого не спастись. На роду написано. 
Я даже знаю, как определить, родился ли человек одиноким, или все можно переиграть. У одинокого вид грибника, случайно вышедшего к людям после многочасового блуждания по лесу в состоянии потерянности. Естественно, с пустой корзиной. Максимум пара сыроежек. Ну, может быть, пяток. 
 А жена от него однажды ушла, от Сергея Алексеевича. Ночью. То есть он вернулся ночью, а ее нет. Даже не так, это он ее ночью ходил искать. Взяла, понимаешь, моду исчезать под вечер. Вдруг встанет и убежит, на все вопросы отвечает: по делам. Сергей Алексеевич 
подумал было, что на тайное свидание к любовнику, но устыдил себя и мысли эти отбросил.
Друзья потом (неблизкие) объяснили, что зря отбросил, так и было – 
к любовнику. Друзья опытные, разбираются. 
Сергей Алексеевич, когда после ее ухода все открылось, был поражен в самое сердце.
Как же так, вопрошал он окружающее безмолвствующее пространство, она говорила, что любит меня. Буквально еще на прошлой неделе! А сегодня уже с другим. Живет с ним, то есть разговаривает, ест и спит. (Ано перечислил самые важные элементы совместного проживания.) Обсуждает последние события в мире. Значит, смотрит телевизор. И подруги к ней приходят. Это почему-то больше всего расстраивало товарища Ано. 
Раньше к ним ходили.
А теперь – к ним. 
Как же все это быстро. У женщин. Сегодня любит одного – тебя, завтра другого – не тебя. Раз – и все.
Сергей Алексеевич вздыхал и шел пить воду на кухню.
А вчера вообще случилось нечто из ряда вон.
Раздался звонок мобильного телефона. Сергей Алексеевич ответил. А оттуда мужской разумный голос, объясняет: понимаете, этот телефон, сам аппарат в смысле, с которого я звоню, забыли у меня в магазине. 
– А? – ничего не понимает Ано. 
– Понимаете, – продолжает голос, – меня зовут Стив Никитин, и у меня свой магазин автозапчастей. Одноименный. Так вот, кто-то забыл на прилавке телефон, я полистал список номеров и нашел одни под названием «жена», по нему и звоню. 
– Кому? 
– Вам, получается. 
– Так это ошибка. 
– Ну естественно.
Отбой.
Ничего себе, думает Сергей Алексеевич Ано, и тут соображает, что в руке у него телефон жены. Она его проморгала во время внезапного исчезновения. То есть это не ее основной телефон, а второй, который только для своих. По первому она по работе разговаривает, жена у Сергея Алексеевича – психолог, а по этому – только с близкими.  
Но он-то свой мобильник нигде не оставлял. Тем паче в одноименном Стиву Никитину магазине.
Да…
Сергей Алексеевич садится на кухонную табуретку и думает, какие еще сегодня его ждут открытия.
Понятно, что неприятные, но какие?
Уволят из института? Заболеет старенькая мама? Прольют верхние соседи? Убьют в подворотне юные и красивые бандиты?  
Но он нашел способ и защиту.
Он теперь – будет выживать крестиком.
Нет, это не ошибка, именно – выживать. Достает крестик из ворота рубашки и сжимает в руке.
Таким способом…
Вроде помогает.

Поэзия

Галина БУЛАТОВА

Родилась в Нижнем Новгороде, окончила Самарский институт культуры. Работала в системе детских и школьных библиотек г. Тольятти. 
Поэт, переводчик. Редактор-составитель более двух десятков изданий, в том числе книг поэта XVIII века Гавриила Каменева, казанского поэта-шестидесятника Ивана Данилова, сборника современной поэзии  «Казанский объектив-2015». Организатор поэтического турнира «Птица» (с 2013 года), автор сетевой поэтической антологии «Библиолит». Стихи переведены на сербский язык.
Живёт в Казани.

МЕЖДУ ЭТИМИ БЕРЕГАМИ 
ПРАЩУР МОЙ РАЗЖИГАЛ КОСТРЫ...

Таблички синие причудливо мешая

Где майский Бор полощет даль 
За Красной Горкой,
Дают младенчеству медаль 
За город Горький.

Качает ласково у Лыскова водица,
Чтоб до Макарьева дойти и воротиться.
А там зефиры куполов – тебе гостинец.
Кто воротился, назовётся Воротынец.

Идёт родимое, да вспять, 
Оброк взимает,
Ершистый Су́ндовик опять 
Мосты ломает.

По бездорожью, по песку до Сельской Мазы
Возили ЗИЛы и чумазые УАЗы.
Но был так светел уголок и ласков слишком,
Что назывался он не Яром, а Яришком.

Опять зовут к себе пожить 
Валки, где волки,
И шустро Керженец бежит
До самой Волги.
Ступая в след, созвучно папиной походке,
Ищу не отдыха себе – ищу Работки.
И вот когда земля в ногах задышит чаще,
Внезапно Выползово выползет из чащи. 
Я здесь, живая, во плоти, 
Промолвлю тихо:
Хотя б пушинкой прилети, 
Перелетиха!

Таблички синие причудливо мешая,
Со мной в лото играет девочка смешная
С далёкой улицы того, кто всех живее, – 
Она жила когда-то здесь и не жалеет.

Поэзотерика

Если к нежности апреля
мы добавим силу солнца,
соки трав, цветов, деревьев,
шум дождя, тумана шёпот,

то получим женский облик,
силуэт, летящий оттиск,
семь цветных полос на небе,
предысторию порыва...

Заверните в лист берёзы
дождевые три алмаза,
восхититесь цветом яблонь,
до поры плоды таящих,

поделитесь с нимфалидой
предвкушением сирени,
обещайте послезавтра
непременно стать счастливой...

Нежному Нижнему – из Казани

Скоро зима. Я давно безнадёжнейший мистик:
Всё превратится в золу и рассыплется в прах.
Снег с аппетитом глотает зелёные листья –
Те, что ещё не успели увянуть в садах.

Но ведь и я ничего рассказать не успела –
Осень в своей кочегарке поэзы сожгла…
Жёлтый, зелёный и красный венчаются белым,
Господи, как же корона твоя тяжела.

Пухнет земля, прирастая опавшей печалью –
Плотью и кровью кленовой, костями ветвей.
Всё породнится с подземною речкой Почайной
И обернётся ночною Покровкой твоей.
Мир, златоустым и трепетным некогда слывший,
Сжался сегодня до вороха жалких листов…
Колокол нашей Варваринской будто бы слышал
Нижегородской Варварской потерянный вздох…

Сызрань

Сызрань – сыздавна, сызмала, сызнова…
Деревянное кружево крыш…
Кисть берёзы окошки забрызгала,
У которых с восторгом стоишь –

Человечишко перед вершинами –
Лепотою высокой объят.
Бирюзовая арка с кувшинами,
Где былое, как вина, хранят.

Сызрань – сызнова… Бросит украдкою
В Крымзу солнце – сверкают круги –
И протянет с кремлёвской печаткою
Пятиречье, как пальцы руки.

Сызрань – сыздавна, сызмала, сызнова
Белой птицей уходит в полёт
И, мелодию вечности вызная,
На земле в красном камне поёт.

То светло, виновато печалится,
Не скрывая морщин на челе.
И берёза в окошке качается:
Удержись, утерпи, уцелей!..

Жив лишь только молитвами деревца
И, быть может, отвагой своей,
Там балкон до последнего держится
С благородством купецких кровей.

Волга, Вятка, Ока и Кама…

Волга, Вятка, Ока и Кама – вот четыре родных сестры. 
Между этими берегами пращур мой разжигал костры. 
Волховал, приготовясь к севу, и поглаживал оберег, 
Чтоб вовек родовое древо пило воду из этих рек. 
Чтобы бьющийся слева бакен направлял бы уключин скрип 
И горел бы огонь прабабкин и прадедов на спинах рыб. 

...Начинала цвести ясколка, разливался в лугах апрель, 
Лучше няньки качала Волга лодку – мамину колыбель. 
Знали слово «война» с пелёнок, но хранил беззащитных Бог, 
И от «воронов» да воронок он судёнышко уберёг, – 
Только омуты да стремнины, но недаром родня ждала: 
Скоро доктором станет Нина, будет новая жизнь светла. 
...Вечный зов соловьиной Вятки, зачарованный край отцов: 
Здесь писал угольком в тетрадке душу русскую Васнецов. 
Здесь грозила судьба расстрелом в сорок первом за колоски... 
По сестрёнке, навеки в белом, плакал Ванечка у реки... 
И остались они живые, целых пятеро, мал мала... 
Славный врач из Ивана выйдет, будет новая жизнь светла. 

...Первый скальпель, уколы, грелки и родительский непокой: 
Это я родилась на Стрелке, между Волгою и Окой. 
Если есть у свободы запах, это запах родной реки. 
Напиши-ка, смеялся папа: наши с Вятки-де вы с Оки. 
Вслед за мамою ехал Грека через реку, а в реке рак, 
И молочными были реки, и кисельными берега... 

Утка в море, хвост на заборе, Волга зыбает корабли, 
В Жигулях Жигулёвским морем нарекли её журавли, 
Натянув тетиву рассвета на Самарской Луки изгиб, – 
Это красное пламя ветры зажигают на спинах рыб, 
Это посвист далёкой Стрелки, что почувствовал печенег 
По вибрации крупных, мелких – всех впадающих в Каму рек. 

«Ты – река! И теперь ты – Кама!» – крикнут белые берега. 
Может, это такая карма? Может, это одна река? 
Может, это игра течений? Может быть, по воде круги – 
Многоточия изречений той одной, родовой реки? 
…Волга, Вятка, Ока и Кама, – и щепотью ведомый перст 
На груди четырьмя штрихами, как судьбину, выводит крест.

Из будущих книг

Андрей ГЕЛАСИМОВ

Родился в 1966 году в Иркутске. Окончил факультет иностранных языков Якутского государственного университета и режиссерский факультет ГИТИСа. Кандидат филологических наук. Работал доцентом кафедры английской филологии Якутского университета, преподавал стилистику английского языка и анализ художественного текста. 
Автор повестей и романов «Жажда», «Рахиль», «Год обмана», «Степные боги», «Дом на Озерной» и др. Лауреат ряда престижных премий: им. Аполлона Григорьева, журнала «Октябрь», «Студенческий Букер», prix de la Découverte au Salon du livre de Paris, «Национальный бестселлер». 
Живет в Москве.

РОЗА ВЕТРОВ
Фрагменты из романа 

1

В Смольном после отъезда императрицы приключился форменный переполох. Начальница института вызвала к себе милейшую Анну Дмитриевну. Милейшая Анна Дмитриевна вызвала младших инспектрис. Младшие инспектрисы вызвали классных дам. И только одни классные дамы не вызвали никого, потому что воспитанниц решено было оставить пока в неведении.
Милейшая Анна Дмитриевна предложила некоторое время держать в секрете грядущий прием, поскольку воспитанниц, особенно если надлежащим образом их не подготовить, подобная новость могла «смутить». Произнося это слово, она с большим значением посмотрела на занимавшую вот уже почти семь лет пост начальницы института Марию Павловну, и та сразу с ней согласилась. Эти семь лет давали Марии Павловне то преимущество, посредством которого она могла избежать неприятных ошибок, неминуемых при меньшем опыте руководства одним из самых необычных учебных заведений Российской империи. Девочек обучали по большей части либо дома, либо нигде, поэтому, собрав их в таком количестве в одном месте, любой состав педагогов рисковал однажды столкнуться с тем же примерно явлением, какое повергает в трепет жителей приморского селения, застигнутого врасплох гигантской волной. По отдельности каждая из маленьких волн – это лишь радость для глаз и ещё один повод восхититься совершенством вселенной. Однако стоит им по известной одному океану причине совпасть в своём ритме, обратившись в единое беспощадное целое – и участь несчастных на берегу останется лишь оплакать. За семь лет своего напряженного труда Мария Павловна выучилась уважению к этой дремлющей до поры до времени могучей девичьей силе и знала, что волна должна просто идти за волной.
Сейчас важно было не встревожить воспитанниц, потому что в Смольном за долгие годы сложился близкий к религиозному культ семейства Романовых. Все, что касалось великих князей, княжон и даже отпрысков от морганатических союзов, обретало в стенах института черты божественной избранности, осенявшей воспитанниц волнующим и до головокружения сладостным чувством если не принадлежности, то уж во всяком случае той близости к венценосцам, на которую не могла рассчитывать ни одна обыкновенная девушка извне. Когда же речь, как теперь, шла о самых близких членах семьи императора, от воспитанниц можно было ожидать каких угодно эксцессов. Прежде доходило даже до воровства с тарелок и порчи верхней одежды. Трофеи потом засушивались до состояния мощей, либо пришивались к изнанке собственного платья и в любой момент были наготове, чтобы насмерть сразить всех жалких и никчемных особ, подобным сокровищем не обладавших. Прежняя начальница института передала Марии Павловне в своё время сведения о четырёх как минимум попытках самоубийства среди воспитанниц, причиною коих была единственно упущенная возможность хоть что-то стащить с тарелки зазевавшегося сына, брата или дочери государя. Почившая восемнадцать лет назад матушка нынешнего, как, впрочем, и предыдущего самодержца российского знала об этой страсти смолянок, а потому, собираясь в гости к своей лучшей (после княгини Ливен, разумеется) подруге Юлии Федоровне Адлерберг, которая была тогда начальницей Смольного, непременно одевалась в шубу самой на тот момент нелюбимой из своих фрейлин, после чего невинно улыбалась, когда возвращала истерзанную девицами вещь её опечаленной хозяйке.
– Девочкам пока ничего не говорить, – твердо повторила милейшая Анна Дмитриевна, и все три сидящие перед нею за партами младшие инспектрисы кивнули в ответ как одна. – Господи, там ведь еще эти мальчики будут из Морского корпуса... А у них военная форма... Ума не приложу, как нам быть! Ну да ладно, известите пока классных дам. Я сама составлю список участниц.
«Милейшей» Анну Дмитриевну называли в институте все – от начальницы до самой последней пепиньерки. Сложилось это не в силу душевных свойств, дарованных ей от природы, а по причине большого количества племянниц. Шесть из них ее стараниями содержались и обучались в Смольном на казенный счет, и потому буквально с каждым сотрудником института она была сердечна и мила до невозможности. Временами ей хотелось, конечно же, придушить иную из своих нерадивых коллег, но старшей племяннице Елене уже исполнилось двадцать, и чтобы сделать ее не очень заметной среди тринадцатилетних девочек ее класса, Анне Дмитриевне приходилось использовать все имеющиеся в ее распоряжении прекрасные струны своей души.
Уже к вечеру того дня, когда императрица нанесла свой визит в Смольный, всем в институте стало понятно, что новость о грядущем приеме утаить от воспитанниц не удалось. Попытки уберечь их от волнений были изначально обречены на провал. Обостренное почти тюремным положением чутье этих девочек безошибочно подсказало им – 
государыня просто так не приедет. У такого события должна быть причина, при этом очень весомая, а значит, готовится что-то крупное. И в этом непременно примет участие императорская семья.
За обедом предположений было высказано так много, а еды по причине постного дня было так мало, что даже привычные к многолетнему недоеданию старшие девушки испытывали головокружение. День по расписанию был «французский», однако уже к середине до невозможности скудной трапезы все наперебой говорили только по-русски. В самом начале спора они еще нервно передавали друг дружке большой и уродливый язык, вырезанный из картона для тех, кто осмеливается нарушать правило, однако после второй или третьей девушки, которая послушно повесила его себе на шею, они просто сжимали его в руке, а затем и вовсе затолкали куда-то под стол.
– Нас повезут во дворец, – бормотала, закатывая глаза, неестественно бледная княжна Долицына. – Вот увидите! Мне давеча папенька намекал.
Большинство остальных девушек тоже не сияли румянцем, но в их случае бледность была результатом натурального течения жизни, приключившейся с ними по воле их бессердечных родных. Они плохо ели, редко бывали на солнце, мало гуляли и много грустили, тогда как дочь князя Долицына и светлейшей княжны Суворовой грустила в основном только для виду. Питалась она отдельно от всех и весьма обильно, а лицо густо покрывала белилами, чтобы не выделяться среди однокашниц. Чувство меры, впрочем, всегда подводило ее, поэтому она выделялась в другую сторону – гробовщик, ненароком заглянувший на занятия в Смольный, наверняка счел бы ее своим скорым клиентом.
– Никуда нас не повезут, – отвечала ей княжна Утятина, и в голосе ее больше слышалось раздражение, чем несогласие.
Отец этой худой зеленоглазой девицы тоже был князем, но не генерал-майором, как у Долицыной, а только прапорщиком. Однако этот привычный для нее жизненный перекос на чужую сторону сейчас полностью затмевался тем, что увлеченная общим порывом Долицына явилась обедать со всеми. По мнению охваченной ревностью княжны Утятиной это было нечестно. Порыв принадлежал тем, кто жил общей жизнью, а раз уж кто-то питается отдельно, то пусть и не вмешивается, и так ведь все знают, кто в этом выпуске окончит с екатерининским шифром. Материального выражения все эти чувства, разумеется, не находили ни в словах, ни в поступках, но молчаливо при этом сильно имелись в виду. То есть если княжна Утятина и называла княжну Долицыну «бессовестной душечкой» или того хуже – «душечкою поганой», то происходило это исключительно в глубине ее маленького сердца, расстроенного общей несправедливостью жизни, а также наличием обязательных постных дней в Смольном по средам и пятницам – 
даже когда у всех остальных православных никакого поста нет.
Почти все девушки за столом так или иначе принимали участие в этом треволнении – одни множили версии грядущего, другие с головой бросались в омут конфликта двух княжон, становясь либо «утятинками», либо «долицынками» – и только одна маленькая блондинка 
с правильными чертами лица и выразительными голубыми глазами сосредоточенно ковыряла вилкой кусок отварной рыбы, прозванной вечно голодными смолянками «мертвечиной». Временами, когда высказывалась какая-то уже совсем очевидная глупость, ей не удавалось сдержать улыбку, однако взгляд ее при этом оставался таким же сосредоточенным, отчего и внешнее и внутреннее существо в ней делилось ровно напополам. Эта девушка умела быть сразу двумя девушками – очень серьезной и той, что смеется.
– А почему Катя Ельчанинова все время молчит? – с вызовом вдруг сказала княжна Долицына, заметив ту самую улыбку после своего очередного и на сей раз уже совершенно бредового предположения.
– Я не молчу, – ответила блондинка. – Я слушаю.
– А это два разных дела?
– Да, – Катя с уверенностью кивнула. – Молчат, когда сказать нечего или когда мнением других не дорожат. А слушают, когда интересно.
– И что же вам интересно? – с подозрением нахмурила бровки княжна.
– Всё, – пожала плечами Катя. – Мне вообще всё в жизни интересно.
К своим пятнадцати нежным и отчасти печальным годам Екатерина Ивановна, как любил называть ее в детстве недавно умерший батюшка, знала о себе немного – туманным оставался для нее собственный характер и устремления, сильный она человек или слабый, красивый или же нет и на что ей рассчитывать дальше. Все это пребывало пока в смутном и таинственном состоянии, но в одном своем качестве она уже теперь была уверена наверняка. Катя знала, что она другая. То есть она, конечно, не сомневалась, что она такая же девочка, как и все остальные воспитанницы Смольного, и что ее ожидает примерно такая же судьба, однако в чем-то существенно важном она от них отличалась. Ее, к примеру, не замечали дурные люди. Классная дама, пришедшая к ним около года назад и в первые же дни определенная всеми воспитанницами как существо самое неприятное, была крайне удивлена, обнаружив Катю среди своих подопечных через несколько месяцев после своего появления в институте. Она буквально не видела ее более полугода. Смотрела на Катино лицо, на ее платье, на безукоризненный передник и вместо всего этого видела пустой стул. То же самое происходило во время свиданий с родителями. Некоторые из них пытались даже пройти сквозь нее, считая, что перед ними ничего нет, и всякий раз после таких происшествий она узнавала об этих людях что-нибудь стыдное. По ночам девочки в дортуарах испытывали иногда особенно острое одиночество и в такие моменты могли шепотом рассказать о своих родителях такое, о чем при дневном свете у них бы вряд ли повернулся язык.
Сознавая свою странность, Катя и в институтском быту не вела себя как остальные воспитанницы. Многолетние традиции Смольного совершенно не коснулись ее. У Екатерины Ивановны, к примеру, напрочь отсутствовал предмет обожания, который просто обязана была избрать себе каждая смолянка, переходившая в старший класс. Ни император, ни учителя, ни классные дамы не стали для нее «божеством», чьи инициалы она должна была повсюду вырезать ножиком или выкалывать булавкой. Она не проходила через ритуальные мучения, чтобы оказаться «достойной» своего предмета, – не ела в знак любви к нему мыла, не пила уксус, не пробиралась по ночам в церковь и не молилась там за него, не чинила никому перья, не дарила бесконечных подарков, не шила тетрадки – словом, жила какой-то совершенно неправильной и непонятной здесь жизнью.
Все эти странности происходили с нею по причине абсолютно недетского и как будто скрытого от остальных понимания того, чем на самом деле являлись воспитанницы Смольного института. Почти каждая девочка, живущая тут, была не нужна своим родным. У одних, как у Кати, родители давно жили врозь. Других, как княжну Долицыну, поместили сюда от неловкости перед обществом, потому что мама ее была вовсе не княгиня, а тоже княжна. Третьих по смерти родителей просто-напросто некому было кормить, и только совсем небольшой отряд четвертых пребывал здесь в полной гармонии, поскольку происхождение их было столь невысоким, что сам статус «благородных девиц» уже являлся для них главной наградой в жизни. Приличное общество, производившее на свет этих девочек, рассматривало их по той или иной причине как побочный продукт и ровно поэтому полагало, что, в отличие от их сверстниц более чистой породы, предназначенных для дальнейшего ее улучшения, этим вполне можно было дать образование. Оно, с одной стороны, служило подспорьем для них, чтобы выжить, а с другой – помогало понять и принять тот очевидный для просвещенного человека факт, что главные роли в обществе теперь не для них.
Иван Иванович Бецкой, стоявший у истоков Смольного, сам был внебрачным ребенком, и, если бы не принадлежность к мужескому полу, он с легкостью мог разделить безвестную судьбу большинства своих будущих протеже. Тем не менее жизнь его сложилась в итоге наилучшим для него образом, а суровый, почти казарменный быт воспитанниц института, возможно, и не был никоим образом связан с его личным желанием подвергнуть остальных незаконнорожденных, сирых и прочих беспомощных всем тем испытаниям, через которые в детстве пришлось пройти ему самому. Неизвестно, практиковались ли в кадетском корпусе Копенгагена, куда отправил его отец, утренние обливания ледяной водой и какая температура поддерживалась в комнатах кадетов зимою, но в Смольном девочки спали под тонкими одеялами при температуре не выше шестнадцати градусов, а воду для каждодневного обливания доставляли им в огромных бочках прямиком из Невы. В зимние месяцы служители с этой целью не давали замерзнуть широкой проруби рядом с институтом, и по ночам в дортуары долетало иногда влажное чавканье их топоров.
Вполне возможно, что Иван Иванович действительно был ни при чем. Многолетнюю пытку холодом могла ввести Екатерина II, надоумившая Бецкого в 1764 году основать «воспитательное общество благородных девиц». Известно, как она жаловала императрицу Елизавету Петровну за отнятого у нее тотчас же после родов сына и за душную ее заботу о нем. Государыня держала новорожденного Павла в колыбельке, обитой изнутри мехом чернобурой лисы, укрывать велела двумя одеялами, окна у него в комнате открывать не позволяла вообще. Екатерина заставала младенца мокрым от пота, вялым, плаксивым и красным. Малейший сквозняк приводил ко всем, какие только были возможны, простудам, и долгое время несчастная мать страдала от мысли, что сын ее – не жилец. Так она выучилась ненавидеть тепло, а девочкам в Смольном пришлось годами мириться с холодом.
Впрочем, на следующее утро после визита Александры Федоровны воспитанницы выстроились к обливанию без привычных жалоб, отнекиваний, отговорок и хмурых лиц. Все лица и личики, напротив, светились ожиданием чего-то удивительного и даже как будто волшебного, словно каждая из этих Золушек только что побеседовала со своей личной феей, и та уже рассказала про платье, про туфельки и про бал. Девочки в длинных ночных рубашках переступали босыми ногами по влажному кафелю, шушукались, по очереди подходили к бочке, зажмуривались, несильно вздрагивали и, получив на голову и плечи ковшик невской воды, спешили вернуться к подругам. Мало кто уходил переодеваться в сухое, поэтому очень скоро у выхода в коридор сделалась небольшая толпа из промокших и оживленно перешептывающихся наяд. Одни лишь «парфетки», целиком посвятившие себя достижению совершенства и не имевшие, следовательно, никакой возможности нарушать заведенный порядок, уходили с прямыми от злости спинками прочь, хотя остаться им, конечно, хотелось до слез и даже, наверно, еще сильнее.
В числе причин подобного энтузиазма была и стоявшая в Петербурге вот уже несколько дней теплая погода, из-за которой вода в Неве успела прогреться до необычного в мае состояния, почему бочка посреди умывальной комнаты не пугала никого так, как всегда, но все же главным поводом к ажитации среди девочек явилось другое. За ночь незримые институтские боги, поселившиеся в Смольном со дня его основания и неустанно заботившиеся о воспитанницах, успели довести до сведения всех и каждого истинную причину визита императрицы. Физически это проявилось в том, что кто-то, скорей всего, проболтался, а кто-то подслушал или одна из классных дам не удержалась и намекнула своим фавориткам – так или иначе к моменту утренних обливаний все уже знали о грядущем приеме в Смольном с участием воспитанников Морского корпуса и царской семьи. Девочки редко покидали институт, почти не видели посторонних, поэтому новость произвела тот примерно эффект, что бывает в казармах гвардии при объявлении войны, – все были в полном восторге.
Само возвращение средиземноморского отряда кораблей как непосредственный повод для надвигающегося великого события воспитанниц если и волновало, то далеко не в той степени, что мысли о кадетах и гардемаринах, а главное – о «божествах». У многих девочек имелся свой предмет обожания в императорском доме, и теперь все они страшно беспокоились на предмет собственного участия в приеме. Еще нужно было непременно обсудить, какое «божество» приедет, а какое нет, будет ли общий с гардемаринами танец, что приготовить «божествам» в подарок – словом разойтись они никак не могли. Выйти из умывальной комнаты и разделиться на свои отдельные жизни сейчас было равносильно для них святотатству – все равно что разрезать огромную и прекрасную картину великого художника на маленькие кусочки, а потом разнести эти фрагменты по своим классам и дортуарам, имея возможность любоваться крохотною частичкой того полотна, которое целиком созерцать они могли только все вместе.
Среди наяд в мокрых рубашках выделялась княжна Долицына. Рубашка ее была совершенно сухой, и она все никак не могла заставить себя встать под ледяной ковш. То и дело она становилась в очередь к бочке, а затем, приблизившись к ней, со вздохом разочарования отходила прочь. В обычный день она бы вообще сюда не зашла, но сегодня принять участие в обливании было необходимо. В институте княжна слыла «отчаянной», то есть такой, которая не соблюдает всех правил – может быстро пройти по коридору или громко разговаривать в классе, однако в свете грядущего события этот статус, ничуть не беспокоивший ее раньше, мог сильно ей навредить. В ближайшие дни начальница института должна была утвердить список воспитанниц для участия в совместном приеме, и не попасть в заветный список означало погибнуть.
– Хотите, я вам свою рубашку отдам? – предложила ей Катя Ельчанинова, отходя от бочки и заметив очередной маневр княжны. – Я могу еще раз облиться, мне не трудно.
Долицына с подозрением уставилась ей в лицо, но не обнаружила на нем следов насмешки. Ельчанинова смотрела на нее ровным открытым взглядом и, судя по всему, действительно предлагала помощь. С мокрых волос ее по щекам и губам красиво сбегали крупные сверкавшие капли.
– Благодарю вас, не стоит, – поджала губы княжна. – Мне надо самой.
– Как хотите.
Екатерина Ивановна кивнула и направилась к выходу. Она хоть и не была «парфеткой», задерживаться в умывальной комнате тоже не стала. Ей ничуть не хотелось шушукаться с остальными насчет приема. Ночью она видела дурной сон про каких-то туземцев и людоедов, пытавшихся ее изловить, отчего до сих пор чувствовала себя скверно, однако даже не это являлось причиной невольной ее отчужденности. По смерти батюшки ее все чаще тревожили мысли о будущем. До выпуска из института оставалось чуть более двух лет, и многое указывало на то, что матушка по состоянию своего здоровья тоже вряд ли дождется этого события. Из родных у Кати были еще дядя и сестра, но их собственное положение в обществе не позволяло увидеть в них жизненной опоры. Катя явилась бы для них обузой, а значит, рассчитывать в дальнейшем ей приходилось на одну лишь себя. На фоне подобных мыслей экзальтация девочек в умывальной комнате выглядела в ее глазах если не глупостью, то уж во всяком случае ненужной и вычурной наивностью.
В свою очередь, княжна Долицына, не бывавшая во всю свою жизнь даже одной секунды в состоянии наивности, уходить все же не спешила. Нынешней весной она дважды меняла свой статус «отчаянной» на положение «мовешки», то есть такой особы, для которой моветон – привычное дело, поэтому облиться сейчас ей надо было непременно. В марте она отличилась тем, что на общей молитве развязала банты на передниках у двух стоявших на коленях воспитанниц  младшего класса и связала их между собой, что привело в результате к падению, хохоту, крикам, слезам и неразберихе. В апреле классная дама застала княжну за порчей институтской Библии. Все места в Святом Писании, где упоминалась седьмая заповедь, были в Смольном тщательно заклеены полосками плотной бумаги, но Долицыной так хотелось своими глазами прочесть слово «прелюбодеяние», что она при помощи украденной из столовой вилки взялась отколупывать эти отвердевшие за долгие годы «фиговые листочки». При этом она почему-то не ограничилась одним экземпляром. До того как ее застали за актом непристойного вандализма, княжна успела расковырять восемь Библий. Очевидно, ей было важно донести слово Божье во всей его целостности до максимального числа воспитанниц.
Осенив себя крестным знамением и выдохнув, как будто собиралась шагнуть в прорубь, Долицына снова встала в конец очереди. Именно в этот момент за спиной у нее произошла самая безобразная за последние десять лет в институте сцена. Буквально в метре от княжны стояла одна из тех девочек, что упали не так давно на молитве из-за привязанных бантов. Глаза ее темнели двумя сгустками ненависти. Проходившая мимо этой девочки Катя, которая уже открыла дверь, чтобы выйти из умывальной комнаты, невольно задержала движение, поняв, что сейчас произойдет непоправимое.
Девочку с горевшими глазами, насколько помнила Ельчанинова, звали Даша. Она была дочерью известного поэта Тютчева и вместе со своею сестрой состояла в «сером» классе. Воспитанницы этой группы носили серые платья с белыми передниками и по старшинству следовали за выпускным «белым» классом. Возраст их в среднем был двенадцать-тринадцать лет. Все, что произошло в следующие несколько минут рядом с бочкой для обливания, в официальном отчете потом было уклончиво отнесено на счёт вероятной эпилепсии. В частных же разговорах и классные дамы, и учителя, и сама начальница больше склонялись к мотиву ревности, возникшей между воспитанницами из-за участия в грядущем приеме. Однако ревность, если она имела место, была тут совершенно иного рода. Припадок у Даши Тютчевой, в результате которого она нанесла заметные телесные повреждения стоявшей рядом с ней Лене Денисьевой, а также и самой себе, действительно напоминал эпилептический и потому сильно напугал всех девочек, но, пожалуй, в гораздо большей степени их напугала отчетливая направленность этого припадка. Даша так яростно, так прямо и с такой нескрываемой ненавистью атаковала Денисьеву, что сомнений быть не могло – она хотела нанести максимальные повреждения. От серьезных увечий жертву неожиданного нападения уберегла, пожалуй, только значительная разница в возрасте. Денисьевой недавно исполнилось двадцать лет, и это преимущество сыграло решающую роль в исходе их столкновения. Если бы девушки оказались ровесницами, Тютчева имела бы неоспоримое превосходство – и в силу своего первенства в атаке, и по причине схожего с безумием состояния.
Об истинной подоплеке этого происшествия во всем институте догадывались только двое – милейшая Анна Дмитриевна и Катя Ельчанинова. Правда, знали они разные участки этой истории, но, если бы им удалось объединить свои фрагменты, картина могла проступить почти целиком. Лена Денисьева была родной племянницей милейшей Анны Дмитриевны и обучалась в одном классе с маленькими девочками исключительно благодаря протекции тетки. Она, разумеется, не находила себе подруг среди окружавших ее детей, а потому невольно тянулась к воспитанницам выпускного класса, хотя даже те в среднем были на пять лет моложе ее. Тем не менее она по очереди предлагала каждой из них свою дружбу, и Катя оказалась тем самым человеческим существом, которое этих предложений, наконец, не отвергло. В порыве признательности Денисьева показала ей тетрадь со своими литературными опытами, где среди прочего Катя прочла следующее: «Если бы Вы знали мое подлинное к Вам отношение, Вы бы не приходили больше сюда… Вы бы прилетали как облако – парили бы над землей и влетали в Смольный сразу через окно дортуара во втором этаже». Из прочитанного Катя сделала вывод, что Денисьева влюблена и что чувства ее на обычное институтское «обожание» совсем не похожи.
Полюбив занятия музыкой, Екатерина Ивановна на каком-то своем еще детском уровне придумала для себя понимание счастья. Все окружавшие ее люди – от воспитанниц до классных дам – часто о нем говорили, уверенно предлагая самые различные варианты, но Катю в них всегда настораживала именно эта уверенность. Твердая формула счастья, облеченная в конкретные образы и желаемые материальные объекты, казалась ей неживым предметом, из которого ускользнула правда, и только музыка до известной степени совпадала с ее представлением о счастье. Неуловимость этого состояния, сама его мимолетность, вызывали в ней то же самое ощущение, какое возникает при легком сдвиге акцента с сильной доли такта на слабую. Катя чувствовала, что не только счастье, но и вся жизнь – ее секрет, ее сила и в то же время летучесть – 
кроются где-то там, в этом несовпадении ритмического акцента с метром. После прочтения навязанного ей чужого дневника она явственно ощутила тот самый сдвиг, то самое смещение, куда угодила счастливая и неспособная скрыть свое счастье Лена Денисьева.
Со своей стороны, милейшая Анна Дмитриевна, никогда не читавшая дневника великовозрастной племянницы, уловила приближение грозы по другим приметам. Проверяя журналы родительских посещений, она обратила внимание на участившиеся с некоторых пор визиты поэта Тютчева. По сравнению с остальными родителями он стал бывать в Смольном слишком часто. Первое время он появлялся в сопровождении своей новой жены, приходившейся мачехой его дочерям, но та была уже очень беременна и потому вскоре сочла более ненужным казаться заботливой матерью для двух сирот.
Разговоры старшей инспектрисы с классными дамами не выявили никаких проблем у дочерей коллежского советника Тютчева. Девочки ни на что не жаловались, не имели конфликтов, более того – они даже не всегда приходили вместе на свидания к зачастившему вдруг отцу. У милейшей Анны Дмитриевны сложилось впечатление, будто их тяготили эти его приходы, и в итоге они решили поделить их между собой как наскучившие дежурства. Чтобы разобраться во всем самой, она стала присутствовать на каждом свидании с родителями. Ничего необычного, кроме самого факта постоянных визитов Тютчева, там не происходило. Со своими девочками он общался в рутинной манере. Не выглядел обеспокоенным, не расспрашивал об их положении. Он скорее даже скучал от необходимости говорить с ними и нисколько не удивлялся тому, что они приходят поодиночке.
Милейшая Анна Дмитриевна стала подозревать дурное, когда заметила реакцию Тютчева на появление Лены Денисьевой в комнате для свиданий. Она сама назначила старшую свою племянницу на эти дежурства, сделав их постоянными, чтобы все в институте видели, как она с нею строга. Та не была еще пепиньеркой, однако все возложенные на нее обязанности исправляла с необходимым и должным тщанием. Все родители были ею довольны, а самым из них довольным выглядел всегда поэт Тютчев. При ее приближении он вставал, помогал сдвинуть стул или участливо придерживал дверь, торопливо пройдя иногда для этого лишний десяток метров и оставив будто не заметившую его ухода, давно молчавшую и смотревшую куда-то в окно дочь. Впрочем, больше всего милейшую Анну Дмитриевну обеспокоило даже не это. Она вдруг увидела, до какой степени изменилась дочка ее рано овдовевшего брата. Робкая прежде, боявшаяся из-за своего неподходящего возраста в институте буквально всех и вся, Лена Денисьева заметно преобразилась. Страхи оставили эту девушку, как оставляют они человека, понявшего, что смерть – это всего лишь старшая сестра сна, и если главная тревога ночью – боязнь не уснуть, то, значит, и в жизни основным опасением должна быть мысль, что ты никогда не умрешь, и само приближение к смерти тогда служит отрадой.
Помимо всего подмеченного и угаданного милейшей Анной Дмитриевной эта некрасивая история содержала еще много такого, о чем ни сама старшая инспектриса, ни Катя Ельчанинова не знали и знать не могли. Внезапное нападение Даши Тютчевой на великовозрастную одноклассницу имело более глубокие корни и продиктовано было далеко не одними визитами в Смольный ее поэтически настроенного отца. Федор Тютчев являлся человеком поэтического склада в самом широком смысле – не ограниченном его профессиональными занятиями литератора. Жизнь клубилась вокруг него посильней и намного жарче, нежели в любой романтической поэме. Женщина, родившая ему трех девочек, две из которых отданы были теперь на воспитание в Смольный, потеряла для него интерес уже в самые первые годы их совместной жизни. Тютчева унесли куда-то в поднебесную высь бурные воды нового чувства, а его супруге не осталось более ничего, кроме попытки заколоться бутафорским ножом. Ударив себя несколько раз в грудь и в шею кинжалом от маскарадного костюма, она все же сумела пораниться до крови и тем самым, очевидно, пробудила к жизни по-настоящему темные силы. Когда Тютчев умчался вслед за новой вечной любовью в Турин, жена его собрала трех своих маленьких дочек, уселась вместе с ними на пароход, намереваясь порадовать мужа воссоединением всей семьи, но в итоге едва не сгорела заживо. Если бы не путешествующий на том же пароходе юный литератор Тургенев, она, скорее всего, погибла бы в страшном пожаре, который охватил судно недалеко от Любека. Тургенев помог спасти и детей. По приезде в Турин выяснилось, что денег у Тютчевых практически не осталось, в то время как новая и, как водится, вечная любовь поэта располагала весьма значительным состоянием. Неясно – по причине ли этой внезапной нищеты, унижения, ревности, перенесенного ли на горящем корабле ужаса, или просто потому что так было удобно всем остальным – но буквально через три месяца Элеонора Тютчева в жесточайших страданиях умерла, а ее безутешный супруг, поседевший, как говорили, за одну ночь у ее гроба, женился на богатой и красивой баронессе уже на следующий год. Девочек весьма скоро определили в Смольный, и на третьем году их обучения в классе у них появилась Лена Денисьева. Проникнутый поэзией до корней волос Тютчев неожиданно превратился в заботливого отца, и в конце концов его дочь бросилась в умывальной комнате на свою одноклассницу. Двенадцатилетняя Даша Тютчева в силу своего малого возраста могла и не знать обо всех этих давних событиях, однако события эти своим неприятным чередом все же произошли, никуда не исчезли, но накопились, а затем обнаружились в ее жизни, стали каким-то образом ей ясны, и охватившая ее от этой ясности невыносимая тревога привела наконец к безобразной сцене во время обливания.
На следующий день после происшествия были названы имена девушек, участвующих в совместном приеме по поводу возвращения средиземноморской эскадры. Технически отряд из трех кораблей, разумеется, эскадрой назвать было нельзя, однако для обитательниц института это являлось простительным допущением. Слово «эскадра» пленяло их гораздо сильней, чем какой-то глупый и незначительный «отряд», в котором не слышалось ни крика чаек, ни шелеста парусов, ни тяжелой поступи мужских шагов по палубе и по трапам.
Княжна Долицына, за свои прегрешения, разумеется, не попавшая в список избранных, прорыдала до самого вечера. Начала она в столовой, куда снова пришла на общий завтрак в расчете услышать свою фамилию, продолжила на уроках, не отвечая на змеиное посвистывание классной дамы, не успокоилась во время обеда, придя на него зачем-то опять вместе со всеми, хотя для нее как всегда был накрыт отдельный стол, а затем залила горючими слезами подушку себе, Кате Ельчаниновой и еще двум девочкам в дортуаре. Утомленная этим неостановимым потоком Катя попросила ее наконец прерваться хотя бы на полчаса и отправилась к милейшей Анне Дмитриевне.
На стук в дверь Кате никто не ответил. Решив, что в кабинете никого нет, она вошла, чтобы дождаться старшую инспектрису у нее на рабочем месте, но уже в следующее мгновение застыла от неловкости на пороге открытой двери. Кабинет не был пуст. За столом, низко опустив голову, сидела Лена Денисьева, а прямо над нею тяжелым коршуном нависала милейшая Анна Дмитриевна. Их разговор был настолько тих, что Катя не услышала его из коридора, но при этом настолько напряжен, что слова, произнесенные старшей инспектрисой Смольного института, ложились на поникшие плечи девушки словно гири, и Катя отчетливо разобрала их, стоя довольно далеко.
– Под монастырь подведешь, гадина…
– Простите, – шевельнулась на пороге Катя.
Милейшая Анна Дмитриевна подняла красное от напряжения лицо.
– Что вам?
– Я… – Катя беспомощно замолчала.
– Вы разве не видите – мы разговариваем?
– Да, да, извините… Я просто хотела…
– Что вы хотели?
Катя набрала в грудь воздуха и одним разом выпалила:
– Нельзя ли, чтобы княжна Долицына вместо меня участвовала в приеме?
Милейшая Анна Дмитриевна некоторое время неподвижно смотрела на нее, а затем, не задав ни одного вопроса, кивнула.
– Можно... Только сейчас, пожалуйста, закройте дверь.

2

Утро, избранное камергером двора Его Императорского Величества коллежским советником Фёдором Ивановичем Тютчевым для визита в Морской корпус, выдалось в Петербурге уже по-настоящему майским. Учебный плац перед зданием офицерской казармы был так щедро полит солнцем, что два деревца рядом с будкой дежурного как будто робели отбрасывать тень. Сама будка тоже совершенно тонула в золотистом сиянии словно в глубокой воде, как это бывает с будками и с водой во время петербургских наводнений.
По случаю хорошей погоды построение кадетских рот решено было провести не позади казарм, как обычно, а на плацу, чтобы каждый проходивший мимо Морского корпуса мог насладиться видом бравых воспитанников, сверкавших на солнце металлическими пуговицами, пряжками и кокардами. Лучики расплавленного золота, источаемые кадетской амуницией, тысячекратно умножали сияние майского утра, и всякий заглядевшийся на ровнехонькую шеренгу прохожий вынужден был прикрывать глаза рукой от этого нестерпимого великолепия юности, флота и дисциплины.
Единственным человеком, которого совершенно не занимало это зрелище, был Фёдор Иванович Тютчев. Казалось, что всеобщая радость жизни, буквально разлитая в воздухе, напротив, безмерно раздражала его, и с целью укрыться от всего этого как можно надежней он отступил подальше за будку с тем, чтобы между ним и кадетской шеренгою непременно оставалось это невзрачное строение. Он ждал, когда за ним придут от капитан-лейтенанта Нефедьева, служившего некогда с его пасынком Карлом и занимавшего теперь в Морском корпусе значительный пост. Интерес к стоявшим неподалёку кадетам Тютчев проявил, только услышав, как пожилой и слегка горбатый мичман песочит одного из этих мальчишек. Зычный голос много послужившего на кораблях моряка перекрывал общий гомон команд, летевших над плацем от одной роты к другой.
– Кадет Бошняк! Стоять смирно!
Вытянувшийся буквально в струну перед строем юноша постарался вытянуться ещё больше, задрав подбородок уже совсем куда-то в сияющее майское небо, но его наставнику и близко не было достаточно этих усилий. Судя по его лицу и голосу, он вряд ли утихомирился бы даже в случае полного превращения кадета в адмиралтейский шпиль.
– Как стоишь?! – кричал он. – Почему опоздал на общее построение?
– Господин мичман... – попытался ответить кадет.
– Молчать! Снова где-то в углу свои стишонки пописывал?!
Кадет горестно сник, и в этот момент к Тютчеву подбежал дежурный матрос.
– Извольте пройти! Вас ожидают.
Шагая за своим провожатым по плацу, коллежский советник ещё оборачивался в попытках уловить окончание спора, однако за гвалтом команд и строевым шагом начавших перестроение рот ему ничего не было слышно.
– Фёдор Иванович! Дорогой! – радушно встретил его на пороге своей комнаты капитан-лейтенант Нефедьев. – У меня просто слов нет, как я рад вас увидеть.
– Вам и не надо слов, – без улыбки ответил Тютчев. – Слова все у меня.
Морской офицер на секунду опешил, а затем понимающе рассмеялся:
– Ну да, ну да! Вы же – поэт. Вам, как говорится, и карты в руки.
– Я не играю в карты, – по-прежнему сухо отвечал гость, показывая, что не намерен вступать в обмен пустыми любезностями.
Офицер, впрочем, справился и с этой неловкостью, решив, очевидно, не обращать внимания на странности коллежского советника. Ему на самом деле было приятно, что тот вдруг явился к нему на службу и теперь капитан-лейтенант мог похвастаться этим при случае перед знакомыми дамами.
Пяти минут им хватило на обсуждение нынешних дел Карла, который с недавних пор служил в русском посольстве в Дрездене и собирался теперь в Ригу, чтобы забрать оттуда своего больного брата, после чего возникла неприятная пауза. Тютчев просто замолчал, глядя в окно, а Нефедьев не знал, нужно ли ему говорить одному, и самое главное – о чем. Наконец, он нашёлся предложить своему гостю чаю, но тот лишь махнул рукой и прямо заговорил о том, ради чего пришёл.
– У меня, знаете ли, на днях умер отец...
– О, примите мои соболезнования, – капитан-лейтенант начал привставать с кресла, но гость его раздраженно поморщился.
– Не надо этого ничего, – сказал Тютчев. – Никто не в силах понять, что я испытываю... Однако же по причине траура мне будут непозволительны определённые увеселения, тогда как я обещал быть на приеме в Смольном по поводу возвращения средиземноморской эскадры.
– Отряда, – невольно поправил его капитан-лейтенант.
– А это имеет значение? – перевёл на него Тютчев поблескивание своих очков, за которыми, как в морском аквариуме, шевельнулись два тусклых моллюска.
– Три корабля – это не эскадра.
– Прекрасно. Пусть будет по-вашему… Вместе с отрядом, – слово «отряд» он выделил своим скрипучим голосом так звучно, словно кто-то наступил мокрой ногой на резиновую игрушку, – вместе с отрядом в Петербург возвращается Его Императорское Высочество великий князь Константин.
– Да, да, мне это известно.
– Потрудитесь меня более не перебивать.
– Простите, Фёдор Иванович, я умолкаю.
Тютчев сделал ещё одну внушительную паузу, которая должна была окончательно указать капитан-лейтенанту его место, и только после этого соизволил продолжить:
– Воспитанницы института готовят по этому случаю концерт. Одна из них обратилась ко мне с просьбой написать соответствующее данному событию стихотворение. Она обучается в одном классе с моими дочерьми и хочет прочесть поэтическое произведение великому князю. Стихотворение готово, однако по вышеуказанной причине я не смогу присутствовать на приеме и поэтому желал бы передать его с одним из ваших воспитанников, направляющихся в Смольный для репетиции.
О том, что его траур был не единственным препятствием к посещению института, коллежский советник предпочёл умолчать. Милейшая Анна Дмитриевна после тяжелого разговора со своей племянницей, нечаянным свидетелем которого недавно стала Катя Ельчанинова, нанесла визит самому Тютчеву. Беседа их была короткой, но энергической. Путь в Смольный Фёдору Ивановичу отныне был заказан. Дочерей могла навещать только его жена. Тютчев решил, что со временем он одолеет это препятствие, поскольку никакая старшая инспектриса не бывает вечной, и у него, конечно, имелись возможности повлиять на её судьбу, но до поры все же требовалось привлекать к себе меньше внимания. Искусство дипломатии он ставил выше своего поэтического дара, и там, где поэт уже не справлялся с поставленной задачей, на сцену немедленно выходил дипломат. Задача же у обоих была одна – заставить всех окружающих если не поклоняться, то хотя бы смиренно служить ему.
– Сейчас велю принести список откомандированных на этот приём кадетов, – сказал капитан-лейтенант, направляясь к двери.
– Не нужно списка, – остановил его Тютчев. – Я уже выбрал юношу.
– Вот как? – удивился офицер. – А вы знакомы с кадетами?
– Нет. Но этот мне подойдёт. Его фамилия Бошняк. Прикажите ему явиться сюда.
– Но он ведь, возможно, не в списке.
– Значит, внесите его. Или мне нужно за такой мелочью беспокоить светлейшего князя Александра Сергеевича?
Имя морского министра произвело немедленный эффект, и уже через пять минут перед коллежским советником навытяжку стоял тот самый 
кадет, которого недавно песочил старый мичман. Капитан-лейтенант Нефедьев сослался на занятость и оставил их наедине. Тютчева это более чем устраивало. Он собирался обработать мальчишку так, чтобы тот не просто выполнил его поручение, но и не проболтался потом никому о деталях. Для этого Тютчеву надобно было снова вызвать на сцену поэта, и лишних тому свидетелей он не хотел – уж точно не капитан-лейтенанта Нефедьева.
Замерший перед ним юноша настолько робел, что неподвижно смотрел куда-то под потолок, стараясь не соскользнуть нечаянно взглядом на сидевшего в кресле сорокалетнего старика.
– Стихи сочиняешь? – прервал наконец молчание коллежский советник.
Лицо мальчика растерянно обмякло, потеряло вдруг всю положенную кадету воинскую устремленность, и на Тютчева безоружно посмотрел слегка напуганный ребёнок. Вместо ответа ребенок нерешительно кивнул.
– Похвально. А мои сочинения знаешь?
Коллежский советник был уверен, что по дороге сюда юноше сообщили, кто его ждёт.
– Так точно! – отчеканил кадет, снова обращаясь в военного человека.
– Какие, например?
Мальчик два раза моргнул, набрал полную грудь воздуха и залпом выпалил:

– Глядел я, стоя над Невой,
Как Исаака-великана
Во мгле морозного тумана
Светился купол золотой!

Декламация его в самом деле напоминала залп корабельных пушек, и этот неуместный в лирике напор поразил Тютчева прямо в сердце. Захваченный врасплох, он ощутил, как на глаза ему набегают слезы, но не потрудился их скрыть. Коллежский советник и вообще-то считал, что вовремя сверкнувшая слеза украшает стихотворение, а тут ему надо было непременно и как можно скорее выстроить мост взаимного чувствования между собой и этим уже удивившим его юношей.
– Бошняк, о котором пишет Пушкин в «Истории пугачевского бунта», тебе часом не родственник?
– Так точно! – снова отрапортовал кадет. – Это мой прадед. Принимал участие в защите Саратовской крепости от разбойника.
Лицо коллежского советника приняло элегический вид.
– Вот так чередуются поколения, – печально сказал он. – Не зная друг друга. Уходят во тьму бесконечною чередой. Только что я потерял отца, а до этого – любимого своего спутника, милую до боли в сердце жену. Ах, как ужасна смерть, как ужасна... Существо, которое любил в течение двенадцати лет, которое знал лучше, чем самого себя, которое было твоей жизнью и счастьем, – женщина, которую ты видел молодой и прекрасной, смеющейся, нежной и чуткой, – и вдруг мертва, недвижна, обезображена тленьем. О, ведь это ужасно, ужасно! Нет слов, чтобы передать это. Я только раз в жизни видел, как умирают... О, юноша, смерть ужасна!
Коллежский советник умолк, а совершенно оторопевший кадет перевёл, наконец, дыхание. За все то время, пока Тютчев разливался перед ним о смерти, о тлении, об ужасе, он не сделал практически ни одного вдоха, инстинктивно задерживая воздух в груди, как будто погружался в темный и холодный морской провал. Старик поднял на него взгляд, оценил силу своего воздействия и с большим удовольствием продолжил. Он давно уже знал, что жертву красноречия нельзя выпускать из цепких щупалец более чем на одну минуту.
– Что ни говори, в душе есть сила, которая не от неё самой исходит. Лишь дух христианства может сообщить ей эту силу... В первую минуту утраты, независимо от возраста, в котором она настигает нас, испытываешь совсем особое чувство покинутости и беспомощности. Ощущаешь себя постаревшим на двадцать лет, ибо сознаешь, что на целое поколение приблизился к роковому пределу... Это была натура лучшая из лучших – душа, благословленная небом.
Кадет, не уловивший того, что старик вещает уже о своём недавно почившем отце, представлял самого себя рядом с телом умершей в каком-то романтическом гроте прекрасной и нежной подруги, и, хотя подруги у него никакой не было, на душе его стало так печально, что он вдруг заплакал.
– Как тебя зовут? – спросил его абсолютно удовлетворённый произведённым эффектом Тютчев.
– Коля, – ответил кадет, вытирая ладошкой глаза.
– Мне нужна твоя помощь, Коля.
На следующий день ровно в полдень группа воспитанников Морского корпуса решительно, как на штурм, вошла во двор Смольного института. Шаг они чеканили с такой яростью, что унтер-офицер интендантской службы, которого отрядили для общего присмотра и соблюдения чина, начал беспокоиться за сохранность выданных всем по случаю новеньких сапог. Грохот мгновенно долетел до распахнутых в долгом и трепетном ожидании окон второго этажа, и все находившиеся в большой зале смолянки повисли на подоконнике. Две классные дамы попытались воззвать к их чувству приличия, однако чувство это, по всей видимости, улетучилось в сей момент в неизвестном никому здесь направлении. Девицы наваливались на подоконник, толкались, подпрыгивали и по какой-то причине были не в силах сообразить, что окон в зале числом значительно больше, чем одно. Княжне Долицыной в сутолоке прищемили ладонь, и она от этого сделалась даже счастливей. Обожание, которому истово предавались девушки в Смольном, начиная со времён императрицы Екатерины, утратило, наконец, эфемерные выдуманные черты и обрело черты реально и даже пребольно ущемлённой ладони. Начала совместной репетиции более восхитительного нельзя было и придумать.
По иронии, присущей вселенной в отношении почти ко всякому жаркому устремлению человека, добровольно оставшаяся на нелюбимое всеми дежурство в кухне Катя Ельчанинова стояла у окна в первом этаже совершенно одна, ни с кем не толкалась, ни из-за какого плеча не выглядывала, а просто и прямо смотрела на подходящих к Смольному кадетов. Те, в свою очередь, не видели никого от распиравшей их важности и желания поразить нежных зрителей флотской удалью, каковой имелось в них по молодости лет преизрядное пока ещё количество. Один только шедший в хвосте колонны Коля Бошняк все замечал и везде посматривал. Он хоть и не был чужд молодецких повадок, надеваемых на себя всяким кадетом, а уж тем более гардемарином, стоило любому из них выйти за ворота корпуса, однако данное коллежскому советнику обещание требовало от него сейчас иной собранности, поэтому на изображение удали внутренних сил у него уже не оставалось. Увидев одинокую фигуру в окне первого этажа, он тотчас решил, что это и есть нужный ему адресат, поскольку от девушки – то ли по причине особенно упавшего на неё солнца, то ли из-за переполнявшего самого Колю восторга – исходило заметное и не объяснимое ничем иным, кроме как тем, что это она и есть, радостное сияние.
Тем не менее на репетиции Коля её не обнаружил. Милой очаровательной блондинки с сияющими волосами не было среди воспитанниц института, выстроенных попарно с кадетами. Милейшая Анна Дмитриевна горячо пыталась убедить начальницу Смольного в том, что пары должны стоять клином, устремляющимся своей вершиной к царской семье, а вовсе не двумя колоннами вдоль стен, как обычно, в то время как Коля озадаченно вертел головой, отчаиваясь уже найти необходимую ему девушку. Коллежский советник настрого запретил ему передавать конверт через третьих лиц. Любая корреспонденция смолянок – как доставленная по почте, так и переданная классным дамам – непременно досматривалась, поэтому Тютчев настоятельно требовал передачи послания из рук в руки. Он объяснил Коле, что девушка желает сделать на приеме сюрприз великому князю и его матушке, а в случае досмотра и преждевременного прочтения сюрприза уж никакого не будет.
Затянувшийся спор между милейшей Анной Дмитриевной и начальницей института разрешился в итоге в пользу последней, и пары были наконец установлены ровными колоннами вдоль стен. Девушки старшего класса, сменившие повседневные зеленые платья на бальные белые, напоминали две гирлянды нежных цветов. Колю поставили рядом с плотной барышней, лицо у которой настолько покрывали белила, что даже брови и губы её отливали смертною белизной. Барышня отчего-то была Колею недовольна и всячески старалась показать ему своё небрежение. Судя по тому, с каким пылом она посматривала в сторону высокого и статного кадета Берга, стоявшего в паре с худосочной зеленоглазой девицей, становилось понятным, что она считала подобную расстановку несправедливостью, зеленоглазую девицу – выскочкой, и, разумеется, предпочла бы иметь рядом с собой Берга, а не задумчивого и крайне не-
внимательного к переходам Колю. Во время репетиции этих переходов он то и дело ошибался, подавал ей не ту руку, плохо следил за её движениями, а когда она опускалась в глубоком придворном реверансе, не всегда успевал выйти вовремя на поклон. Кланялся он от этой своей невнимательности то стене, то соседней девице, которая, кстати сказать, по миловидной внешности гораздо более заслуживала поклона, чем его белёная и уже страшно сердитая визави, а однажды умудрился поклониться швейцару, стоявшему у двери. Мысли его были заняты лишь одним – как улизнуть отсюда и найти ту самую девушку. Со стороны же казалось, что он нарочно не слушает счета шагов, громко ведомого одной из классных дам, и в конце концов это привело к натуральному конфузу.
Спутница его остановилась, не завершив репетируемый поворот, и громко, отчетливо сказала:
– Просто болван какой-то.
– Я не болван, – попробовал защититься Коля, но это было уже не нужно.
– Княжне Утятиной настоящий партнёр достался, – запальчиво продолжала Колина визави, указывая гневным и тоже белёным пальчиком в сторону кадета Берга. – А мне – какое-то чучело.
На этот раз Коля уже не стал возражать, соглашаясь быть чучелом, тогда как милейшая Анна Дмитриевна устремилась в их сторону, расталкивая смешавшихся кадетов и воспитанниц института.
– Княжна Долицына! – воззвала она. – Немедленно вернитесь в позицию!
– Не вернусь, – ответила гордая смолянка и отошла от Коли с такой стремительностью, как будто боялась заразиться от него чем-нибудь.
Несколько девушек тотчас окружили её, составляя ей как бы свиту, остальные в растерянности сбились в стайки, а кадеты беспомощно смотрели друг на друга и на интенданта, прибывшего с ними сюда. Порядок в зале был окончательно разрушен, и Коля внезапно понял, что лучшего момента для исполнения замысла судьба может ему уже не подарить. Незаметно пройдя за спинами своих товарищей, увлечённых ссорой двух княжон и попытками классных дам восстановить мир, он открыл дверь, не охраняемую боле швейцаром, и оказался в просторном коридоре. И в ту и в другую сторону коридор был пуст. Все остальные воспитанницы сидели в своих классных комнатах на занятиях.
Вспомнив, что видел сияющую девушку в окне первого этажа, Коля направился к лестнице. Чем ближе он к ней подходил, тем сильнее подхватывало его необъяснимое ощущение. Ему нравилось все в этом большом пустом коридоре – стены, двери, тишина в классных комнатах. Даже гулкий отзвук его собственных шагов таинственно говорил ему о грядущем счастье. Выйдя на лестницу, он увидел поднимающуюся ему навстречу ту самую девушку. Мир вокруг сделался до такой степени странным, что Коля вежливо кивнул и зачем-то прошёл мимо. Девушка в зеленом платье с небольшим интересом посмотрела на него, кивнула в ответ и скрылась в коридоре. Коля на секунду замер, а затем побежал по лестнице вверх. Ступеней теперь оказалось неизмеримо больше. Их кто-то явно добавил, пока он в растерянности соображал, как поступить.
– Простите! – выпалил он, догоняя девушку. – Я должен передать вам одну вещь!
– Мне? – она остановилась и рассматривала его с таким ровным спокойствием, словно кадеты из Морского корпуса бегали за нею по Смольному каждый день.
– Ну, то есть не вещь... – Коля замялся, потом сообразил, что нужно делать, и выхватил из кармана конверт. – Вот! Это вам.
Девушка взглянула на имя адресата, чуть размытое из-за того, что у Коли от нервов вспотели руки, и покачала головой.
– Это Лене Денисьевой.
– А вы разве...
– Нет. Я – Екатерина Ивановна Ельчанинова.
– Екатерина Ивановна? – совсем потерявшись, протянул Коля.
– Да. А вас как зовут?
– Коля... – начал было он, но тут же спохватился. – Кадет Николай Бошняк!.. Константинович.
Девушка наконец улыбнулась, и мир от её выразительных голубых глаз обрёл равновесие.
– Очень приятно. Если хотите, я могу передать ваш конверт.
Коля безотчетно протянул ей послание коллежского советника, однако тотчас отдернул руку. Поняв свою грубость, он опять сбился, 
забормотал что-то невразумительное, поэтому Кате пришлось его остановить.
– Я поняла. Вы должны вручить лично. Боюсь, что сейчас её в Смольном нет. Она теперь живёт отдельно и приходит не на все занятия. Придётся вам подождать.
– А сколько? – он с тоской посмотрел на дверь большой залы, понимая, что его там вот-вот должны хватиться.
– Этого я не могу вам сказать. Нужно смотреть расписание «серого» класса. Она ходит, по-моему, на французский, геральдику и архитектуру.
Разговор их неожиданно прервался громким стуком двери, ведущей в бальную залу. Коля испуганно обернулся, ожидая увидеть своего командира, но грохот устроил вовсе не разгневанный интендант, потерявший своего подопечного, а маленькая княжна Утятина. Хлопнув дверью, она бросилась по коридору, промчалась между отпрянувшими в стороны Колей и Катей, после чего в слезах скрылась за поворотом, бормоча и повторяя на разные лады все одно и то же:
– Поганая душечка! Бессовестная!
Катя покачала головой и сделала своё предположение:
– Должно быть, снова княжна Долицына что-то у неё отняла.
– По всей видимости – Берга, – сказал Коля.
– Берга? А что это такое? – большие голубые глаза ровно смотрели на Колю, и, к его удивлению и даже растерянности, в них не было и тени того смущения, от которого сейчас так страдал он сам.
Его собеседница оставалась естественной во все время их разговора. Её ничто не удивляло, не стесняло, не беспокоило. Любой поворот, любое событие она принимала как должное, словно знала, что это произойдёт, и загодя была готова к тому, что это произойдёт – именно здесь, именно сейчас, именно в такой форме. Колю все больше подавляла эта живая магия и какое-то природное величие в пятнадцатилетней девочке, поскольку в себе он ничего подобного не ощущал.
– Что это – берга? – переспросила она.
– Не «берга», а Берг... Это кадет. Мой товарищ... Ну, то есть мы не совсем товарищи, потому что он... Вернее, потому что я...
– Вы с ним не дружите, – помогла ему Катя.
– Нет, я просто ему завидую, – неожиданно для себя самого признался Коля.
Удивляясь тому, что он это сказал, Коля одновременно чувствовал, что не мог не сказать этого и что не сказать этого именно перед странной девушкой в зеленом платье по какой-то причине было просто нельзя.
– Стало быть, вы завидуете? – переспросила она.
– Да.
– Хорошо, – сказала Катя, повернулась и пошла прочь.
Коле нестерпимо захотелось остановить её и узнать, почему было хорошо то, что он завидовал Бергу, но в этот момент он услышал громкий счёт классной дамы, долетевший оттуда, где шла репетиция, увидел конверт у себя в руке, опомнился и поспешил за девушкой.
– Постойте! – в полном отчаянии окликнул он её.
– Да? – обернулась Катя.
– Не могли бы вы... Мне нужна ваша помощь!
– В чем? – она все так же спокойно смотрела на него.
– Там теперь, понимаете... На репетиции... Снова у всех есть пара...
– Я не понимаю.
– Эта девушка убежала, – он махнул рукой в ту сторону, где скрылась княжна Утятина. – И значит, лишних там никого нет. Они не сразу заметят, что меня не хватает. Теперь есть немножечко времени.
– На что?
– Передать вот это, – Коля указал на конверт.
– Но я ведь уже сказала вам – Лены Денисьевой сейчас в институте нет.
– А я подожду её. Вы только спрячьте меня куда-нибудь, чтобы я глаза никому не мозолил.
– Куда же я спрячу вас? Вы ведь не вещь.
– Ну, не прячьте! Просто укажите местечко, а я там тихонько посижу. А когда она придёт, вы меня позовёте.
Колю хватились только на построении во дворе. Кадеты встали в колонну по трое, чтобы покинуть Смольный, но в одном ряду оказалось всего два человека. Проведя перекличку, унтер-офицер выяснил – кто у него пропал.
– Стихоплёт проклятый! – выругался он и отправился на поиски Бошняка.
Вдвоём с милейшей Анной Дмитриевной он прошёл по всем коридорам, заглядывая в опустевшие уже классные комнаты, побывал в столовой и даже на кухне, проверил кладовые помещения, осмотрел дворницкую – Коли нигде не было.
– А что если ваш мальчик решил сам вернуться в казарму? – высказала резонную в её глазах мысль милейшая Анна Дмитриевна, однако тут же была опровергнута.
– Кадет без спросу по городу один не пойдёт, – отрезал унтер-офицер и задумчиво посмотрел на выглядывавших из дортуара крохотных воспитанниц самого младшего класса, который до реформы императрицы Марии Фёдоровны по цвету платьев носил название «кофейного». – А там у вас что? Мы туда еще не ходили.
– И не пойдём, – даже бровью не повела милейшая инспектриса. – Там одни маленькие девочки, поэтому посторонним вход заказан.
– А туда? – интендант указал на дверь, ведущую в дортуар старшего класса.
– Туда уж тем более.
– Ну, как знаете. Мне ведь не одному отвечать. Начальство у нас хоть и разное, однако ж по такому делу спрос наверняка общий будет.
– Ваш мальчик уже ушёл, – твёрдо ответила милейшая Анна Дмитриевна.
Через несколько минут в дортуар старшего класса заглянула Катя Ельчанинова. Обведя взглядом пустую комнату с двумя рядами кроватей, она склонилась и увидела лежавшего под одной из них Колю.
– Вы зачем туда забрались?
Коля шелохнулся и поднял голову.
– Ушли?
– Да, да, можете вылезать.
– Я подумал – а вдруг они сюда зайдут, – он ящеркой скользнул вбок и встал рядом с кроватью. – Спасибо.
– Не стоит благодарности. Только мне интересно – что вы теперь скажете своему командиру.
– А, ерунда! – небрежно махнул рукой он, однако небрежность эта вышла у него самая неестественная.
Коля знал, что ерундой тут и не пахло. Последствия ожидали его тяжелые, скорее всего, даже по-флотски болезненные, и тем не менее иначе поступить он не мог. Слово, данное коллежскому советнику, обязывало его дождаться Денисьеву, какие бы кары ни грозили ему. Отчаянно страшась того, что ожидало его по возвращении в Морской корпус, он все же действовал согласно своему простому пониманию чести. Впрочем, от своей нежданной помощницы правду о возможных последствиях он решил скрыть, поскольку боялся, как бы она не подумала, будто он рисуется перед ней, желая выглядеть благородным героем. С целью же отвлечь её от дальнейших расспросов он понёс всякую чепуху, потому что выглядеть глупо в её глазах он не боялся. Коля считал, что и без того она видит в нем одного только дурачка.
– Мы, Бошняки, и не в таких переплетах бывали. Батюшка мой в детстве своём пажом был у императора Павла Петровича. И, между прочим, дежурил в Михайловском замке в ту самую ночь.
– В какую ночь?
Коля сделал глупейшее лицо из всех, на какие был способен.
– В ту самую! – трагическим шепотом объявил он. – Никто до сих пор не знает, как он её пережил. Прямо рядом с опочивальней государя пост его находился. Можете себе представить?!
– Нет, не могу. Послушайте, вам надо уходить отсюда. Служба для старших классов вот-вот закончится, и все придут в дортуар. Хотите, я вас в кладовке спрячу. Там, правда, темно, и крысы бывают.
– Хочу, – с готовностью кивнул Коля. – Вы только дайте мне знать, когда она придёт.
Ни на одном из посещаемых ею прежде занятий Лена Денисьева в тот день так и не появилась. Преподаватель геральдики заочно поставил ей дурную отметку за герб Корчак, эскиз которого она должна была сдать, а Коля напрасно просидел до самого вечера в кладовой комнате. Крысы поначалу тревожили его шуршанием то в одном, то в другом углу, но со временем он привык, и шуршание отчасти даже его развлекало. Несколько раз он ощущал, как что-то мимолетно касается его ног, энергично пинал темноту, отбрыкивался, неизбежно представляя крысу, ползущую вверх по сапогу и штанам, и опять затихал, чтобы не привлекать внимания. Через два или три часа после начала своего добровольного заточения он решил перейти в атаку. Крысы к тому моменту совсем осмелели, поэтому требовались уже решительные действия. Дождавшись, когда снаружи не слышно будет ни голосов, ни шагов, он резко бросался в ту сторону, где шуршало, топал изо всех сил в надежде раздавить сапогом что-нибудь живое и всякий раз радовался, что этого не произошло. В итоге крысы все же оставили его в покое, и следующие несколько часов Коля провёл пусть и скучно, зато в безопасности.
Заслышав какие-нибудь шаги, он теперь оживлялся, торопливо приводил себя в порядок, принимал непринужденную, по его мнению, позу, а потом слушал, как эти шаги удаляются и вместе с ними удаляется всякая надежда проскользнуть в казарму до закрытия главных ворот. Катя пришла выпустить его уже ближе к ночи.
– Вам лучше через дворницкую пройти, это соседняя дверь, и потом – 
сразу к Неве. В Монастырском переулке фонари, вас там заметят.
Коля послушно проследовал за ней.
– Не приходите сюда больше, – попросила его Катя, отпирая для него дверь на улицу. – Мне из-за вас пришлось украсть ключ.
– Я не приду, – сказал он. – Только мне нужно все-таки конверт передать.
– Но вы же хотели из рук в руки.
– Теперь, видимо, не получится. Сможете выручить в последний раз?
Катя вздохнула:
– Я ведь с самого начала предлагала так поступить.
– Вы умная, а я – болван.
В темноте она не увидела его улыбки.
– Хорошо, давайте его сюда, – Катя протянула руку, и он вложил в нее порядком уже потрёпанный конверт.
– Спасибо. Вы – чудесная.
Коля медлил на пороге. За спиной у него блестела в реке луна.
– Уходите, пожалуйста. Мне надо дверь закрыть.
Он снова расплылся в счастливой улыбке и шагнул за порог.
– Только обязательно передайте. Это от поэта Фёдора Тютчева.
Закрыв за ним дверь, Катя задумчиво стояла несколько минут посреди дворницкой, затем стала решительно искать что-то на полках, заваленных подсобным скарбом, нашла там железную лопатку и спички, чиркнула несколько раз и подожгла конверт. Глядя на огонь, танцующий на лопатке, она вспоминала лицо Даши Тютчевой в тот момент, когда та бросилась на Денисьеву; вспоминала опустевший взгляд Анны Дмитриевны и склоненную голову её племянницы; и только лица самого Тютчева Катя никак не могла вспомнить, словно у этого господина вовсе и не было лица.
Коля тем временем почти бежал по ночному городу, сильно размахивая руками и прерывисто выдыхая стихи, которые успел заучить, не удержавшись и заглянув как-то совсем ненароком в конверт, пока лежал под кроватью.

Люблю глаза твои, мой друг,
С игрой их пламенно-чудесной,
Когда их приподымешь вдруг
И, словно молнией небесной,
Окинешь бегло целый круг...

Вторую часть этого стихотворения он запоминать не стал. Она показалась ему неприличной и оскорбительной. Он если и понимал что-то про «угрюмый, тусклый огнь желанья», то это не было связано и никаким образом не могло быть связано с Катей, которая плыла сейчас рядом с ним над мостовой, а он все повторял и повторял строчки о ее глазах и был совершенно не в силах остановиться.

Стихи по кругу

Дмитрий ЛАРИОНОВ

Angelus 

И столько радости, 
что странно дальше жить: 
на синем атласе 
всех облак падежи 

прочь от склонения 
бегут. И от числа. 
…Одна вселенная 
за луч тебя сочла.

Оборот

скорбно вращаться в песенном мире
сладостно пить да пороть чепуху
но угостившись похлебкой пчелиной
лишь астры у речки бросаешь в уху

так исключительны эти начала 
время нитью ложится на веретена 
только рубашка тебя утончала
но до метели дорога длинна

дышишь словами последнего лета
задыхаешься волглой пыльцой
а потом у крыльца забывается это
и окна травы застилают лицо 

*  *  *

Плевок растительности – сквер.
Идешь налево – чахлый дворик,
там воробьиный трын-щавель
под окнами растет. И море

выведено мелом на асфальте.
А девочка в малиновое платье
облачена – рисует винт у парохода,
а пешеход идет... идет и море переходит

Михаил САДОВСКИЙ

1 апреля

Не играйте «Верю – не верю»:
я влюбился 1 апреля!

Такое, знаете, такое… не часто.
Я улыбался, светился счастьем,

И ты светилась, счастьем дрожала –
Не сбить таблетками любовного жара.

Любви накаляющиеся температуры –
Не спасут ни снадобья, ни микстуры.

Дни такие воздушные, легкие.
Счастье вдыхается на полные легкие.

(Любовь, ты, наверно, сродни поэзии:
Бесполезная, но высокоболезная…)

Весна зарябит нонпарельно,
И – наши пути параллельны.

Изумишься, наведёшь окуляры:
«Не параллельны – перпендикулярны!

И да пусть это никого не касается.
Перпендикулярны – значит, соприкасаются!

Счастья вечное мгновение –
Соприкосновение!»

Весна растекается акварельно.
Не шутите: «С 1 апреля!»

…Оставим в счастье девочку, мальчика.
Любовь – всегда! – словно в руке чека.

Высокое небо

Ничего у нас с тобой не было.
Что ж ты взгляд опускаешь в смущеньи?
Посмотри на высокое небо
и в реке звезды отраженье.

И за то, что ничего у нас  не было
я прошу у тебя прощенье
и дарю  высокое небо
и в реке звезды отраженье. 

Настя РОДИОНОВА 
Москва

*  *  *

Собирайся пойдем
Собирайся пойдем.
Прекрати реветь.
Прекрати реветь 
посмотри на себя.
Нос красный губы трясутся.
На кого ты похожа Ева.
Говорил он.
Я же не знала Адам.
Уууууууууууууу
Ева продолжала реветь.
Прижимала колени к груди.
Интересно откуда она
нерожденная
знает позу зародыша
усмехнулась обезьяна 
из второго поколения 
обезьян. Ева 
начинает холодать.
Мы замерзнем тут
Надо идти.
Гляди там позади уже 
деревья в инее.
Говорил он.
Но Ева продолжала 
плакать. Обезьяна 
тем временем
подняла заржавевший 
огрызок яблока 
покрутила в руках 
отъела кусок
с ненадкусанного края
Тфу ну и гадость
сплюнула обезьяна.
Собирайтесь мы уходим.
Позади уже деревья в инее
крикнула она другим 
обезьянам. Они 
спустились с лиан
понадкусывали огрызок 
яблока. Тфу ну и гадость
сплюнули они. Вышли 
за ворота. Тихонько
притворили за собой 
засов. Собирайся 
скрипел мороз.
Ууууууууууууууу
выла вьюга.
Обезьяны плодились
размножались растили 
детенышей детьми
их называя
пахали поля
заводили тракторы
летали в космос
писали бухгалтерские отчеты
переливали из
пустого в порожнее
катили камни в гору
сверлили стены
бурили скважины.
Придумали же
что труд сделает 
из обезьяны
человека 
глупые.
А мороз скрипел.
Вьюга подвывала.
Прекрати реветь.
Обезьяны говорили
мол там на Севере
жили наши предки
мудрые храбрые
предки наши.
В прятки с нами играют.
Не хотят выходить.
Обезьяны трудились 
суетились
любили
предавали
передавали из поколения
в поколение миф
о человеке.
Давали имена
призывали Бога
мороз скрипел
вьюга выла
И был вечер.
И было утро.
И дни никак не заканчивались.

*  *  *

Глухонемая пара 
В метро
Пахнет тишиной с металлическим 
Привкусом.
Оба в больших зеленых шапках, 
Связанных кем-то 
Из родных,
Из связанных с ними.
Он хлопал глазами 
Подрагивал пальцами 
на ее спине.
Целуя ее.
Целою ее 
Делая. Гремел 
Поезд гудели
рельсы. Толпа 
шумела. Тишину 
нарушал только 
звон их губ 
друг о друга.

Андрей ТРЕМАСОВ

*  *  *

Бродит клоун по бульварам
С жёлтым зонтиком в руке…
Клоун стал больным и старым,
Утонуть хотел в реке…

Утонуть не получилось,
Прыгнул не всерьёз, шутя…
Улыбнувшись, облачилось
Солнце в балахон дождя…

Шлёпает по лужам клоун,
Многие не помнят – кто он…

Краски осени

В пьяных красках осени
Заблудился я…
В небе вместо просини
Тусклая заря…

Иногда мне кажется –
Это просто сон,
Где помадой мажется
Пышная Нинон…

Предназначение

Предназначение, оно ведёт меня
В непредсказуемость задуманного дня…

Непредсказуемый, задуманный мной день
Способен бросить на задуманное тень…
Предназначение, меня ведёт оно
В счастливый день, где ослепительно темно…

Подоконник

Подоконник, подоконник,
На коне несётся конник…
Конник на лихом коне
В пластилиновой стране… 

Он царю везёт бумагу,
Зубочистку или шпагу
То ли прячет, то ли нет,
В форточке горит рассвет…

Детство, призрачное детство,
Мне оставило в наследство
Конника из полусна
У рассветного окна…

Подоконник, подоконник,
На коне несется конник…

Пионерская былина

Пионерские отряды –
Горны, барабаны…
Умные из детства взгляды,
Синие туманы…

Огненное вьётся знамя,
Верное атакам…
Ветераны с орденами,
Пионерским шагом…

Дошагали до Берлина,
Чем стихи вам не былина?

Что-то мне не по себе…

Что-то мне не по себе,
Треснуло стекло в Судьбе…
Может быть, душа – стекло
И стеклу не повезло?

Я, наверное, стеклянный
И всегда немножко пьяный…
В мелких трещинках Поэт
В зеркалах немых планет…
Маргарита ШУВАЛОВА
Кстово

Качели

Детства старые качели,
Первой радости полёт,
Скрипнув, в память залетели –
Взад-вперед, взад-вперед.

А на них девчушка в ситце
Песню весело поёт,
И летят её косицы
Взад-вперёд, взад-вперёд.

Слов той песни не припомню,
Но, как новый день, свежи
Привкус ветра, летний полдень,
«Крепче, доченька, держись!»

Мамы чувствую волненье,
Но в ответ ей льётся смех
От высокого паренья
Сверху вниз и снизу вверх.

Над травою, над кустами,
Дух захватывает высь!
Отчего же страшно маме:
«Крепче, доченька, держись»?

Но слова родные эти
Отвели не раз беду…
Разогнал качели ветер,
Даст Господь,
Не упаду.

«Девочка в саду»

О. Рябову

Познав и радость, и беду,
Прожив немало лет на свете,
Вдруг вспомнишь девочку в саду
Как сновиденье на рассвете.

Былое радужно сверкнёт
В больших глазах небесно-синих,
И снова ты готов на взлёт
С желаньем жгучим, с юной силой.

Забыв, что на дворе зима,
Ты в мёртвый сад летишь, раздетый…
Так память сводит нас сума,
рисуя прошлого сюжеты.

Мой август. Закрываю глаза

Дыханье осени сквозное
Всё ощутимей и больней.
С досады я глаза закрою, 
Чтобы не думалось о ней.

Не видеть, как он бьёт поклоны,
Себя теряя по листку, –
Мой август ласковый, зелёный,
Медовый, в яблочном соку!

Твои щедроты и старанья
Делами добрыми крепки.
Ещё я чувствую касанье
Твоей заботливой руки.

Но есть конец у всякой сказки.
Спине тепло, но стынет грудь…
Она уже мешает краски,
Чтоб наши встречи зачеркнуть.

Мой август спорить с ней не станет,
Я это знаю наперёд.
Он соберётся с птичьей стаей
И на рассвете упорхнёт.

На холодеющей зарнице
Мне долетят его слова:
Я приходил с тобой проститься –
Ты головы не подняла.

Ярослав КАУРОВ

*  *  *  

Ох, тоска моя кручина,
Не измерить, не понять.
Вроде не было причины 
В заревую благодать.
Как березы молодые
Суетятся на ветру,
Не распробую воды я,
Студяной воды в жару.
Не боли мое сердечко. 
С Богом близко не знаком,
С кислым яблоком на речку
Убегу я босиком.
*  *  *

Как мы бессмысленно живём,
Спешим бездарностям в угоду!
Как часто слушаем враньё!
Как плохо служим мы народу!
Нас давит совесть, ум и честь,
Но как же хочется мне, братцы,
Носить тряпьё, объедки есть
И перестать за чем-то гнаться!
Отринуть правды миражи!
И смысла выбросить оковы!
Любить, надеяться, дружить!
И жить легко и бестолково!

Ксения БУРЛАК

Крещение 

На земле небеса... 
Нет, не так: на воде.
Так бывает известно когда.

Здесь за храмом – леса,
а в реке кое-где
вместо льда обнажилась вода.

Наша речка скромна,
не тягаться ей с той,
что омыла священную длань.

Но сегодня она
тоже стала святой...
В небо смотрит квадрат-иордань.

Нимб луны на воде,
точки звёзд чуть видны,
точки вечных начал и концов.

Молчаливо везде,
здесь, под светом луны,
мы не слышим давно голосов.

Но на белом на льду
нам открылись врата,
соверши это таинство, брат.

За тобою пойду
с головою туда –
окунусь в чистый черный квадрат.

Публицистика

Елена БАЗУРИНА

Родилась в Горьком в 1974 году, окончила исторический факультет Нижегородского госуниверситета. Автор многочисленных научных работ, кандидат философских наук, доцент Нижегородского филиала Российского университета правосудия. Живет в Нижнем Новгороде.

Николай БЕНЕДИКТОВ

Российский политический деятель, писатель, философ. Родился в 1949 году в Горьком. Окончил историко-филологический факультет Горьковского государственного университета. Доктор философских наук, профессор кафедры социальной философии Нижегородского госуниверситета. Избирался депутатом Государственной думы третьего и четвёртого созывов.
Автор ряда книг, в том числе «Русские святыни» (Москва, 2003) – о системе ценностей русского народа. Член Союза писателей России. Живет в Нижнем Новгороде.

ЗАМЕТКИ О РЕВОЛЮЦИИ 

100-летний юбилей русской революции оказался сопряжен с явной растерянностью и неопределенностью в ее оценках в нашем обществе. С одной стороны, свержение памятников Ленину («ленинопад») на Украине подразумевает у действующих экстремистских сил враждебность русскому народу, фашизм и русофобию. Тогда надо бы воспевать революцию как воплощение русских сил. С другой стороны, возвращение  капитализма в России подразумевает «неправильность» революции 1917 года. Тогда официальной власти надо бы ее критиковать как антинародный и антирусский акт, как историческую катастрофу.  
Как ни кинь – все клин. Проводим парад в честь парада 7 ноября 1941 года, а в честь чего был этот парад во время войны – умалчиваем. Празднуем День Победы 9 мая, но по закону, принятому Государственной Думой, официальным органам власти красный флаг победившей страны вывешивать нельзя, а можно лишь флаг 150-й Идрицкой дивизии, водруженный на поверженном рейхстаге. Но за время Великой Отечественной войны 35 миллионов человек побывало в рядах Красной Армии (многие были убиты, ранены, заболели, попали в плен, их заменяли новыми призывами) – тому яркое свидетельство «Бессмертный полк». Это вовсе не одна Идрицкая дивизия. 
Что делать в условиях таких вопиющих противоречий? Официальная власть предпочла молчать и делать вид, что все нормально. 
Если же вид не делать, то приходится разбираться со смыслом и оценкой Октября. 

Почему заметки?

Форма заметок не редкость для подобных публикаций. Можно вспомнить и «Строматы» Климента Александрийского, и «Опавшие листья» В.В. Розанова. Эта форма имеет свои плюсы. Дать полную оценку описываемого явления есть задача вовсе не статьи, а громадного исследования, а скорее массы исследований. А форма  заметок позволяет очертить некоторые главные стороны явления и не претендовать на окончательность. Заметки не дают всеобъемлющей многоцветности, однако дают графический контурный портрет. Поэтому – заметки.

О причинах 

Кто, какие силы свергли царя, привели к разрухе страну в 1917 году? Кто вызвал революционную ситуацию? Ведь, как известно, революции начинаются с кризиса верхов, когда верхи не могут управлять по-старому. Утеря управления  разлаживает государственный механизм и вызывает разлад в экономике, а в результате,  как писал В.И. Ленин, проявляется больше обычного обнищание народных масс и повышение народной и революционной активности. Иными словами, люди нищают и выходят на улицы. 
Ответ на эти вопросы примерно одинаково дают и монархисты, такие как В.В. Шульгин, великие князья Николай Михайлович и Александр Михайлович, и демократы вроде А.И. Деникина. Такие же ответы дают писатели и поэты от А.А. Блока до В.С. Пикуля, и эмигранты, как М. Назаров и И.Л. Солоневич, и социалисты начиная с В.И. Ленина и И.В. Сталина, и ученые от П.А. Сорокина до В.В. Кожинова и Н.Н. Яковлева, и митрополиты от Вениамина (Федченкова) до Иоанна Петербургского и Ладожского. 
Что же пишут исследователи?

Упадок православия

Русские  мыслители давно заметили, что русское государство является идеократическим, то есть для управления и его эффективности русским необходимо идеологическое оправдание и обоснование. Улетучивается правящая (господствующая) идеология, и власть  повисает в воздухе. В результате разрушение государства может наступить не-
ожиданно и быть просто катастрофическим. Так это было в 1917-м (православная основа истончилась), и так это было в 1991 году (коммунизм как идеология истощился). 
Историки церкви пишут о кризисе православия в начале XX века. При этом указывают на следующие факты. Армия России была в основном православная – 96%. Когда после Февральской революции Временное правительство объявило свободу совести и свободу веро-
исповедания, то в армии к причастию (это главный признак верующего православного) стало ходить лишь 10% солдат. Аналогичные  данные имеются и по российским пленным в Германии и Австро-Венгрии. Обычно к этим цифрам добавляют рассуждение о том, что, скорее всего, половина ходила к причастию по привычке, а собственно верующих оставалось не более 5%. Православие как основа монархизма стало очень зыбкой опорой.

Царь и царица

Виновником и страдальцем выступает император Николай II, который, по свидетельствам окружавших его людей и по итогам всех исследований, «не соответствовал» посту, не терпел рядом с собой сильных личностей. Назначая вместо погибшего П.А. Столыпина на пост председателя правительства В.М. Коковцева, Николай II сказал ему: «Надеюсь, вы не будете меня  затенять так, как это делал Столыпин».  В дальнейшем Николай II окружал себя все более мелкими личностями, не затенявшими его, но и не могущими быть хоть мало-мальски серьезной опорой трону, приближал к себе себя слабых льстецов вроде Штюрмера или проходимцев вроде Григория Распутина, или карьеристов. 
Вопреки существующим «православным» легендам, в царской семье практически не бывали митрополиты (и об этом пишут и митрополит Вениамин (Федченков) и митрополит Евлогий), но зато постоянно были сектанты и шарлатаны (Н. Филипп, Папюс, Митя Козельский, 
Г. Распутин). Мелкость царя как личности видна из его дневников. Он знал,  что люди пишут дневники, но не знал, для чего и зачем это делают. В его дневниках основная масса записей предельно пусты, банальны, бытовые по характеру типа «сегодня стрелял по воронам» или «вечером пил чай». При этом император считал себя ни больше ни меньше как «хозяином земли русской»,  неприязненно относился к действительно сильным личностям.
Такой же не соответствующей должности была и императрица. Ее нервность и истеричность нередко обосновывают несчастьем с наследником престола (неизлечимая болезнь гемофилия). Вряд ли это достаточное объяснение. Стоит вспомнить случай с ее ложной беременностью, когда по всей империи объявили, что царица «понесла», а получился неприятный конфуз. Это показывает, что с психическим здоровьем у нее было явно не в порядке изначально. Ведь случилось это до рождения наследника Алексея. И она считала себя вправе преступать меру в своих советах, настаивая (в письмах царю нередко идет мотив «никого не слушай, ты всегда прав») на единоличном праве императора принимать решения, выбирать людей и т. п. 
Таким образом, царь вместе со своим окружением создали кризис верхов. С ноября 1916 года в Думе начинаются резкие нападки на власть, в декабре 1916 года родственники царя великий князь Дмитрий Павлович, князь Ф.Ф. Юсупов и монархист В.М. Пуришкевич убивают Распутина. Чуть позже имел место другой показательный случай. Одним из первых постарался продемонстрировать свою лояльность Временному правительству великий князь Кирилл. Он явился с красным бантом к Государственной Думе и привел подчиненный ему Морской экипаж. Царь оказался в изоляции даже среди ближайших родственников.
Неумение царя чувствовать  чаяния народа, недооценка происков элиты и ближайшего окружения выразились и в нежелании отменить коронационные торжества после Ходынской катастрофы. Напомним, что в этой катастрофе-давке перед коронацией погибло около 1200 и пострадало много больше людей. Николай стал Кровавым. А затем был расстрел 9 января – Кровавое воскресенье, – когда были убиты  войсками сотни людей, шедших к Зимнему дворцу с церковными хоругвями пожаловаться царю-батюшке на тяжелую жизнь. Убиты  не только люди, но и вера в царя-батюшку. Потом был Ленский расстрел тысяч рабочих на приисках по требованию богатых владельцев. И была проигранная русско-японская война. И, наконец, империалистическая война с непонятными народу причинами. 
В результате император стал, мягко выражаясь, весьма непопулярным в народе и высших слоях населения. Когда арестованного царя 
перевозили из Тобольска в Екатеринбург, то вынуждены были этот переезд обставлять как военную операцию потому, что каждый сельсовет (а села в Сибири громадные) считал своим долгом прислать вооруженных людей для убийства императора. Когда же ряд членов  из царской семьи Романовых по приказу Ленина старались вывезти из России через Крым, то происходили похожие события – то Севастопольский, то Ялтинский, то Симферопольский ревкомы присылали вооруженные отряды для захвата родственников императора и последующего расстрела. Ненависть народная буквально требовала смерти царя. 

Такая неожиданная война

Революция произошла во время войны. Утомление народа, ухудшение жизни, неожиданные громадные масштабы военных действий (впервые мировая война!) – приводили к разрушению сложившегося уклада жизни и краху государств. Напомню, что по итогам Первой мировой войны исчезли четыре империи – Российская, Германская, Австро-Венгерская и Османская. Разруха во всем мире сопровождалась революциями в Европе, Азии, Африке, Америке. Особенно  унизительными и оскорбительными последствия были для России. Черчилль потом напишет, что история исключительно немилостива оказалась к России, чей корабль затонул при входе в гавань, то есть в двух шагах от победы. Великий англичанин и русофоб, конечно, ни слова не сказал о том, что и война, и революция в России были на руку Британии  и ею же специально готовились.
Характер войны был неожиданностью для всех. Вот примеры. В то время, когда ракетных войск нет, авиация только зарождается, основной поражающий удар наносит артиллерия. 70% ударной силы – у артиллерии. В Германии считали, что для войны хватит 84 снаряда на орудие, а в России предполагали ограничиться 82 снарядами. Около 30 снарядов идет на пристрелку. Эти цифры показывают, что военные теоретики и генералы готовились к прошлым войнам, где все заканчивается двумя-тремя сражениями. И вдруг понадобились десятки миллионов снарядов, а маневры закончились позиционным тупиком, а континенты были перегорожены заграждениями от моря до моря. 
Обманывались все. Война неожиданно стала сражением не войск, но народов. Кадровых офицеров в России было 50 000 (их в основном выбили в первый год войны), а потребовалось 250 000, их готовили уже второпях в ходе войны. Компактная Германия быстрее развернула экономику на военные  рельсы, отсюда ее победы в 1915-м. Россия свою громадную махину раскрутила позже, но уже с 1916 года явно счастье в военных операциях было на ее стороне. Знаменитый Брусиловский прорыв 1916 года решил не только проблему позиционного тупика, но и практически выбил Австро-Венгрию из войны, а антироссийские силы поставил перед практически неизбежным военным поражением. 
Однако война была не очень понятна народу и непопулярна. Будущий маршал А.М. Василевский рассказывает в своих воспоминаниях о том, как в военном училище призывали на фронт добровольцев, 
и, к ужасу начальства, таковых не оказалось. Попытаемся вспомнить, как люди искусства реагировали на войну. Навскидку приходят на ум имена георгиевского кавалера поэта Н.С. Гумилева, а также М.М. Зощенко и Паустовского. Другие же поэты, писатели, художники, музыканты отнюдь не стремились воевать и воспевать непопулярную войну. Ни песен, ни готовности умереть в бою! Сражаться за проливы (а где они?), за братьев славян (а болгары воюют во враждебном лагере, а сербы непонятно зачем устроили повод к войне). 
Вспоминается знаменитая фраза Александра III о том, что у России нет друзей,  есть только армия и флот. Однажды он сказал это в присутствии черногорца и поэтому загладил неудобность, добавив: «Нет друзей, кроме черногорцев». 
А сегодня, как мы знаем, и Черногория вступает во враждебную России организацию НАТО.
 
Нехватка хлеба, которого было много

Беспорядки в Петрограде начались из-за нехватки хлеба. В столице впервые появились «хвосты» – очереди за хлебом. Современнику трудно представить, что к моменту революции в России не была введена карточная система на продовольствие и даже не было очередей. А ведь в это время в большинстве воюющих стран уже ввели карточки на продовольствие. Т.М. Китанина в работе «Война, хлеб, революция» 
(Л., 1985) убедительно показывает, что хлеба в России было много, урожай в 1916-м был великолепный, и хлеба спокойно могло хватить до 1918 года, оставались большие излишки. 
Только специальной организацией голода можно объяснить нехватку хлеба в Петрограде в феврале 1917 года.

Верхушечный масонский заговор

Заговор организовали будущие министры Временного правительства, а на тот момент еще деятели буржуазной Государственной Думы А.Ф. Керенский, Н.В. Некрасов, А.И. Гучков, Н.С. Чхеидзе, П.Н. Милюков, В.А. Маклаков и другие. Они были лидерами партий и фракций в Думе и были масонами (из 11 членов Временного правительства 
9 – масоны) и, конечно, использовали всю возможности своих структур для организации нехватки хлеба (при его наличии) в Петрограде и снарядов на фронте (а на складах оставалось 30 миллионов снарядов после того, как столько же истратили за три года войны, с 1914 по 1916 год). Недовольство масс и солдат «переворотчики» использовали для свержения монархии. 
И начальник Генерального штаба В.М. Алексеев при главнокомандующем Николае II организует следующую часть переворота: уверяет императора, что преданных ему войск для подавления бунта нет, и предлагает послать приготовленный им запрос командующим фронтами и флотами, ранее им предупрежденным. И все (!) командующие фронтами и флотами (за исключением малозначащего хана Нахичеванского) шлют телеграммы царю с заверениями, что на их войска император не может надеяться, что он должен  отречься. И сама попытка Николая II проехать в Петроград не удается: заговорщики (Особый комитет Государственной Думы) не пропускают царский поезд. 
В этой ситуации царь пишет в дневнике: «кругом измена и трусость, и обман» и подписывает отречение за себя и за сына, а на следующий день отрекается от престола его брат Михаил. Так произошла Февральская революция.
Большевики в феврале

Для большевиков февральский переворот оказался неожиданностью. За месяц до февральских событий В.И. Ленин 9 (22) января 1917 года выступает в Швейцарии перед молодежью и говорит: «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции». В феврале 1917 года из 29 членов и кандидатов в члены большевистского ЦК, избранного на VI съезде в августе 1917 года, ни один не находился в Петрограде (Ленин в Швейцарии, Троцкий – 
в Америке, Сталин – в Сибири). Ни большевики, ни Ленин в Февральской революции неповинны, это сделали февралисты, разрушив государство.

«Кого надо было расстрелять?»

Кто они, февралисты, по делам своим? Что они принесли России?
Вовсе не сторонник революций митрополит Иоанн Петербургский и Ладожский  в своем исследовании того времени пишет: «Высшим генералитетом в союзе с думскими лидерами был осуществлен давно задуманный план по отстранению от власти “реакционера” Николая  II. Цели у этого заговора были те же, что у нынешних реформ». Февралисты говорили, что необходимо разрушить тюрьму народов и дать людям свободу. Так это звучало, а как вышло?! 
Напомним, что Керенский был координатором масонских лож в России, а поэтому его значение и должности росли до Октября 1917 года. Это потом, в эмиграции, он стал не Керенским, а «человеком, которому бьют лицо». В одном интервью он скажет, что предотвратить революцию в России можно было. Для этого надо было расстрелять одного человека. Журналист спросил: «Ленина?» И услышал в ответ: «Нет, Керенского». 
Александр Федорович умер в Америке, но похоронить там его не удалось, православные эмигранты не разрешили. Дети увезли в Британию и там похоронили. И далее эти же интонации жизни Керенского привели к итогам февраля.

Разрушение армии

Издается приказ № 1 по армии (сначала Петербургским Советом, а затем Керенский, став военным министром, практически повторяет его). Единоначалие в армии фактически отменяется, ибо свобода солдата не ограничена «ни в чем», создаются выборные солдатские комитеты, в их распоряжение передается оружие, а офицерам не выдается, приказ командира действителен по утверждению его Советом. А.И. Деникин уже при Керенском в 1917-м заявил, что этот приказ (а авторами его были масоны Н.Д. Соколов и А.Ф. Керенский) развалил армию. Солдатские комитеты, как правило, начали голосовать за отпуск домой («устали люди, а семье надо помочь»). Проголосовали за отпуск, поделили полковую казну, оружие и вещевое довольствие, и вся 15-миллионная армия, сначала стесняясь и медленно, а затем все быстрее и нахальнее, стала разбегаться по домам. 
Фронт превратился в дырявое решето, армии не стало, а пытавшихся остановить развал офицеров стали убивать  на позициях и на улицах как клевретов режима.
Свобода и суверенитет народов

Начался парад суверенитетов; в июне провозглашена независимость Украины. В сентябре – Северный Кавказ, а в ноябре – Закавказье, в декабре – Молдавия, Литва, затем Финляндия и… как любил повторять М.С. Горбачев: «Процесс пошел». Донская, Криворожская, Кубанская, «махновская» республики и проч. 
Напомним, что чуть позже в Нижегородской губернии была создана Воскресенская республика со своим Совнаркомом! 
Союзная Румыния тут же ввела свои войска на территорию Молдавии. 
Началась стрельба на всех окраинах. Россия сжималась как шагреневая кожа.

Свобода и грабежи

В Первую мировую войну в России был сухой закон. Настала февральская свобода, и началась великая пьянка. Все чаще происходили нападения и грабежи винных складов. Выпустили заключенных из тюрем как «узников царизма», и начались грабежи на улицах. Городовых и полицейских с улиц как волной смыло – ведь они цепные псы кровавого режима.

Свобода и земельный вопрос

В деревню с фронта «в отпуск» вернулись вооруженные солдаты. Напомню: в армию были призваны 47% мужского населения (призывных возрастов), то есть в основном крестьяне. К 1917 году 30% крестьянских хозяйств – безлошадные, 34% – безинвентарные, 15% – беспосевные. Земли нет, лошадей нет, зерна для посева нет, а рядом – бесконечные помещичьи земли. Начались самочинные захваты земель и погромы помещичьих усадеб, и к ноябрю 1917 года (подчеркнем – до Октябрьской революции!) уже не  национальные окраины, а  91,2% собственно русских уездов были в вооруженных бунтах. 
Иными словами, и русские земли, и национальные окраины начали гражданскую войну еще до Октября!

Свобода, или Смерть финансам

Провозгласили свободу денежного обращения, ценообразования и конвертируемость валюты, а в результате обязательные поставки в армию резко сократились (оказалось выгоднее «свободно» продавать на сторону). Цены взлетели в пять раз, а «керенки» длиной в полметра позже стали заменой обоев. Экономические связи рвались, деньги обессмысливались.

Разрешено все, что не запрещено

Провозгласили лозунг «разрешено все, что не запрещено», и П.А. Со-
рокин пишет о половом сношении днем при толпе на Садовой улице Петрограда. И в самом деле, никому же и в голову не могло прийти принимать законодательно запрет половых сношений на  улице днем в центре столицы.
Результаты «бескровного» февраля

Итак, пьянство, дезертирство, грабежи, войны, развал армии и полиции, убийства офицеров и полицейских, их аресты, разруха и голод – 
вот плоды разрушительной политики демократов-февралистов.

Задачи большевиков

Какие задачи стояли перед большевиками и на что была направлена Октябрьская революция? В середине сентября 1917 года Ленин пишет работу «Грозящая катастрофа и как с ней бороться», в которой доказывает, что «катастрофа невиданных размеров и голод грозят неминуемо. Об этом говорилось уже во всех газетах бесчисленное множество раз… Все об этом говорят. Все  это признают. Все это решили. И ничего не делается…Вы не найдете ни одной речи, ни одной статьи в газете любого направления… где бы не признавалась совершенно ясно и определенно основная и главная мера борьбы, мера предотвращения катастрофы и голода. Эта мера: контроль, надзор, учет, регулирование со стороны государства, установление правильного распределения рабочих сил в производстве и распределении продуктов,  сбережение народных сил, экономия их…. И вот чего как раз не делают из боязни посягнуть на всевластие помещиков и капиталистов, на их безмерные, неслыханные, скандальные прибыли, прибыли, которые наживаются на дороговизне, на военных поставках (а на войну «работают» теперь прямо или косвенно, чуть не все), прибыли, которые все знают, все наблюдают, по поводу которых все ахают и охают. И ровно ничего не делается для сколько-нибудь серьезного контроля, учета, надзора».
Вот главная задача большевиков, сформулированная Лениным, – спасение страны и народа от грозящей катастрофы. И опыт показывает, что «какое бы то ни было соглашательство с буржуазией было бы… не только ошибкой, но прямой изменой народу и революции». Отсюда задачи революции: власть Советам, мир народам, земля трудящимся, борьба с голодом и разрухой, борьба с контрреволюцией помещиков и капиталистов, мирное развитие революции. Если эта возможность мирного развития будет упущена, то грядет гражданская война, весьма тяжелая и кровопролитная. 
Возможность мирного развития была упущена, гражданской войны избежать не удалось, однако важно подчеркнуть, что задачи большевиков в революции не носили изначально специально социалистического характера, речь шла о спасении страны и народа от катастрофы и голода, от предательской измены капиталистов, которые готовы были ради сверхприбыли уморить народ, а страну сдать врагу (открыть фронт перед немцами, как в том же 1917 году делали в Галиции и под Ригой).
Итак, первая и главная задача – в спасении страны. 
И вторая: «не в конфискации имущества капиталистов будет даже “гвоздь” дела, а именно во всенародном, всеобъемлющем рабочем контроле над капиталистами и за их возможными сторонниками, одной конфискацией ничего не сделаешь, ибо в ней нет элемента организации, учета и правильного распределения». Вторая задача – организация, учет и контроль.
Интервенция

И сначала большевики были настроены весьма мирно: отпустили царских министров и министров Временного правительства, отпустили генералов под честное слово не воевать с народом, отпустили «политических». Например, генерал А.В. Герасимов, начальник Петербургского охранного отделения в революции 1905–1907 гг.,  был освобожден и пишет за границей в своих воспоминаниях в 1934 году: «Из нашей группы освободили почти всех. Только бывший министр Хвостов, относительно которого  было доказано, что он совершил хищение казенных денег, остался в тюрьме. Да еще Протопопов был не освобожден, а лишь переведен в больницу, в которой, правда, за ним наблюдали только врачи». И изменение поведения большевиков А.В. Герасимов прямо объясняет внешними обстоятельствами: «произошло восстание Краснова на Дону, переворот Скоропадского на Украине, началось восстание чехословаков на Волге».
На Россию обрушилась иностранная интервенция: немцы, чехословаки, англичане, американцы, французы, японцы, турки, греки, румыны, поляки и проч. Миллион иностранных солдат на нашей территории! Ленину и большевикам пришлось организовывать сопротивление.  Начались и контрреволюционные выступления. Лево- и правоэсеровские восстания, Деникин, Колчак, Дутов, Каледин, Краснов, Корнилов, Скоропадский… кого только не было. И при этом стоит обратить внимание на то, что обвиняемый демократами в шпионской деятельности в пользу Германии В.И. Ленин организовал отпор немцам войсками завесы в 1918 году, приказал утопить Черноморский флот, чтобы он не достался немцам. В.И. Ленин организовал успешное сопротивление бесчисленным интервентам, создал вновь русскую армию, собрал вновь Россию.

Интервенция и белые армии

Чехословацкий корпус начал крупномасштабную Гражданскую войну. Напомним, что этот корпус перешел под юрисдикцию и гражданство Франции и начал контрреволюционное восстание по французскому приказу. Белые же армии руководились генералами-февралистами (тогдашними  аналогами Грачева и Лебедя), командирами дивизий, прыгающими через все многочисленные ступени в главнокомандующие – 
Корнилов, Каледин, Деникин, Колчак, Врангель и проч. Руководствовались ли они  государственными соображениями тогда, когда перешагивали свое начальство корпусное, армейское, фронтовое? Можно подсчитать; чтобы командиру дивизии Л.Г. Корнилову стать главно-
командующим, ему надо было перешагнуть около 250 человек высшего командования.  Напомню, что за Корниловым (впрочем, как и за Тухачевским) не было никаких особых подвигов, кроме плена и побега из него. Но, как говорят юмористы, если нельзя, но очень хочется, то можно. Керенские, Корниловы и подобные им разрушали управление и власть, чтобы самим править.
В белой армии был запрещен монархизм, армия, по свидетельству главного епископа армии и флота у Врангеля Вениамина (Федченкова), была некрещеной. Деникин получил от Англии пароходы с вооружением, снаряжением, одеждой и другим имуществом по расчету на 250 000 человек. Под давлением Запада признал главенство Колчака. 
Колчак же в 1917 году  по собственному разумению уехал в Великобританию, затем в США, после Октября поступил на службу его величества короля Великобритании и в Сибири работал под контролем британского генерала Нокса и французского генерала Жанена.  Кто платит, тот и заказывает музыку. Приказ Антанты (в данном случае объединение Франции и Англии) определил и то, почему толковый сухопутный полководец Деникин подчинился морскому адмиралу Колчаку, а не наоборот. Это же западное влияние определило и  то, что хотя Колчак сразу же расстрелял всех депутатов Учредительного собрания на своей территории (они мешали его единоличной диктатуре), никто не осудил его ни тогда, ни сейчас на Западе и среди нашей либеральной интеллигенции. Даже сняли  в наше время апологетический фильм «Адмирал». Очень хочется добавить, что его храбрость его не оправдывает. Эсэсовцы тоже были храбрыми бойцами; вспомним симоновские строки: «Да, враг был храбр. Тем больше наша слава». Под залог трети золотого запаса России Колчак получил около миллиона винтовок, несколько тысяч пулеметов, сотни орудий, автомобилей, десятки самолетов, около полумиллиона комплектов оборудования и т. п.
Кому же сдался Колчак? Не армии, Красная армия в это время была далеко, на Волге. Он сдался партизанам, то есть народу. Говоря разговорным языком: «достал». Подсчеты показывают, что террор (расстрелянные, повешенные, ограбленные, выпоротые) на колчаковской территории в Сибири был в двести (!!) раз страшнее красного террора в России (см исследование П. Голуба «“Белая” Сибирь, кровью умытая»,  «Диалог», 2002, № 7, 8).

Возможные последствия победы белых

Как писал в 1933 году в Париже в своих воспоминаниях «отец русской авиации», адмирал, двоюродный дядя Николая II, великий князь Александр Михайлович, в случае победы белых Россия превратилась бы в колонию Запада, а «на страже русских национальных интересов стоял не кто иной, как интернационалист  Ленин, который в своих постоянных выступлениях не щадил сил, чтобы протестовать против раздела бывшей Российской империи». Поэтому весьма показательно, что формой красных войск для нас представляются буденовки-шлемы и шинели с «разговорами» –  разработанные В.М. Васнецовым  по образу «русского витязя», а колчаковские войска ассоциируются с оккупационной одеждой – англо-франко-японской.

Итоги Октябрьской революции

Итак, Октябрьская революция и Ленин сохранили страну от расчленения, отстояли национальные интересы, восстановили армию, управление, дали стране мир, землю крестьянам, восстановили промышленность и финансы. 
Вспомним первые декреты советской власти. Декрет о мире – измученной России нужен был мир, а войско-армию убили либералы приказом № 1. Декрет о земле – крестьянам, то есть основному населению России нужна земля, а Временное правительство ничего не делало. Передел земли уже происходил  стихийно (см. исследования Т. Шанина, В.П. Данилова). Конечно, в коллективизацию земля перестала быть в собственности крестьян, однако  в 20-х годах в России крестьянский быт  многим напоминал земледельческий рай (см. первую часть романа Б. Можаева «Мужики и бабы»).  
Нужно было прекратить бандитизм и пьянку – создана ЧК.  Нужно было отбиваться от наших «друзей» интервентов (немцев, японцев, англичан, французов и прочих) – была создана Красная армия, и была восстановлена территориальная целостность России. Сразу началась борьба за всеобщую грамотность – культурная революция вывела народ из темноты. Блестяще реализован план электрификации России – 
ГОЭЛРО. По окончании Гражданской войны раньше, чем в других странах, были восстановлены и сельское хозяйство, и промышленность, проведена денежная реформа, и советский червонец стал прочной и конвертируемой валютой. Новая экономическая политика восстановила жизнь во всех концах страны. 
Главные задачи спасения страны и жизни были выполнены октябрьскими революционерами. В свое время Достоевский писал в «Дневнике писателя», что никогда не мог понять такого строя, при котором одна десятая народа пользуется всеми жизненными благами, а девять десятых лишены их. И это писал человек, которого считали совсем недавно реакционером!
Но важнее здесь другое: большинство русских думало так.  
Самое  главное, что и сегодня думает так же. 
Путь из тупика один – назад. И выход давно указан.

Нина ЯГОДИНЦЕВА

Родилась в Магнитогорске. Окончила Литинститут им. М. Горького. Старший преподаватель сценарного мастерства в Челябинской государственной академии культуры и искусств, кандидат культурологии.
 Автор семи поэтических книг, курса лекций «Поэтика: модели образного мышления» и учебника точной речи «Поэтика: двенадцать тайн», многочисленных поэтических, критических и научных публикаций. Стихи вошли в ряд поэтических антологий. Лауреат литературных премий имени П. П. Бажова (2001) за книгу «На высоте метели» и имени К. Нефедьева за рукопись книги «Теченье донных трав» (2002 год). 
Член Союза писателей России. Живёт в Челябинске.

ТРАДИЦИЯ И РЫНОК: 
ТРИ КАМНЯ ПРЕТКНОВЕНИЯ
После рынка в литературе возможна только пустыня

Часть 1
О нетрадиционной современности

Отношение традиции к современности в литературной жизни (как, впрочем, и в любой другой сфере) никогда не бывает простым. Это проблема из разряда вечных. Во-первых, потому что и художественная форма, и содержание должны постоянно обновляться, чтобы оставаться актуальными и интересными читателю, а во-вторых, каждое литературное поколение стремится как можно быстрее утвердиться в литературе и потому в основном отталкивается от предшественников, отрицая их опыт и значимость. Но, в той или иной степени обновив форму, истинные новаторы неизбежно возвращаются к сути традиции и оказываются, как ни странно, наиболее актуальными её представителями. 
Такова в самых общих чертах стандартная культурологическая модель процесса развития: ядро традиции неизменно, её периферия через отрицание устоявшихся форм, в борьбе направлений, концепций и школ развивается, а традиция в целом сохраняет свою ценностно-смысловую основу, аккумулирует исторический опыт и возобновляет свою актуальность на каждом конкретном отрезке исторического времени. 
Однако реальная жизнь интересна и увлекательна именно тем, что ни одна схема или модель, предлагаемые наукой, не описывают всю полноту реальности. Ещё более интересно то, что многие культурные явления могут быть проанализированы, описаны и смоделированы исключительно задним числом, то есть тогда, когда завершается одна глобальная культурная ситуация и начинается другая. И традиция как структура, целостное динамическое культурное явление, в смысловом пространстве которого мы все существуем, относится к ряду именно таких феноменов. А мы – именно то поколение, у которого есть шанс разобраться, что же происходит на переходе из одной эпохи в другую, каких коней на этой переправе следует менять, а от чего нельзя отказываться, чтобы не погибнуть. 
Что происходит сегодня? Буквально на наших глазах традиция ломается и культурная преемственность прерывается: слова «традиционно» и «актуально» уже несколько десятилетий, как стали яркими контекстуальными антонимами. Между традиционным и современным мировоззрением стеной встали новые технологии и мощные информационные потоки, моделирующие реальность. В итоге уже практически завершается смена модальности личности (от творца – к потребителю) и утверждается новая мораль, отменяющая традиционные ценности и нравственные ориентиры. Это происходит как в реальной жизни, так и в художественной литературе. 
И если приверженцы литературной традиции так или иначе пытаются считаться с современными «актуальщиками», пытаясь раздать всем сёстрам по серьгам, то практически каждый, кто, задрав штаны, бежит в новое литературное будущее, традицию не просто отрицает – а презирает её как нечто безнадёжно устаревшее, не адекватное реальности, прибежище неудачников от литературы (в более жёстком варианте – последний приют графоманов). Но тут-то, на крутом повороте, на сломе, и становится очевидно, что традиция – не дежурный набор штампов (а применительно к литературе – не ямбы и хореи, не бытописание в рамках линейного сюжета, не тематически дежурный патриотизм, восхваляющий или оплакивающий Россиюшку). Всё гораздо серьёзнее и глубже, чем хотелось бы думать. 
Традиция – это духовный и исторический опыт, обеспечивающий в худшем случае – элементарное выживание в рамках географического и исторического ландшафта, в лучшем – устойчивое развитие. В её содержании есть обязательное метафизическое ядро, сохраняющее высший смысл, историческую миссию культуры нации в целом, есть оболочка – накопленный опыт реализации этого смысла в конкретных условиях развития и взаимодействия с другими культурами, и есть периферия – наиболее гармоничные формы воссоздания и передачи этого духовного опыта. 
  
С чего начинается культура каждого народа? Она начинается с эпоса – 
звучащего слова, воссоздающего образ мира и человека в нём. Национальный эпос – своеобразная карта, отображение первичного ландшафта бытия, с основными духовными координатами, которые в процессе исторического развития уточняются, развиваются или трагически утрачиваются. Художественная литература, наследуя эпосу, была и оставалась (до недавнего времени) одним из первых и главных способов реализации духовной национальной традиции в современности. Литературная традиция имеет структуру, аналогичную структуре общекультурной традиции: метафизическое ядро, ценностно-смысловую его оболочку и периферию – набор изменяющихся форм. Но что такое литература сегодня, когда мы переходим к новому технологическому и общественному укладу и новой, общечеловеческой морали, стирающей не только границы национальных культур, но и сами национальные культуры? Технологическое развитие идёт с такой скоростью, что невозможно успеть не то чтобы глубоко, 
с нравственных позиций, осмыслить перемены – просто понять, что происходит с нами и вокруг нас. Кроме (а зачастую и вместо) литературы как стремительно устаревающей формы трансляции духовного опыта бурно развиваются, активно толкуют и комментируют нашу жизнь политика, социология, культурология, психология и целый букет иных наук – они раскрывают смысл и закономерности событий, причины и следствия конфликтов, активно исследуют пути к счастью и процветанию человечества. И, кстати, человеку опять обещают бессмертие! 
Само искусство рассказывания историй уже давно вытеснено искусством их экранизации. Но ведь и кино для нового поколения (от тридцати пяти и моложе) сегодня отошло на второй-третий план и активно заменяется искусством виртуального разыгрывания полюбившихся или новых, реальных, а много чаще – фантастических сюжетов (это я о компьютерных играх). В виртуальности каждый может стать не просто читателем или зрителем, а практически участником событий. Компьютерные игры дают возможность находиться и действовать внутри реальности сюжета… А ведь это гораздо круче¸ интереснее и, видимо, полезнее – своеобразные тренажёры для выработки навыков жизни и профессии. И вот уже книги переезжают из квартир в библиотеки, а чаще – прямо на мусорки, огромные библиотечные залы погружаются в безлюдную тишину или заполняются пёстрым шумом шоу, квестов, концертов и даже модных показов… 
Время ли рассуждать о продолжении литературных традиций и пользе чтения? Может быть, мы просто испытываем историческую ностальгию по благословенным временам, когда литература почиталась высшим откровением, а понятия авторства не было вообще, ибо всё авторство безраздельно принадлежало Богу? Или тоскуем по Золотому веку, в котором литература стала пророчицей и властительницей дум, составила славу национальной культуры и вошла в сокровищницу культуры мировой? Возможно, мы уже соскучились по тем недавним ещё советским десятилетиям, когда литература воспринималась как часть внутригосударственной политики и писатели были мобилизованы и подчинены общегосударственным задачам развития личности и общества – ну и, практически как государственные служащие, получали различные преференции? 
Но подобная ностальгия никому чести не делает – скорее, она беспощадно выдаёт бессилие перед настоящим и будущим. И аргументы за или против литературы и её традиций надо рассматривать в широком культурологическом контексте: может быть, действительно, стоит пересмотреть роль и задачи художественной литературы в обществе, радикально модернизировать традиционные установки и вписаться в новую реальность уже на новых нравственных и культурных основаниях? 
Вопрос провокационный. Но мыслящему человеку уже невозможно ни бесконечно ссылаться на незыблемость традиции, ни слепо следовать моде, задаваемой новаторами. Сегодня как никогда – каждому важно понимать, что стоит за духовной модернизацией, в какую сторону направлен этот процесс и к чему он в конечном итоге может привести. А главное – есть ли что реально ему противопоставить, кроме ностальгии? Что на что (и главное – зачем) меняется в этом стремительном мире? Насколько радикальны перемены и что за ними просматривается? 
  
Начнём с самой глубокой и древней составляющей традиции, с её метафизического ядра. Традиционно понимается, что в творчестве человек выходит за свои индивидуальные, личные пределы и стремится к предельно общим основаниям бытия: только тогда писатель может стать выразителем духа части общества, нации в целом либо – в максимальном масштабе – человечества. 
Приверженцы традиции утверждают: по-настоящему писателем может считаться только тот, кто в художественном осмыслении поднимается до национальной, общечеловеческой и метафизической нравственной проблематики. Механизм выхода творческого сознания за индивидуальные пределы познаваем, но никогда не может быть познан до конца – в творчестве всегда остаётся иррациональное ядро, надличностная тайна, некий высший замысел о человеке. Настоящая литература – всегда отречение от собственного эгоистического «я» в надежде постижения более высокого совершенства. Это художественное исследование, моделирование и проектирование бытия со всей глобальной нравственной ответственностью писателя за результат. Всё остальное – просто домашние радости, невинное хобби, милые (хотя, увы, не всегда) чудачества более-менее владеющих грамотой людей. «Новаторы» предлагают диаметрально противоположное понимание сущности вопроса: литература – один из способов самовыражения, причём не единственный и далеко не самый важный. Любой человек может написать книгу, издать её и с чистой совестью называть себя писателем. Всё, что написано, – литература. Критерий оценки книги – популярность вне зависимости от путей её достижения (это может быть, в частности, игра на низких инстинктах, ремейк или просто грамотный, хорошо организованный пиар). Художник имеет безраздельное право на своё собственное видение – без малейшей оглядки на культуру, традиции и прочие ограничители творческой свободы. 
Мы видим, что традиция стремится вывести личность за тесные границы её собственного несовершенства, дать максимально высокие внешние ориентиры для выстраивания внутреннего мира, а новаторы предлагают это несовершенство почитать в качестве единственного основания. Метафизическая составляющая в таком подходе тоже есть – но она иная качественно, поскольку вместо высшего, гармонического, несёт в себе низкий, инфернальный смысл. В традиции творчество – состояние излучающее. «Новая литература» пробуждает любопытство и поглощает внимание, не умножая, а рассыпая смысл – и творчество превращается в «чёрную дыру». Традиционная творческая установка – поиск взаимопонимания, общения, собирания и сотворчества с читателем, новая – зачастую неприглядное ню, словесная кунсткамера душевных вывихов и уродств. Естественно, между обозначенными двумя полюсами – широчайший спектр полутонов и нюансов, но каждый полутон и тем более компромисс приближает автора и читателя к тому или иному краю. И в результате этой динамики в литературе для детей уже появляются книжки, рассказывающие милые истории из жизни фекалий.
Очевидно, что литературные «новации» предлагают подмену на уровне метафизического ядра: гармоническое основание подменяется инфернальным, созидание – разложением. Понимают ли это носители «новаций», «актуальщики» от литературы? Далеко не все. Большинству просто удобны снятие культурных запретов, отказ от духовной дисциплины, оправдание саморазоблачения самовыражением. Мало кто додумывает ситуацию до метафизической её глубины, ибо установка «каждый сам для себя – духовная глубина» ещё и подогревает самолюбие, не оставляя шансов задуматься. Но, несомненно, есть и понимающие, ведущие в инферно сознательно и неуклонно. Их мало, но они есть. 
Если происходит метафизическая подмена ядра традиции, то неизбежна и категорическая ревизия её ценностно-смысловых оснований. В этом плане весьма показательны многочисленные атаки на Золотой век русской литературы. Сначала классику принялись активно адаптировать, превращая её в стёб и переводя на «русский матерный». Потом нам сообщили, что это имперская литература и поэтому она не имеет права на существование. Далее в биографиях классиков вскрылось множество скабрёзных «фактов», немедленно доведённых до широкой публики. Потом, прямо как в супермаркете, стали искать на произведениях наклейку со сроком годности: истёк или не истёк? Сейчас уже просто родители в школах жалуются: уберите, наконец, классику из программы, это же позапрошлый век, дети не понимают смысла слов и событий! И практически никто не говорит о том, что качество художественного исследования в нашем Золотом веке – глубина и точность постановки нравственных проблем – поныне остаётся непревзойдённым. Отделываются привычным: Пушкин – наше всё. И всё. Ну да, Достоевский и Толстой. И кто-то там ещё… 
«Новая» же литература практически не озадачивается нравственным исследованием и всё более тяготеет к обслуживанию современных политических и идеологических мифов: ужасы сталинизма, идиотизм советского быта, врождённые пороки дурного и дикого русского характера и прочие «жареные блюда», кислой приправой к которым идут мистика, адюльтер и анекдот. 
А самое интересное – поднимая на государственном уровне интерес к литературе, обозначая важность и ценность чтения, практически никто не проводит черту, границу между литературой и тем, что мы уже прямо можем назвать антилитературой. Книга – ценность? Безусловно, но не всякая. Читайте – и всё? Нет, читать следует далеко не всё – нужно помнить, что духовная отрава из психики выводится гораздо труднее, чем из организма – физическая. Есть ли подвижки в этом плане? Есть – но какие! То Карлсона заподозрят в популярном пороке, то Красную шапочку – 
в сексуальном подтексте… Испуганные родители мечутся, почтенная публика радостно греет уши и набирает лайки на очередной скандальной инициативе чего-нибудь запретить, а под шумок очень даже неплохо выходят жизнеописания фекалий. Для тех же самых детей. 
  
А что же происходит на периферии традиции, как развиваются её формы? Они рассыпаются на глазах: выветривается пунктуация, силлабо-тоническая гармония вытесняется бесконечно протяжёнными верлибрами, синтаксис рушится под тяжестью семантического хаоса – 
впрочем, кому всё это интересно, кроме филологов? Может быть, в соответствии с очередной сменой технологического уклада экранная и виртуальная среды вполне справятся с теми задачами, которые прежде, чем угодить в филологическую резервацию, выполняла литература? Может быть, Слово было Богом просто потому, что не было Интернета? 
Здесь подмены идут по нарастающей. Слово и словесный образ – посредники между внутренним и внешним миром личности, элементарными знаками реальности психической и физической. Личность, формирующая сознание при помощи слова, постоянно поддерживает связь с реальностью и в этом общении своевременно создаёт и пересоздаёт актуальные смыслы – наличие постоянной обратной связи и неограниченные возможности уникальных смысловых комбинаций обеспечивают высокую степень свободы и индивидуальности. 
Экран предлагает нам визуальную реальность, смоделированную согласно конкретному видению или – хуже – заказу. Обратной связи визуальный образ не предполагает: он – не посредник, а очевидная данность. Да¸ кино – искусство визуальной интерпретации словесных сюжетов, но искусством его делает опора на высокую литературу. Отсутствие литературного фундамента делает кино искусством низкой манипуляции, переводящей желаемое заказчиком в разряд очевидного для аудитории. Вот и вся свобода личности. 
Компьютерные же технологии в массовой культуре – инструмент, подменяющий реальность объективную реальностью виртуальной. Реальность на заказ – голубая мечта любого диктатора! Взять хотя бы набирающую популярность игру «Pokémon Go», о которой, с одной стороны, говорят открыто, что это инструмент для сбора информации в реальном времени и для массовых манипуляций (запуск покемонов в нужное время, в нужном месте и нужном количестве вполне может обеспечить спонтанные массовые собрания и даже беспорядки где и когда угодно). С другой стороны, информация о том, что «Сотни москвичей каждый день ловят покемонов в переполненном метро» или – полный угар! – «Москвичи будут ловить Цоя, Пушкина и Гагарина вместо покемонов» показывает, что удовольствие погружения в виртуальную реальность отключает не только здравый смысл, но и элементарные инстинкты самосохранения. Вот и все тренажёры… 
Стратегия радикальных подмен маскируется более или менее мягкими тактическими решениями, умелой игрой на слабостях массового сознания, разного рода соблазнами для «творческой интеллигенции», которая зачастую пытается усидеть на двух расходящихся в разные стороны стульях… Но разве уже не очевиден вектор движения – от свободы к тотальной манипуляции с частичным или полным вытеснением реальности, с её целенаправленной подменой? В рамках развития этого вектора – да, отказ от традиции в пользу «современности» необходим, ибо является обязательным условием тотальной манипуляции массами в интересах очень узких групп лиц. А это вызов самому виду «человек разумный», метафизическому смыслу его существования. 

Часть 2
Сложение, умножение… раздробление?

Так что же конкретно происходит сегодня в важнейшей сфере нашей жизни – сфере целостного осмысления, создания речевых формул и объёмных смысловых моделей реальности? При всей сложности и многомерности происходящих в литературе процессов в основе их лежат достаточно простые и понятные принципы, которые воплощаются в художественной реальности текста, получают продолжение в иных видах деятельности писателя, литературной школы, направления и пр. Они могут различным образом проявляться прямолинейно или маскироваться, а порой даже выдавать себя и за нечто другое (что вполне естественно для свободной смысловой игры). Особенно ярко эти принципы проявляются в поэзии, ведь именно в рамках поэтического дискурса смысл и сама речь максимально концентрируются в сравнительно малом пространстве текста. 
Сегодня к ним подобраться довольно сложно – и вовсе не потому, что эти принципы столь сложны, а лишь потому, что место литературе определено в филологической резервации, ключи же от ситуации (подходящий аналитический инструментарий) находятся в сфере философии и культурологии. С точки зрения филологии, свысока или с придыханием приглядывающей за резвящимися на её лужайке поэтами, всё прекрасно: формы развиваются и множатся, верлибры становятся всё длиннее, рифмы балансируют на грани фола и за нею, пунктуация мерцает, то исчезая, то появляясь в самых неожиданных местах текста, семантика взблёскивает открытиями в невероятных словосочетаниях, активно осваиваются ранее невостребованные или табуированные лексические пласты – короче, всё нормально, процесс идёт. 
Однако идёт он как-то странно. И дошёл уже до того, что филологи начали говорить о двух поэзиях в рамках современной русской литературы, маркируя их как традиционную и актуальную. Едва посмотрев на эти контекстуальные антонимы, непроизвольно начинаешь догадываться, что традиция больше не актуальна – и это уже, в общем-то, закреплено терминологически! 
Заинтересованные читатели, блуждая между двух поэзий, тщетно пытаются найти истину или хотя бы некий консенсус, ибо прежде были поэзия и непоэзия, или, например, традиция и авангард (но в рамках одной открытой поэтической системы), а сейчас что? Обе – равноправно – поэзии? Тогда почему две? Что за непозволительная роскошь в эпоху острого гуманитарного кризиса? Или всё-таки поэзия одна – но тогда какая? 
Вот эта? 

Так говорится:
Лучший из даров

Так поступается:
Улыбаться при встречах
Не выцарапывать глаза
Не рвать грудную клетку
Не обламывать ногти об её подвзошья
(так в оригинале. – Н. Я.) 
Так чувствуется:
Даосы намудрили с описанием Большой Колесницы
Буддой становится всякий, кому надоело страдать

Сергей Ивкин, «Урал» № 8, 2016

Или вон та: 

Зазноба ли?.. озноб ли позовёт?..
Зазолотятся сумерки сознанья.
Так дрожью бьёт на взлете самолёт.
Так дыбится кривая нарастанья,
Так пса пронзает мускульный разряд
От запаха приснившегося следа,
Так сладостно, самозабвенно-слепо
Вдыхаешь вертикальный снегопад,
Вдыхаешь ниспаденье тишины
И с паузой вселенской единенье,
Где жаль-миры во мглу погружены…
Но!.. вдруг прозришь то самое мгновенье:
До бездны ослепленной… до основ,
До слез глубинных, до преображенья!
Есть музыка! Есть муза притяженья!
Уже не нужно возгласов и слов…

Владимир Берязев, «Урал» № 5, 2016

Или обе сразу?.. Но возможно ли это? 
Некоторые пытаются увещевать самих поэтов, чтобы те помирились и побратались, и даже при весьма нечастом распределении литературных пряников стараются не обидеть ни тех ни этих (оба приведённых примера, кстати, как видите, из соседних номеров одного уважаемого мной журнала). Но никакого консенсуса не происходит. Хотя толерантность, как видите, в некоторых местах наблюдается. 
  
Однако за пределами филологии кое-что в этой запутанной ситуации всё-таки удаётся прояснить. Если взять за основу подход не формальный (поэзия – строчки в столбик), а сущностный (поэзия – создание и умножение смысла), в процессе философско-культурологического анализа можно выделить три взаимозависимых и взаимоопределяющихся типа творческого сознания. Основной тип – созидательный (строящий и умножающий), его антипод – разрушительный (деконструктивный) и ещё один тип – дополняющий (авангард, разведка). В самом общем виде данная классификация – статическое отражение постоянного живого взаимодействия традиции и новации. 
Созидательный тип сознания сохраняет в развитии структуру и содержание традиции, порождает, осваивает и концентрирует смыслы. Для него в силу задач характерно стремление к нравственной целесообразности творчества, соразмерности формы и содержания произведений. Это вопрос не только эстетический и этический – но и энергийный, поскольку строительство требует серьёзных усилий: любой хаос становится непростительной растратой, которую далеко не всегда возможно восполнить. Результат созидания – умножение смысла, упрочение живой связи человека с окружающим его миром, физическим и духовным. 
Дополняющий тип творческого сознания устремлён к новому. А поскольку новое – не обязательно содержательное, хотя бы и формальное – всегда добывается в литературе с большим трудом, здесь великое множество неудачных художественных экспериментов, творческих тупиков и пр. И тем не менее какие-то крохи добываются, признаются «большой» литературой и входят затем в общий творческий инструментарий. Да и отрицательный результат честного эксперимента – тоже ведь результат! Авангардисты больше работают в области формы, тем не менее их результатом становится хотя бы крохотное, но прибавление смысла – а это всегда бесценно. 
Разрушительный тип сознания в основе своей является паразитическим (надо, чтобы было что разрушать). Зона его действия ограничена: в основном он паразитирует на слабеющих, отживающих своё смыслах и формах – но не только. Деконструкция имеет разумный предел, но всегда как процесс стремится за этот предел выйти, вырваться – и зачастую вырывается. Это связано с энергийными особенностями явления: за счёт разрушения связей высвобождается большое количество энергии, и чем глубже заходит процесс, тем «разборщикам» труднее отказаться от этой, с позволения сказать, халявы. Здесь смыслы дробятся, рассыпаются в прах. Чем важнее смысл для культуры, тем дольше можно на нём паразитировать и тем больше шума производит его разрушение. На «игру влёгкую» с удовольствием подсаживаются и читатели, получая удовольствие и не утруждая себя пониманием трагедии происходящего. Можно читать Толстого (Льва Николаевича, разумеется), а можно – роман Пелевина «Т». Пелевина, конечно, легче – а многим кажется, что и веселее. В общем, всё как в обычной жизни. Только гораздо хуже, потому что разрушение смысла в итоге оказывается разрушением жизни. Казалось бы, чего проще: оставить деконструкторов в филологической резервации, и пускай там резвятся, не выходя за пределы игровой площадки. А остальных выпустить на оперативный простор реальной жизни – работы-то немерено! Ведь глобальный кризис, поворачиваясь к нам то политической, то экономической стороной, то вообще ступая на кровавый край Большой Войны, по сути своей всё равно остаётся гуманитарным. Образ мира, в котором человечество существует сегодня, стал уже тесен катастрофически, внутреннее напряжение нарастает, смысловое поле разрушается и разрастается хаос. Возникновение такого, например, направления, как трансгуманизм, – чёткий маркер абсолютного гуманитарного тупика. Поэтому сферы деятельности, в которых происходит смыслотворение, должны быть приоритетными во всех отношениях – именно здесь будет (или не будет, что совсем плохо) осмыслен и построен новый образ мира. Но – парадоксально? – именно эти сферы сегодня у нас практически отсечены от ресурсов развития и возможностей массовой трансляции результатов своей деятельности. 
И с этой данностью нужно как-то быть. И каждый день, в каждом проекте, в каждом решении уметь отделять конструктивное от деконструктивного. Главная проблема обессмысливающегося бытия – массовые нежелание, лень или неспособность разобраться, где разрушение, а где созидание. Тем более, что современное искусство (к сожалению, и литература, и поэзия в частности) всё больше превращается в шоу, эстрадный номер, «художественную акцию», предполагая перед собой не собеседника, заинтересованного в истине, а кредитоспособного потребителя зрелища, праздного зеваку. Для тех же, кто остаётся и хочет оставаться собеседниками в диалоге с искусством, вышеприведённую классификацию можно свести в простую таблицу.

Типы творческого сознания 	
Тип 	Созидательный 	Дополняющий 	Разрушительный 	
Задача 	Развитие структуры и содержания сознания 	Обновление 
инструментария культуры 	Деконструкция устаревших форм и смыслов	
Маркировка	Конструктивный	Экспериментальный, новаторский	Паразитический	
Зона действия 
	Всё смысловое поле традиции, включая ядро	Смысловая и формальная периферия традиции	Смысловая и формальная периферия традиции	
Особенности
развития 
	Длительное,  системное	Более активное изучение форм, нежели смыслов 	Поверхностно-фрагментарное	

Ничего суперсложного здесь нет – здравый смысл и житейская опытность, плюс умение отличать поиск, эксперимент и новаторство от разрушения в тех случаях, когда деконструкторы «сливаются с местностью» и начинают бурно «развивать литературу». Литературу – да, конечно, но прежде хорошо бы посмотреть на тексты – что там-то? А там воочию видны: 

Типы творческого сознания 	
Тип 	Новаторский 	Разрушительный 	
Отношение к классике	Отрицание как устаревшей	Ремейк, пародирование 
	
Фонетика	Поиски смысла в звуке 	Какофоничность	
Лексика 	Словотворчество	Тяга к обсценной лексике 	
Семантика 	Поиск новых смыслов 	Разрушение смыслов 	
Синтаксис 	Новые конструкции  	Хаотизация синтаксиса 	
Логика  	Поиск в зоне хаоса 	Разрушение логики 	
Пунктуация  	Эксперименты, новые знаки	Отказ от знаков	

Некоторые пояснения к таблице. Для новаторов нехарактерны такие традиции, как учительство – оно либо кратковременно, либо вообще отсутствует. Проблемами авангарда являются вынужденная поверхностность при освоении новых территорий творчества и реализация избыточной энергии в форме эпатажа или прямой агрессии, вызванной необходимостью «силового» утверждения своих открытий. 
Для представителей деконструкции характерно открытое противостояние традиции и паразитическое отношение к культуре и литературным текстам. Учительство, по сути, отрицается, даже если анонсируются «школы», но могут возникать направления, течения, сообщества. Эмоциональный инструментарий деконструкторов – эпатаж, агрессия, сарказм. Логика деконструкции разворачивается от «разборки» устаревших идеологем до разрушения базовых смыслов культуры. 
Кстати, при внимательном чтении выражение «разрушительный тип творческого сознания» оказывается вполне себе оксимороном: как можно называть творчеством то, что не творит, а разрушает? Только по тому признаку, что это происходит в сфере искусства? И над этим тоже следует поразмыслить… 
Глубоко традиционное доверие к литературе и поэзии за прошедшие десятилетия не просто подверглось серьёзному испытанию – по большому счёту оно уже подорвано потому, что разрушение традиции активно выдаёт себя за созидание нового, но при этом оставляет после себя не строительные площадки, а пустыри, на которых клубится ядовитый дымок. В то самое время, когда смысл становится насущным, как хлеб. 
Поэтому так важно и редактору, и критику, и филологу, и библиотекарю, и педагогу, и просто читателю видеть не только литературу, но в литературе – борьбу за человека, за смысл его жизни, за накопленный предками нравственный опыт бытия на этой земле. Видеть – и отделять зёрна от плевел. Видеть – и делать свой личный выбор, потому что от выбора каждого в конечном итоге зависит выбор всех. И это не лозунг, подобранный возле избирательного участка поздно вечером 
18 сентября, а самая что ни на есть горькая реальность глобального гуманитарного кризиса, вот-вот готового сорваться в очередной крутой вираж. 
Часть 3
Не спи, художник!

Не спи, не спи, художник,
Не предавайся сну.
Ты вечности заложник
У времени в плену.
Борис Пастернак. «Ночь»

Формула Пастернака точно определяет место художника слова в этом лучшем из миров. 
Чего требует вечность, держа писателя в заложниках? Вещей простых до невозможного: помнить о ней в любой сиюминутности, жить в её постоянном присутствии, исповедовать и проповедовать её ценности, служить ей. Насколько человек, род, народ соизмеряют себя с вечностью, настолько они в итоге оказываются к ней причастны. 
А чего хочет от своего пленника время? О, ему не угодишь, даже ревностно прислуживая: на протяжении буквально двух с небольшим веков в России на смену шутам, дамским угодникам и сочинителям хвалебных од для царственных особ приходят пламенные революционеры, затем их вытесняют специалисты по инжинирингу душ, инженеров увольняют без выходного пособия – и сегодня уже востребованы оборотистые официанты: рынок есть рынок. Для эконом-класса: детектив, дамский роман, стёб, эпатаж, игра на низких инстинктах. Карманный формат, газетный тираж, ремесленная работа на износ души. Для покупателей духом побогаче – и меню другое: русофобия, махровая в том числе, очернительство всего советского и разоблачение кровавых преступлений коммунистического режима, филологические игры праздного ума в «актуальную литературу» и исподволь, неспешно, – отказ от нравственных регуляторов общественной и личной жизни. За это раскручивают, издают, рекламируют, организуют турне, в том числе зарубежные, и выдают премии как современным властителям дум. 
Поскольку сегодня учителя и врачи оказывают образовательные и медицинские услуги, то и писательскую работу в условиях рынка можно назвать оказанием услуг по написанию историй. Ориентированы ли эти услуги на экономичный сегмент, где спрос на развлечение, или на сегмент люкс, где запрос идеологичен – суть одна и та же. 
Время постоянно меняет социальную модальность профессии писателя и каждый раз после очередного поворота событий начинает список своих пленников с чистого листа, выбросив предыдущий – за ненадобностью. 
Но что-то же остаётся! Да, остаётся. Мучительно зреющее в раздумьях, в социальной неприкаянности и отверженности честно взыскующее вечности, испепеляющее и исцеляющее душу огнём и светом истины. Собственно, только духовный труд и есть литература. Всё остальное – товар со вкусом литературы, с непременной маркировкой: «натуральный писательский продукт». 
Литература – традиция духовного труда, самостояния мыслящего человека, ответственности перед вечностью – впрочем, о вечности и говорить-то сегодня как-то не комильфо, ибо хронотоп эпохи глобализации парадоксально сжался в мгновенную, безвоздушную точку. И если бы мы проводили не писательскую конференцию, а  семинар по литературному маркетингу, нам бы следовало рассуждать о сегментах и тенденциях читательского рынка, методиках раскрутки брендов, массовом спросе на те или иные темы, и конечно же, о лузерах, которым лучше молча уйти и не портить глянца. 
  
Но мы будем говорить о литературе и о точках расхождения традиционного направления – и так называемого направления либерально-рыночного, хотя от либерализма в нём только этикетка по вышеозначенному образцу: «натуральный, от отечественного производителя». И первая точка расхождения – это отношение к читателю . 
Традиция, в любой выпадающей ей современности, читателя воспитывает, заставляя каждый раз тянуться к разговору, приподниматься на цыпочки – потому что ей нужен собеседник и единомышленник. 
Рыночное время предлагает работать на потребителя, ибо платит именно потребитель. Писателя здесь формирует читатель, определяя, о чём и как писать и сколько это стоит. Или тот же читатель холодно сообщает, что ему некогда и вполне достаточно постов в Интернете. Или читатель сам себе писатель на сайтах Стихи-Проза.ру. Общественная польза литературного труда опускается ниже нуля – но именно это и нужно маркетологам всех уровней: они сами желают формировать и спрос, и предложение. 
Однако законы культуры и законы рынка соотносятся так же, как эволюция и естественный отбор: нельзя абсолютизировать ни то ни другое, но если не работает первое, второму вообще делать нечего. Говоря иными словами, после рынка в литературе возможна только пустыня. 
Ещё одна точка расхождения – обратная связь. Для традиции важен каждый собеседник, общение не массово, а личностно. Для рынка единственная рациональная форма обратной связи – обмен печатных знаков на знаки денежные. В эконом-сегменте – в процессе продажи покетбуков, в сегменте люкс – за счёт выполнения открытых или негласных заказов власти. Иногда (как в истории с Константином Райкиным) у производителей для люкс-сегмента вдруг вспыхивает возмущение: как это пипл, который должен платить молча, смеет выражать своё мнение по поводу художественных изысков творцов элитного продукта? Явное нарушение правил поведения на рынке! 
Третий камень преткновения – понимание свободы художника. Свобода в традиционном смысле – это самостояние и ответственность. Рынок предполагает раскрутку – кто не раскручен, тот и не писатель. Традиция убеждает в обратном: раскручен – значит, уже не писатель, а изготовитель текстов, раскрутка – это практически дисквалификация, ведь те, кто раскручивает, задают движение в сторону, нужную имен-
но им. 
Современность для писателя – всегда вызов. И наша – не исключение. Как отвечать – каждый решает сам, в меру своих душевных сил. Мы счастливы, что рядом с нами сегодня живут и пишут свои произведения нераскрученные, но известные вдумчивому читателю прозаики. Назову только несколько имён писателей, чьи книги стали для меня событием в последние два-три года. Это Пётр Краснов (Оренбург, роман «Заполье»), из Екатеринбурга – Арсен Титов (роман «Тень Бехистунга» и Александр Кердан («Романы о русской Америке»), Светлана Чураева («Чудеса несвятой Магдалины») и Игорь Фролов («Бортжурнал 57-22-10») из Уфы, Виктор Потанин («Последние дни лета», Курган), Валерий Казаков («Половодье», Киров), Александр Пешков («Ночные журавли», Барнаул), 
Елена Крюкова («Солдат и царь», Нижний Новгород), Сергей Трахимёнок («Дети войны», Минск, Белоруссия). В Челябинске недавно ушёл из жизни тончайший прозаик Геннадий Скобликов – абсолютно нераскрученный, но оставивший нам в литературное наследство двухтомник с символическим названием «Свой крест». 
Если говорить о поэзии – с радостью назову имена Андрея Попова из Сыктывкара, Юрия Седова из Челябинска, Виталия Митрофанова и Наталью Кожевникову из Оренбурга, Ирину Семёнову из Орла, в Екатеринбурге – это Андрей Расторгуев, эпические стихи которого в век короткого дыхания терпеливо дожидаются своего ценителя. И, безусловно, надо отдать должное Омску, взрастившему в традиции целую плеяду блестящих имён, из которых назову четыре – Татьяна Четверикова, Валентина Ерофеева-Тверская, Олег Клишин, Юрий Перминов… Перечень имён, безусловно, требует продолжения – и, конечно, чтобы они были услышаны, нужна не рыночная критика, ориентирующаяся не на раскрученность того или иного имени, а на этическую и эстетическую ценность произведений – как, например, книга Вячеслава Лютого «Сны о любви и верности». 
Сегодня среди всех настоящих, а не наведённых рынком актуальностей наиболее остро стоит вопрос сохранения национальной культуры. Конечно, политологи вокруг говорят о том, что национальное государство вместе с национальной экономикой и национальной культурой уходит в прошлое, но посмотрите, как в ответ на американский проект глобализации глобализация исламская акцентирует свои национально-религиозные особенности! То есть значимость национальной культуры в мире сегодня парадоксально возрастает. 
Как это касается нашей литературы? Горько-анекдотично. Например, областная библиотека время от времени приглашает наших состоявшихся, известных писателей на встречи с российскими и иностранными (часто очень молодыми) авторами, которые дают мастер-классы: что и как писать, чтобы напечататься «в настоящем издательстве» (читай: в коммерческом). А в городе Сатка, например, канадская писательская школа подарила веб-кабинет новорождённой детской литературной студии и теперь проводит вебинары – дорожа «международным признанием», наших детей учат писать канадские сказки… Культурная экспансия – абсолютно естественный, нормальный процесс, и вопросов к канадским писателям нет. Вопрос только в том, останутся ли наши сказки русскими… 
Литература традиционно была и остаётся сферой национальной безопасности, делом государственным, трудом, преодолевающим временное ради вечного. Поэтому для неё всегда актуально вневременное. И если на дворе рынок, тем более – 

…Не спи, не спи, работай, 
…Не прерывай труда… 

Вехи памяти

Игорь ЗОЛОТУССКИЙ

Историк литературы, писатель, исследователь жизни и творчества 
Николая Гоголя. Родился в 1930 году в Москве. Отец был репрессирован в 1937 году, мать – в 1941-м. Воспитывался в детдоме. Окончил филологический факультет Казанского университета. Работал учителем в школе, корреспондентом газеты «Молодой дальневосточник», Хабаровского радио, «Литературной газеты», обозревателем журнала «Литературное обозрение», редактором «ЛГ» по разделу русской литературы.
Автор многочисленных книг и статей о классической и современной русской литературе, в том числе знаменитой книги о Гоголе (серия ЖЗЛ, издательство «Молодая гвардия»), которая переиздавалась девять раз и считается классикой биографического жанра. Автор многих телефильмов о наиболее ярких фигурах русской литературы. Лауреат Литературной премии Александра Солженицына (2005), Всероссийской Тютчевской премии (2009), Государственной премии Правительства РФ (2011).
Почетный председатель Общества любителей российской словесности. Живет в Москве.

«БЛАГОДАРЮ ЗА ТО, ЧТО ЖИЛ СРЕДИ ВАС»
Виктор Астафьев: прощание с XX веком

Я проезжал этот мост много раз. Впервые в 1953 году, когда ехал к отцу, когда он отбывал вечную ссылку в посёлке Почет (после второго ареста в 1951 году). Место моего назначения был посёлок Почет Абанского района Красноярского края. Затем я проехал над Енисеем в 1954 году, направляясь после окончания Казанского университета на Дальний Восток, где нас ждала работа в школе.
Стало быть, судьба назначила мне дважды миновать родовое гнездо Астафьева – село Овсянку, стоящую на берегу великой реки. Здесь 
1 мая 1924 года он родился. Семья была крестьянская, и Астафьев до конца дней оставался крестьянским сыном. Перед смертью велел, чтоб гроб его пронесли мимо дома бабушки, которая воспитала его.
До чего похожи пути людей того времени! Виктора Петровича, как и меня, в детстве ждал детский дом, затем беспризорничество, когда отец взял его в Игарку. А после того как отца за «вредительство» арестовали и отправили на строительство Беломоро-Балтийского канала, мачеха выставила чужое дитя на улицу. А родной матери уже не было в живых; когда сыну было семь лет, она утонула в Енисее.
Сослали в Игарку, раскулачив, и деда Астафьева.
Какое название – Овсянка! Хлебным духом от него пахнет! Да, без овса и лошадь не выкормишь, и землю на ней не вспашешь.
Когда я проезжал над Овсянкой, Астафьева там не было. Он, вернувшись с войны, жил то в городке Чусовом на Урале, то в Перми, то в Вологде. Трижды раненный на фронте, он трудился и на железной дороге, и на заводе, и пописывал заметки в местную газету. А в 1954 году вышла его первая книга «До будущей весны». Но до весны – весны, призвавшей его в большую литературу, было ещё далеко.
Его учили улица, детдом, друзья-пацаны да книги, которые он глотал без разбора. Меня после ареста мамы (отец в лагере уже давно валил лес в Красноярском крае) в 1941 году отвёл в детдом милиционер. А до этого я побывал в детском приёмнике-распределителе ГУЛАГа НКВД, находившемся в Даниловском монастыре в Москве.
В своём последнем письме ко мне в июле 1999 года Виктор Петрович писал: «Твои ко мне весточки как-то всегда приходят вовремя и в утешение. Это свойство доброй, сиротства хватившей души».
Сиротство – тоже школа, а может быть, и университет.
Солдат Астафьев с 1942 года был на фронте, а мы, воспитанники детдома, эвакуированного из Москвы в Сибирь, писали письма незнакомым фронтовикам, желая им победы. Независимо от того, где были в это время наши отцы, люди на фронте были для нас и отцами, и старшими братьями.
Война – ещё до знакомства – соединила нас с Астафьевым.
Эта близость поколений, по годам не так уж далёких друг от друга, стала одной из приметных вех ХХ века. Те, кто был постарше, ушёл на фронт. Те, кто подрастал на глазах и кого от фронтовиков отделяли 5-6 лет разницы в годах, оставались в тылу. Но где бы мы ни оказывались, мы были там, где были они.
Когда-то Гоголь, имея в виду войну 1812 года, сказал: весь народ как один человек. Я это изведал на себе.
Мы, конечно, не знали, что происходит на фронте, как воюют наши солдаты, что им приходится переживать (Астафьев потом напишет об этом), но мы любили их только за то, что они телом и душой прикрывают нас, а значит, и Россию, не только ту, что есть, но и ту, что будет.
Эта близость скрепилась победою, возвращением оставшихся в живых, и тогда мы увидели их гимнастёрки, ордена, их родные – до боли – лица. Даже я, отец которого был за колючей проволокой, мечтал, сидя на холодном детдомовском топчане, что его тоже пошлют туда, и в сводках Информбюро ловил похожие на нашу фамилии.
Потом мы увидели их израненными, на костылях, сидевшими у Центрального рынка на Цветном бульваре (костыли лежали рядом с ними на мостовой) и ждавшими, что кто-то, проходя мимо, даст закурить или отломит от буханки краюху хлеба.
И, глядя на них сквозь слёзы, мы ещё сильнее любили их.
Эта любовь, это ставшее историческим единство с теми, кто воевал, поставила на ноги целое поколение, и оно приняло на себя, стоя рядом со старшими, 50-е, 60-е, 70-е и другие годы.
В семидесятые начался отъезд за рубеж третьей эмиграции. Некоторые, казалось, навсегда покидали родину. Но ни один из уехавших не посмел недобрым словом помянуть нашу славу, наших фронтовиков.
Их присутствие среди нас, их нелёгкая, скажем прямо, жизнь после войны, вносили в существование России то, что было отвергнуто и почти забыто, – веру в то, что есть что-то святое, перед чем стыдно жить неправедно.
Война из мальчишек, подростков, часто самих себя называвших «огольцами», вырастила мужиков. И они (теперь это можно сказать) прожили жизнь, не глумясь над участью отцов. Есть такие, которые сделали из такого глумления себе имя, но в их рядах нет «детей войны». Детей Константина Воробьёва, Евгения Носова, Василия Курочкина, Виктора Некрасова, Ивана Акулова и его, Виктора Астафьева.
«Весёлый солдат» назвал он свою последнюю книгу.
Вся она была о войне и о первых месяцах скитаний после неё. Её составляли три повести: «Так хочется жить» (первая часть – дорога на фронт, вторая – дорога с фронта, третья – «лунный блик»), «Обертон» и «Весёлый солдат». Он прислал её мне со словами: «Игорю Золотусскому из Сибири, братское обнимание и поклон с пожеланием добрых дел и светлых дней впереди».
То был июнь 1999 года. 9 ноября 2001 года Виктора Петровича не стало.
Конечно, всю жизнь, прожитую им, можно прочесть в его прозе. Но именно война сделала Астафьева писателем. Именно она внесла его имя на страницы его личной истории и истории литературы.
Оглядываясь назад, мы видим, что это было самое великое событие в жизни России в двадцатом веке. Сколько сегодня осталось в живых тогдашних солдат? Они покидают нас каждый час. И мы остаёмся без них, не сознавая своего сиротства.

«Грядёт новое поколение людей, которые уже с дистанции лет, осмыслив самое грандиозное, самое кровавое событие двадцатого века, – писал Астафьев в авторском послесловии к книге “Весёлый солдат ”, – создадут литературу достойную страшного, мир сотрясшего и переворотившего события… Если они, те потомки, не осмыслят и не осознают прошлого, у них не будет будущего. У порога их жизни всегда будут стоять, как стояли на пороге нашей жизни, авантюристы… готовые запугать их, заморочить им голову и повести за собой стадом на бойню за светлое будущее…
Ради того, чтобы упредить наших внуков и правнуков, не дать им себя обмануть и погубить, горбились мы все, литераторы военного поколения».

Астафьева, как только он вернулся с фронта и начал писать, тянула к себе война. Воспоминания о ней мучили его по ночам, мучили и днём. Он сознавал, что если не расскажет о том, что видел, не решится подняться над тем, что уже сказано о тех годах, он зря проживёт жизнь, зря обмакнёт своё перо в чернильницу (а писал он чернилами).
В 1967 году из-под этого пера вышел один из лучших его рассказов – 
«Ясным ли днём».
Война ушла в историю, но живы ещё те, кто эту историю делал. Живы фронтовики-инвалиды. Один из них возвращается из города с очередной военной комиссии и встречает в электричке компанию «некрутов», то есть новобранцев с провожающими их девчатами.
Первые минуты отчуждения (другое время, другие дети) сменяются вдруг взаимной жалостью и пониманием.
Инвалид-фронтовик живёт в небольшом, уже почти брошенном, посёлке. Он возвращается домой, к своей верной ещё со времён войны и любимой жене Пане, и они вместе тихо напевают старую песню:
Ясным ли днём
Или ночью угрюмою…

Мир царит над землёй, посёлок засыпает, засыпают и герои. Но рассказ ещё не окончен.

На посёлок опустилась ночь. Из низины, от речки и прудка, по ложкам тянуло изморозью, и скоро на траве выступил иней. Он начал пятнать огороды, отаву на покосах, крыши домов. Покорно стояли недвижные леса, и цепенел на них последний лист.
Шорохом и звоном наполнится утром лес, а пока над посёлком плыло тёмное небо с яркими, игластыми звёздами. Такие звёзды бывают лишь осенями, вызревшие, ещё не остывшие от лета. Покой был на земле. Спал посёлок. Спали люди. И где-то в чужой стороне вечным сном спал орудийный расчёт, много орудийных расчётов. Из тлеющих солдатских тел выпадывали осколки и, звякая по костям, скатывались они в тёмное нутро земли.
Отяжелённая металлом и кровью многих войн, земля безропотно принимала осколки, глушила отзвуки битв собою.

Война и глушащая её земля. Война и мир. Как ни странным покажется это сопоставление с романом Толстого, но трагическая нота рассказа возвышается здесь до эпоса, до жгучего прикосновения к неостывшим ранам.
Еще не пришло время, когда Астафьев от рассказов начнёт подниматься к роману о войне, вызывающей в его сердце боль.
Придя в 1990 году на работу в «Литературную газету», я уже был знаком с Астафьевым. Знаком с его романом «Печальный детектив» (1986 года) и с ним лично. Второе знакомство произошло в антракте съезда писателей в Большом Кремлёвском дворце в том же 1986 году.
Прочитав «Печальный детектив», я написал о нём рецензию. Работая над рецензией, которая потом появилась в журнале «Новый мир», я решил позвонить Виктору Петровичу в Красноярск и узнать, какую книгу о двух влюблённых читает его герой, бывший милиционер Сошнин. Астафьев ответил мне, что это роман аббата Прево «Манон Леско».
О Манон Леско он говорил по телефону так, как говорят только о любимом и потаённом. Меня поразили его чуткость, его лирическое пристрастие, которых я не ожидал встретить в суровом, как мне казалось, человеке.
Из Красноярска пришло письмо: «Статью в “Новом мире” прочёл перед самым отлётом в Эвенкию. Из пяти дней, в тайге проведённых, погожих набралось два. Так что было у меня время полежать на тёсаных жердях в охотничьей избушке, посидеть у костра, послушать тишину и подумать неторопливо…  Радуясь тому, что есть ещё “углы” на земле, куда можно спрятаться со своим незрелым, всё ещё детским горем, ибо там, перед величием пространств и необъятности тайги, ощущаешь себя дитём. Чьим? Наверное, дитём подлинной, единственной матушки-земли!
Последнее время мне редко удаётся бывать в тайге. Больные лёгкие (правое под пневмонией, левое – ранено), и меня ведёт в слезу. И случалось, плакал я, сидя у костра, от какой-то необъяснимой сладко-горькой печали…
Вы пока более других рецензентов приблизились к пониманию того, что я хотел сказать, сам порой не понимая того, как это сделать и о чём толковать со здешним нынешним народом, потому как и народ этот шибко отдалился от моего разумения, а может, и я от него…  Шлю вам и свои книги. Кланяюсь вам и вашим близким. Жена моя, Мария Семёновна, что будет печатать это письмо (иначе не прочесть), присоединяет свои поклоны. Ваш Виктор Астафьев».
Я был удивлён, как по-дружески откровенно, подробно и доверчиво рассказывает он о себе, о своей жизни, о, казалось, не относящихся к литературе событиях.
Встретившись в Кремле, мы заговорили о судьбе «Печального детектива». Астафьев, смеясь, рассказал о письме генерала милиции, который писал ему, что автора надо расстрелять и это он сам готов сделать.
Писем было много, и почти все в одной тональности: оболгал советских людей писатель, пусть найдёт верёвку и покинет этот мир.
Смех смехом, но и печаль проглядывала в словах и глазах Виктора Петровича. Только что на съезде, когда ему дали слово, грузинская делегация покинула зал. Это был протест против недавно опубликованного им рассказа «Ловля пескарей в Грузии». Я читал этот рассказ, как и другие очерки Виктора Петровича о поездке в Грузию, и ничего, кроме уважения и любви к этой стране и её народу, в них не нашёл.
Астафьев переживал случившееся как удар в спину.
Тогда же ему пришлось пережить ещё одно потрясение. Натан Эйдельман, известный историк, обнаружив в «Печальном детективе» слово «еврейчата», написал ему злое письмо, виня автора в антисемитизме. Оскорблённый Астафьев жёстко ответил ему. С лёгкой руки Эйдельмана эта переписка стала достоянием общественности. Он размножил её и разослал друзьям и знакомым. Об этом инциденте стали говорить, посылать Астафьеву оскорбительные письма. Вместе с угрозами безвестных грузин, грозившихся убить его, всё это камнем давило на сердце.
А в апреле 1987 года тяжёлый инфаркт уложил на больничную койку его жену Марию Семёновну.
Только она поднялась и вернулась в дом, как смерть скосила их любимую дочь Ирину, оставившую родителям двух маленьких детей.
Роковой выдался год!
Встретив осенью 1987 года в Пицунде Эйдельмана, с которым был знаком и которого считал талантливым писателем, я сказал ему: «Натан, зачем ты это сделал? Зачем ты предал огласке частную переписку? А ты знаешь, в каком сейчас состоянии Астафьев?».
Он не стал меня слушать.
Конец восьмидесятых годов. Началась новая пора в жизни России. Началась она и в жизни Астафьева.
Мы все откликнулись на Горбачёва и «перестройку».
В 1988 году на Центральном телевидении показали фильм о Кон-
стантине Воробьёве. Я писал сценарий, я был ведущим фильма.
Константина Воробьёва Астафьев любил. Автора повести «Убиты под Москвой», напечатанной в «Новом мире», замалчивали в журналах и газетах. Живя в Вильнюсе, Воробьёв никак не мог вырваться в Россию и поселиться на родной Курщине.
Вскоре после показа фильма на телевидение пришла открытка.
«Дорогой Игорь Петрович! – писал Астафьев. – Спасибо за передачу о Косте, за память его горькую и чистую (Воробьёва уже не было в живых, он умер в 1975 году). У нас передача была в полдень, в субботу. Мне уже звонили “прозревшие” читатели наши.
Сам я всплакнул не единожды, глядя и слушая телевизор. Актёры вели себя хорошо, а Жигалов, тот просто молодец.
Спасибо ещё за то, что цензуру вслух назвали цензурой, трагедию – трагедией, а мерзавцев – мерзавцами.
Словом, кланяюсь Вам до земли. Вина всех и моя тоже перед Воробьёвым не облегчилась, но на душе лучше стало.
Кланяюсь, В. Астафьев».
Вскоре Астафьев прислал мне в «Литературную газету» свою прозу.
«Дорогой Игорь Петрович! – писал он. – Вот, наконец-то, я смог из вороха бумаг штуки эти выбрать, хотя и немножко объединив их тематически и две “затески” на подвёрстку, если чего на полосу не ляжет и не войдёт.
Из зимней, ветрами жутко воющей Сибири с удовольствием вспоминаю осеннюю Италию и как мы ходили “к Гоголю” – это уже на всю жизнь. Уже хочется весны и тепла. Как разгребу бумаги и разошлю “затеси” по журналам, примусь за роман, а то уж бумага желтеть начала. Хоть бы первую книгу до весны закончить. Обнимаю, Виктор Петрович».
25 января 1991 года. «Примусь за роман»... Я понял, что Астафьев решил войти в большую войну.
За его плечами уже были и сборники рассказов, и «Ода русскому огороду», «Царь-рыба», «Пастух и пастушка», «Последний поклон». Память уносила его в детство, в родную Овсянку, в тайгу, на Енисей, на рыбалку и охоту и на примиряющую с жизнью природу.
Через некоторое время я попросил работавшую со мной и дружившую с Астафьевым Лялю Полухину о том, чтоб Виктор Петрович дал нам начало романа. И оно явилось!
В грубой обёрточной бумаге почтовой бандероли были вложены заветные листки. Астафьев решил назвать свой роман «Прокляты и убиты».
Я написал короткое предисловие, и мы эту главу, занявшую целую полосу газеты, напечатали. Едва глаза пробежали по первым строкам, как я понял, что это совсем другая война. Даже не та, о которой писал до сих пор сам Астафьев. Суровое веяние 42-го года донеслось с отпечатанных на машинке строк. Будущих солдат готовят для фронта где-то под Новосибирском. Двое из них, ещё мальчишки, спешат проститься в матерью, которая живёт в соседней деревне. Туда идти-то, может, час и столько же обратно. И они – без приказа, без разрешения командира – отправляются в путь. Утром братья возвращаются. И их расстреливают перед строем.
Фронт далеко, но первые выстрелы в романе Астафьева уже раздались.
«Хватило меня лишь на две книги, – писал Астафьев. – “Чёртова яма” и “Плацдарм”».
Как только эти книги вышли из печати, вышла и моя статья о них. Я назвал её «Убиты и воскрешены». Статью опубликовала «Литературная газета».
«Не стану говорить о том, роман это или не роман, – писал я, – или, скажем, сцены войны. Да и далёк я от той критики, которая судит и рядит о “тексте”, как с некоторых пор стали называть у нас живородное слово».
По странной случайности при печатании в газете выпал последний абзац. Кто его убрал, неизвестно. Но, видно, в редакции были люди, которым она пришлась не по душе. Шли девяностые годы. И гонения на русскую классику уже начались.
Вот как выглядел этот абзац:

Хочется сказать в конце только одно. Спасибо. Спасибо человеку, который, вынеся из войны и раны, и хрипло дышащие лёгкие, в дни раздоров, ораторства и жгучего безразличия к судьбе «малых частиц мира сего» сел и написал книгу, оповестив ею всех, кто похоронил русскую литературу сердца, что она жива.

В очередном номере пришлось этот абзац восстановить.
Русскую литературу ХIХ века, учеником которой был Астафьев, поносили кто как мог. Некий Генис объявил в «Независимой газете», что «Иван Петрович умер». Эта метафора означала, что умерли Гоголь, Толстой, Чехов, Лесков. Что вместе с ними скончались идея милосердия и идея спасения. «Вместо спасения, – писал тогда же известный нигилист В. Ерофеев, – теперь пришёл “спасительный цинизм”». В обращениях Астафьева к Богу, его призывах к наказанию зла этот нигилист (отнюдь не Базаров, а мелкий литературный сноб) увидел «поражение моралистической  пропаганды».
Пришло время оголтелого цинизма, апофеоза человеческого подполья, издёвок над «высоким и прекрасным» и, как назвал её Астафьев, «литературы от литературы». Вместо «литературы сердца», какой всегда была великая русская литература, стала гулять по страницам журналов и книг литература нечистот.
Вот что он о ней думал:
«Белокровие охватывает литературу… когда едят литературу прошлого, как иманы афишу, начинается самопоедание, разжижение крови, обесточивание мысли, обессиливание слова и смерть».
Роман Астафьева, в котором столько не сочинённых смертей, противостоял этому зловонию. Будучи солидарен с ним, я напечатал статью «Наши нигилисты». Либеральные СМИ записали меня чуть ли не в красно-коричневые.
А что касается «хрипло дышащих лёгких», упомянутых мною в статье о романе, то я сам слышал этот хрип, когда в 1990 году мы в Риме поднимались с Виктором Петровичем по Испанской лестнице, чтоб взойти на находящуюся на верху её улицу Виа Систина, на которой жил Гоголь.
Мой спутник несколько раз останавливался на крутых ступенях лестницы, чтобы отдышаться, передохнуть. Дышал он тяжело, но взгляд его был всё так же тёпел, приязнен. На первом этаже дома Гоголя располагался небольшой бар. Мы зашли в него, заказали вина и помянули Николая Васильевича. И здесь Виктор Петрович спросил меня, имея в виду мою книгу о Гоголе: «Ты думаешь, что постиг всю глубину его? Заглянул туда, куда и заглядывать страшно?»
И я вспомнил этот разговор, когда читал его повесть «Весёлый солдат». Эпиграф к ней взят у Гоголя: «Боже! Пусто и страшно становится в твоём мире!» Ничего весёлого в этой повести нет. Это история солдата (самого Виктора Астафьева), скитающегося по послевоенным госпиталям и дорогам в поисках места, где можно осесть и свить гнездо.
Россия послевоенная – не знаю, кто о ней написал смелее, разве что Андрей Платонов в знаменитом рассказе «Возвращение». У Астафьева в «Солдате» обворовывание раненых, лихоимство тыла, бедность, смерть первого младенца – маленькой дочери, чьей памяти (как и памяти погибшей второй дочери) посвящена повесть, туберкулёз, поразивший 
ослабшие на войне лёгкие (отсюда и одышка в Риме), – обо всём этом его печальная повесть.
Уже тогда мы называли друг друга на ты, впрочем, сохраняя некоторую дистанцию. «Ты» – но Виктор Петрович. «Ты» – но Игорь Петрович. Но потом – по воле Виктора Петровича – мы стали просто Виктором и Игорем. Это было высокое доверие старшего к младшему.
Последние его повести, собранные в книгу «Весёлый солдат», по существу, завершили незаконченный роман. «Моя война мною написана», – подвёл итог Астафьев.
Я писал о романе «Прокляты и убиты»:

Взыскующая интонация автора переносится с небес на землю. Роман Астафьева не только поминовение погибших, но и суд над теми, кто сорил солдатской жизнью, как ненужным песком, а если и нужным, то только для того, чтобы забросать им овраги и речки, крысиные норы в глине правого берега… и всё пространство за ними, которое называется Велико-Криницкий плацдарм. Плацдарм этот не находится на направлении главного удара, он не решает судьбы войны. Он «отвлекающий» плацдарм, то есть место, где должны лечь, как навоз в землю, безвестные русские мужики.
Почему безвестные? Да кто о них помнит? В Москве и то – Могила Неизвестного солдата, а по городам и весям стоят облупившиеся гипсовые памятники, на которых мелким шрифтом – и уже стёртые дождями и временем – перечислены кое-какие из этих имён.
Остальные навсегда сгинули и затерялись в беспамятстве, будто лежат они не в сырой земле, а улетели на другие планеты. Где их искать в мироздании, как окликнуть их души?
…Астафьевская война не генеральская, не полководческая и даже не лейтенантская, а солдатская.
Да и ропот Астафьева – ропот о том, что не щадит Господь русского мужика, его не жалует. Едва мужик обустроится, едва начнёт свою жизнь выправлять – хлоп его по башке… Их бы, вождей, президентов, генсеков и фюреров, на этот плацдарм, чтоб накрыло их облаком вшей, чтоб жрали их вороны, чтобы никто не нашёл их могилы.
И проклятье Астафьева – проклятье тем, кто бросил подобных ему на погибель, без которой могла бы обойтись война и обойтись Россия.

Всё это неистовство, бессилие, жалость, скрежет зубовный по поводу гибели русского солдата (а в последние годы для Астафьева это уже и гибель народа) покрывает в его прозе чистая память о чистом, незабвенном, дорогом, любимом – о детстве своём, матери, бабушках, тётках, отце и деде и, конечно, величественном сибирском пейзаже, в картинах бытия реки, леса, жизни каждой травинки, цветка, растущего на родной земле, а названия цветов этих автор знает наизусть.

Туман всё плотнее прижимался к земле, волокнистой куделею затянуло село, огороды и палисадники, оставшиеся внизу. Енисей словно бы набух молочной пеною, берега и сам он заснули, успокоились под непроглядной, шум не пропускающей мякотью. Даже на изгибах Фокинской речки появились белые зачёсы, видно сделалось, какая она вилючая.
Но светом и теплом всё шире разливающегося утра тоньше и тоньше раскатывало туманы, скручивало их валами в распадках, загоняло в потайную дрёму тайги.
Топор на Енисее перестал стучать. И тут же залилась, гнусаво запела на улицах берёзовая пастушья дудка, откликнулись ей со двора коровы, брякнули ботолами, сделался слышен скрип ворот. Коровы брели по улицам села, за поскотину, то появляясь в разрывах тумана, то исчезая в нём. Тень Енисея раз-другой обнаружила себя.
Тихо умирали над рекой туманы.

В этих строках теплеет, открывается его душа, тягостные сцены войны покрывает поэзия естественного существования, могущества природы, которую ещё не покалечила человеческая рука, не прошлась по ней пилой, топором, истреблением того, что оставили нам в наследство наши предки.
Тут льётся любимая Астафьевым музыка, которую он просил исполнить на его похоронах. Он называет дорогие ему музыкальные пьесы в одном из завещаний (а завещания он начал писать ещё с 1987 года, за полтора десятка лет до кончины).
«Пока я буду с вами, пусть играет музыка… И прежде всего, пусть звучит “Реквием” Верди, со старой, мной заигранной пластинки, в исполнении оркестра под управлением Тосканини; восьмая неоконченная симфония Шуберта, его же и “Аве Мария”, мелодия Глюка и сонаты Моцарта и Альбинони – всю прекрасную музыку людей мне хотелось бы взять с собой и с вами оставить только всё прекрасное, а главное, надежды на будущую жизнь».
Он дружил с Евгением Колобовым, с Георгием Свиридовым, переписывался с Евгением Светлановым.
Вот что он писал Евгению Светланову:
«Музыка – это самое честное из всего, что человек взял в природе и отзвуком воссоздал и воссоединил, только музыке дано беседовать с человеком наедине, касаться каждого сердца в отдельности... Настоящая музыка содержит в себе тайну, ни человеком, ни человечеством, слава богу, не отгаданную. Прикосновение к этой тайне, тайне прекрасной, содержащейся и в твоей душе, что сладко томит и тревожит тебя в минуты покоя и возвращения к себе, есть величайшее, единственное, от кого-то и от чего-то нам доставшееся, даже не искусство (слово, к сожалению, как-то уж затаскано и не звучит), а то, что называется волшебством, я бы сказал,  молитвою пробуждения человеческой души, воскресения того, что заложено в человеке природой и Богом – для сотворения красоты и добра…
Ваше дело – благородное, поверьте, и самое нужное, потому что оно напрямую воссоединено с человеческим сердцем, и не все ещё сердца остыли, очерствели, забетонировались. Люди ещё и плачут от музыки, на Ваших концертах плачут, плачут о себе, о себе лучших, о том, кем они могли быть, должны были быть, но потеряли себя в пути историческом, во многом нам навязанном, да и самими созданном, самодозволенном пути».
В сущности, эти строки из письма Светланову воспроизводят обращение Астафьева к Богу в романе «Прокляты и убиты»:

Боженька милый, за что, почему ты выбрал этих людей и бросил в огнекипящее земное пекло, ими же сотворённое… Здесь, в месте гибельном, ответь, за что караешь невинных (речь идёт о солдатах, форсирующих Днепр и с высокого берега Днепра поливаемых свинцовым огнём немцев. – И.З.)… Худо досматриваешь, худо порядок, тобою же созданный, блюдёшь, тешась не над дьяволом и сатаной, а над чадами своими…

А природа? Её хотели сокрушить, пользуясь запретными увешанными стальными крюками «самоловами». В «Царь-рыбе» наладчик пилорам и браконьер Игнатьич зацепил огромного осетра, таскал его часами возле берега, а не вышло! Израненная, окровавленная рыба ушла и его самого чуть не утащила в глубину реки, дав ему урок на всю жизнь.
А «Последний поклон»! Это и поклон своей родине, поклон великой реке и великой тайге, всему неотрывно близкому и спасительному, с чем свела его жизнь. Представить Астафьева без этой песни песней его исповедальных строк невозможно, и его самого, и его творений.
Тут чистая музыка русской речи, не осквернённый лексикой каких-либо инноваций язык, и музыка лирического излияния, красоты музыкального ритма.
А я заодно думаю, почему поклон «последний»? И отвечаю сам себе. Потому что двадцатый век отправил в небытие русское крестьянство. А именно ему посвящена книга Астафьева. И поклониться ей уже некому. Кто же поклонится ему как ни последние крестьяне? Такие, как Виктор Астафьев.
В «Последнем поклоне» я читаю: 

Осенью бабушка вернулась из лесу с большой круглой корзиной. Посудина эта была по ободья завалена разной растительностью – бабушка любила повторять, что кто ест луг, того боги избавит от вечных мук, и таскала того лугу домой много. Из-под травы и корней сочной рыбьей икрой краснели рыжики и на самом виду выставлен подосиновик, про который такая складная загадка есть: маленький, удаленький, сквозь землю прошёл, красну шапочку нашёл!
Я любил пошариться в бабушкиной корзине. Там и мята, и зверобой, и шалфей, и девятишар, и кисточки багровой, ровно бы ненароком упавшей туда брусники – лесной гостинец, и даже багровый листик с крепеньким стерженьком – ер-егорка пал в озёрко, сам не потонул и воды не всколебнул, да ещё эта модница осенняя, что под ярусом – ярусом висит, будто зипун с красным гарусом – розетка рябины. В корзине товару всякого, и про всякое растение есть присказка иль загадка, складная, ладная.

А время (самый конец девяностых) всё более отходило от литературы.
В обществе пропала вера в слово, с писателя снята обязанность быть честным. Свобода писать обо всём ещё не честность, так как честность связана, прежде всего, с понятием чести. «Честный» шире, чем «правдивый», и я бы даже сказал, выше. Правдив и какой-нибудь современный гробокопатель, производитель какой-нибудь высококлассной чернухи, но что хорошего, если он закапывает меня в яму.
Астафьев, начиная с «Печального детектива» (1986 год), пошёл на резкое обострение своих отношений с историей (конечно, ложной), с читателем, привыкшим к превосходству добра над злом, со своим собственным прошлым, где были и умолчания, и робость политическая, и робость словесная.
И вдруг как будто отпустило, открылись дали, в которые не смели залетать поднадзорная мысль и стыдливое чувство. Для писателей поколения Астафьева это был слом, равный второму рождению или смерти. Так, как писали раньше, уже не писалось, так, как стала писать молодёжь, мешал предрассудок святого отношения к литературе.
В прозе Астафьева сходятся встречные потоки: освобождение внешнее и освобождение внутреннее. Ведь когда освобождаются внешне, говорят и пишут только о том, о чём нельзя было раньше говорить и писать. Зависимость от этого принципа (от противного) очень велика. И лишь полная свобода внутренняя даёт результат, не зависимый от творческой барщины. В первом случае мы имеем какой-нибудь постмодернизм, во втором – Астафьева.
Но и ему, уже мастеру, в эти годы пришлось пережить болезнь освобождения внешнего. Отсюда мат, почти патологоанатомические подробности войны, отсюда сосредоточение на распаде чувств, на старении любви, на близком, леденящем присутствии смерти, этого последнего расчёта с тем, что было и есть «я».
Так что кто захочет найти у Астафьева чернуху, найдёт. Но это не будет та чернуха, которую с лёгкой руки Виктора Ерофеева именуют «цветами зла», а будут это, может быть, последние слёзы русского романтизма.
Он пишет грозное письмо Горбачёву о разгуле преступности в стране, он отказывается участвовать в Президентском совете Ельцина, он порывает со всеми Союзами писателей.
Мне он тогда признался: «Пока ничего не пишу… но надеюсь ещё сесть за стол, хотя более отчётливо сознаю бесполезность этого занятия. Но думаю, ничего не умею делать, а без работы нечем спасаться от гнетущего чувства уходящей жизни и всё более пространного душевного одиночества. Преданно твой Виктор. 17 июля 1999 года».
После кончины Астафьева заговорили о том, что перед смертью он проклял свой век, проклял и всё ещё живущих в нём. И даже тех, кто вот-вот появится на свет.
Это жестокая неправда. Не было ещё на Руси писателя такого масштаба, чтобы он с подобным словом уходил из жизни, какая бы душевная и телесная боль ни терзала его.
Ещё 9 марта 1989 года Астафьев написал в письме землякам: «Благодарю вас за то, что жил среди вас и с вами и многих любил…».
На вручении Астафьеву посмертно премии Александра Солженицына в апреле 2009 года, иркутский издатель писателя, составивший из его писем огромную книгу «Нет мне ответа…», Геннадий Сапронов зачитал заключительные строки подлинного Завещания Виктора Петровича.
Называется оно «Прощаюсь…»:

Прощаюсь с вами, мои слёзы, мои муки, кровь моя. Прощаюсь, веря, что, рождённый в муках и живший муками, не мучаю я вас своим прощанием. Прощайте, люди! Я домой вернулся, я к матери моей вернулся, к бабушке, ко всей родне. Не будьте одиноки без меня. Жизнь коротка. Смерть лишь бесконечна. И в этой бесконечности печальной мы встретимся и никогда уже не простимся. И горести, и мук не испытаем, и муки позабудем, и путь наш будет беспределен.
Прощайте, люди! Умолкаю, слившийся с природой. Я слышу новое зачатье жизни; дыханье жаркое, шёпот влюблённых… И не хочу печалить их собою, дарю им яркий листик древа моего. И мысль последнюю, и вздох, и тайную надежду, что зачатая ими жизнь найдёт мир краше, современней…
Прощаюсь я с собой без сожаленья и улетаю ввысь, чтоб в землю лечь на высоте. Иду! Иду! Вы слышите, меня природа кличет! И голос матери звучит в ней, удаляясь. И звуки умолкают в тёмной дали.

Так простился с XX веком один из великих сынов его. 

Июнь 2017 года

Рюрик ИВНЕВ

ТЕНИ ИСТИНЫ

«НЕУДОБНЫЙ» МЕМУАР
Предисловие к публикации

Какая неудобная тема – еврейский вопрос. Сколько ни обсуждай, всегда будешь себя переспрашивать: не оскорбил ли кого? всё ли корректно сказано? И каждый раз эти сгустки непонимания будут повисать в воздухе.
Когда за такую тему берётся известный автор, непонятно, чего ожидать. Вот Рюрик Ивнев на склоне лет, в 1977 году, записал небольшой мемуар – «Тени истины». Что заставило поэта поднять еврейский вопрос? Желание сказать то, о чём говорят вполголоса? Запечатлеть дуновение важной мысли для потомков?
Отец Ивнева – Александр Самойлович Ковалёв, русский. Мать – Анна Петровна Принц, из старинного голландского рода. Большую часть детства Ивнев провёл на Кавказе. Поэтому при знакомстве его часто идентифицировали как грузина. Чуть реже – как еврея. Ещё реже – как русского. Поэта всё это волновало мало: он был интернационалист. Но никогда не оставляло удивление: по каким параметрам идёт идентификация?
И если возникала такая путаница, значит, было что-то в его внешности, языке, поведении, манере держаться, что заставляло окружающих сомневаться. В попытке уловить эту невидимую деталь и появились «Тени истины».
Читатели уже знают его автобиографические романы «Богема» и «У подножия Мтацминды», видели отдельные очерки о друзьях, соратниках и великих знакомцах. Но эти мемуары не похожи ни на один из предыдущих текстов. Откровение, на которое так щедр наш герой, здесь зашкаливает. Когда Рюрик Ивнев писал о Михаиле Кузмине или о Николае Клюеве, о Сергее Есенине или о Борисе Пастернаке, мы всегда могли списать эмоциональность и даже чрезмерную открытость на заигрывание с читателем или на эпатаж. Но сейчас, выписывая безымянных и малоизвестных героев, рассуждая о национальном вопросе и о гомосексуальности, автор развеивает все сомнения: откровения – 
настоящие, попытка уловить «тени истины» – живая, непридуманная. Все вопросы, которыми задаётся писатель, его действительно волнуют.
Прежде чем приступить к чтению, стоит сказать ещё пару слов.
Все близкие Рюрика Ивнева, которые всплывают в этих мемуарах, – интереснейшие люди. Филологам ещё только предстоит серьёзная работа с фамильным древом. Обязательно будет разбор рукописей и фотоснимков. На старых карточках будут проявляться люди, годы, жизни. Но уже сейчас можно «проявить» одного исторического персонажа – Георгия Самойловича Ковалёва.
В «Тенях истины» и дневниках он почему-то зовётся Евгением. Описка? Аберрация памяти? Неважно, ибо исторический персонаж всё равно опознаётся. 
Ивнев нам немного рассказывает о нём сам: «Дядя Жорж был на посту елизаветпольского губернатора. До этого он служил тифлисским полицмейстером, а после покушения на его жизнь эсера Херхеульда вице-губернатором Эриванской губернии. На этой должности пребывал не больше года и был назначен губернатором Елизаветпольской губернии».
В изложении Рюрика Александровича биография получается скомканной. Может, он больше ничего не знал о профессиональной деятельности своего дяди. Должен был знать: всё-таки часто гостил в его резиденции в Аджикенте. Может, не интересовался: ну, губернатор и губернатор. Однако не стоит забывать, что Георгий Ковалёв служил на Кавказе, буквально в «горячих точках» и, так или иначе, был завязан в одном из витков конфликта за Нагорный Карабах.
Начинал он как коллежский асессор и полицмейстер Тифлиса. На такую серьёзную должность попал прямо со студенческой скамьи. Всё как и полагается молодому дворянину. Видимо, был интернационалистом, как и племянник, отчего частенько не замечал разгоравшихся конфликтов на национальной почве. Ивнев пишет про «Херхеульда». Любое покушение 1900-х годов можно, конечно, списать на эсеров. Но фамилия этого террориста наводит на более серьёзные мысли. Херхелуидзе – древний грузинский княжеский род. Здесь стоит скорее говорить о национальном вопросе: стал бы без особых причин член княжеского дома террористом? Вряд ли.
С 1906 года Георгий Ковалёв уже губернатор Эриванской губернии. На следующий год он становится надворным советником. Ещё через год – статским советником. Тогда же получает должность губернатора Елизаветпольской губернии. Это земли современного Азербайджана. Население состояло преимущественно из азербайджанцев и армян.
Генерал В.Н. Голощапов, предыдущий губернатор Елизаветпольской губернии, 8 ноября 1906 года был смертельно ранен в результате покушения в Тифлисе. Снова разгорелся национальный вопрос. Покушение было осуществлено шушинскими террористами. Историки пишут: «Исполнить теракт подучили жителя села Гюлаблы Гюси Али-оглы, которому объяснили, что генерал Голощапов принес много зла татарам и долг каждого соотечественника – 
отомстить за смерть братьев».
Место генерала и занял Георгий Ковалёв. Зная, на что способны азербайджанцы, он стал активно содействовать армянам. Но так, чтобы «с большой земли» не разглядели этих действий. Однако сохранилось письмо П.А. Столыпина к графу И.И. Воронцову-Дашкову (от 11 апреля 1908 г.), из которого становится ясно, что всё-таки губернаторское «бездействие» было замечено:
«В Елисаветпольской губернии заслуживает быть отмеченной деятельность тайного сообщества Дашнакцутюн, которое подчинило себе большую часть армянского населения. Успеху Дашнакцутюна содействовало, однако, и то обстоятельство, что в январе и феврале 1907 г. правое крыло партии в Елисаветполе приняло на себя полицейские функции, захватывая злоумышленников и охраняя вместо законной полиции мирное население от грабежей и разбоев. Это явление имело место также и в др[угих] городах. В результате в апреле 1907 г. в г. Елисаветполе комитет Дашнакцутюна фактически владел судебной и административной властью над армянами и, собрав под предлогом борьбы с татарами значительные денежные средства, скупал оружие, оборудовал свои мастерские и лаборатории для приготовления бомб, завел свои тюрьмы и применял лишение свободы и денежные взыскания к тем, кто, минуя “комитет”, обращался к содействию полиции и суда. Для прекращения этого деспотизма Дашнакцутюна и для восстановления законного порядка летом 1907 г. были предприняты аресты наиболее активных деятелей сообщества. Однако ликвидация оказалась безуспешной, так как дело это было передано в неумелые руки и.д. губернатора, надворного советника Ковалёва, который, приняв на себя это серьезное поручение, не обнаружил самой элементарной осмотрительности и предварительно оповестил циркулярно о готовящихся следственных действиях всех уездных начальников, зная о ненадежности наличного состава уездной полиции. В результате планы и.д. губернатора стали известны членам Дашнакцутюна, которые и получили возможность скрыть следы своей преступной деятельности, а произведенные обыски у 120 менее серьёзных дашнакцаканов дали основание для привлечения только 21 лица. Имеются при этом указания, что безуспешности обысков отчасти содействовал и сам и.д. губернатора, неосновательно освободив от обыска 12 намеченных жандармским надзором видных деятелей Дашнакцутюна. Результатом этих неудачных действий было несомненное усиление Дашнакцутюна».
При «попустительстве» Георгия Ковалёва армянский «Дашнакцутюн» ликвидировал азербайджанский «Дифаи», после чего выступления мусульман прекратились. Однако губернатор докладывал, что у исламского населения наб-
людается крепнущее с каждым днём единение. И в качестве примера приводил татар и азербайджанцев, которые во время разгоравшейся итало-турецкой войны активно собирали деньги для турецкой армии.
Что и говорить, Георгий Самойлович на редкость занимательный человек. И таких людей в «Тенях истины» – десятки. Придёт время, и «проявятся» остальные. А следом – и фигура самого Рюрика Ивнева изменится кардинально.
Пока же обратимся к тексту, который нам предоставил правопреемник Рюрика Александровича – Николай Петрович Леонтьев.

Олег ДЕМИДОВ
Дмитрий ЛАРИОНОВ

Прежде чем приступить к своей «Исповеди», отличающейся от исповеди Жан-Жака Руссо и других, хочу отметить, что писалась она через 80 лет после описываемых событий. Мне сейчас, когда я пишу эти строки, почти 86 лет. Тень истины мелькала предо мной. И я решил записать подробно эпизоды, связанные с её появлением. Давнишние события я помню лучше. Но память капризна…
Мать рассказала мне, когда я был юношей, что мне было не больше года, я заболел воспалением лёгких, и один из врачей посоветовал немедленно вывезти меня из Тифлиса во Владикавказ. Родители немедленно последовали его совету. И вот мы в дороге. Ехали на перекладных, как и все пассажиры в ту пору. Экипаж был закрытый. Днем я дремал, а когда наступила ночь и стало темно, начал реветь. Меня пугала темнота. Отец стал зажигать спички. Пока они горели, я переставал плакать; как только они гасли, я вновь ревел. Так продолжалось некоторое время. Я это запомнил очень хорошо и особенно ясно – глаза отца, его бороду, руки, зажигавшие спички, и пуговицы на его кителе. 
Когда я рассказывал об этом позже, мне не верили. Почти все говорили, что я запомнил рассказ матери об этой поездке, представил картину езды в темноте и сам нарисовал себе эту картину. Но я это запомнил на всю жизнь. Даже теперь, когда я закрываю глаза, вижу ясно глаза отца, его бороду и огонь спичек.
Я приступаю к описанию эпизодов, когда тени истины, проносились мимо моих глаз. Но тени бывают разные. Одни – еле видимы, другие – слегка заметны, третьи – бросаются в глаза.

Родился я в Тифлисе 11 февраля 1891 года (по старому стилю).
В 1878 году мой отец закончил Военно-юридическую академию в Петербурге и получил первую должность в Москве, вторую – в Ашхабаде, третью – в Тифлисе. Здесь была последняя его должность. Из Карса, куда он поехал в служебную командировку, живым он уже не вернулся. Мать моя оставила старшего брата Николая и меня у бабушки, Ольги Афанасьевны, жившей тогда в Тифлисе, и поехала в Карс в сопровождении дяди Жоржа, брата отца, хоронить мужа.
В 1894 году я ездил с мамой и братом Николаем в Варшаву и прожил там год. Потом жил с мамой в Карсе. В 1897 году меня отвезла в Варшаву тётя Оля. В 1898 году меня забрали в Тифлис к бабушке, жившей с дядей Жоржем, который в это время не был ещё женат. Мой дядя Жорж удивил весь Тифлис тем, что согласился на предложение наместника Кавказа сменить должность следователя на должность полицмейстера. Обычно на неё назначали умелого пристава без высшего образования. Дядя Жорж был первым полицмейстером с университетским значком.
Как-то раз я сидел с бабушкой Евгенией Афанасьевной в гостиной и раскладывал карты, какие-то книги, когда вдруг услышал доносящийся из кабинета сердитый голос дяди Жоржа. Я удивился: он был очень корректен и никогда ни на кого не кричал. Мы с бабушкой услышали его громкий голос. Он бранил одного из приставов, который принёс ему служебные бумаги:
– Какой болван дал вам это? Полюбуйтесь, что здесь написано: «Его Высокородию Евгению Самуиловичу Ковалёву» вместо Евгению Самойловичу. Если это повторится, выставлю вместе с бумагами и его подателя.
Я затаил дыхание: таких сцен никогда ещё не было, и спросил бабушку:
– Почему дядя Жорж сердится?
Бабушка растерялась и ничего не ответила. 
На мой второй вопрос натянуто улыбнулась и сказала:
– Кому приятно, когда его имя коверкают?
– Но ведь имя дяди Жоржа не искажено.
Бабушка возразила:
– Но исковеркано отчество. Тебе было бы приятно, если бы тебя вместо Миши кто-нибудь назвал Васей? 
Тогда я не понял, почему дядя Жорж сердится. Об этом узнал позднее, и это тоже еле видимая тень истины.

После неожиданной смерти отца в 1894 г. моя мать, оставшись с двумя детьми, мной и старшим братом Николаем, решила заниматься педагогической деятельностью, поскольку хорошо знала французский и немецкий языки, а также математику. 
Родители моей мамы жили в то время в Варшаве. Дед командовал казачьей сводной бригадой. Он был женат на 17-летней украинке, которую «похитил» у её родителей, будучи в чине поручика. У них было 
6 дочерей: Евгения, Наталья, Ольга, Ксения, Тамара, Татьяна и сын Николай, который в то время находился в Пажеском корпусе в Петербурге. Старшая Евгения, вышла замуж за инженера-мостостроителя Артура Федоровича Циммермана, эмигрировавшего из Германии в Россию и оставшегося в ней навсегда. Натали была замужем за членом окружного суда в Тамбове. Ольга, Ксения, Тамара и Татьяна были на выданье и жили в Варшаве. После смерти отца родители матери сразу пригласили её приехать к ним. Мать привезла со мной и старшего моего брата Николая. Мы приехали к ним погостить. Дедушка, бабушка и мои тёти меня очень полюбили и просили её оставить меня у них на год, пока она устроится на работу, отец умер в чине штабс-капитана, и пенсия у мамы была маленькая – 23 р. в месяц. Месяца через два мама и Коля уехали в Тифлис, а я остался в Варшаве. Зная, что я ни за что не расстался бы с мамой, они пошли на хитрость, сказали, что мама поехала на дачу и завтра вернётся. Я заплакал, а когда она и завтра не вернулась, поднял такой рёв, что все перепугались, но пришла телеграмма от мамы, мне прочли её, и я немного успокоился, а потом начал привыкать, так как в семействе дедушки и бабушки был всеобщим любимцем.
Через некоторое время пришло письмо из Гомеля, где жила семья Циммерман, от Артура Федоровича, что тётя Женя опасно больна, и бабушка решила туда поехать. Я попросил её взять меня с собой. Дедушка разрешил, и мы тронулись в путь.
Поездку в Гомель в 1895 году я помню смутно. Вероятно, мы остановились в квартире Циммерман. А тётя Женя лежала в больнице. Запомнился большой или казавшийся большим коридор, белые халаты врачей. В ту пору, как я слышал по разговорам, в этом городе почти всё население было еврейское. Помню хорошо, что наш приезд совпал с еврейской Пасхой. Почти все посетители принесли мацу. Я никогда её не видел, и она меня заинтересовала. Кто-то из них дал её мне попробовать. Мне так понравилось, что я захотел ещё. Бабушку Евгению Ивановну это забавляло, и она попросила какую-то женщину, которая держала в руках большой пакет с мацой, чтобы она отломила её для меня. Та охотно согласилась. Я грыз мацу, насколько мне позволяли четырехлетние зубки. Кто-то из находящихся в коридоре обратил на это внимание и спросил бабушку:
– Это ваш сын?
– Нет, – ответила она, – это мой внук.
– Он еврей?
Бабушка ответила слегка иронически:
– Насколько мне известно, ребёнок – русский.
Я слушал, смутно понимая, в чём дело. В больнице я был впервые, и мне было всё интересно. И этот длинный коридор, и множество дверей, выкрашенных в белую краску, и незнакомые люди, и то, как некоторые из них пытались остановить проходящих по коридору врачей, чтобы что-то спросить. Это меня забавляло, и общую картину гомельской больницы я запомнил хорошо. Как ни странно, но запомнил и одну фразу, которую услышал в то время, когда просил бабушку дать мне ещё кусочек сухаря, как я назвал мацу. Кто-то, видя малыша, уплетавшего с явным удовольствием, заметил: «Еврейская кровь сказалась». Смысл этой фразы я понял только через несколько лет, эту еле видимую тень истины, а тогда о ней просто забыл.

Через год, в 1895 году, мама приехала за мной и привезла меня в Карс, в котором продолжала свою педагогическую деятельность, получив должность начальницы Мариинского женского училища. В нём учились девочки разных национальностей. Русских было приблизительно 25%, грузинок 3%, остальные армянки, гречанки, татарки и молоканки. Молокане говорили по-русски, но их секта не признавала православие, и жили они замкнуто.
Моя мать была интернационалисткой и благодаря одинаковому отношению ко всем пользовалась любовью как учениц, так и их родителей. И мне привила его с детства. Сестра матери Ольга Петровна покинула Варшаву и приняла предложение стать классной дамой в Институте благородных девиц в Тифлисе. В 1897 году, летом, пользуясь каникулами, она попросила маму отпустить меня с ней в Варшаву навестить дедушку и бабушку. Мне этого хотелось, и мама согласилась. И вот я еду туда уже 7-летним мальчиком. Тётя Оля решила «показать мне море», и мы направились в Варшаву кружным путём: Батум, Одесса, а там по железной дороге. Бабушка, дедушка, тёти (Тамара, Ксения и Таня) встретили меня радушно. Квартира была там же, на Маршалковской улице, но в ней жил мой двоюродный брат, сын тёти Жени, Петя Циммерман. Родители его проживали в Гомеле, но прислали сына в Варшаву закончить какое-то техническое училище, которого там не было.
И вот однажды, за обедом, на котором присутствовала семья Принц и кто-то из посторонних, произошёл такой эпизод. Петя куда-то торопился и ел очень быстро. В конце обеда вдруг издал «неприличный» звук, который в детстве мы называли «пукой». Все сделали вид, будто не слышали, а я был в весёлом настроении и громогласно заявил: «Петя пукнул». Он метнул на меня сердитый взгляд, но ничего не сказал. Когда кончился обед, я, проходя мимо него, услышал, как он злобно прошипел: «Жидёнок паршивый». Я не понял этого слова и немного погодя вошёл в комнату тётушек и спросил: «Что значит жидёнок?» Тётушки удивлённо переглянулись. Тётя Таня поинтересовалась: «Откуда ты взял это слово?» Я ответил: «Когда я проходил мимо Пети он сказал: «У, паршивый жидёнок». Тётушки опять переглянулись. Наиболее находчивая, тётя Ксения ответила: «Ты не расслышал. Он сказал тебе “паршивый ребёнок!” Это за то, что ты его осрамил. Это ты нехорошо сделал. Вот он и рассердился на тебя». Я оправдался тем, что у меня невольно вырвалось слово «пуки». Тётушки улыбнулись, и на этом эпизод, как будто еле заметный, закончился.

После занятий в пансионате сестер Тизенгаузен, готовивших детей                               для учёбы в средних учебных заведениях, я поступил в Тифлисский кадетский корпус, вернее, меня отдали на ученье как сына военнослужащего бесплатно. В гимназии и реальном училище взимали плату, а у моей матери не было в те годы таких средств. Они появились в 1908 году, когда она стала начальницей Маринского училища, и после окончания корпуса дали мне возможность поступить не в юнкерское училище, а в университет.
1906 г. Тифлис. Я в 5-м классе кадетского корпуса. Хотя прошло 
70 лет, я хорошо помню кадетов, с которыми был дружен. И с которыми нет. Но таких было мало. В нашем классе были юноши, судьбы которых связаны с историческими событиями.
Это мой друг детства и юности – Павлик (Павел Андреевич Павлов), ставший трижды героем Гражданской войны 1918–1921 годов. Андрей Двораковский жив и поныне и занимает пост нашего посла в Болгарии. Андроников (забыл имя) стал адъютантом великого князя, известным авантюристом и другом Распутина. Поляк Феликс Липпоман, уехал в Америку и сделался знаменитым радиокомментатором.
А вот эпизод, связанный со временем моего обучения в корпусе. В нашем классе учился кадет Фенстер. Он был сыном крупного военного врача в чине действительного статского советника, еврея по нацио-
нальности, крестившегося для поступления в Военно-медицинскую академию (некрещеных евреев не принимали на военную службу). Враги обвинили его в том, что он якобы допустил какую-то ошибку в диагнозе, и причинили много неприятностей, прежде чем сумел доказать правоту. Эта история подействовала на него так сильно, что из Крыма он переехал на Кавказ вместе с семьёй, а так как он одно-
временно с медициной изучал и бухгалтерию, то в Тифлисе уже не врачевал, а служил бухгалтером в частном банке. Как потом я узнал, он был большим другом и покровителем фельдшера Меллера, который по его совету поступил в университет на медицинский факультет, блистательно закончил его и сделался одним из крупнейших врачей 
Крыма.
У нас в корпусе «национального вопроса» не существовало. Здесь учились русские, грузины, армяне, татары, обрусевшие немцы и поляки. И раз в неделю священник давал урок Закона Божьего. На нём иноверцы не присутствовали, к ним приходило духовное лицо других конфессий: ксендз, патер, мулла. В нашем классе учился еврей Фенстор, который выдавал себя за немца. Это и послужило поводом для насмешек над ним, правда, редких и умеренных. Если бы он сказал, что он еврей, на это не обратили бы внимания, как не обращали внимания на представителей других национальностей.
Однажды он с кем-то поссорился, и этот кадет (насколько мне помнится, обрусевший татарин Векилов) назвал его «жидёнком». Через несколько дней Векилов подошёл ко мне (с ним у меня были хорошие отношения) и сказал:
– Ковалёв, как тебе не стыдно. Почему ты скрывал от меня, что ты еврей? Ведь ты знаешь, что я сам татарин и для меня всё равно, кто со мной дружит – русский, еврей или немец. Фенстера я потому назвал «жидёнком», что он морочил всем голову. Сказал бы прямо, что он еврей, и никто бы его не дразнил.
Я слушал его и не понимал, почему он решил, что я еврей да ещё и скрываю это, и спросил, с чего он это взял?
Векилов ответил: 
– Ты только не говори Фенстеру, что я выдал его. Он сказал: «Почему вы дразните меня, что я еврей, а Ковалёва не дразните?»
Я ответил Векилову, что спрошу Фенстера, откуда он взял это.
– Не надо, – ответил Векилов, – я сам его спросил. И он мне ответил, что его папа был дружен с доктором Меллером, отца которого он застал в живых. Тот был фельдшер, и он вылечил супругу генерал-губернатора от какой-то болезни, от которой её не могли вылечить знаменитые доктора, а потому стал своим в его доме. У Самуила Меллера было три сына: Николай, Александр и Михаил, который родился слабым и вскоре умер. Александр – принял православие и женился на дочери генерала, но вскоре умер. Вот он якобы и есть твой отец.
На другой день я всё же спросил Фенстера, правда ли то, что мне рассказал Векилов?
– Прошу тебя, забудь об этом. Если мой отец узнает, я буду сильно наказан. Папа, когда сердится, может поколотить.
– Так кто я, по-твоему, русский или еврей?
– Раз ты Ковалёв, значит русский. 
– Зачем же ты говоришь Векилову, что я еврей? Ты же знаешь, что для меня это значения не имеет.
Фенстер был сильно напуган, что отец узнает о его болтовне, он обнял меня, поцеловал и сказал, вдруг заплакав:
– Мы с тобой оба несчастны. Забудь об этом. Я тебе даю честное слово, что я всё напутал.
И мы разошлись, но вдруг он догнал меня и сказал:
– Ковалёв, бабушке своей не говори об этом.

Один из кадетов нашего класса Климантов был очень дружен с Фенстером и в очень хороших отношениях со мной. Однажды он сказал:
– Я очень люблю Фенстера и выведал, почему он скрывал, что он еврей. Он объяснил это тем, что его отец был врачом в Крыму и пострадал. В 1881 году после убийства Александра II (волна погромов прокатилась по России) антисемиты обвинили его в том, что он поставил неправильный диагноз. И хотя суд его оправдал, на него это очень подействовало. Своих сыновей он просил забыть, что они евреи, если хотят, чтобы с ними ничего не случилось.
В другой раз Климантов сообщил, что Фенстер узнал от отца, что один из кадетов нашего класса не знает, что он еврей. Я не поинтересовался кто это, так как с молоком матери впитал в себя интернационализм.
Как ни путано говорил Фенстер о том, что рассказал ему отец, и как это ни казалось мне нелепостью, я всё же рассказал о том бабушке. Она слушала внимательно и вдруг попросила, чтобы я пригласил его к нам. Фенстер охотно согласился и явился с подарками, в числе которых были конфеты и бижутерия. Он разыгрывал столичного франта. На бабушку произвёл отталкивающее впечатление, и сближение наше не состоялось, но в корпусе мы общались.
Бабушка, очевидно, рассказала об этом дяде Жоржу, и спустя некоторое время он спросил меня: 
– Ты дружишь с кадетом Фенстером?
Я ответил, что до дружбы далеко, но мы не ссоримся и разговариваем о корпусных делах.
Дядя засмеялся:
– Нечего приглашать его к нам.
– Бабушка просила позвать его, но он ей не понравился. В корпусе он держит приличия, а к нам пришёл с бижутерией, по-моему, это неприлично.
Вскоре у Фенстера вышла неприятная история. Его обвинили в воровстве книг у одного из кадетов. Доказать это кадет не смог, но судя по тому, что он не был наказан, все поняли, что Фенстер виноват. Он «заболел» и некоторое время не ходил на занятия. Об этом никто не вспоминал, но с ним не сближались. Он был «приходящий», а не живущий  и не «страдал» от этого. Пошли слухи, что отец его выпорол, но и это не вызвало у кадетов сожаления. Через некоторое время отец взял его из корпуса и определил в гимназию, и о нём забыли. Когда голодный человек тайно уносит из булочной хлеб, это называется воровство. Когда сытый крадёт чужие вещи, это тоже воровство. Но есть такая болезнь клептомания, когда честный человек не может удержаться от воровства, как алкоголик от водки. Ему советуют обратиться к врачу. Если лечат от алкоголизма, то, вероятно, могут вылечить и от клептомании. Может, это относится к Фенстеру?
  
В Кадетском корпусе, как я уже упоминал, я подружился с Павликом Павловым, он представил меня родителям. Познакомилась с ними и моя мать. Летом 1906 года мама разрешила мне поехать с Павликом и его отцом Андреем Павловичем Павловым в большое путешествие по маршруту Тифлис – Москва – Ярославль. И по Волге на пароходе до Казани, а потом по Каме до какого-то города, название которого не помню, по узкоколейной железной дороге до Архангельска, а от него по Белому морю до Соловецкого монастыря. Обратный путь: Архангельск – 
Симферополь. Там меня должен был встречать брат моего покойного отца дядя Петя (Пётр Самойлович Ковалёв). Павлик с отцом должен был ехать в Новый Мисхор, на дачу Хотяинцевых. Отец Павлика был женат вторым браком на одной из сестёр Хотяинцевых. 
Отец Павлика был военным, в чине генерал-майора, поэтому мы ездили и в поезде, и на пароходе в I классе. В один из вечеров Павлик плохо себя почувствовал и лёг спать раньше обычного. Расположился он в двухместной каюте с отцом, а я в одноместной каюте. Ночь была тёплая, и я долго сидел на палубе, на корме, и любовался каскадом волн. Ко мне подошёл какой-то человек среднего возраста, приятной наружности и заговорил. Я не удивился, пассажиры часто знакомились друг с другом. Поговорили о «красотах природы». Вдруг спросил:
– Простите за нескромный вопрос: ваш отец крещеный еврей?
Я был удивлён и сказал:
– Мой отец давно умер, – а генерал Павлов отец моего друга.
– Простите, – сказал, смущаясь, незнакомец. – Я еврей и принимаю всех за евреев.
– Я, Павлик и мои родные не придаём значения национальности.
Он улыбнулся и сказал:
– Бывает, что ты сам не знаешь, какой ты национальности.
Я ответил, что люблю все национальности одинаково, но что родился русским. На этом наш разговор закончился.
Павлику как другу я всё рассказал, и он хохотал: 
– Меня тоже иногда принимают за еврея, но я интернационалист.

Одним из самых близких мне друзей по Петербургскому университету был украинец Юрий Ясницкий. Мы познакомились в зале жё-де-пом (игра в мяч). Там были первые литературные кружки, которые в 1906 году посещал Александр Блок, а позже Сергей Городецкий. Интересы наши совпадали. Мы не входили ни в какие партии.
Мы познакомились, когда учились на первом курсе. Он снимал комнату с двумя товарищами из Бердянска. Мы сговорились, что в следующем семестре снимем её на двоих, будем жить вместе. Так и сделали.
Мы любили театр и часто посещали Александринку. Видели знаменитую Савину, она тогда ещё играла. Потом записались в драматический кружок, которым руководил Бахметьев-Дольский. Спектакли были платные, но мы сами ничего не получали.
В 1909 году летом, Юра настоял на том, чтобы я приехал к нему погостить. Сначала я поехал к маме в Карс, где она была начальницей гимназии. Она захотела навестить свою мать, жившую в Петербурге (мою бабушку Евгению Ивановну), и мы решили ехать из Карса вместе. Мама направилась в Петербург, а я к Юре на один из хуторов Северного Крыма. Вышел из поезда, как сейчас помню, на станции Царёво и был растерян, увидев голую степь.  Юра встретил меня вместе с отцом. Он был в соломенной шляпе, лицом совсем не похожий на сына. Я почувствовал холодок и подумал, почему Юра не приехал один, мы бы сразу стали говорить обо всем, что придет в голову, а отец его был мне чужим, при нем я не мог выражать радость, что вижу Юру, его присутствие меня связывало. Юра понял это и, желая утешить, крепко сжал мою руку. Меня разочаровала, голая степь, я не увидел поблизости ни лошади, ни коляски, ни повозки. А ведь знал по рассказам Юры, что от станции Царёво до их хутора верст 60. Юра вновь сжал мою руку и сказал тихо, указывая на камень: «Посиди здесь, пока мы повозимся с мотоциклом. Мы его приобрели, чтобы скорее добираться до дома».  К счастью, возня с мотоциклом была не долгой.
– Миша, – радостно воскликнул Юра, садясь в кресло, – оказывается, всё в порядке. Мы просто не привыкли к этой игрушке – и, нажимая не на тот рычажок, думали, что она испорчена.
Отец Юры сел за руль, а мы поместились в коляске. Видя, что я разочарован, Юра пытался меня утешить:
– Скоро ландшафт изменится. Доедем до следующего хутора. Это недалеко. Папа там сойдёт. Он должен навестить своего друга фельд-
шера. А я сяду за руль и довезу тебя до нашего дома.
Мы еще не доехали до хутора, как мотоцикл остановился. Я спросил Юру:
– Испортился?
Юра засмеялся:
– Нет, отец увидел друга и остановил машину. Вот он идёт навстречу.
Это был высокий брюнет с правильными чертами лица и с бородой, а-ля Александр III, с умными живыми глазами. Нас познакомили. Он мне понравился больше отца Ясницкого. Юра сказал, что просит простить его, он должен с отцом пройти на четверть часа на хутор. Я не возражал. Фельдшер сел на мотоцикл, и у нас неожиданно для меня произошла довольно странная беседа.
– Вы давно дружите с Юрой? – спросил он.
– Несколько лет. Это мой самый лучший друг.
– А вы встречали его друга «папку», как его называет Юра и его друзья?
– Конечно, – ответил я. – Этого грека я хорошо знаю.
– Почему грек? – удивлённо спросил он. – «Папка» настоящий татарин.
Я ответил:
– Мама меня с детства воспитала так, что для меня «национального вопроса» не существует. 
Фельдшер улыбнулся:
– Русский интеллигент всегда был интернационалист. Грек или татарин – это не имеет значения. Но это не означает, что татарин должен называть себя греком, а грек – себя татарином, но дело не в этом. «Папка» говорил мне не раз, что он любит Юру, как любят женщину.
Я был изумлён, но ответил, что «папка» (татарин или грек) русским языком владеет хуже всех «инородцев», с которыми мне приходилось встречаться, и эта фраза означает плохо выраженную мысль.
– Вы говорите так, будто считаете преступлением, если мужчина любит мужчину, как другие мужчины любят женщин. Эту любовь в культурных странах не считают преступлением, ибо медициной установлено, что если человек рождается глухим, то его не считают преступником, так же нельзя и это считать преступлением. Это поняли все культурные правители, кроме наших варварских самодержавных.
– Я не оправдываю варварские законы, но уверен, что Юра никогда не согласится от товарищеской дружбы перейти к мужской любви, ибо он любитель женщин, а не мужчин. Я жил с ним долгое время, и от меня он не скрывал своего увлечения женским полом.
– Не думайте, – улыбаясь, сказал фельдшер, – что я хочу вам внушить, что Юра «живёт с папкой», я просто рассказываю, что мне говорил «папка», а в чужие чувства никогда не вмешиваюсь.
Разговор наш прервался возвращением Юры и его отца, который сказал своему другу фельдшеру, что его срочно просят зайти к больному, живущему почти рядом, и что он останется с ним, а Юра отвезёт меня домой, где нас ждала его мать. Меня это удивило, но я ничего не сказал. Юра начал заводить свою «игрушку». Она некоторое время фыркала, но потом покорилась.
– Ну вот, – сказал Юра, – наконец мы одни и сможем наговориться. Мы ни одного слова не сказали ещё, а в Петербурге болтали целыми днями.
– В Петербурге мы были одни или с друзьями, а здесь мы совершенно в другой обстановке.
– Ну, ничего, – сказал Юра, – у нас ещё много времени.
На мотоцикле я почувствовал себя усталым, и Юра посоветовал мне подремать. Я заснул и проснулся, когда приехали к нему домой.
На крыльце нас встретила его мать и позвала в столовую, накормила вкусным обедом. После Прасковья Егоровна сказала Юре, чтобы он приготовил мне постель и я смог отдохнуть. Я не отказался и проспал часа четыре. Когда проснулся, в столовой кипел самовар. После чая Прасковья Егоровна пригласила меня в свою комнату поговорить о Юре. Он был её единственным сыном, которого она боготворила. Она мне очень понравилась своей непосредственностью и простотой. После нескольких фраз, как мне ехалось, перешла на расспросы, как себя ведёт Юра в Петербурге, правда, делала это не прямо. По-видимому, она осталась довольна ответами, и мы расстались до завтрашнего дня почти что друзьями.
Юра приготовил мне постель в соседней комнате. Я обратил внимание на то, что простыни были раза в два шире обычного, и смысл этого понял, когда он положил на тюфяк одну простыню, а не две, как это принято. В неё предстояло «заворачиваться». И ещё меня удивило, что себе он постлал прямо на полу, прикрывшись тонким ковриком. Тут я не выдержал и хотел спросить, в чём дело, но не успел. Он сказал: 
– У нас нет второй кушетки, и я привык спать на полу.
– Но в Петербурге ты никогда не спал на полу.
Он засмеялся:
– Петербург – столица, а здесь – захолустье.
Я сказал, что лучше я буду спать на полу, но он ответил:
– За кого ты меня считаешь? Я лягу на кушетку, а гостя положу на пол?!
Я не стал спорить, «завернулся в простынь» и заснул. Утром, когда проснулся, Юры не было, но я слышал, как он раздувает самовар в соседней комнате. Отца его тоже не было дома, он вставал ещё раньше. Мать возилась на кухне. 
После чая Юра сказал:
– Ну вот, теперь мы пойдём гулять. Покажу окрестности нашего хутора. 
В это время вошёл отец и, поздоровавшись, сказал Юре, что его помощь по хозяйству очень нужна. Юра был раздосадован, но согласился, а мне дал мимический знак: «Ничего не поделаешь». Потом обернулся и сказал:
– Через два часа я вернусь.
Мать Юры была свидетельницей этой сцены и меня утешила тем, что хозяйственные дела на днях будут закончены. Чтобы я не скучал, дала пачку журналов «Нива» за 1909 год, но я предпочёл закончить вчерашнюю беседу. Мать Юры нравилась мне всё больше и больше. Она была удивительно тактична. С ней можно было говорить о чём угодно и услышать ответы благоразумные и прямые. О жизни в Петербурге она уже не спрашивала, понимая, что мы друзья настоящие, не случайные.
Время быстро пролетело в беседе, и я не заметил, как Юра вернулся.
– Мама, я отнимаю у тебя Мишу, мы пойдём осматривать наше «имение».
Прошло недели три после моего приезда. Мы хорошо отдохнули от «столичной суматохи», и я начал думать о билете в Петербург, где меня ждала мама, остановившаяся у бабушки Евгении Ивановны.
За несколько дней до отъезда произошёл интересный эпизод. Я упоминал, что Юра спал на тюфяке на полу, а я на кушетке. В тот вечер мы легли часов в 12. Проснувшись утром, я был удивлён, что Юра ещё не встал, он всегда просыпался раньше, и я решил над ним подшутить. Выкатываюсь из двойной простыни в одних трусах, осторожно подхожу к его тюфяку и сдергиваю простынь. Каково же было моё изумление, когда вместо Юры я вижу человека огромного, чуть ли не великана. Решаю перешагнуть через него и выйти из комнаты, чтобы узнать у Юры, «что сие означает», но вспоминаю, что на мне одни трусы, и возвращаюсь к кушетке, чтобы надеть брюки, но когда я перешагивал через «великана» второй раз, он проснулся и сказал:
– А где же Юра? 
Я растерялся:
– А вы кто будете?
– Вы меня не узнаёте? – он, поднял голову.
– Николай Александрович, – воскликнул я. – Вот не ожидал, что вы вместо Юры. 
Фельдшер засмеялся: 
– Я задержался на вашем хуторе у больного и решил переночевать у Ясницких, но когда зашёл, то никого не было дома. Я решил лечь на тюфяк, на котором спит Юра. Если вы не торопитесь, подождём их и поболтаем, – он подвинулся на тюфяке, чтобы дать мне место.
Я лёг.
В это время раздался голос Юры, и через минуту он вошёл, держа в руке маленький пакетик.
– Вот, – обратился он ко мне, – если бы все быстро исполняли свои желания, было бы счастье. – И он протянул мне пакетик, в котором находились железнодорожный билет, плацкарта и ещё какие-то бумаги. 
Фельдшер спросил:
– Почему вы не едете вместе?
– Потому что Мише надоело наше захолустье. Я шучу. Миша договорился со матерью встретиться в Петербурге до начала занятий в университете, так как она 1 сентября должна быть в Карсе.
15 августа я покинул гостеприимный дом Юры. Он проводил меня и проехал со мной две станции.

У меня сохранилась афиша любительского спектакля в г. Елисаветполе «Гаудеамус» по пьесе Леонида Андреева, где я исполнял роль старого студента, а В.А. Мочалова играла Дину Штерн.

П Р О Г Р А М М А.
Г. ЕЛИСАВЕТПОЛЬ
Помещение Общественного Собрания
В пользу недостаточных
СТУДЕНТОВ – ЕЛИСАВЕПОЛЬЦЕВ
12 Января в Татьянин день
У С Т Р А И В А Е Т С Я 
ТРАДИЦИОННЫЙ СТУДЕНЧЕСКИЙ ВЕЧЕР
Представлено будет
Г А У Д Е А М У С
Новая пьеса в 4-х действиях Леонида Андреева.
Оригинальное mise-en-scene постановки П.Д. Смирнова.
                                          Участвуют лица:
1.	Старый студент……………………….  М.А. Ковалев
2.	Дина Штерн…………………………… В.А. Мочалова
3.	Онуфрий……………………………….. П.А. Смирнов
4.	Тенор…………………………………… С.Н. Сирин
5.	Козлов………………………………….. В.С. Скробецкий
6.	Гриневич………………………………...С.С. Терентьев
7.	Кочетов………………………………….Г.Н. Мелик-Шахназаров
8.	Костик…………………………………...Ю.П. Соловьев
9.	Стамескин……………………………….К.Д. Андреев
10.	 Лилия…………………………………...Т.К. Вяземцева
11.	 Онучина………………………………   С.А. Остапенко
12.	 Гимназистка…………………………….Е.М. Шахназарова
13.	 Капитон, слуга меблированных № №...А.М. Миронченко

Режиссер С.А. Остапенко

ПО ОКОНЧАНИИ СПЕКТАКЛЯ

Б А Л

Котильон, бой цветов, конфетти, серпантин, летучая почта.
Зал будет роскошно декорирован. Роскошный буфет.
Стильные киоски. Электрическое освещение.
Будет играть Оркестр Пластунского баталиона.
Хозяйка вечера Кн. А.С. Оболенская
Ответственная распорядительница М.Е. Чернец
Печ. Разр. Тип. А. Гаджи-Гасанова в Елисаветполе.  

В тот год я приезжал на рождественские каникулы к моему дяде Жоржу. Он был уже женат на разведённой с прежним мужем Ольге Александровне (фамилию её первого мужа я забыл).
Семья эта состояла из дочери дяди Жоржа и Ольги Александровны – 
Тамары и дочери от первого брака Адриены, которую все называли Ниной.
Дядя Жорж был на посту елизаветпольского губернатора. До этого он служил, как я уже упоминал, тифлисским полицмейстером, а после покушения на его жизнь эсера Херхеульда вице-губернатором Эриванской губернии. На этой должности пребывал не больше года и был назначен губернатором Елизаветпольской губернии.
Я очень подружился с В.А. Мочаловой. Она знала, что я племянник губернатора и что я сочувствую революции. И вот как-то после спектакля, который прошёл очень удачно, она заговорила со мной на языке, незнакомом мне. В первый момент я принял его за немецкий. Оказалось, она говорила на еврейском языке. Потом выяснилось, что она думала, что я племянник не дяди Жоржа, а его жены, которую она приняла за еврейку, хотя та выдавала себя за француженку. Но даже после того, когда поняла, что я племянник не Ольги Александровны, а дяди Жоржа, сказала, что не верит, что я не еврей, хотя и знает, что по паспорту я русский.

Петербург 1911 года. Не помню, когда и при каких обстоятельствах моя мама познакомилась с французской семьёй мадам Дозе и её дочерьми. Но помню хорошо, что получил от мамы письмо, в котором она просила зайти к ней. Я исполнил просьбу мамы и навестил эту семью, возглавляемую матерью (отца не было, он или умер, или оставил их).
Меня приняли очень тепло и просили бывать почаще.
Через недели две-три мадам Дозе пригласила меня и сказала:
– Миша, вы знаете, как я люблю вашу маму и как хорошо отношусь к вам. У меня есть друг, которому много лет. Он состоит опекуном несовершеннолетней миллионерши и очень боится, что в случае его смерти она попадёт в руки какого-нибудь негодяя. Он поручил мне подыскать порядочного молодого человека, который бы на ней женился.
Я не обиделся на мадам Дозе, но отказался жениться на девушке, которую не знал.
Мадам Дозе была огорчена моим отказом, но просила по-прежнему.
Я не прерывал знакомства с семьёй Дозе, так как дочери были симпатичными, как и их мама. Зная, что по вечерам они всегда дома, приходил к ним без предупреждения. Как-то раз одна из дочерей позвонила мне и попросила прийти в восемь вечера.
Я пришёл и кроме дочерей увидел незнакомую девушку, которая мне очень не понравилась. Только недели через две мадам Дозе созналась, что у ней была девушка, о которой она говорила.
Значительно позже мадам Дозе написала маме письмо, в котором рассказала, что девушка не понравилась мне, но и я ей не понравился, что я еврейского племени, и что мадам Дозе клялась, что я русский.

В 1912 году я завершил образование в Московском университете на юридическом факультете. Последний экзамен был «Церковное право». Экзаменовал профессор Георгиевский. Этот экзамен был, в сущности, проформой, ибо в течение 30 лет Георгиевский ни разу не «срезал» ни одного студента. Но рекорд «безграмотности» побил один из выпускников. 
Отвечая на вопрос про тройное родство, он без малейших колебаний ответил: «Бог-Отец, Бог-Сын и Бог-Дух Святой». Едва произнёс эту фразу, как раздался хохот всех бывших в аудитории студентов.
Не помню, о чём меня спрашивал Георгиевский, но я получил, как и все студенты, «удовлетворительно». «Хорошо» почти никому не ставили. Осмеянный студент тоже получил «удовлетворительно». Я жил тогда в Хлебном переулке и помню, что от Арбата до Моховой можно было проехать трамваем. Я был рад, что кончились экзамены и что теперь могу осуществить поездку в Карс к моей матери окружным путём от Ярославля до Царицына по Волге, а от Царицына до Карса по железной дороге. Когда ко мне подошёл контролёр и попросил показать билет, я машинально протянул ему экзаменационную программу. Он посмотрел удивлённо. Я тут же опомнился и протянул билет. Он улыбнулся и спросил: 
– Разве евреев заставляют изучать православное церковное право?
Я тоже улыбнулся и ответил: 
– Я не еврей, а русский.
– Мне это всё равно, – сказал он и тихо добавил: – от церковного права можно всего ожидать.

Я сидел на палубе парохода, в шезлонге, и читал роман Кнута Гамсуна «Голод». Увлёкся так, что не обращал внимания на пассажиров. Почему-то вспомнил поездку по Волге с Павликом Павловым. Я оторвался от книги, посмотрел вокруг. По берегам возвышались Жигулёвские горы. Ко мне подошёл молодой человек с университетским значком на кителе и сказал:
– Коллега, наша дама, вокруг которой образовался кружок, поручила мне пригласить вас как единственного мужчину, который не обратил внимание ни на её красоту, ни на её туалет.
Пришлось пойти с ним и представиться этой даме. Она была не столько красива, сколько эффектна.
В Саратове пароход стоял долго, и она пригласила меня осмотреть город. Я согласился, и мы совершили на извозчике большую прогулку. В Царицыне её «кружок» распался, и вышло так, что мы оказались в одном поезде. Я должен был сойти в Тифлисе, она – на станции Минеральные Воды, так как направлялась в Кисловодск. Мы ехали в одном вагоне. Половина купе было II класса, а другая половина I класса. Я ехал во втором, а она в первом двухместном купе. Пригласила меня в своё купе, сказав, что это купе «её собственное», так как она взяла два билета. Она была интересной собеседницей, и мне было приятно с ней разговаривать. Она меня уговорила сдать мой билет другому пассажиру и сойти в Минеральных Водах, чтобы ехать с ней в Кисловодск. Дача в Кисловодске у неё была заказана заранее. Я согласился провести несколько дней в Кисловодске, тем более что слышал об этом замечательном курорте много хорошего, но никогда в нём не был. Она была русская, но когда мы сблизились, сказала, что разошлась с мужем, который был так благороден, что согласился на развод. Она дочь богатого русского купца, который её хорошо обеспечил. В интимном разговоре сказала, что получает удовольствие с мужчинами еврейского происхождения. Когда я сказал, что я не еврей, была поражена, но не раскаивалась, что была моей любовницей.
У меня был фимоз. В 1910 году известный хирург Дуранте оперировал меня, и в банях меня принимали за татарина.
Во время гуляния в Кисловодском парке меня встретила одна дама, которая была знакома с моей матерью, и послала ей телеграмму, что я «сошёлся» с женщиной, которая известна в Кисловодске тем, что каждый сезон приезжает с молодыми людьми, и что меня приняли за «альфонса».  Получив телеграмму от мамы, чтобы срочно приехать в Карс, показал её. Мы простились дружески и первое время переписывались, а потом, как это часто бывает, уже никогда не встречались.

Разговор с Артуром Федоровичем Циммерманом.
Артур Федорович овдовел в 1916 году. Он так обожал свою жену (мою тетю Женю), что совершенно выбился из колеи. Он был совершенно одинок, так как мать его умерла раньше тёти Жени. Сыновья Петя, Федя, Миша и Сережа были на фронте, а няня Пелагея, жившая с ним, была больна.  Кухарка и горничная жили не в его квартире, а рядом. Артур Федорович просил тётю Олю, которая была классной дамой Екатерининского института, переехать к нему. Тётя Оля не хотела терять место и колебалась. Артур Федорович был в отчаянии. Он не мог заснуть, и его измучила бессонница. Тогда он решил предложить тёте Оле положить в банк на её имя сумму, проценты с которой равнялись бы сумме её пенсии. Тётя Оля все же колебалась, но все её друзья и знакомые уговаривали её согласиться. А за этим последовал законный брак. Артур Федорович скончался в конце 1917 года. В завещании он разделил своё имущество (6-этажный дом) и сумму, находящуюся в банке, поровну своим детям и больше всех тёте Оле. В самый разгар отчаяния, после смерти жены и во время колебаний тёти Оли занять её место, Артур Федорович, зная, что я особенно дружен с тётей Олей и что она меня очень любит, вызвал меня по телефону с просьбой немедленно приехать к нему по весьма срочному делу. Я жил тогда на Моховой улице в квартире родителей моего друга Павлика Павлова (он был на фронте). Артур Федорович встретил меня с распростёртыми объятиями. Я никогда не видел его таким возбуждённым, и вдруг он спрашивает:
– Миша, ты русский?
Я был ошеломлён нелепым вопросом и помню хорошо, как у меня замелькали мысли: «Сошёл с ума. Не мог вынести смерти жены». И дальше: «Вот это любовь». И дальше: «Тютчев написал на смерть жены чудесные стихи, но, однако, не сошёл с ума и ещё раз женился. А инженер Циммерман, никогда не читавший ничьих стихов, мысли которого были сугубо материалистическими, потерял рассудок». Но одновременно с этим во мне кипела досада на нелепый вопрос. И я ответил довольно резко:
– Артур Федорович! Это всё равно, что я спросил бы вас: вы немец?
Он растерялся, но сейчас же пришёл в себя и ответил:
– Миша, ты меня не понял, ты же знаешь, что большую часть жизни я пробыл в России и полюбил русских за их добродушие и правдивость. Может быть, я неправильно выразился, но хотел тебя спросить, как мне поступить в деле, которое имеет для меня огромное значение, и начал с того, раз ты русский, ты должен мне дать правдивый ответ.
– Какое дело? – спросил я.
– Ты знаешь, – начал он свою исповедь, – смерть тёти Жени выбила меня из колеи жизни. И если тётя Оля не согласится стать моей женой, то мне остаётся только умереть. Тётя Оля тебя очень любит и ценит, и твоё слово, твои советы могут преодолеть её колебания.
Я понял, в чём дело, и мне стало жаль человека, страдающего так сильно. Я дал обещание поговорить с тётей Олей и выполнил его, хотя уверен, что и без моего совета она вышла бы за него замуж.

С начала Февральской революции я начал выступать в цирке «Модерн» и там познакомился с выступающими лидерами большевиков: Володарским, Луначарским и Коллонтай. Пробовал выступать в цирке Чинизелли, но там властвовал матрос Баткин (правые эсеры), и меня освистали.
25 октября я получил приглашение от парткома Оружейного завода повторить у них лекцию, которую читал в цирке «Модерн». Лекция была назначена на 3 часа дня. Жил я в ту пору на Лахтинской улице Петроградской стороны. До лекции мне надо было повидать родителей моего друга Павлика Павлова, который был на фронте, и я вышел из дома в 10 часов утра. Трамваи ещё ходили. Но на обратном пути, начиная приблизительно с двух часов, весь транспорт остановился, и я шёл пешком с Моховой улицы, на которой жили Павловы, до Троицкого моста, чтобы пройти его и прийти вовремя на Оружейный завод. Но, к моему удивлению, патруль, перешедший на сторону большевиков, потребовал от меня паспорт, чтобы убедиться, что я живу на Петроградской стороне. Паспорта с собой у меня не было, и я показал письменное приглашение Оружейного завода прочесть лекцию в 3 часа дня. Солдат сказал, что на завод я всё равно не попаду, потому что он окутан дымом и там, вероятно, пожар. Другой солдат насмешливо произнёс:
– Там, вероятно, орудуют ваши евреи: Либер, Дан и Гоц.
Я опешил:
– Почему они мои, если я сочувствую большевикам?
В это время человек в штатском с красной повязкой на руке, прислушиваясь к нашему разговору и видя в моей руке письмо завода, подошёл ближе, прочёл его и сердито сказал солдатам:
– Не болтайте ерунды, а вы, товарищ, если вы не боитесь утонуть, проходите. Видите, мост разобран.
Я ответил:
– Прекрасно вижу, что он разобран, вижу, как люди спокойно проходят по льду, – в этот момент какой-то человек чуть не провалился в трещину, но его тотчас же вытащили.
Я подумал: если человек чуть не провалился, это не означает, что надо отказаться, кроме того, я был одет не очень тепло и чувствовал, что если не попаду домой, то получу воспаление лёгких. И с трудом, но всё же перешёл на тот берег и добрался до дома.
25 октября я встретил на Лахтинской матроса, который был, как он сказал, на моей лекции на Оружейном заводе и попросил у меня ночлега, так как живёт далеко, а на рассвете должен быть в районе Зимнего дворца. Я устроил его у себя. У него был маленький фотоаппарат. Он попросил моего племянника снять нас, и у меня сохранился этот снимок. Гораздо позже я узнал, что первый выстрел с «Авроры» был сделан им.

В ноябре 1917 года я организовал в здании Армии и Флота на Литейном проспекте митинг «Интеллигенция и народ». Буржуазные газеты встретили его в штыки. На нём под председательством А.В. Луначарского согласились выступить поэты Александр Блок и Сергей Есенин, художник К. Петров-Водкин, режиссёр Всеволод Мейерхольд и другие. Несмотря на то что была вьюга и не ходили трамваи, зал был переполнен.
Месяц тому назад отмечалось 7-летие со дня смерти Льва Толстого. И когда я в своей речи сказал, упрекая интеллигенцию в том, что она саботирует Советскую власть, что уверен, что если бы Толстой дожил до наших дней, он бы приветствовал Октябрьскую революцию, хулиганствующие подняли гвалт, но большая часть публики их угомонила.  Некоторые покинули зал. Я сказал о Толстом неслучайно, вспомнил, как в день его смерти студенты Петербургского университета устроили демонстрацию на Невском проспекте и я и мой друг Юра Ясницкий чуть не стали жертвами казачьих нагаек. Петербургский градоначальник получил приказание разогнать «бунтовавших студентов». И я действительно уверен, что будь Толстой жив, он был бы на стороне Советской власти. На другой день петроградская газета «Вечерний час» опубликовала статью С. Ипполитова «Несостоявшееся “Сретение”».
Привожу ее полностью:

В зале Армии и Флота на вчера был назначен митинг на тему «Интеллигенция и народ». Рядом с именами А.В. Луначарского, М.А. Спиридоновой, Камкова и Коллонтай на афише красовались имена художника Петрова-Водкина и поэтов Ал. Блока, Сергея Есенина и Рюрика Ивнева.
Из простого сопоставления имен становится ясно, что в зале Армии и Флота готовится торжество, еще более знаменательное и пышное, чем то» какое было инсценировано в Зимнем Дворце г.г. Луначарским и Ясинским и названное первым «сретением».
На этот раз, очевидно, готовилось «сретение» коллективное и, притом, в публичной обстановке. 
Естественно, что публика проявила наивысший интерес и ломилась в зал.
У касс образовался длинный хвост, а в зале, битком набитом, царил самый идеальный «революционный порядок», то есть полный хаос.
После томительно долгого ожидания, наконец, в зале появился г. Луначарский.
Несмотря на то что у г. Луначарского по части «сретения» литераторов необыкновенно легкая рука, никто из возвещенных на афише участников митинга за ним не последовал.
Публика стала выражать явное нетерпение. Г. Луначарскому пришлось объясниться. 
Оказалось, что митинг организовал не он, г. Луначарский, а какие-то неизвестные личности, которые поспешили скрыться, как только закрылась касса.
Посредником между ним, Луначарским, и неизвестным лицом послужил Рюрик Ивнев, «кристальная», по определению г. Луначарского, личность.
Но на митинге одинаково блистали своим отсутствием как темные личности, так и «кристальная» личность.
Публике оставалось удовлетвориться одним г. Луначарским.
Председательствование на митинге взял на себя председатель организационной комиссии, «социализирующей» здание Армии и Флота в рабоче-крестьянский дом, – чахлый юноша в спортсменской кепке.
Он, очевидно подражая спикеру английской палаты общин, так и не снял своего кепи, несмотря на протесты и требования публики…
Г. Луначарский говорил два часа кряду.
К концу речи г. Луначарского, в 11 часов вечера, появился г. Рюрик Ивнев.
Это болезненный истеричный юноша, говорящий нараспев и с напыщенным декламаторским пафосом.
Для характеристики его «поэтического» доклада достаточно привести следующее элегическое признание: будучи противником репрессий против печати, он, однако, часто со скорбью думает: почему Совет Народных Комиссаров совсем не задушит этой мерзкой печати.
Г. Рюрик Ивнев, между прочим, по доверенности сообщил, что Ал. Блок весьма удовлетворен «октябрьским переворотом», однако от выступлений на митингах отказывается.
За г. Рюриком Ивневым, как передавали, выступила г-жа Спиридонова. И я ушел.
Было ясно, что «сретение» не состоялось.
Ибо даже А.В. Луначарский не назовет обращения «кристаллического» Ивнева и его скорбные размышления о печати – «сретением».

Хочу описать один эпизод, который никогда ещё не был опубликован. В 1918 году Есенина, Мариенгофа, Шершеневича и меня пригласили выступить в клубе Наркоминдела. Есенин очень обрадовался и, отменив своё выступление в каком-то другом клубе, уговорил нас приехать в клуб Наркоминдела:
– Это будет очень интересно. Увидим Чичерина. Про него говорят, что он работает в наркомате по ночам, а днём спит.
Никто из нас этого не опроверг, это было действительно так, и все об этом знали, но мы не были уверены, что Чичерин придёт слушать стихи, а Есенин был почему-то уверен.
Заговорили о костюмах, галстуках, лакированных ботинках. Я не одобрял этот «маскарад» и на вопрос Есенина, в каком пиджаке я пойду, ответил, что в том, в каком хожу всегда.
– Но там будут дипломаты? Они в смокингах. Нельзя являться в мятом пиджаке.
– Мой пиджак не мятый, – начал было я, но он меня перебил:
 – Одевайся, как хочешь, хоть в трико, смеяться будут над тобой.
Мариенгоф и Шершеневич нарядились в лучшие костюмы и самые элегантные, по их мнению, галстуки. Спорили о том, какие стихи читать. Сергей и Анатолий предлагали читать стихи, которые ругала тогдашняя пресса.
Наконец, долгожданный вечер. Мы собрались и пошли пешком на Кузнецкий мост, где помещалось здание Наркоминдела. Как только вошли в раздевалку, в глаза бросилась какая-то мелкая суета. Перед нами проходили, как театральные статисты, молодые люди, похожие на официантов и парикмахеров, и мужчины и девушки, которым не хватало накидок, до того они были похожи на горничных. Больше всех растерялся Есенин, он оглядывался по сторонам, как заблудившийся в лесу ребёнок. Лицо Мариенгофа заметно побледнело. Шершеневич прошептал удивляясь:
– Может быть, мы вошли не в тот подъезд?
– Нас разыграл кто-то, – ответил Анатолий, криво улыбаясь.
В это время Шершеневич остановил молодого человека:
– Скажите, пожалуйста, как войти в клуб Наркоминдела?
– Вы находитесь в нём.
– Позвольте, но как же наш вечер…
– Вы что, артисты? Вон висит афиша.
– Какие там артисты, – раздражённо сказал Шершеневич. – Мы поэты, которых пригласил Чичерин.
– Сам Чичерин? – удивленно переспросил он. – Вам надо ехать на Софийскую набережную. Там они и собираются.
В это время к нам подошла пышная особа и вежливо сказала:
– Не слушайте этого дурака… Я секретарь месткома, и это моя инициатива вас пригласить. Пойдёмте наверх, там разденетесь и чайку попьёте, если хотите.
Мы молча пошли за ней. Есенин хмурился. Мариенгоф смотрел нарочито весело, а Шершеневич ехидно улыбался. Сергей имел такой вид, будто вместо бокала шампанского ему предложили стакан киселя. Но делать было нечего. Когда Есенин начал читать стихи, аудитория встретила его так тепло и радушно, что он забыл, перед кем читает: перед самим Чичериным или простыми людьми. Мариенгоф и Шершеневич вошли в свою колею и перестали дрожать. 
На другой день Есенин, улыбаясь, сказал:
– Когда ждёшь чего-то особенного, а получается обычное, это обычное кажется смешным и наивным.
Я ответил:
– Нельзя судить об аудитории по двум или трём персонажам, бросающимся в глаза. Французы говорят, что от великого до смешного один шаг, но я не знаю, сколько километров от смешного до великого.

Осенью 1927 года, выезжая из Петропавловска-на-Камчатке, я оказался в Японии по транзитной визе Петропавловского исполкома. Секретарь исполкома дал мне письмо к нашему консулу. В это время здесь гастролировал известный скрипач Эрдени. Торговым представителем был тогда Третьяков, который принял меня очень радушно и посоветовал осмотреть семь маленьких городов, расположенных на полуострове Хоккайдо, которые он называл «семью красотами» Северной Японии.
Консул оказался поклонником Сергея Есенина, и на этой почве мы с ним сблизились. Он познакомил меня одним негоциантом еврейской национальности, эмигрировавшим в Японию из России ещё до русской революции 1905 года. Он был как бы посредником между консулом и торговыми фирмами. С первых слов он стал восхищаться не моими стихами, а моей любовью к путешествиям, сказал, что я ему очень понравился, что он проникся ко мне симпатией, так как я «вылитый портрет» его племянника, живущего в Москве, и когда он говорит со мной, ему кажется, что перед ним он.
Я спросил:
– Если вы так любите вашего племянника, почему вы не выпишете его к себе в Японию?
– Беда в том, – ответил он, – что мой племянник – большевик.
Я засмеялся.
– По-моему, это не беда, а счастье: он понял, что спасти Россию от развала могут только большевики.
Негоциант поинтересовался:
– Вы тоже большевик? А я хотел просить вас повидать его и убедить приехать ко мне навсегда. 
– Я не большевик, – ответил я, – но стою за большевиков с первого дня Октябрьской революции.
Консул (его фамилия была Ломакин) засмеялся:
– Яков Лазаревич, но ведь и я большевик.
Негоциант ответил смеясь:
– Если бы я был против большевиков, то не торговал бы с ними. А племянника я хочу вызвать из Москвы, если там станет одним большевиком меньше, Москва не пострадает.
Я остановился в живописной японской гостинице, на самом берегу залива. Осень 1927 года была на редкость тёплой, и я наслаждался красотой, созданной лучшим художником – природой. Утром ездил в автобусе в центр в облюбованное мною кафе. Со мной был словарь для разговора на японском языке. В нём были собраны фразы, которые произносили туристы и путешественники. Например: «Дайте мне чашку кофе», «Сколько я должен заплатить?», «Как пройти на пристань» и т. д. Рядом с русскими словами русскими буквами были напечатаны японские фразы. С одной из подавальщиц мы «подружились» и часто задавали друг другу вопросы типа: 
– Вы замужем? Любите своего мужа? 
Однажды она спросила: 
– Какой вы национальности?
– Русский. 
Она взяла мой справочник и долго что-то искала. Потом жестами объяснила, что нужную фразу не нашла. Один из посетителей пришёл к нам на помощь. Он знал хорошо оба языка. Он сказал: 
– Она говорит, что не верит вам. 
Я попросил спросить почему. 
Поговорив с ней, он ответил: 
– Она сказала, что вы еврей.
Я засмеялся и попросил передать, что многие не верят, что я русский. Меня принимают за грузина, но чаще за еврея.
Он перевёл. 
Она засмеялась и сказала, что я скрываю, что я еврей.
Я ответил, что она говорит глупость. Я люблю евреев, и у меня много друзей еврейской национальности, и что если бы я был евреем, то никогда этого бы не скрывал. 
Он перевёл: 
– Она говорит, что слышала от русских, что в России очень не любят евреев, и поэтому неудивительно, что многие евреи скрывают свою национальность.
– Это было до Октябрьской революции, – ответил я, – и то только в небольшой прослойке общества. Русская интеллигенция интернациональна.
Она сказала через переводчика:
– Если я вас обидела, прошу прощения. 
Я засмеялся: 
– Скажите, что я её прощаю, если она будет всегда угощать меня таким вкусным кофе.
На этом закончился наш «русско-японский разговор». Позже я узнал, что мой переводчик был одним из русских сектантов, эмигрировавших из России за несколько месяцев до начала Первой мировой войны.

Через несколько дней Яков Лазаревич сказал, что консул Ломакин хочет преподнести мне «сюрприз» – поездку в Токио. Так как у меня только транзитная виза, а для посещения Токио нужен заграничный паспорт, он просил губернатора Хакодатского полуострова в виде исключения разрешить мне поездку в столицу хотя бы на две недели, на что получил вежливый отказ. Он не имеет права разрешать поездку в столицу Японии никому без заграничного паспорта, а дать его могут только токийские власти. Я заинтересовался и зашёл к Ломакину. Он принял меня, очень любезно и сказал:
– Быть в Японии и не видеть её столицы – всё равно что быть в России и не видеть Москвы, поэтому я дам вам совет: обратитесь к русским эмигрантам, приехавшим сюда до 1905 года. У нас в Хакодате острят: в японском городе нет японских богачей, но есть два миллионера – еврей и русский. С Ян Зе вы уже знакомы, а с русским миллионером вам надо встретиться, он, в отличие от Ян Зе, который занимается торговлей, связан с токийскими издательствами, там у него прочные связи. И что не может сделать губернатор, легко сделает Егор Иванович Фомин. Я говорил с ним. Он просит вас зайти, – и Ломакин притянул мне листок пергаментной бумаги с его адресом.
Фомин жил в живописной части города в небольшом, но весьма комфортабельном доме. Когда я дёрнул шнур звонка, раздался такой свирепый собачий лай, что я невольно вздрогнул. Наконец, собака угомонилась, и меня впустили. Хозяин напомнил мне молоканина, которого я в детстве видел в Карсе. У него были правильные черты лица и не одной морщины, несмотря на солидный возраст, холодные голубовато-серые глаза. Он сидел за небольшим письменным столом, заваленным русскими книгами.
– В стихах я ничего не понимаю, – сказал он без всяких предисловий и пододвинул несколько маленьких книжек моего «Самосожжения». А роман ваш «Любовь без любви», изданный в 1925 году с предисловием профессора Сакулина мне понравился. Я его получил из Москвы сейчас же после выхода в свет. Мне сказал Ломакин, что вы написали на Камчатке ещё одно произведение, а в Петрограде в издательстве «Мысль» выходит ваш роман «Открытый дом». 
Я подтвердил его слова.
– Эту трилогию я хотел бы видеть изданной на японском языке. В связи с этим попытаюсь устроить вам поездку в Токио.
Я предупредил, что за роман «Открытый дом» ещё не получал гонорара.
– В Токио вы получите аванс более солидный, чем в Петрограде, потому вам надлежит представить мне рукопись третьего романа.
Я был удивлён предложением издать трилогию, прочитав только первую книгу. Он почувствовал моё недоумение и сказал:
– Мне достаточно прочесть несколько строк, чтобы определить творчество любого писателя, но только прозу, а не стихи. Помните, что писал Лев Толстой о поэзии? «Стихотворцы напоминают мне человека, который вместо того, чтобы идти прямо по комнате, идёт кругами, временами приседая». – После небольшой паузы спросил: – Сколько времени вам понадобится, чтобы представить ваш роман, перепечатанный на машинке?
Я ответил, что если найти хорошую машинистку, это займёт дня три-четыре.
– Машинистку я вам найду. – Прощаясь со мной, вдруг спросил: – Рюрик Ивнев – это ваш псевдоним. А как ваша настоящая фамилия?
– Ковалёв Михаил Александрович, – ответил я и вдруг увидел в его взгляде выражение, которое было у японской официантки в кафе.
Через два дня я пришёл с рукописью романа. Яростный лай собаки никто не угомонил, а когда я, не понимая, в чём дело, продолжал дёргать шнур, маленькое окошечко в двери приоткрылось, и чей-то голос прошептал:
– Не шумите, Егор Иванович серьёзно болен. 
– Передайте ему рукопись, которую он просил. 
В ответ сдавленный шёпот: 
– Егору Ивановичу не до рукописи, он сильно болен. – Окошечко захлопнулось.
Позже я узнал от Ломакина, что Фомин был яростным антисемитом. Если прежнее я понимал, то это нет. Я был далёк от мысли, что Фомин мог так быстро «раздумать», и потому поверил в его болезнь. Через несколько дней пришёл его навестить. На этот раз собака не лаяла, но и окошечко в двери не открывалось. 
Я зашёл к Ломакину и спросил: 
– Что может означать «внезапная болезнь» издателя? 
Он был чем-то расстроен. Я спросил, что случилось? Он посмотрел на меня очень внимательно: 
– Михаил Александрович, вы знаете, что я интернационалист не потому, что большевик, я был бы интернационалистом, если бы не был большевиком. Поэтому скажите откровенно, какой вы национальности?
Я был изумлён и ответил: 
– Павел Петрович, я говорил вам, что Рюрик Ивнев – мой псевдоним, а настоящая фамилия – Ковалёв.
– Михаил Александрович, вы хорошо знаете, что после Октябрьской революции многие меняли фамилии: Стеклов, Каменев, Зиновьев…
– У меня она со дня моего рождения.
– Ну вот, а я тоже думал, что вы еврей. Значит, вы похожи на еврея. Теперь понятно, что произошло. Фомин – ярый антисемит, но я не ожидал, что он такой яростный и мелочный.
– Если он такой яростный и мелочный, как вы весьма удачно определили, как же он сразу не сказал, что ничем не может помочь в деле издания романа, а вёл такие задушевные и длительные разговоры? Я пришёл к нему не для того, чтобы издавать романы, а чтобы он помог мне получить визу на поездку в Токио.
– Человеческая подлость неизмерима. Я уверен, что с первого взгляда он принял вас за еврея и решил вести любезные и многообещающие разговоры, чтобы вы «упали не с первого этажа», если бы он сразу сказал, что ничем не может помочь. А после всех его обещаний «упасть с пятого этажа» – куда хуже.
– Да, – ответил я, – вы раскусили его подлость. Осталось сказать: век живи, век учись. 

Кто-то из знакомых скрипача Эрдени спросил меня после поездки по «Семи красотам»: 
– Михаил Александрович, мы с вами осмотрели весь полуостров Хакодате, но в одной части города ещё не были. Это «домики японских гейш». Я бы с удовольствием их осмотрел, но жена будет недовольна, а вам, холостяку, никто не помешает.
И я решил их осмотреть.
Это был довольно большой квартал, вдоль улиц которого висели разноцветные фонарики. У дверей каждого домика стояли зазывалы, и на основных языках мира расхваливали красоты гейш, живших под их кровом. Картина была живописная. Кого только не было здесь, начиная с туристов, желавших не пропустить ни одного квартала, кончая матросами всех национальностей. Через порт Хакодате проходили торговые судна многих стран. Матросы обыкновенно ходили группами по 5–8 человек. Ко мне подошёл однажды русский матрос-одиночка и объяснил, что хочет иметь гейшу, но не знает, как это «оформить». Я сказал, что надо подойти к зазывалам (они умели изъясняться по-русски), но в противоположность другим матросам он был очень робкий, и я решил ему помочь. Мы подошли к одному домику, и я сказал, что матрос хочет провести с гейшей часа два, спросил, сколько он должен заплатить. Назвали цифру японских иен (небольшую) для входа в домик и вторую – 
для свидания. Матрос попросил меня войти в домик вместе с ним, сказал, что заплатит за меня. Я ответил, что заплачу сам. Мы вошли в домик. Там тоже висели фонари. Матрос выбрал самую скромную гейшу. Она посмотрела на меня и произнесла на ломаном русском:
– Вы пойдёте с ним? 
Я ответил, что только провожал этого матроса.
– А с кем вы пойдёте? Уже выбрали или нет?
Я попробовал отшутиться и сказал, что не нуждаюсь в гейшах, у меня много любовниц.
– А кто будет платить? – спросила она. 
– Тот, кто пойдёт с вами. 
Она что-то сказала матросу тихо. Он улыбнулся и передал её слова:
– Попросите его пойти с нами, я собираю деньги, чтобы накопить сумму, которую невеста должна давать жениху в день свадьбы. Простой моряк платит только по ставке, а евреи платят щедро.
Я засмеялся.
– Разве я похож на еврея? – спросил я матроса. 
– Не знаю, – ответил он и потупил глаза.

В 1950–1951 годах я снимал комнату у дочери советского посла в Японии. Она жила у своей матери. Вскоре умер её отец, и Галина Нечаева, предпочитая жить одна, купила кооперативную квартиру в самом центре Москвы на улице Горького в доме № 2. Из окна квартиры была видна улица Горького и здание Главного телеграфа. Галина Михайловна была разведена с мужем, и он у неё не бывал. Комната, в которой я временно жил, мне уступил сын Василия Каменского от его первой жены. Однажды, встретив меня на улице Горького, он спросил, доволен ли я его бывшей комнатой. Я ответил, что очень.
Галина вставала утром, когда я ещё спал, и возвращалась домой, когда я ложился спать. Я мог целыми днями работать и мне никто не мешал. 
При прощании он просил передать ей сердечный привет. Когда я исполнил его желание, получил неожиданный ответ:
– Он ещё смеет передавать мне привет. И это после того, как я просила его найти другую комнату, – и добавила: – человек он неплохой и вёл себя всегда безукоризненно, но однажды, вернувшись в нетрезвом состоянии, вздумал объясняться мне в любви, пытаясь доказать, что я не буду раскаиваться, если сделаюсь его любовницей.
Она часто уезжала на дачу под Москвой, которую ей купил отец за год до смерти, и я был единственным жильцом её квартиры. Я редко встречал такую хозяйку квартиры, которая была абсолютно нелюбопытной. Комната, которую я снимал, была небольшая, и мои рукописи (их было много, и новых, и старых) лежали на столе и подоконнике, и она ни разу меня не спросила, о чём я пишу и когда они будут опубликованы. Это меня устраивало. Я не люблю таких разговоров. Она смотрела на меня как на удобного «квартиранта».
Я упоминал, что она приходила домой поздно вечером, но изредка устраивала приёмы. И вот однажды ко мне пришёл мой приятель Саша Петухов с бутылкой вина. В этот же вечер к Галине пришла её подруга – 
жгучая брюнетка. Галина объединила наших гостей. Разговор зашёл о моей любимой Грузии. Она сказала, что бывала там и прекрасно понимает меня. Грузия одна из чудесных стран в мире.
– Завидую, что вы родились в Тбилиси. 
Я принял её за грузинку и спросил: 
– Разве вы не грузинка? 
Она ответила:
– Я грузинка, но родилась в Полтаве.
Тем временем Саша успел спуститься вниз и купить две бутылки вина. Галина приготовила закуску. Разговор был обычный, когда встречаются люди малознакомые. Галина и её подруга впервые видели Сашу.
– Хорошо бы выпить кофе, – сказала Тамара.
– Какая досада, – воскликнула Галя, – у меня кончилось кофе, и я забыла его купить. 
Саша посмотрел на часы и сорвался с места. Магазин закрывался через двадцать минут. Он ушел. Галя пошла на кухню. Мы остались вдвоём. Тамара приблизилась ко мне и быстро сказала что-то, как мне показалось по-немецки. Я ответил: 
– Я понимаю, когда говорят по-французски, а немецкого не помню.
– Как?! Вы не знаете нашего языка?
– Вы разве немка? – спросил я. 
Она посмотрела на меня с негодованием и процедила сквозь зубы:
– Вы такой же русский, как я грузинка.
Пришла Галина из кухни, вернулся Саша с пакетом душистого кофе. Тамара больше со мной не разговаривала. После её ухода я рассказал Гале о случившемся. Галина ответила:
– Не обращайте внимания. Я её знаю чуть ли не с детства. Человек она хороший, но со странностями. Она чистокровная еврейка, но почему-то называет себя Тамарой, говоря всем, что она грузинка, и вас она приняла сначала за грузина и побоялась, что вы заговорите с ней по-грузински. Вы действительно немного похожи на грузина. Но я интернационалистка и не обращаю внимания на национальность. Мне это настолько всё равно, что я не спросила вас, русский вы или нет.
– А Саша?
– Саша ярко выраженный русский.
– А я не типично русский?
– Вас можно принять и за грузина, и за армянина, и за еврея. Поэтому не обижайтесь на Тамару. Она долгое время жила в Полтаве. Не знаю, как сейчас, но во времена ее детства украинцы не любили евреев, и отсюда её чудачества. Называет себя Тамарой и выдаёт за грузинку. Да и я, если бы жила в городе, в котором ненавидят русских, тоже скрывала бы свою национальность. Ваш приятель Вася Каменский всё время скрывал, что жена его отца еврейка, и без всякой на то причины, потому что в русском обществе даже до революции никто не интересовался какой кто национальности, а уж в советское время особенно.

Михаил СЕСЛАВИНСКИЙ

Родился в 1964 году в Дзержинске Горьковской (ныне Нижегородской) области. Окончил исторический факультет Нижегородского госуниверситета. Работал преподавателем кафедры общественных наук Дзержинского филиала Горьковского политехнического института. В 1990 году был избран от Дзержинска народным депутатом России, работал в Комиссии по культуре. В 1993–1998 годах – депутат Государственной Думы, работал в комитетах по культуре и образованию. В 1998–1999 годах – руководитель Федеральной службы по телерадио-
вещанию, в 1999–2004 годах – первый заместитель министра по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций, c 2004 года – руководитель Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.
Собиратель и исследователь автографов, редких книг начала XIX–XX вв., меценат, передающий книги и рукописи в государственные собрания, председатель Совета Национального союза библиофилов.
Автор сборника рассказов «Частное пионерское», а также ряда книг и многочисленных статей книговедческого и искусствоведческого характера. Член-корреспондент Российской академии художеств, кандидат исторических наук. Живет в Москве.

МАЛЕНЬКАЯ ИСТОРИЯ О БОЛЬШОЙ ДРУЖБЕ

Среди счастливых событий моей книжной жизни последнего десятилетия выделю вечерние беседы в Москве на Вересковой улице в гостях у Льва Михайловича Турчинского – легендарного библиографа и библиофила, благодаря которому мы имеем фундаментальную библиографию русской поэзии ХХ века.
Начинаются они традиционно с рюмки-другой арманьяка или коньяка, который я приношу в небольшой карманной фляжке, дабы слишком уж не нарушать строгий режим жизни Льва Михайловича, здоровье которого диктует свои правила. Мы сидим в маленькой кухне типовой квартиры панельного дома и закусываем немудреным угощением. Бессолевая диета не дает и тут разгуляться так, как хотелось бы.
Обычно минут через сорок перебираемся в главную комнату – библиотеку, где стоит кушетка и где проходят фактически все дни и ночи моего старшего товарища. Стены по всей длине заставлены самодельными стеллажами с книгами, между ними большой письменный стол с рабочим компьютером. Здесь продолжается ежедневная работа над библиографическими описаниями. Есть еще одна комната, в которой тоже расположен книжный шкаф с поэтическими сборниками 1930–1960-х годов. Раньше там обитала супруга Льва Михайловича, а после ее кончины – приходящая сиделка и помощница по хозяйству. Кажется, что Лев Михайлович ее несколько побаивается, ибо если я слишком громко произношу на кухне традиционное «Ну, будем здоровы!», то нередко слышу в ответ: «Тише, тише. Всюду уши!»
Единственная дочь Льва Михайловича Анастасия (Ася) живет вместе с внуком отдельно, и во время моих визитов мы не пересекаемся, хотя периодически перезваниваемся.
Лев Михайлович – друг нижегородской юности моего отца Вадима Михайловича Сеславинского. Естественно, что мы часто говорим о нижегородской жизни, перебираем общих знакомых. Нередко речь заходит о прекрасном поэте Юрии Адрианове, о котором мне рассказывал и мой папа. Всплывают имена общих знакомых – Л.В. Виноградова, А.М. Цирульникова, О.А. Рябова.
 Большая дружба связывала Турчинского и Адрианова с юношеских лет. В стихотворных сборниках нижегородского поэта можно найти несколько произведений с посвящением Л.М. Турчинскому. Одно из них – 
живая художественная иллюстрация к тому, что я вижу в доме на Вересковой улице:

Л. ТУРЧИНСКОМУ

…Человек прощается с книгами,
Как Пушкин прощается с книгами,
И родственники слезливые
Ему надоели криками.
Плачет дочь, убивается:
«Папа, слово скажи!»
А взгляд старика упирается
В длинные стеллажи.

…Дети давно уже взрослые,
Взрослые и внучата,
А эти книжные россыпи
Завтра канут куда-то.
Невестки их ссыплют в сараях
В ящики из фанеры,
На место их воздвигая
Могучие шифоньеры.

…Лоб запрокинут круто,
Гаснут заката блики.
Как Пушкин, горько и трудно
Старик прощается с книгами,
В которых высшая мера
Всех поисков,
Всех отношений.
Он многим казался серым,
А умирает, как гений.
 Кажется, что Юрий Адрианов был в этом доме пару часов назад, творчески утрировал наблюдаемую картину в квартире старого друга и по горячим следам написал эти строки.
Но провидческий гений поэта еще более фантастичен и загадочен.
Дело в том, что это стихотворение написано почти пятьдесят пять лет назад, когда Лев Михайлович еще был юн и ни о какой бороде речь не шла. Не родилась еще единственная дочка Ася и, естественно, не было и внука. Как и не было, конечно, этих длинных стеллажей с «книжными россыпями». Стихотворение было опубликовано в 1965 году во втором поэтическом сборнике Юрия Адрианова «Меридианы». На хранящемся в библиотеке Льва Михайловича экземпляре сборника имеется трогательный автограф: «Дорогому Леве Турчинскому, рыцару книги, самому верному и честному другу на самое светлое, что, может быть, в этой жизни, на память о Волге. Юра. 23.II.65».
 Конечно, в семье Л.М. Турчинского нет той трагедийности, которая описана в стихотворении, но все же, все же, все же… Нечасто в истории русской поэзии можно столкнуться с таким почти мистическим предсказанием. И уж совсем редко тайные свойства оракулов можно встретить у советских поэтов.
Многочисленные встречи нижегородских друзей, конечно, не обходились без горячительных напитков. В основном в употребление шла банальная водка, верная спутница многих советских интеллектуальных компаний. «Тогда мы не снисходили до портвейна, – вспоминает Турчинский, – а закусывали нередко просто рукавом». Рандеву назначались в центре города, точкой притяжения был знаменитый в свое время большой книжный магазин с букинистическим отделом на площади Максима Горького. Лев Михайлович жил неподалеку на Краснофлотской (ранее Ямской) улице, мой папа – тоже близко – на улице Студеной, Юрий Андреевич – также «в ближнем радиусе» – на улице Дзержинского (Алексеевской), затем – на углу улиц Белинского и Ошарской.
Все они были весьма книжными людьми, но сферы интересов могли быть разные. Л.М. Турчинский уже тогда тяготел к поэзии Серебряного века и робко начинал собирать свою уникальную библиотеку. У Ю.А. Адрианова библиотека была еще от деда и отца – известных нижегородских ученых и педагогов. В ней были книжки XIX века, а самому поэту была близка эпоха Баратынского и Пушкина. 
Разными были и политические взгляды. Адрианов был плоть от плоти советский человек, рано начавший ездить еще по комсомольским путевкам в студенческую пору. «Вон тот слоник на верхней полке, – говорит Лев Михайлович, – привезен мне Юркой из Якутии из поездки по комсомольской линии, как сейчас помню, в 1963 году». Сам Турчинский всегда был больше склонен к диссидентству, общался с семьями репрессированной интеллигенции, был знаком с Анастасией Цветаевой и Ариадной Эфрон. Крестным отцом его дочери был отец Александр Мень, что само по себе уже о многом говорит.
В один из приездов в Москву Юрий Адрианов пригласил Леву в знаменитый ресторан Центрального дома литераторов. На протяжении ужина к друзьям подходили за столик многие знакомые хорошо известного им нижегородского поэта. Очередной знакомец представился Турчинскому: «Я поэт Владимир Фирсов» и был обескуражен, услышав в ответ: «Извините, но я вам руки не подам». Дело в том, что Лев Михайлович помнил о бурной организаторской деятельности активного молодого комсомольца – студента Литературного института в период травли Б.Л. Пастернака.
На других поэтических сборниках Юрия Адрианова есть еще несколько замечательных автографов своему другу. 
«Другу моей нижегородской юности – Леве Турчинскому, который учил меня “плавать” в книжном море. С дружбой, сердцем, памятью (см. стр. 57). До встречи. Май 1987» – на сборнике «Отъезжее поле».
 «Моему учителю в книжном мире – Леве Турчинскому сердечно и дружески. Н. Новгор. Июль 96 г.» читаем мы на титульном листе сборника «Листопад над Печерской обителью». 
«С сердечным поклоном – Леве Турчинскому, ведь мы с тобою сделали свое скромное дело и матерям за нас не стыдно! Левушка! Я не думал, что доживу до этого праздника! Твой Юрий Адрианов. 22.VI. 04» – на втором томе «Избранного».
Новейшая эпоха воспринималась нижегородским поэтом с большим трудом. Надо отдать должное нижегородским властям – они помогали и в издании книжек, и в увековечении памяти Юрия Адрианова. В 2002 году ему было присвоено звание «Почетный гражданин Нижегородской области». Выпущено уже более сорока его стихотворных сборников.
Я окончил историко-филологический факультет Горьковского госуниверситета через четверть века после Ю.А. Адрианова и не был лично знаком с поэтом. Но этим маленьким эссе протягиваю ему по-землячески руку и благодарю за круг общения с близкими мне людьми.

Юрий АДРИАНОВ
(1939–2005)
*  *  *

Льву Турчинскому

Очередь в букотделе, –
Люди – сникшие птицы…
Медленно, еле-еле
Скупщик листает страницы.

Очередь в букотделе,
Судеб различных очередь:
Мужчина в старой шинели
Книги украл у дочери.
Узнает – заплачет скупо:
Значит, стал снова пить!
Течёт под окошко скупщика
Очереди нить…

Вот собиратель перлов,
Местный книжный «монарх», –
Сбросить пришел Жюль Верна,
Старинный взять альманах.
…Очередь льется, не тая,
Полмагазина запружено.
Старушка к груди прижимает
Книги покойного мужа.
Держит их нежно, бережно,
Как сына носила, бывало.
(Если б не тяготы денежные,
Неужто бы продавала!)

Очередь в букотделе –
Очень разные лица!..
Медленно, еле-еле
Скупщик листает страницы.

*  *  *

Л. Турчинскому

Я сегодня в день морозный
С неожиданной тоской
Вспомнил пушкинские сосны,
Холод окон на Ямской.
Возлежал в ночном сиянье
Снег на крышах, как башлык.
Шло желанное свиданье
С добрым миром верных книг.
Жил старинный, как поверье,
Праздник вечный и большой,
Час взаимного доверья
Между словом и душой,
Где с тобою мы любили
Взмах раскрытых книжных крыл.
Мягкий запах этой пыли
Сладок и приятен был.
Молодость,
Нет, даже младость
Полегла вдоль тех границ,
Где всегда царила радость
С тихим шелестом страниц.
Ради истины познанья –
Спор до третьих петухов.
И высокое мерцанье
Старых бронзовых стихов.
Юных дней многоголосье,
Свежий взлёт волны мирской
Там, где Пушкино и сосны,
Там, где окна на Ямской.

Литпроцесс

Александр РЯБОВ

Родился в 1988 году в Нижнем Новгороде. Окончил радиофизический факультет ННГУ им. Н.И. Лобачевского. В настоящее время там же работает младшим научным сотрудником.

УЗНИК ВНЕ ВРЕМЕНИ
О романе Донны Тартт «Щегол»

Проклятый вопрос американской культуры, порождающий нескончаемые споры и пересуды, – что есть Великий Американский роман? И есть ли он вообще? Многие из нас искренне любят фразу о том, что вся русская литература вышла из гоголевской «Шинели». Этот тезис не является затравочной костью для спора и не пытается стать правильным или ложным; он просто вызывает в нас теплые чувства, и ненужным претенциозным поперечником кажется тот, кто ставит этот тезис под сомнение, ведь нас и не интересует его верность, так же как и не смущает, что автором этой фразы является иностранец. И совсем другая картина в США, где реплика Эрнеста Хемингуэя про то, что американская литература вышла из «Гекльберри Финна», считается лишь немногим большим, чем частная точка зрения, пусть даже и очень уважаемого в этой сфере человека. Причем и сам Хемингуэй себя одергивает, говоря, что читать надо только до того места, где у мальчишек крадут негра Джима, а следующее за этим надо воспринимать как фальшь. И нет бы культурное сообщество отнеслось к этой фразе столь же спокойно, простодушно и адекватно, как у нас насчет наследия «Шинели»: повесть действительно хороша, является культурным достоянием, а из нее ли пошла вся литература? – конечно, нет, это был лишь еще один этап, и до и после него были, и еще будут. Рассудительно, трезво, без лишней горячки. Но как же страстно обсуждается вопрос по поводу первенства «Гекльберри Финна» в Америке! С Хемингуэем очно и заочно стали спорить (или соглашаться) виднейшие писатели, литературоведы и все-все-все. Стали накидываться версии, что же является истоком американской литературы в целом и американского романа в частности, стали выдвигаться различные критерии этого начала. В результате уже существовавший к тому моменту термин «Великий Американский роман» оброс новым семантическим пластом. Если обобщать всю палитру мнений, то Великий Американский роман – это роман, написанный американский автором об Америке американским английским языком, роман, который покажет образ мыслей и образ жизни американца и американцев в конкретном случае с возможностью спроецировать это на любой другой момент истории США. В результате мы имеем бесчисленное множество версий, какой же роман – Тот самый. Перечислять можно вечно: «Последний из могикан», «Моби Дик», «Хижина дяди Тома», «Гекльберри Финн», «Великий Гэтсби», «Унесённые ветром», «Гроздья гнева», «Лолита» (даже!), «Убить пересмешника» и т. д.
И вот очередной претендент на звание Великого Американского романа по мнению ряда профессионалов и любителей – «Щегол» Донны Тартт.
Вероятно, причиной столь болезненных ощущений при поиске Великого Американского романа является нежелание признать тот факт, что культура американского романа закономерно вытекает из английского и европейского романа. Интересно, что логичной защитой для американской культуры было бы педалирование столь популярной темы 
XX века о сквозной интернациональной истории Романа, которая волнует европейских литературоведов и писателей. Но нет, это претит Америке: то ли столь сильная любовь к изоляционизму дает о себе знать, то ли желание найти загадочную американскую душу.
Интересно видеть иную картину в других видах искусства. Америка не комплексует по поводу Музыки, потому что интеграция американской музыки в общемировую пришлась на великий перелом в истории Музыки вообще, когда популярная музыка стала выходить из быта – 
арьергарда для Музыки того времени – и выдвигаться на передний план искусства. Причиной тому прежде всего научно-технический прогресс. И этот процесс привел Музыку к пути все большей глобализации, тем самым несколько притупив желание Америки найти себя в истории Музыки.
Научно-технический прогресс, подаривший нам фотографию и кинематограф, заставил искать Живопись новые пути. Несмотря на то что Америка немного опоздала к становлению живописи XX века, она застолбила за собой наиболее важные позиции в поп-арте и абстрактном экспрессионизме, что вполне ее удовлетворило.
И совсем спокойно и уверенно чувствует себя Америка, когда дело касается Кино. Здесь Америка абсолютно заслуженно извечно является законодателем мод и не переживает, когда на тех или иных этапах Европа или Азия делают свой вклад в историю развития этого вида искусства. Забавно, что США особо и не ищет, откуда пошло американское кино. Хотя здесь можно было бы спокойно консолидироваться и сказать – Дэвид Уорк Гриффит. Но к чему лишние пересуды по вопросу, где чувствуешь себя уверенно?
А вот в американской литературной элите согласия нет. И действительно: «Где, укажите нам, отечества отцы, которых мы должны принять за образцы?» – задает сама себе вопрос американская литература. Где тот момент, когда британский роман, переехав на пароходе в США, стал американским? Тогда, когда Фенимор Купер, опасаясь английской критики, не подписал свой роман своим именем и поместил героев в Англию? Или когда Герман Мелвилл, понимая, что будет оплеван проанглийской литературной элитой, пишет «Моби Дик»? Или наполненный позывами гендерной и расовой эмансипации роман Бичер-Стоу открыл миру Американский роман? Или все же Марк Твен?
Когда романы Чарльза Диккенса, переправляясь на пароходах в форме книг или людей (чит. «451 по Фаренгейту») из Англии в Америку, смогли создать страну под названием Американский роман? Когда американский писатель, приняв, поняв и переписав по-своему дух, иронию и искрометность великого британца, стал Американским писателем?
Интересно, что пытаясь найти писателя, которого больше всего в романе современной американской писательницы Донны Тартт, вспоминаешь Чарльза Диккенса. Роман «Щегол», получивший в 2014 году Пулитцеровскую премию, написан о юношестве, но не только для юношества. Опустив на секунду историю Романа XX века, особенно явно чувствуешь связь между этими авторами: юношество у этих авторов – может и полет, но сложный и тернистый, с крутыми пике и вынужденными посадками.
Донна Тартт пишет книги медленно, по одной в десять лет, но они того действительно стоят. «Щегол» – третий роман автора после «Тайной истории» (1992) и «Маленького друга» (2002). Первые два романа были приняты очень тепло, однако до крупных наград дело не дошло. Интересно, что и первые два романа, как и «Щегол», тоже написаны о детях и юношах, тем самым понятны нескончаемые переклички с «Оливером Твистом» и «Дэвидом Копперфильдом». 
Итак, Диккенс. Но мастерски отреставрированный и обновленный, инкрустированный современностью в виде лихих и иронических ноток Тарантино и Гая Ричи. Новое, не стесняющееся, что оно – Новое, но и с уважением относящееся к Старому. 
Новое, знающее язык прошлого, но не стесняющееся говорить своим языком.
Несмотря на реверансы прошлому, язык «Щегла» без сомнения современный язык, причем и на концептуальном уровне, и на молекулярном. На уровне формы тексту присущи современные элементы: паранойя, интертекстуальность и, вероятно, временное искажение, но все они используются дозированно, не являясь достаточными индикаторами для отнесения произведения к тому или иному направлению. Слова-молекулы же кажутся живыми и точными, но им немного не хватает временной беспредельности, желания стать вечными, выскользнуть из-под диктата настоящего; скорее всего, виной тому вечная сложность текста от первого лица.
Повествование ведется от лица главного героя Тео, который в первой главе книги говорит, что ему уже 27 лет, а рассказывает он о прошлом: действие романа начинается, когда Тео всего 13 лет. И на протяжении всего романа читателя все время не покидает вопрос, кто же пишет эти строки: мальчик или мужчина, и лишь конец приоткрывает тайну, и то только для внимательного читателя, способного ретроспективно восстановить картину; многие же комментаторы этого произведения удивлялись отсутствию развития у героев. В конце книги мы узнаем, что в основу повествования легли дневники, которые Тео вел в течение всех этих лет. Однако по тексту очевидно, что 27-летний человек правил себя молодого, потому что и по сложности текста, и по заглядыванию в будущее проступают черты человека, который что-то знает. В то же время заметно, что текст по-детски простой: может быть, уже 27-летний герой в какой-то момент при написании текста раздумывал о том, не скрыть ли следы редактуры, поэтому становится очевидным, что авторами текста являются как минимум два воплощения одного и того же человека. Сразу вспоминается прустовская концепция художественного времени: время есть, но оно столь сложно расщеплено, что нащупать его не так-то просто. Тартт мастерски пытается сконструировать Время романа и в этой задаче очень преуспевает, но даже при усиленном напряжении эту сложность не удается превратить в ту легкость, что у Марселя Пруста. Причины можно найти две. 
Первая. Несмотря на то что Тартт не акцентирует внимания на этом, она все же затрагивает вопрос расположения литературной камеры, причем затрагивает слишком нарочито и явно, боясь быть непонятой читателями. А так как этот концепт довольно сложный, то куда выгоднее смотрится некоторая интровертность Пруста, который эту задачу решает, будто, только для себя. 
Второе. У Пруста эта идея-форма абсолютно органично перетекает в собственно идеи его книг, и они блестяще дополняют друг друга. У Тартт же этот концепт остается несколько ноуменальным, если не предположить, что она попыталась через связку с другой задумкой (о чем ниже) сшить все произведение.
Однако произведение «В поисках утраченного времени» Пруста – 
полуавтобиографическое произведение от первого лица, «Оливер Твист» Диккенса – от третьего. Поэтому, несмотря на имеющиеся аналогии с этими произведениями, нельзя говорить, что так многое надиктовано в форме американской писательнице из прошлого. Кстати, очень незначителен процент художественных произведений, написанных автором одного пола от первого лица героя другого пола. Главной причиной являются предрассудки общества, что женщина (мужчина) не может достоверно писать от первого лица мужчины (женщины). Эти аргументы почти всегда оказываются абсолютно несостоятельными в адрес классного писателя, который спокойно справится с задачей описания событий человека, никогда не будучи в его шкуре. Вот и здесь почти и не вспоминаешь, что Тартт – женщина, пишущая от первого лица мальчика и/или мужчины.
Расщепленность рассказчика на две составляющие свойственна многим опубликованным дневникам, когда очевидно, что в исходные записи внесены не просто грамматические и даже стилистические, а самые что ни на есть смыслообразующие коррективы. Однако попытаться смоделировать данную коллизию в художественном произведении, причем ставя главной целью не заигрывание с читателем, а именно воссоздание структуры мышления главного героя, который сам находится в поисках верного подхода к изложению, – задача крайне сложная и неблагодарная, поэтому важно понять, зачем идет на это Тартт.
Сложность заключается в том, что необходимо сплести хитрый узор из трех нитей: развития героя, эволюции его языка и того, как сам рассказчик пытается скоординировать первые два пункта, чтобы понять и прочувствовать себя былого, пытаясь не просто зафиксировать события, а сделать их вневременными. Неблагодарная же задача потому, что затрудняет восприятие задумок автора читателем, но еще хуже – порой вводит самого автора в зону турбулентности, где он подобно растерявшемуся капитану самолета, наравне с пассажирами, может лишь надеяться, что небеса успокоятся. Порой Тартт просто теряет контроль над рассказчиком, и это не организованный хаос, а-ля лучшее из постмодерна 60–80-х – это просто неидеальное решение сверхзадачи.
Чтобы перейти к последующему рассмотрению романа, вкратце перескажем его сюжет.
Внимание, спойлеры (один абзац)!

Главный герой произведения Тео Декер описывает события своей жизни, начиная со дня трагедии в Нью-Йоркском музее, когда из-за террористического акта (взрыв) погибла его мама. Тогда же один незнакомый ему человек мистер Блэквелл передал Тео шедевр голландского живописца Фабрициуса (ученик Рембрандта, учитель Вермеера) и кольцо для идентификации, а также сообщил, как встретиться с неким Хоби. Имя данной картины 1654 года и дало название книге, а сюжетная нить с этим полотном является главной сквозной линией, хоть и отходящей часто на второй план. После трагедии герой поселяется в доме семьи его одноклассника Энди Барбура, с которым они к тому моменту уже не были столь близки, как в начальной школе, когда над ними, как над самыми умненькими и слабенькими, жутко издевались (все прелести школьной жестокости в США прилагаются). Позже герой находит в себе смелость встретиться с Хоби, который оказывается специалистом по антикварной мебели, однако картину ему не передаёт, как то завещал Блэквелл. Там же он встречает Пиппу – 
девочку, которую он видел в тот самый трагический день. Тео в нее сильно влюбляется, но судьба разводит их – тетка отвозит ее в Техас. Сам мальчик тоже скоро уехал из Нью-Йорка – за ним приехал вдруг объявившийся отец (Ларри Декер), который ушел от жены и сына за год до трагедии, и забрал мальчика в Лас-Вегас. Жизнь в игорной столице мира в доме отца и его любовницы казалась бы сущей пыткой, если бы не новый приятель – человек мира Борис, говорящий на всех языках мира, включая украинский и русский, но считающий себя по национальности индонезийцем. Так Тео попадает в разгульную пучину и подсаживается на наркотики, от которых так и не откажется до конца действия романа. С виду казавшийся очень успешным игроком в казино и на тотализаторе, хоть и с нелепой склонностью к суевериям и мистике, отец в итоге попадает в передрягу и пытается из Тео силой выбить деньги, лежащие на его социальном счете. Однако почувствовавший неладное государственный опекун невольно чинит препятствие Ларри Декеру, тот оказывается ни с чем и через некоторое время погибает в автомобильной катастрофе, будучи сильно пьян. Не желая оставаться в Лас-Вегасе и опасаясь за неопределенное будущее (Тео еще несовершеннолетний), главный герой возвращается в Нью-Йорк и оседает у Хоби. Тео поступает в колледж, однако учеба его совершенно не интересует, да и новых знакомств ему не надо – хочется просто перекантоваться. На протяжении всего предшествующего времени Тео прячет картину в наволочке, даже не перепроверяя ее,  и страшно переживает, что его поймают, поэтому после того, как он сдает «Щегла» в камеру хранения, камень с души сваливается. Далее в описании следует резкий скачок на восемь лет – и вот герою уже 23. Тео становится очень преуспевающим торговцем мебелью, которому удается продавать поддельный товар в качестве оригинального. Он так и сидит на наркотиках и не видит в этом ничего плохого. В один момент на него наседает некий Люциус Рив, который утверждает, что Тео использует картину в преступных целях. Декер отнекивается, а про себя смеется над тем, что какие-то прохиндеи сделали качественную подделку, а теперь разводят лохов. Но жизнь выкинула удивительную иронию: все эти годы картины в камере хранения не было. Оказывается, в свое время, будучи в несознанке, Тео показал Борису картину, и тот, скорее по приколу, утащил ее – в этом сам Борис признается главному герою при личной встрече. Параллельно с этим разворачиваются события, связанные с готовящейся свадьбой Тео и Китси Барбур – 
сестрой Энди, который к этому моменту уже умер. Семья Барбуров из преуспевающей сильно скатилась за прошедшие годы, и для них брак Китси с богатым Тео – возможность поправить состояние дел. Тео выясняет, что Китси ему изменяет, и думает, что надо расстаться, но она идет в наступление и пытается его убедить, что этот брак по расчету для них взаимовыгоден; находясь в смешанных чувствах от всех жизненных перипетий, Тео пускает этот вопрос на самотек. Кроме того, Тео видится с Пиппой спустя долгие годы и выясняет, что она встречается с другим; герой понимает, что этот поезд ушел. Мир рушится для главного героя, и вероятно поэтому, когда Борис неожиданно забирает его с вечеринки по поводу предстоящей свадьбы с Китси, Тео почти безропотно идет на поводу у былого приятеля. Они летят в Амстердам: цель – вернуть «Щегла». Там происходят долгие и туманные для Тео поиски нужных людей и путей, в итоге на них выходят два человека, у которых «Щегол». Далее происходит разборка, в ходе которой Тео убивает человека, но птичка опять упорхает от них – с полотном скрывается некий мальчишка. Далее Борис оставляет Тео в отеле, и тот без паспорта и прочих документов проводит новогодние праздники в отеле в наркотическом и алкогольном тумане наедине с мыслями о суициде и столь привычными для него соображениями о том, что все – тлен. Но неожиданно появляется Борис и оказывается, что он с напарниками все разрулили и получили от арт-копов миллион долларов; часть денег Борис отдал Тео. По сути, на этом кончается повествование. Свадьба с Китси в подвешенном состоянии, взаимоотношения с Пиппой тоже.

Конец спойлеров

Как видим, судьба главного героя, как и базирующаяся на ней фабула произведения, очень сложна и витиевата. Но сила хорошего произведения в том, что оно значительно больше, чем просто последовательность событий. Фабула может быть не более чем инструментарием для автора, чтобы поставить проблематику, раскрыть темы и высказать идеи. Вот и здесь, пересказывая сюжет произведения, ваш покорный слуга лишний раз убедился, что роман несравненно шире фабулы, и возможно, Тартт весь сюжет своего произведения пыталась сделать ложным. И именно поэтому не может быть никаких претензий, что некоторые сюжетные линии не закончены никак (и ни при чем здесь эффект Зейгарник, мол, автор пытается устроить еще большее погружение читателя, прервав незаконченное; и уж тем более смешно предполагать, что все это – нога в дверь на случай коммерческого «to be continued») – автор пытается заставить читателя ретроспективно поднять рассматриваемые вопросы и обдумать их, не отвлекаясь на фабулу. И именно по этой же причине в произведении нет акцентированного катарсиса, потому что читатель невольно начнет его прикреплять к массивному сюжетному пласту, рискуя вообще забросить глубокие слои идейно-тематического наполнения.
Таким образом, сюжет как яркий фон, который, как этого боится Тартт, может поработить читателя, а на деле порой порабощает и самого 
автора, с чем она пытается бороться, но порой не столь органично и деликатно, как этого бы хотелось.
Но и главный герой должен восприниматься как некий фон, хоть и более близкий к сути произведения. Таким образом, Донна Тартт пишет 
специфическую трехпластовую картину, а кистью служит выбранный ей способ повествования: слегка редактируемых дневников. Это – 
очень сложный концепт, который еще можно выдерживать в рамках мелких форм, но на расстоянии в 830 страниц (объем романа) иногда происходят откровенные провалы, не являющиеся задумкой автора. Тартт и сама отчетливо понимает, что страховка нужна, но, не желая часто обращаться к инструментам постмодерна, которые могли бы ей сильно помочь, она довольствуется диктатом автора – и он не всегда выручает.
И эта переоценка своих возможностей приводит к тому, что сам образ главного героя оказывается художественно абсолютно нецелостным – и в данном произведении это не оправдывается тем, что и сама личность персонажа может казаться нецелостной. Здесь нет атомизации образа главного героя как приема, потому что не автор не хочет складывать персонаж как объект – персонаж сам не складывается.
Тео с его приключениями и перипетиями – это новый Пип из «Больших надежд», помещенный в современный Нью-Йорк с развернутым описанием антикварного мира этого города, который словно переносит нас на страницы Диккенса. Например, описание дома Хоби:

Я чувствовал себя лучше, зная, что до него можно доехать на автобусе, по Пятой, никуда не сворачивая, и когда я просыпался по ночам – дрожа, в панике, тело снова и снова сводит взрывом, – то убаюкивал себя мыслями о его доме, где, почти сам того не понимая, я мог иногда ускользнуть прямиком в 1850-е, в мир, где тикают часы и скрипят половицы, где на кухне стоят медные кастрюли и корзины с брюквой и луком, где пламя свечи клонит влево от сквозняка из приоткрытой двери, а занавеси на высоких окнах в гостиной трепещут и развеваются, будто подолы бальных платьев, в мир прохладных тихих комнат, где спят старые вещи.

Перед нами искренний глубокий поклон великому мастеру Диккенсу.
Но ставя перед собой еще и задачу создания новых «Больших надежд», Тартт не понимает, как сложно скоординировать такое несметное количество концептов. В итоге если в романе Диккенса идеи, мораль, юмор блестяще переплетены с сюжетом, то в «Щегле», как в романе воспитания, этой гармонии добиться не удается. Тартт сама оказывается в роли Хоби: из имеющихся (подвластных ей) у нее частей классики она собирает лишь похожую на шедевр вещь, а затем, уже как Тео, выдает ее за этот шедевр.
Проблема растворенности главного героя в способе подачи повествования приводит не только к его невнятности, но и к опасности столь же невнятного восприятия других персонажей. Но здесь читателю важно помнить о столь свойственном многим людям восприятии окружающих менее изменчивыми в сравнении с собой с точки зрения личных качеств, поведения и настроения (искажение при описании черт характера). Это свойственно и главному герою, а так как он сам несильно меняется, то склонен окружающих вокруг себя воспринимать еще более статичными. Потому-то и кажется, что персонажи, повзрослев, говорят так же, как и в детском возрасте, будто психологически они ничуть не изменились. Хотя если на секунду возвыситься над Тео, мы увидим, что Борис, Пиппа и другие меняются очень заметно.
Было бы большим искусом объяснить сложность восприятия некоторых героев тем, что Тартт использует их как сугубо вспомогательный инструмент, – но нет, она пытается довольно бережно их прорисовать и придать им глубокие психологические черты. Писательница понимает, что без живых героев параллель с «Большими надеждами» будет несколько натянутой. Интересно, что кроме диккенсовского романа имеется отсылка на франшизу о Гарри Поттере: фамилией знаменитого воспитанника Хогвартса Борис называл Тео из-за его внешности, а в образах матерей Тео и Гарри просматриваются явные сходства.
И вот по дороге романа о стране Детство Тартт приходится продираться сквозь главного героя, который, будучи порожденным писательницей, не собирается ей помогать.
Само собой, порой не мы такие – жизнь такая, и именно этим можно объяснить поведение главного героя и нежелание Тартт в угоду удобствам менять главного героя. Трагедия в музее, когда главный герой потерял свою глубоко любимую мать и, кроме того, оказался втянут в эпопею с похищением картины, сильно потрясла Тео. Но никто и не просит менять главного героя искусственно, надо пытаться найти баланс в связках автор – герой и герой – рассказчик. И если при описании внутренних переживаний героя Тартт чаще всего удается найти нужную палитру, то при описании связи (или несвязности) Тео с окружающим миром нередко гармонии не наблюдается.
Трагедия в музее не только является зачином для сюжета книги, но также и отправной точкой для главной тематики книги. Вечность как спиралеобразная История – исследование не только формы этой спирали, но и ее материала; поиск ответов на ряд вопросов: степень и виды детерминированности этого пути и настоящее-ложное в нем.
Видимая (увиденная) рифмовка разных петлей спирали Истории заключается в том, что события начала книги удивительным образом совпадают с трагедией 1654 года, когда в голландском городе Дельфте произошел взрыв, унесший жизнь Карела Фабрициуса, автора картины «Щегол», и уничтоживший ряд его работ и работ других знаменитых художников. Но «Щегол» тогда упорхнул из костлявых лап смерти. И вот спустя три с половиной века происходит то же самое, словно загадочное совпадение, которое, быть может, спустя годы будет восприниматься потомками как диковинное совпадение или вообще как художественный вымысел. Схожесть событий как завлекающая загадка Истории, провоцирующая нас на то, чтобы подумать, есть ли у этой самой Истории если не предопределенности к чему-то, то хотя бы знаки, являющиеся некими опорными пунктами, по которым она ориентируется в пространстве-времени.
И эта тематика корреспондирует с другой, активно затрагиваемой в книге: Судьба. Помимо Тео вопросом «Что есть Судьба, если она есть?» активно задаются два героя: его отец и друг Борис. Но если первый является «ученым-теоретиком» в изучении этого вопроса, что объясняется его деятельностью – он азартный игрок и заглянуть в чертоги будущего для него адски необходимо, то второй является «ученым-экспериментатором» и анализирует произошедшее часто апостериори, с высоты полученных знаний.
Как это нередко бывает, теоретики в этом вопросе оказываются совершенно несостоятельными, и это, вкупе с сопутствующими факторами, уносит Ларри Декера в мир, где будущее – кто знает? – более прозрачно. Тео испытывает жесткий скептицизм ко всем этим попыткам отца прочувствовать энергию колец Сатурна, считая, что человек бессилен перед лицом случая.

Но что меня цепляло в этих скупых рассказах из библиотечных книжек, так это доля случая: две совершенно не связанные меж собой трагедии – моя и его [Фабрициуса. – А.Р.]– совпадали в какой-то незримой точке, точке большого взрыва, как говаривал отец не с каким-нибудь там сарказмом или пренебрежением, а напротив, с уважительным признанием силы рока, который  правил его жизнью. Можно было годами искать между ними связь, да так ее и не отыскать – вся суть была в том, как все сходилось в одном месте и как разлеталось в разные стороны, искажение времени, мама оказалась возле музея, когда дрогнуло время и свет исказился – на краю бездонной яркости мельтешат вопросы. Шальная случайность, которая могла – или не могла – все изменить.

В то же время, осознавая трансцендентность Рока, его кажущуюся иррациональность с точки зрения мышления нормального человека, Тео словно признает, что попытка построить Теорию Всего Истории не может вестись в рамках логики, нельзя совершить ошибку теологов и ученых и пытаться самим строить понятные нам миры.

Искажение времени: возможность увидеть что-то дважды, а то и больше. Точно так же, как все отцовские ритуалы, его система ставок, все его прогнозы и предсказания строились на подсознательном ощущении сокрытых во всем стереотипов, так же и взрыв в Дельфте был частью совокупности событий, которые отрикошетили в настоящее. И от множества возможных результатов голова шла кругом.

Экспериментаторы-судьбоведы редко ошибаются в частностях, как это и происходит с Борисом. Другой разговор, что морально неправы те из них, кто будет перманентно настаивать на верности индукции, построенной на их опытных наблюдениях. Но в этом и мудрость друга Тео, что он не настаивает на том, что его наблюдения являются неким фракталом по отношению к Судьбе, исходя из которого, можно провести безошибочную экстраполяцию. Нет, он отчетливо осознает, что его знания лишь один узор на удивительном, загадочном и прекрасном гобелене Судьбы. И поэтому, а также вследствие понимания запредельности Судьбы он не слишком придирается к формулировкам описания рассматриваемого вопроса: ведь нет верных слов для описания неописуемого, и динамика слов лучше опишет Это, чем их смысл.

– А что если все твои решения, все твои поступки, плохие ли, хорошие, – Богу без разницы? Что, если все предопределено заранее? Нет, нет, ты погоди – над этим вопросом стоит пораскинуть мозгами. Что, если эта наша нехорошесть, наши ошибки и есть то, что определяет нашу судьбу, то, что и выводит нас к добру? Что, если кто-то из нас другим путем туда просто никак не может добраться?
– Куда – добраться?
– Ты пойми, что, говоря «Бог», я просто имею в виду некий долгосрочный высший замысел, который нам никак не постичь. Огромный, медленно  надвигающийся  на нас издалека атмосферный  фронт, который  потом раскидает  нас в разные стороны  как попало…  – Он театрально замахал рукой, будто разгоняя летящие листья. – А может, и не так уж все случайно и безлично, если ты меня понимаешь.
– Прости, но что-то я не вижу в этом особого смысла.
– Да не ищи ты никакого смысла. Может, смысл как раз в том, что такой он большой, этот смысл, что сам ты его никак не разглядишь, не поймешь. Потому что, – взметнулись брови-чайки, – смотри, если бы ты не взял тогда картину из музея, а Саша бы ее потом не упер, а я бы не придумал эту идею с вознаграждением – может, тогда и все остальные картины так бы и не нашел никто? Никогда бы, а? Так и лежали бы они в оберточной бумаге. В квартире за семью замками. И никто бы на них не смотрел. Одиноко бы лежали там, потерянные для всего мира. А может, чтоб найти их все, надо было потерять одну?
– По-моему, это скорее называется «злой иронией», чем «божественным провидением»…
– Да, но зачем это как-то вообще называть? Не могут они оба оказаться одним и тем же?

Главный герой Тео тоже постоянно задумывается о Судьбе, Истории и вечном толстовском «Кто же управляет всем?» Но в отличие от иррационального подхода отца или легкомысленного и добродушного подхода Бориса, Тео пытается дойти до самой сути, и это приводит к крайне угнетающему поиску истины. С одной стороны, причина видится в том, что История трагически прошла именно по его линии жизни, заложив зерно этим стенаниям. В музее мама главного героя рассказывает о голландских мастерах:

– Ну, голландцы  микроскоп  изобрели, – сказала она. – Они были ювелирами, шлифовщиками  линз. Они хотели, чтобы все было подробнее некуда, потому что даже самые крошечные вещи что-нибудь да значат. Когда видишь мух или насекомых в натюрмортах, увядший лепесток, черную точку на яблоке – 
это означает, что художник передает тебе тайное послание. Он говорит тебе, что живое длится недолго, что все – временно. Смерть при жизни. Поэтому-то их называют natures mortes. За всей красотой и цветением, может, этого и не углядишь поначалу, маленького пятнышка гнили. Но стоит приглядеться – и вот оно.

Но в то же время, вглядываясь более внимательно в образ Тео, становится понятно, что за этим углубленным изучением стоит комплекс взаимодействующих причин: психогенетика, семья, школа и другие. Кроме того, видно, что личность Тео находится в постоянном развитии. Поэтому нельзя впадать в самообман, пытаясь списать меланхоличные мысли главного героя на одну причину и строго зафиксировать его детерминанту поведения, хотя отчасти и можно подумать о том, что некоторые моменты особенно четко отчеканились на его натуре.
И вся эта меланхолия приводит Тео к дико депрессивным «все – тлен» мыслям.

Но нет, «депрессией» это не назовешь. То был полет в бездну, вмещавшую столько тоски и омерзения, что они становились надличностными: когда тошнотворно, до испарины мутит от всего рода человеческого, от всех человеческих деяний с самого сотворения времен. Уродливые корчи законов биологии. Старость, болезни, смерть. Никому не спастись. И самые красивые люди – все равно что спелые  фрукты,  что  вот-вот  сгниют.  Но  они  отчего-то  все  равно  продолжали  трахаться,  и  размножаться,  и  выпрастывать  из  себя свеженький корм могильным червям, производя на свет все больше и больше новых страдальцев, словно это душеспасительный, стоящий, высокоморальный  даже  поступок:  подсадить  как  можно  больше  невинных  созданий  на  эту  заранее  проигрышную  игру.  Ерзающие младенцы, медлительные, самодовольные, хмельные от гормонов мамаши. Кто это у нас такой сладенький? Мимими. Дети орут и носятся по игровым площадкам, даже не подозревая, какие круги ада их поджидают в будущем: унылая работа, грабительская ипотека, неудачные браки  и  облысение,  протезирование  тазобедренных  суставов,  одинокие  чашки  кофе  в  опустевших  домах и  мешки-калоприемники  в больницах. И большинство вроде ведь довольствуется тонюсенькой позолотой и искусным сценическим освещением, которые, бывает, придают изначальному ужасу человеческой доли вид куда более таинственный, куда менее гадкий. Люди просаживают деньги в казино и играют в гольф, возятся в саду, покупают акции и занимаются сексом, меняют машины и ходят на йогу, работают, молятся, затевают ремонт, расстраиваются из-за новостей по телику, трясутся над детьми, сплетничают про соседей, выискивают отзывы о ресторанах, основывают благотворительные фонды, голосуют за политиков, следят за «Ю-Эс Оупен», обедают, путешествуют, занимают себя кучей гаджетов и приспособлений, захлебываются в потоке информации, эсэмэсок, общения и развлечений, которые валятся на них отовсюду, и все  это  только  чтобы  забыть,  где  мы,  кто  мы.  Но  под  ярким  светом  ты  это  уж  никак не  замажешь.  Все  –  гнилье,  сверху донизу.

Столь припечатывающие к Земле, если не к мечте о загробном мире, мысли могут несколько огорошить читателя, который мог видеть столько светлых мгновений в первой части произведения. Великолепно рассказанная история о настоящем учителе Хоби, который, как и мать Тео, прививает ему любовь к Красоте и который словно волшебник возвращает к жизни уже готовые исчезнуть навсегда детали произведений искусства, давая им вторую жизнь. Повесть о первой любви, хотя она и изображена несколько скомкано и негармонично соотносится с остальным произведением, но все равно чувства Тео к Пиппе как глоток свежего воздуха для задыхающейся души главного героя. Забавные гастарбайтеры, работающие в доме Тео, готовые поддержать главного героя забавными репликами. Семья Барбуров – современные Будден-
броки – богатое и красивое нью-йоркское семейство, которое дает Тео временное пристанище и с чувством такта и достоинства пытается вернуть того к жизни.
Но жизнь и смерть всегда идут рука об руку. И вот – Барбуры начинают свое падение из-за неудачных вложений, а еще спустя некоторое время Барбур-старший и Энди погибают в морской катастрофе. К мнительному чувству вины за смерть матери добавляется чувство вины за смерть отца; возникает чувство, что смерть прячется за твоим плечом, но всегда исчезает, стоит тебе повернуться. Ненависть к отцу усиливается от осознания все большего сходства с ним: мало того внешне, но еще и некоторыми чертами характера. Дом матери, в котором были прожиты счастливые моменты, сносится под аккомпанемент чувства, что былой Нью-Йорк, в котором жила его мама, уходит, и не остается даже давно остывших следов ее ног, а в новом Нью-Йорке призраку матери будет уже не столь уютно.
Время как предчувствие Смерти столь пугает Тео, что он, в большей степени даже подспудно, хочет оставить при себе то, что способно Время остановить, законсервировать, спрятать в бутылку – великое произведение искусства. Хоби в одном месте произносит: «…Не в том ли смысл всех вещей – красивых вещей, – чтоб служить проводниками какой-то высшей красоте?» Шедевр как проводник Истории по ощущениям Тео способен несколько успокоить невроз от осознания запредельности Истории и Судьбы.
Но парадокс «Постороннего» Альбера Камю в том, что экзистенция человека очень причудливым образом связана с поиском этой экзистенции самим человеком и желанием ее найти. Проклятие ответственности за свое существование раз за разом доводят Тео до отчаяния и депрессий. В попытке несколько успокоить себя от этого щемящего чувства Тео злоупотребляет наркотиками и считает, что они не просто не мешают ему быть полноправным членом общества, но даже помогают.

Это все сказки, что опиаты якобы не дают вести нормальный образ жизни: одно дело – ширяться, но меня-то, шарахавшегося от взлетавших с тротуара голубей, чуть ли не до судорог и нервного паралича страдавшего от посттравматического синдрома, меня таблетки превратили в компетентного и расторопного члена общества.

Став «компетентным и расторопным членом общества», Тео даже практически избавился от паранойи, преследовавшей его по поводу картины, – лежит она себе преспокойненько в камере хранения, и ладно. Однако когда Люциус Рив заявился и сказал, что знает о том, что Тео использует картину в преступных целях, былой гнойник вскрылся, и чувство несвободы вновь нахлынуло с прежней силой. Главный герой сам словно становится щеглом – одиноким пленником. В этом плане интересно привести размышления главного героя из конца книги:

Почему он не нарисовал что-то более типичное? Не море, не пейзаж, не пьянчужек в таверне – сценку из жизни бедноты, не охапку, черт подери, тюльпанов, а этого маленького, одинокого пленника? Прикованного к насесту. Как знать, что пытался донести до нас Фабрициус, выбрав такого крохотного героя для своей картины? Вот так представив этого крохотного героя нам? И если правду говорят, что каждая великая картина – на самом деле автопортрет,  что же тогда нам Фабрициус  рассказывает  о себе? Художник,  пред чьим талантом преклонялись величайшие художники его времени, который умер таким молодым, так давно и о ком мы почти ничего не знаем? Говоря о себе  как о художнике,  на подробности  он  не скупится.  Его  линии  говорят  за него.  Жилистые  крылышки,  процарапанные бороздки  на перьях. Видишь скорость его кисти, твердость руки, плотные шлепки краски. И тут же, рядом с размашистыми,  густыми мазками, – полупрозрачные участки, выполненные с такой любовью, что в самом контрасте таится нежность и как будто бы даже улыбка, под  волосками  его  кисти  виднеется  прослойка  краски;  он  хочет,  чтоб  и  мы  коснулись  пушка  у него  на  груди,  ощутили  мягкость, рельефность пера, хрупкость коготков, которые он сомкнул вокруг медной жердочки.
Но что эта картина рассказывает о самом Фабрициусе? Ни слова о том, каким он был семьянином, кого любил и во что верил, ничего о его гражданских или карьерных устремлениях, о том, преклонялся ли он перед властью и богатством. Тут только биение крошечного сердечка и одиночество, залитая солнцем стена и чувство безвыходности. Время, которое не движется, время, которое нельзя 
назвать временем. И в самой сердцевинке света застрял, замер маленький пленник. <…>  И  так  легко  на  этом  бравом  портретике  разглядеть  в  щегле  –  человека.  Гордого, уязвимого. Один пленник смотрит на другого.
Но кто теперь скажет, каковы были намерения Фабрициуса? Сохранилось так мало его работ, что даже догадки строить не очень получается. На нас смотрит птица. Не очеловеченная, не приукрашенная птица. Самая настоящая птица. Наб-
людательная, смирившаяся со своей участью. Нет тут ни морали, ни сюжета. Не будет никаких выводов. Одна только пропасть, две пропасти: между художником и прикованной птицей, между его изображением птицы и тем, как спустя много столетий мы ее видим.

Очень сложная полифоническая метафора; загадка, которую не так просто распутать. Понятно: художник – Творец, птица – Тео, Время 
как фон вечности. Но как с этим соотносится сама пара Тартт – Тео. Вероятнее всего, Тартт стоит в стороне от этого (или над этим?), и ее связь с главным героем не укладывается в эту метафору. Однако может, все хитрее – ведь загадка сложна.
Шутка в том, что все эти вериги на душе Тео, его депрессия и паранойя являются следствием игривого своеволия Жизни. Оказывается, картины у Тео не было с момента пребывания в Лас-Вегасе, то есть с 15 лет, и вся его многогранная связь с шедевром была своеобразным ментальным плацебо. Вся эта большая тайна, которая не столько даже питает его, сколько во многом помимо его воли делает его таким, как он есть, оказывается покоящейся на ложном фундаменте. Реальные чувства и фальшивые факты оказываются тесно переплетенными.
Тематика связи реального и фальшивого в романе описывается очень широко, и есть предположение, что Тартт идет даже дальше. Ради развития этого вопроса писательница весь свой роман превращает в своеобразный концепт для развития этой тематики.
Исходя из техники, которая фигурирует в романе: мобильные телефоны с камерами, Iphone, Ipod и прочее, можно заметить, что рассказчик едва ли находится в настоящем (2014, 2015), а герой в молодости в 2000-2001 году. Таким образом, можно сделать выводы: либо рассказчик находится в будущем (например, 2020), либо перед нами слегка измененная реальность. Есть еще версии, что либо Тартт просто напутала со временем, либо я, автор этой рецензии, что-то неверно рассчитал и истолковал. Но все же видится в этом концептуальный замысел автора: создание немного фальшивой реальности, заигрывание со Временем. И в самом деле: если самая настоящая История кажется нам фальшивой, то многое ли изменится, если и законы времени будут «ненастоящими». Здорово, что этот внетекстуальный концепт удивительно гармонирует с формой произведения: то, что 27-летний говорит о 13-летнем через призму жизненного опыта и знаний, которые у него накопились, но пытаясь это сделать языком 13-летнего, тоже спрессовывает время, но уже внутри текста.
Идея о том, что грань между настоящим и фальшивым едва различима, фигурирует и в самом тексте произведения. Хоби собирает «дивных Франкенштейнов» из деталей неподдающихся починке мебельных шедевров, а Тео выдает эти агрегаты за искусно отреставрированные раритеты; клиенты добродушно ведутся на это, отваливая за «нетленки», а по факту просто за осознание обладания ими, кругленькие суммы. Настоящие детали шедевров (с небольшим добавлением современных), обработанные руками настоящего мастера, превращаются в мебель, которая покупается за настоящие деньги и дает настоящие положительные эмоции. Парадокс в том, что фальшь активно аккомпанирует всему этому «настоящему». В своей перманентной неэтичности повзрослевший Тео производит впечатления насквозь ненастоящего человека. Но если вдуматься, то герой столь искренен (сколь обманчиво в русском языке это слово – «искренность»!) и целостен в этом образе жизни, что, имея право осуждать его за многое (цинизм, аморальность, уныние), Тео сложно обвинять в фальшивости – равно осуждать человека, который думает, что он на карнавале, за то, что тот скрывает маской свое лицо (но можно обвинять в глупости, если он не на карнавале).  Важно понять, что этика главного героя – вообще не повод для темы у Тартт, это всего лишь способ для ответа на другие вопросы; претензии к автору можно предъявить, что она просто средне пишет, когда пытается описать ментальное разложение главного героя: пытаясь нырнуть глубже, она безнадежно захлебывается, и текст становится некрасиво тяжеловесен. 
Открытый финал произведения можно интерпретировать еще и как покрытие лаком всей картины на тему «настоящее-фальшивое» и задиристое подмигивание всему Искусству Романа. И в самом деле, большинство романов имеют свой конец, неестественно четкий в сравнении с тем, какие бывают в жизни. Роман заканчивается, жизнь продолжается – нет ли в этом чего-то фальшивого? Ведь и это произведение, при ровно той же фабуле, можно было бы сделать с закрытым концом: но Тартт нарочито дает понять читателю, что действие не закончено и оно продолжится дальше. Это послание надо расшифровывать, конечно, не так, что мой роман – настоящий, а остальные – нет. Просто это очередное подтверждение сложности нахождения грани между настоящим и фальшивым.
Многие комментаторы этого романа предлагали воспринимать его как попытку Тартт написать домодернистский роман современным языком так, словно бы ее непосредственным предшественников был сам Диккенс. Автору рецензии льстило бы, что он увидел такую интерпретацию этого романа: Тартт искажает Время в романе и говорит о фальшивом-настоящем, связывая это с тем, что на интертекстуальном уровне она искажает всю Историю Романа, словно до нее был только Диккенс. Увы! Это не так! Никакой такой задачи Тартт перед собой не ставила. Можно пофантазировать, что у нее просто очень плохо получилось реализовать эту задумку. Но уж слишком много в романе от XX века, причем от разных его, даже противоположных, проявлений: в технике, содержании, форме, методах; очень много неприкрытых поклонов в сторону писателей прошлого века, а если и есть несогласие с отцами, то это не переходит в протест. Это не отменяет того, что главным за виртуальным столом, собранным для обсуждения проекта романа Донны Тартт «Щегол», является Диккенс. Но за этим столом сидят и писатели недавнего прошлого, и Тартт сама их позвала.
Эта надуманная метафора о виртуальном заседании писателей прошлых лет крайне сомнительна. Но она позволяет абстрактно взглянуть на проблему интернациональности Искусства Романа. Представляя подобные круглые столы при обсуждении того или иного романа, надо помнить, что величайшие писатели присутствуют за столами у многих, тем самым связывая некоторые пары писателей через два рукопожатия. Можно смоделировать аналогичные ситуации и в других жанрах 
литературы и видах искусства для сравнения. Формально подобный эксперимент не даст новых результатов: Роман более интернационален, чем сестра Поэзия и брат Рассказ, но куда более национален, чем Кино, Живопись, Классическая Музыка и Театр. И все же новый результат есть: в среднем своем Роман (и его создатель романист) куда более свободен (вольно или невольно) в степени своей, большей или меньшей, интернациональности: при прочих равных автору Романа значительно проще позвать любых коллег на заседание, они реже откажут и им проще будет найти общий язык.
На свое заседание Тартт позвала многих – зал распирало: преимущественно были американцы, немного англичан и совсем чуть-чуть из иноязычных мастеров. Писательница была очень хорошо знакома с приглашенными и с их творчеством, испытывала к ним огромное уважение и не хотела никого обидеть. В то же время Тартт так переполняло от своих собственных идей и концепций, что после заседания перед ней стояла почти неразрешимая задача каким-то образом увязать свою фантазию с услышанными на заседании советами. Гармонично скомбинировать все это воедино не получалось и, умышленно или нет, автор решила пожертвовать техникой ради смыслового наполнения. Получилось глубоко, интересно, волнующе, но до шедевра данное произведение не дотягивает, как бы оно кому ни понравилось.
«Великим» этот роман и в самом деле не назовешь: не самый выдающийся язык, переизбыток концепций, которым не удается органично смыкаться, несоразмерность объема и декларируемой значимости отдельных частей произведения – перечислены лишь наиболее очевидные претензии. Причем причина этих неудач не в отсутствии таланта и уж тем более не в погоне за тиражами. Причина – в чрезмерной фантазии и нежелании эту фантазию унять и соотнести со своими возможностями.
Казалось бы, если роман не «великий», то он и не может быть «великим американским». Но не все так просто. Понимая природу рассматриваемого проклятого вопроса американской литературы, надо четко отдавать себе отчет в этом сочетании слов: «великий американский роман». Здесь «великий» и «американский» – это не два равнозначных и необходимых критерия. В действительности словосочетание «американский роман» оказывается неделимо, а слово «великий» относится к обоим словам после себя и даже в большей степени именно к слову «американский». Следовательно, не «роман (какой?) – великий», а «американский роман (какой?) – великий».
Абзац сверху выглядит некой словесной эквилибристикой, но только так можно правильно поставить и прочувствовать рассматриваемый вопрос. Едва ли романы «Последний из могикан» или «Хижина дяди Тома» можно назвать великими романами, а вот «великими американскими» – вполне.
И после этого ответ на вопрос «Является ли “Щегол” Великим Американским романом?» становится еще более очевидно отрицательным. И даже бесспорным становится, что Донна Тартт и не пыталась писать «Великий Американский роман». Да, он показывает мысли и образ жизни американца в определенный момент, но проекцию этого значительно проще осуществить в пространство, чем во время. Чисто американских вопросов в данном произведении немного, да и они почти все сиюминутны.
Роман Донны Тартт «Щегол» очень интересный и увлекательный роман высокого художественного уровня, но не шедевр. «Щегол» обладает богатым содержанием и идейно-тематическим наполнением, несет в себе изрядное количество внетекстуальных и интертекстуальных экспериментов и имеет необычную изощренную форму. Со всеми своими задумками автор справляется местами блестяще, местами средне, но нередко откровенно запутываясь в своей фантазии. Продекламированный многими критиками вопрос о возможном появлении Великого Американского романа, хочется верить, удивил саму Донну Тартт, потому что произведение даже и не пыталось удовлетворить каноническим критериям запроса, и рассмотренные в нем идеи и темы носят куда более интернациональный характер, чем должно для Великого Американского романа.