Поэзия

Кирилл АНКУДИНОВ

Поэт, литературный критик. Родился в 1970 году в Златоусте. Окончил Адыгейский государственный университет, там и преподает в настоящее время на кафедре литературы и журналистики. Кандидат филологических наук (диссертация «Русская романтическая поэзия второй половины ХХ века»). Публиковался в журналах «Октябрь», «Москва», «Литературная учеба», «Новый мир», «День и ночь» и других. Живет в Майкопе.

ПОЭМА О ЗАПАДНОМ ВЕТРЕ

В чёрном замке повернулся ключ
Возле звезды стальной,
Лезет холодный и узкий луч
Через просвет дверной;
Звёздно вверху, а внизу темно –
Ветер стучит в окно.

Ветер, зачем ты, не зная сна,
С западных реешь скал?
Разве не вспомнил я имена
Тех, кто в пути пропал,
Тех, кто вдохнул твой солёный яд
Сорок веков назад?

…В дальней дали в стародавний год
Там, где ковыль и зной,
Светловолосый степной народ
Жил у реки родной.
Чьё назначенье, какой удел
Он на земле имел?

Всё было просто… В степи трава
Радостно никла ниц,
Были понятными все слова,
Как молоко кобылиц,
И озарял этот белый свет
Златобородый Мет.
Жёны в шатры уходили спать,
Дети ловили рыб.
Время идти не хотело вспять –
Даже пусть кто-то гиб.
(Времени не было. Были дни,
Кони, вода, огни).

Ночью, когда утомлённый Мет
В степь отпускал коня,
Красный и белый роняли след
Два неземных огня –
Как отраженья земных дорог
На запад и на восток –

Звёзды зажглись. Над кострами дым
Таял и плыл в зенит.
Люди не спали. Казалось им:
С запада путь открыт.
Ветер гудел, и хотелось знать
То, что нельзя назвать.

Западный ветер всё плыл с низин.
Спал в глубине шатра
Дюжий воитель степных дружин –
Светловолосый Ра.
Вдруг опрокинулся тени бег –
И вошёл человек

Черноволосый… Чужой!.. Дозор
Топал. Ужель беда?!
Ра подскочил, ухватил топор:
– Как ты проник сюда?
– С запада я, – прозвучал ответ, –
Там твоей стражи нет,

С запада, – гость на минуту смолк, –
Время прийти пришло…
– Время? Пришло? Это что же, волк,
Лошади или зло?
Пусть я мощнее всех по уму –
Всё равно не пойму.

Времени нет. Есть ременный бич,
Боги на небе есть…
(Ра был умён. Он сумел постичь
Даже понятье «месть».
Времени не было. Был песок,
Кони, вода, восток).

Гость усмехнулся: – Оно – моё
Войско, что всех сильней;
Свалит златое его копьё
Даже твоих парней;
Будет на дне под водой лежать,
Ра, твоя злая рать.

Да и тебя, победитель злой,
Время всегда найдёт,
Очи твои заметёт травой,
Мускулы расплетёт,
Выпустит кровь из холодных жил,
Силою страшных сил…

…Было безлунно. Сквозь плоть шатра
Тень плыла в синеву,
Белые блики от топора
Падали на траву,
Ра багровел, усмиряя злость,
Но усмехался гость.

– Слушай, собака, я путь заткну
Лживой твоей хвальбе!
Я объявляю сейчас войну
Времени и тебе!
Первый ты начал, свидетель – Мет,
Так получи ответ!..

Воины вышли. Солёный бил
Ветер по ковылям.
–  Где твоё время? – светлый  спросил.
Тёмный ответил: – Там…
По направленью его перста
Красной была черта…

…В белом просторе сапсан кружит,
Путь его так высок.
Вектор незримый ему лежит
На золотой восток.
Глядя на землю, он видит, как
Всадники держат шаг.

–  Эй, на кургане, держись пути,
Не отходи правей!
Сорок ночей нам ещё идти,
Сорок горячих дней
Видеть, как Мет в огневой дали
Клонится в ковыли,

Эй, на кургане, не ведай сна,
Прямо держи свой ход,
Там, на востоке, твоя жена
Белые слёзы льёт,
И порастают они травой
За твоей головой.

Ехали молча. Порой копья
Резал слепящий луч.
Ветра чужого росла струя,
Привкус её был жгуч.
Солью глаза затекали. Грудь
Так хотела вздохнуть,

Тело не слушалось и текло,
Полное ветра всклень,
Кони покачивались тяжело. 
На двадцать первый день
В мокрую синь из земли полез
Необъяснимый лес.

А по ночам, за хребтами скал,
Там, где рвались леса,
Сполох серебряный вырастал
В лунные небеса,
Словно бы времени белый храм
Встал на беду врагам.

И всё страшнее горела высь
Лунных ночных вождей.
Ветви царапались и вились
На груди у людей…
Вот разлетелся их цепкий дым,
И отворилось им…

На миллионы земных дорог –
Бездны ночной провал,
Словно бы Мет, всемогущий бог,
На небесах пропал…
И ни тропинки, ни ковыля –
Смоляная земля…

Кони шарахнулись. Дружин-
ников звала дыра.
– Что это? – тихо спросил один.
– Время? – промолвил Ра.
С запада дул в раскрытые рты
Ветер из пустоты.

Справа, где грудились валуны,
Слышался тихий гром.
Лента бегучая от луны
Плавилась серебром.
Плеск набегал на песок такой,
Словно шумит покой.

Ра догадался, сошёл с коня,
Двинулся напрямик,
Встал у холодной черты огня,
Наклонился, приник
И закричал: – Смелее сюда!
Это – просто вода.
Прядали кони и рвались прочь,
Чуя морской туман.
Люди глядели в чужую ночь,
В реющий океан.
Кто-то спросил: – Как теперь нам быть?
Нам туда не доплыть.

Ра отвечал: – Недостоин тот,
Кто не окончил путь.
Соорудим мы огромный плот.
Он не будет тонуть.
Как бы ни была широка –
Это же всё ж река…

Это река… А на том конце
Крепок, землёю сбит,
Весь в тимофеевке, в чабреце,
Берег пологий спит.
Там отражает в лучах роса
Звонкие голоса…

Ра обернулся. Сияла синь.
Лес нависал. Над ним
До сумасшедших пустых пустынь
Реял сладимый дым,
Но отрезало навек стеной
Алый костёр степной.

(всё потому что златится кедр
и молочай растёт
всё потому что есть в мире ветр
веющий из пустот
радостней славы страшней любви
он говорит плыви

и оттолкнув немоту земли
чёрный смыкая круг
что мы припомним когда вдали
ельник зелёный вдруг
серой подковой уйдёт в простор
где никаких опор?)

– Эй, у весла, налегай, давай,
Рвись через ветра вой,
Пену постылую прорывай
Силою молодой,
Воду, как время, круши и бей
Яростнее, быстрей!

 Эй, навались! Распрями в рывке
Муку усталых тел!
Нет бесконечности!.. И реке
Должен прийти предел!..
Реки кончаются все. Потом
Люди находят дом.

Отблеск солёный лицо слепил,
Вспыхивал свет у щёк,
Ветер гудел, и осталось сил
Лишь на один гребок,
Прыгал и падал солёный вал.
Берег не возникал.

И напоследок, когда весло
Пало из рук гребца,
Берега не было. Время шло.
В ночь стучали сердца.
Била проклятой водой в борта
Чёрная пустота…

…Тихо бежит по огню заря
У золотой черты.
После рассвета всегда моря
Радостны и чисты.
В свете прозрачном вода дрожит,
Словно зеркальный щит.

Чайка взлетает и ввысь идёт,
Чувствуя долгий штиль,
Видит она с голубых высот
На миллионы миль,
Так идеальна морская гладь –
Складочки не видать…

Там, где степные лежат края,
Женщины видят сны,
Новые с ними храпят мужья
(Волосы их черны);
Прежних давно потерялся след –
Видно, призвал их Мет.

…Ночью, когда в темноте сырой
Звёздная стынет сталь,
Возле Урана шагает строй
По направленью вдаль.
Утекает за Орион
Отзвук былых имён.

Юрий НЕМЦОВ

Родился в 1950 году в Кинешме Ивановской области. Окончил Горьковский госуниверситет (филологический факультет), преподавал в средней школе литературу и русский язык, работал журналистом.
Шеф-редактор публицистического вещания ННТВ, редактор видеожурнала «Строй!». Лауреат премий им. М. Горького и Нижнего Новгорода, обладатель Гран-при телефестиваля «Вся Россия» (программа «Парад побед», 1995 г.), Гран-при фестиваля «Зодчество-98» («Архотека»).
Заслуженный работник культуры РФ. Живет в Нижнем Новгороде.

НОЧЬ  ДАЖЕ  ЛЕТОМ  СЛУЧАЕТСЯ  КАЖДЫЙ  ДЕНЬ...

*  *  *

Время уходит, как волна уходит в песок,
С той лишь разницей, что следом за ней вторая
Волна не придет. Время целится в твой висок,
С той лишь разницей, что цели не выбирая.
 
На самом деле (так принято говорить,
Начинать предложение с этих «на самом деле»)
Времени нет. И даже, держу пари,
Вы это сами давно уже разглядели.
 
Кассиопея, Лебедь, Гончие Псы…
Что там висит на поясе Ориона?
Это не время идет. Это идут часы,
Повторяя схему космических шестеренок.
 
С некоторых пор я перестал смотреть
На стрелки, цифры. Я поселился дома.
Но звезды меня продолжают греть.
Как в детстве, завидую астрономам.
 
Для них пространство и время, как для меня
Грабли, лопата, выкопанные георгины.
Для них будильники не звенят –
Для всех, живущих голову запрокинув.
 
*  *  *

Nautilus pompilius – разумеется, не Бутусов – 
Головоногий моллюск в придонной морской воде, 

Носит панцирь витой, не боясь укусов,  
Глаза без хрусталика, щупальца в бороде. 

Живет миллионы лет, почти не теряя в весе.
Меряет глубину своей ногой-головой.
– Где материк Гондвана? Где океан Тесис?
Что-то не узнаю линии береговой,  

– сказал капитан Немо, ветру подставив спину, –
В скобках: соленые брызги на капитанском лбу, –
Вечером Судного дня поднявший свою субмарину
Воздухом подышать, в подзорную глядя трубу.

Последний дирижабль

В Америке Форд. В Париже Анри Матисс
Лидию пишет. Волга впадает в Каму.
Малевич умер – да здравствует супрематизм!
Дворец Советов рисуют на месте храма.

Май на исходе, пахнет свежей листвой,
Любовь Орлова на Чистых Прудах гуляет.
И что удивительно: наш «Дирижаблестрой»
Их Умберто Нобиле возглавляет.

Нравятся бокс, механизмы, наука, спорт,
Американцы, французы, левые немцы.
А если белая скатерть, баночка шпрот,
Бутылка шампанского с полотенцем?

Тридцать пятый был не таким плохим
Годом для тех, кто питался казенным хлебом.
СССР-В6 «Осовиахим» –
Самый большой дирижабль под советским небом.

Длина – с футбольное поле, невелика
Тяжесть конструкции: наши сделали лучше,
Чем итальянцы. Нашего Кулика
Хвалит Нобиле! Яйца курицу учат.

Дизель, пропеллер, трансмиссия – как стихи.
Даешь сопромат, навигацию, тангенс-котангенс!
СССР-В6 «Осовиахим»
Сорок часов летит из Москвы в Архангельск.

Тридцать восьмой… Папанинцы на устах,
Но у дрейфующей льдины все меньше шансов,
Она раскололась уже в четырех местах –
И новый приказ перечитывает Гудованцев.

Пока не растаял лед в ледяной воде,
Пока еще слышен рации слабый голос,
Он поднимает в небо семьсот лошадей
И курс берет туда, где Северный полюс.

Звонят телефоны пяти великих держав.
Звучат на два полушария ахи-охи.
В ночной пурге скрывается дирижабль,
Неся на спине последний закат эпохи.

Паук

За окном паук плетет паутину.
Посвечу ему фонариком в спину.
Заспешил, засуетился (потому что засветился) –
И, как пушечное дуло, повернулся на оси.
Брюхо белое сверкнуло.
Я фонарик погасил.
Выпил чаю, запер двери, вставил лыко в строку.
Спит деревня, правый берег подложив под щеку.
Я валяю дурака – развлекаю паука.

Писк

1

Во дворе, как стемнеет (особенно в холода),
Какая-то птичка произносит одну и ту же фразу,
Из года в год. Эта птичка всегда одна,
Я в этом уверен, хоть и не видел ее ни разу.
 
Когда засыпает жена и кошка идет в кровать,
Я включаю компьютер, чтобы проверить почту.
Мне от них ничего не надо скрывать,
Но я почему-то люблю это делать ночью.
 
От понедельника вторник бежит к среде,
Среда к четвергу и так далее. Между прочим,
Ночь даже летом случается каждый день,
Только день никогда не случается ночью.
 
Прошлое не хочется ворошить,
Вспоминать имена и отчества.
Никому не хочется ворожить.
Хочется просто жить. Ну просто очень хочется.
 
2
 
Каждую ночь пищу́ в глухой темноте квартала…
(Можете покрутить пальцами у виска).
Но если мне замолчать, не подавать сигналы –
Никто меня не найдет. Никто и не станет искать. 
 
Недаром и пчелы жужжат, и даже ленивые трутни.
Я слышал последний крик пойманного леща...
Словно слепой комар, словно искусственный спутник,
Брошенный в пустоту, не устаю пищать.

*  *  *

Да что же такое, ребята?
Кому же мне верить, когда
Повсюду я вижу предвзятость?
Но это еще не беда: 
Когда бы все врали для денег,
Я сразу бы их раскусил,
Но пишут с таким убежденьем,
С таким приложением сил
Душевного переживанья,
Так искренне, черт побери,
С таким неподдельным желаньем
Тебя зацепить изнутри,
Как будто без истовой веры
Теперь уже истины нет,
Как будто миссионеры
Заполнили весь Интернет. 
И мне начинает казаться,
Что дело не в том, кто кого
По морде ударил абзацем,
Поскольку идет разговор
Наотмашь о детских, знакомых 
И, вроде бы, ясных вещах:
Зачем делать двери для дома?
Нужна ли капуста во щах? 
А может быть, надо олифой
Гортензии поливать?
Я это, конечно, для рифмы,
Я просто не в силах слова
Найти, чтобы стало понятно
Хотя бы тебе самому,
Куда занесло нас, ребята,
Какую мы гробим страну!
Во имя каких идеалов
И ради какой доброты
Мы рвем на себе одеяло?
И чем мы сошьем лоскуты...

*  *  *

Всю ночь небесная вода летит, летит…
Шестиконечная звезда. Давидов щит. 
Завидуй, Рим, Ерусалим, латин и грек:
Нас по колено завалил январский снег.
И как же нам теперь, скажите, в снегопад,
Без наших валенок прожить и без лопат?  
Заткнет прорехи государственной казны
Национальное богатство белизны.
Запасы чистой, высшей пробы велики,
Но экспортировать сугробы не с руки.  
А с неба вечная вода летит, летит!
Шестиконечная звезда, Давидов щит.

*  *  *

…Потому что забыл я,
Сколько кабельтовых разделяло
Паруса «Изабеллы»
И фонарик под одеялом,

Запах южных ночей,
И, когда все полезли на ванты,
Кто сорвался, и чем
Отличается принц от инфанта.

Молодой адъютант в окружении дам,
В доме консула, в день рождения королевы… 
Я пытаюсь припомнить –  ведь, кажется, там
Перед дочкой судьи он упал на колени? 

Мне милее моя легконогая скво:
На последний кусок лососины
Я меняю роскошный дворец под Москвой
И ботфорты – на мокасины.

Неразбавленный ром шлет ко мне по рукам
Капитан Бернардито:
– Ты опять за друзей не поднимешь стакан? –
Говорит он сердито. 

Звезды гаснут. С натугой скрипит кабестан. 
Носовой поднимается якорь.
Ведь не скажешь при всех:
– Я не пью, капитан,
Потому что мне хочется плакать, 

Потому что забыл я, как воет пассат 
И уводит форштевень с норд-оста,
На какой широте закопали мы клад,
На какой параллели наш остров.

Потому что тропинки далеких планет
Не протоптаны почему-то,
И еще потому, что уже сорок лет
Не приходит письмо из Кулькутты. 

Проза

Анна АНДРОНОВА

Родилась 27 июля 1972 года в г. Горьком. В 1995 году окончила Нижегородскую медицинскую академию им. С.М. Кирова и с того времени работает по специальности (врач-кардиолог).
Прозаик. Член Союза писателей России с 2005 г., лауреат премии «Автор года» журнала «Огонек». Живет и работает в Нижнем Новгороде.

ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ЛИЦО

Он жил в этом доме очень давно, без малого век. С таких незапамятных времён, что казалось, их и быть не могло. Здесь жили его родители, сестра и братья. Отсюда же их вынесли хоронить одного за другим, и до похорон гробы стояли на столе в передней комнате дома. На том самом столе, покрытом теперь драной мутной клеёнкой, где он режет хлеб и ставит кружку.
Дом, шаткий и жалкий, обнесённый спереди редким заборчиком с выбитыми «зубами», зарос крапивой и мальвами по самые окна. Крыша в углу сеней давно провалилась и в дождь сильно текла. Ступени крыльца он менял собственноручно ещё при Брежневе, тогда же и половицу в коридорчике. А теперь ступени осыпались трухой и замшели по краям, половица опять скрипела и шаталась. А тогда, давно, этот дом, поставленный его отцом на ссуду какого-то там товарищества, был крепок и весел. Тускнеющая фотография усатого товарищества много десятилетий висела на стене, и каждый гвоздь в усталом и слабом теперь теле дома был оглажен и вбит рукой отца. Место тут было не ахти какое, но людное, между двумя городскими кладбищами на окраине, близко от проезжей дороги, уходившей к реке на переправу.
За сто лет существования дома окраина города шагнула так далеко, что улица, на которой он стоял, стала считаться почти что центральной, а бывшие когда-то высотками четырёхэтажные оштукатуренные «сталинки» и кирпичная баня с правой стороны смотрелись мелкими приживалками рядом с новостройками. Новые дома с башенками и цветной облицовкой наступали всё ближе и ближе. Вокруг то и дело по ночам горел деревянный ветхий фонд, а дом-старик выживал каким-то чудом, может быть, за счёт того, что стоял в глубине большого двора. В кирпичном доме рядом с баней, на первом этаже, жила замечательная женщина Фаина Матвеевна, которая приносила хозяину-старику ино­гда котлетку, иногда супу в поскрипывающем бидоне. И он издалека, 
из сеней слышал, как собака, этот приближающийся скрип чутким слухом слепого. Иногда она покупала ему хлеб и сыр, и даже колбаску, и, складывая деньги в жестянку с пенсией, которую туда отправляла другая хорошая женщина Рита, всегда громко и точно называла сумму, а он слышал, как звенит о железное дно невидимая мелочь. Он никогда не видел этих денег нового образца, их поменяли уже после того, как по­следняя попытка прооперировать глаза окончилась неудачей. Больше к нему никто не приходил.

К Тане, Татьяне Александровне, он попал обычным образом – вечером его привезла «скорая» в приёмный покой с диагнозом «сосудистый криз», потом поздно ночью перевели в отделение. Утром на столе – новенькая история болезни. Горбунов Алексей Иванович в шестой палате. Таня – лечащий врач. На пятиминутке ночные сестры, перебивая друг друга, рассказывают о подвигах Горбунова. Дедушка ночью в сумерках растерялся-потерялся. Никого не узнавал, пытался встать, уйти, туалет не нашёл, обмочился в палате. Одежда на нём жуткая, грязная и ветхая, рубаха просто развалилась. Кое-что постирала сердобольная дежурная санитарка. Надо ухаживать, а он родных никого не назвал. На истории болезни год рождения – тысяча девятьсот десятый. Регистратор в приёмном покое не решилась подсчитать, поэтому Таня сама сверху дописала, что ему девяносто восемь лет. Во-вторых, у него с собой в полиэтиленовом пакете – какие-то фотографии, бумаги, документы, а главное – двадцать тысяч, целая пачка денег! Насчёт них больше всего и разорялись дежурные. Положили в сейф, переволновались, как бы чего не вышло. Таня растянула поперек стола розовую ленту кардиограммы – хорошая. И при поступлении, и в динамике. «Упал дома, потерял сознание». Инфаркта нет. Невропатолог инсульта не нашёл. Анализы взяли утром – норма. Евгения Сергеевна – завотделением – тоже смотрит кардиограммы, перелистывает анализы, головой качает. Еле дождавшись окончания больничного завтрака, они с Таней идут знакомиться с виновником переполоха.
Горбунов в большой шестиместной палате, у правой стены. Уже вполне пришёл в себя, сориентировался, собрался. Полусидит в кровати, уцепившись одной рукой за тумбочку, а другой одёргивает и поправляет свой ветхий гардероб. Палата гудит, пятеро остальных мужиков обсуждают новенького, все с недовольством. Тесно и душно. Посреди палаты головой под стол с трудом задвинут застеленный топчан – на случай новых поступлений. Публика в «мальчуковой» палате подобралась разнообразная. Слева у окна под дорогим домашним пледом – бывший райкомных дел мастер и бесспорный лидер, коммунист Филимонов. Про себя Таня называет его Горынычем за внешнее сходство со школьным военруком, наречённым так от отчества Егорыч. Филимонова по определению ничего здесь не устраивает. Он уже выскандалил себе страшный дефицит – дополнительный матрас. Каждый день ходит к сестре-хозяйке жаловаться то на сквозняк, то на капающий кран, то на цены в буфете. Его любимые выражения: «вы должны» и «отвратительно». Его послушать, так врач должен обеспечить все, включая, например, вкусный завтрак, мягкую постель, внимательных медсестёр и даже любящих родственников. Старая партийная привычка. Пару дней назад Таня не удержалась и на требование Горыныча улучшить качество котлет в больничной столовой предложила выпекать их специально для шестой палаты у себя на дому. В нерабочее время. Горыныч ненадолго унялся, видимо, обдумывал в подробностях очередную претензию. Лежит он не впервые, но в этот раз уставшие, видимо, от воспитания дети не поторопились оплатить ему отдельную палату, поэтому самочувствие и настроение ежедневно «отвратительные».
Сейчас, при заведующей, он возмущается громче всех – зачем подселили старика! «Безобразие!» Он этого так не оставит. Таня с Евгенией Сергеевной переглядываются. Ему самому глубоко за семьдесят. Никакой силы и власти уже нет, время его ушло. Хорохорится он смешно и жалко. Его верный вассал, точнее, по слабости характера вечно сочувствующий и поддакивающий, – Семёнов. Божий одуванчик с третьим по счету инфарктом. Ему пока позволено только сидеть и кивать в такт гневным тирадам Горыныча. Следующий, в серединке, Чугунов, – соблюдает равнодушный нейтралитет. Это сорокалетний тракторист, переведённый из ЦРБ для операции на сердце. Образец оказания медицинской помощи населению. Он слегка диковат, редко бреется, потихоньку обрастая звероподобной чёрной щетиной. Говорит неразборчиво, прибавляя ко всем словам «та». «Как вы сегодня?» – « Я-та?» Таня окрестила его, за глаза, конечно, Маугли. Своё состояние он не понимает и не оценивает, положили – лежит. Надо оперировать – «так чё?». Главное развлечение – лежать и смотреть в потолок. Телевизора в палате нет, сканворды ему не по зубам. Он вообще в разговоры не встревает. Слева у двери – запойный слесарь Аникеев. Лечит аритмию, которая неизменно следует за запоем. Ему уже значительно лучше, он по сто раз на дню звонит кому-то и бегает курить на заднюю лестницу. Жена, приходящая его навещать, первым делом бесцеремонно обыскивает тумбочку, заглядывает в шкаф и под матрас. Боится, что дружки приволокут ему бутылку. Аникеев, как, пожалуй, все пьющие люди, с радостью вступает в споры и неизменно встаёт на сторону справедливости. Самому ему ничего, кроме вожделенной выписки, не нужно. Ближайший к старику Горбунову сосед – индивидуальный предприниматель Юра. Дважды в год он подтверждает в больнице свою инвалидность. Обычно просто спит целыми днями и безропотно ходит по обследованиям, сейчас же возмущается больше всех. Оказывается, новый пациент ночью случайно утащил у Юры майку и умудрился надеть вместо трусов. «Я её из Румынии привёз, ещё когда перестройка только началась, столько лет носил, как новая! А теперь чего! Дед, а дед!»
Старик сидит, будто не слышит, сохраняя вид напряжённый и даже несколько надменный. Совершенно седой, до белизны. На удивление густые волосы шапкой подняты ото лба. Глаза глубоко спрятаны в морщинистых веках, брови тоже белоснежные. Длинное костистое лицо, в котором чувствуется порода. Высокие скулы, губы крепко сжаты, крупный нос с глубоко вырезанными ноздрями. В истории болезни указано, что он почти слеп. Это видно, взгляд плохо фиксируется, один глаз мутный, неживой. Таня наклоняется, чтобы взглянуть поближе, и с удивлением понимает, что этот невероятно старый человек был когда-то рыжим! Рыжим и конопатым! В брови предательски застрял золотистый волосок, мелкой, еле заметной крапиной проступают на носу и щеках бывшие когда-то густыми веснушки.
В тысяча девятьсот десятом году, когда родился маленький Алёша Горбунов, была жива ещё семья Николая Второго, в городе недавно пустили трамвай, Зимний был просто дворцом, а Смольный – институтом. Женщины носили длинные платья, Первая мировая ещё не началась, кино было немым, а в алфавите существовала забавная буква «ять». И вот он, этот учебник российской истории, прибыл в больницу. Евгения Сергеевна устраивается для беседы, усаживается на Юрину койку, бесцеремонно отодвигая его ноги. Таня садится прямо на койку к Горбунову. Они опять переглядываются – слышит ли?

– Как вы себя чувствуете, Алексей Иванович? – Таня аккуратно берет его за руку, чтобы не напугать. – Вы не волнуйтесь. Это заведующая отделением Евгения Сергеевна, а я – Татьяна Александровна, ваш лечащий врач. Что случилось?
– Да, да. Я вас ждал, – он еще крепче хватается за тумбочку, разглаживает рубаху.
Голова стала немного кружиться давно, ест он, конечно, мало, но ему хватает, и шатало вовсе не от голода. Просто мир вдруг начал вертеться и переворачиваться, увлекая за собой комнату и кресло, в котором он сидел обычно. Очень плохо видит, только очертания, свет, тень.
– Вы, прошу покорно прощения, только лишь как два силуэта. И то, если близко.
Накануне вечером пошёл в туалет, он к сеням пристроен, и упал. И лежал, а потом его вынесли во двор и оттуда уже забрала «скорая». Он в совершенном уме и памяти. Помнит дату рождения, фамилию-имя, текущую дату. Знает, в какой он больнице, только называет её на старинный манер – «Мясниковской». Голос глуховат, но речь чёткая, правильная. Несколько даже витиеватая для ситуации. Он со смущением признаётся, что вчера был немного не в себе, не понимал, где находится.
– Я умоляю извинить мои, э-э, шатания, я вчера несколько неподобающе себя вёл (будто он перебрал вчера в ресторации «Шато-Икема»). Мне делали какие-то уколы, может быть, от этого?
Никто в палате не галдит и не смеётся, Юра перестал поминать свою футболку. Горыныч презрительно поджал губы, мол, много чести какому-то деду, но тем не менее не встревает.
– Раньше со мной никогда такого…
Деревянные стены раздвинулись и сместились, и на некоторое время тусклый свет из окошка под потолком совершенно померк. И он удивился тогда осознанности и осязаемости смерти, а это уж наверняка была смерть. Он жил так давно и одиноко, что никого, кроме неё, в гости не ждал. Немного страшил его сам процесс. Боль? Обездвиженность? Его худое тело не доставляло особых хлопот, память была ясной, чётким сознание. Окружающий мир, сведённый по причине потери зрения до метрового пространства вокруг стола в комнате, двух шагов до окна и раковины, пяти с поворотом – до кресла и колёсика радио на стене – только руку протянуть, – да вонючего холодного туалета за дверью, также не сопротивлялся ему, а подчинялся спокойно. Запахи, звуки и мутные очертания предметов были привычны, были все на своих местах. Дом и старик существовали в глубоком симбиозе и проникновении. Дом внутри сознания человека, в воспоминаниях о лучших временах, о светлых половицах, обоях, пахучей краске оконных переплётов и чьих-то молодых руках, их открывающих. И старик существовал, не покидая своего убежища, в ветшающем деревянном теле дома, мечтая когда-нибудь утром не проснуться в своей постели под бодрое пиканье «Маяка», а остаться лежать, становясь частью обстановки, стен, пола, растворяясь и уходя в землю вместе с домом.
Он лежал спокойно и тихо, а смерть всё не шла и, кажется, не собиралась вовсе. Ныл ушибленный падением бок, и приходилось сдерживать дыхание, чтобы не было так больно. Правая нога неловко подвернулась, но любая попытка изменить положение вызывала тошноту и новый приступ головокружения. Время тянулось медленно, гораздо медленней, чем обычно. Постепенно становилось понятно, что помереть здесь в ближайшее время он не сможет, а будет только слабеть от голода неопределённо долго, пока, может быть, не зайдёт Фаина Матвеевна или, того хуже, Рита с пенсией, которая была совсем недавно и явится теперь не скоро. Дверь сеней, будь она неладна, была, как обычно, заперта на крючок, ни сил выбить её, ни возможности встать и открыть у него не было. Спустя вечность ему удалось понемногу подползти к двери и подсунуть ладонь под рассохшиеся доски. Кто бы мог увидеть его отчаянную попытку в глубине крыльца, сквозь дремучий палисадник? Но чудо произошло. Еще через какой-то неведомый ему промежуток времени раздались на тропинке чьи-то шаркающие осторожные шаги, ускорившиеся потом, осторожный вопрос незнакомого голоса. Громче. Сил говорить не было. И потом, когда приехала «Скорая», у него хватило хриплого шёпота только на то, чтобы объяснить, где свёрток с документами и деньгами. Сломали старую дверь, он еле-еле успел отползти вглубь сеней. Собралось множество людей, все суетились, топали, трогали его и вертели, несли на носилках и везли. Он был ужасно благодарен всем этим людям за спасение. Он плакал в машине, прижимая к животу толстый полиэтиленовый свёрток, стыдясь и вытирая слезы грязнейшим рукавом старого пиджака. И только беспокойно было, как там дом остался без хозяина, с открытой дверью…

Один. Живёт один. Никто не помогает. Один раз испортился водопровод, они чинили с другом. Какой, господи, может быть у него друг?
– Впрочем, это было лет двадцать назад.
– А родственники?
– Родители умерли. Жена умерла. Сын умер. Я сам. Приходит соседка.
Он уверенно начал перечисление с родителей. Выяснилось, что все-таки есть какие-то давнишние знакомые жены, не родня, но близкие. Но они не заходили, кажется, несколько лет. Горбунов, хоть и слаб ужасно, но принимается горячо убеждать Таню и Евгению Сергеевну, глядя ровно между ними в пространство затаившей дыхание палаты, что надо взять, сколько нужно, из его денег, чтобы купить необходимые лекарства. Мазь – чтобы бок не болел, таблетки, чтобы не кружилась голова.
– А вы, – он чуть кивает подбородком в сторону Тани, – вы, вероятно, совсем молодая ещё девушка. И у вас коса, не правда ли? – говорит с неожиданной улыбкой, ласково и радостно.
Так и сказал – у вас по голосу коса. Тане не хватает пары лет до сорока, вряд ли это можно назвать «совсем молодостью». Она всегда модно подстрижена и уложена, но вчера как раз не было уже сил вымыть голову, поэтому утром наплела что-то действительно подобное косичке за левым ухом.
Ему хорошо здесь, уютно, тепло и чисто. Непривычно много народа, и, кажется, все о нем пекутся. Удивительно мягкая кровать, хотя низковата спинка, но можно подложить подушку. И подушка прекрасна – без комков и уплотнений. Чудная, мягчайшая подушка! Свежее бельё. Пахнет чистотой, если принюхаться, можно почувствовать еле уловимый аромат стирального порошка, давно забытый. Давным-давно у дома был широкий двор, в углу которого летом ставили чугунную печь для разных хозяйственных нужд. Под стоком крыши была вкопана громадная дождевая бочка, из которой брали воду длинным ковшом. Он всегда висел тут же, на краю бочки. Мать стирала грубым коричневым мылом, которое пахло, конечно, совсем не так, как современная химия. Ближе к забору были натянуты веревки для белья. Зимой простыни застывали до деревянного состояния, пахучие, жесткие, как пласты самого мороза, оттаивали в комнате. Ничего более чистого и свежего, кажется, не было в мире. Теперь же так же удивительно чиста была застиранная мягкая и мятая больничная простыня под ним, которую он в восхищении поглаживал ладонью.
На боку у него огромный синяк от падения. Ветхие брюки ещё влажные после стирки в приёмном покое. Ноги тощие, как две палки, правая изуродована большим шрамом – военное ранение. Кожа на спине и груди тоже вся в шрамах, шрамиках и родинках, бугорках и наслоениях времени, как кора векового дерева. Давление и сердечный ритм в полном порядке, анализы хорошие, кардиограмма – без изменений. Медсестра принесла прямо в палату рентгеновское заключение – даже ребра не сломаны, только ушиб. Диагноз его – возраст в паспорте. И зрение. Жалуется, что левый глаз совсем плох, а правый удалось прооперировать несколько лет назад. И ещё одна вещь его сильно беспокоит: во внутреннем кармане его пиджака были маникюрные ножницы. Он бы не стал волноваться, но ножницы – подарок мамы. А он не знает даже, где его пиджак. И слово «мама» с его губ слетает так же естественно, как у Таниного младшего сына.
– Пиджак надо найти, – командует она медсестре, – пошлите кого-нибудь вниз, кто его принимал?
Сестра пожимает плечами: поищем, мол, только надо ли?
А он точно помнит, что ножницы положил в карман. Раньше они лежали на столе, рядом со стопкой старых газет. И стол всплывает в памяти отчётливо, с расположенными на нём предметами. Клеёнка, прожженная в нескольких местах свечкой, где гладкая и немного липкая её поверхность под пальцами прерывается, истончается и в центре кратера ощущается теплое и живое тепло дубовой столешницы. Этому толстоногому монстру-столу, возможно, и двести лет. Под его длинной скатертью Алеша играл в лошадок и солдатиков, прятал от племянников на широкой перекладине сахарных петушков и пряники. Можно нащупать эту перекладину ногой, если придвинуться ближе. Справа в клеенке стола рваный кратер от многочисленных порезов ножами, его края махристые, и неровности – в них, бог знает, когда ещё, закатились каменистые хлебные крошки. Чашка и электрический чайник, снятый с подошвы, – подарок собеса. Пакет с хлебом и жестянка с заваркой, толстая вазочка из обливного фаянса, заполненная твердыми слипшимися карамельками. Стена над столом помнится хуже: мёртвые ходики, фотографии в шероховатых рамках, засиженные мухами до небольших иллюминаторов в центральной части. Гвоздь, на котором когда-то висел барометр, дверца буфета. Это карта его страны теперь.
А та, большая страна осталась за гранью памяти. Он и не узнал её за столько лет. И сейчас ему казалось, что он всю жизнь не выходил из дома. От этих ходиков и буфета. От клеёнки в подтёках чая и пахнущего пылью кресла.

Всю жизнь он ездил на трамвае номер восемнадцать в переплётную мастерскую, пристроенную сбоку к зданию городской типографии. Пять остановок по улицам, не менявшим названия. Возил воду, мёл пол, разносил бумагу, прибирал, чистил, потом потихоньку из большого здания типографии и трех редакций газет перебрался в пристройку. Тут было тише и спокойнее, работали человека два или три, добрый тихий старичок-мастер, помощник его – горький бессемейный пьяница Шварц. Тут Алешу научили точить ножницы и инструменты, резать кожу и картон, замешивать пахучий клей. Тут он прижился и остался на долгие годы, став потом подмастерьем, мастером и сотрудником, когда мастерская расширилась, заняв ещё две комнаты на втором этаже от закрытой редакции. Туда он доехал бы и слепой – 
пять метров до крылечка с витым заборчиком, тремя ступеньками вниз и старинной кованой крышей над дверью. Там он не был уже лет тридцать, и бог весть, что теперь сталось с этими ступеньками, с этими комнатами, с его удобным верстачком в углу и стулом, обитым войлоком, и с милыми его сослуживцами – один из которых всегда оказывался пьяницей, другой инвалидом, а третий становился над Алексеем Ивановичем начальником. С тишайшей Ольгой Марковной, которую на приемке сменила Тамара Петровна. Болезненно бледная, рыхлая, с отечными толстыми ногами, она не выходила из-за своего столика с утра и до окончания рабочего дня, когда за ней заходил внук, и лишь в час обеда с трудом преодолевала два метра до двери, чтобы перевернуть табличку «Открыто» снаружи и задвинуть тугую щеколду.
В июле сорок первого Горбунов проехал на одну остановку больше до призывного пункта, располагавшегося в бывшей женской гимназии. Война покатилась впереди, а он догонял в эшелонах и грузовиках, и пешком по снегу и чернозёму. И страна в пути показалась одной длинной дорогой, хлюпающей глинистой грязью и курящейся дымной серой пылью. С замерзшими избами на обочинах севера и приземистыми мазанками на юге. В сорок втором он лежал в госпитале, раненый не тяжело, не заметив этого краткого отдыха. В сорок третьем был ранен тяжело в ногу и грудь осколками снаряда, контужен. Его еле живого выходил в госпитале старенький сутулый доктор, похожий на домового клочковатой бородой и седыми кудрявыми волосами. Пока он выздоравливал, весна стала зимой, холодом и вьюгой отболев надежду на желанный отпуск к семье. И действительно, по стечению обстоятельств, отпуска он не получил и был отправлен снова на фронт по тем же дорогам. От окраины Берлина его война отхлынула и покатилась обратно, теперь догоняя поездами по рельсам, и так навсегда осталась в памяти распутицей, пылью и хлябью, станционным кипятком и чередой застиранных усталостью, как гимнастёрки, лиц.
В сорок пятом он приехал с вокзала родного города на привычном трамвае, и на крыльце за калиткой, откуда провожала его жена Люба с косой через плечо, встречала теперь как будто незнакомая женщина в платочке, наголо обритая в больнице, после воспаления лёгких. А за её спиной по рассохшимся доскам крыльца нетерпеливо перетаптывал 
ножками маленький мальчик, родившийся и выросший за войну. Его сын. И с того момента война его окончилась, и страна вновь замкнулась домом, улицей, типографией и переплётной мастерской, до той поры, пока они с Любой снова не сели в поезд и не поехали в Благовещенск. Они ехали в госпиталь к выросшему сыну, с письмом командующего частью в скудном чемоданчике. И проехав через всю страну, опять не увидели её, глядя всю дорогу в глаза друг другу, будто знали уже, что их встретит в конце пути. Там война опять вернулась к ним с гибелью сына. Хмурый майор сводил их на опрятную безликую могилу с деревянным памятником и звездочкой, не очень старательно нарисованной на занозистой доске. Чужое, незнакомое место. Кладбище было большое, ровные ряды могил, уходящие далеко вперед, тонкие жалкие березки между оград. Кресты и звезды. Сейчас, наверное, там поднялась целая роща. Майор не знал, что говорить, был вроде и официален, равнодушен, но, в то же время, казалось иногда, сам расстроен. Он вздыхал у соседней ограды, прикуривал одну от другой и стыдливо втаптывал окурки в рыжую клеклую почву. А им с женой было неловко плакать под его взглядами, лучше бы он уехал, оставил их одних тут, дал осознать. Нет, он был при исполнении, у ворот их ждала машина. В приёмной госпиталя выдали вещи. Всё, что накопил их мальчик за годы переездов по гарнизонам и военным городкам. Без семьи, без детей. И так они вернулись обратно – навсегда одни. И страна за окнами поезда снова не показалась им, погружённым в своё горе. Люба всё болела, чахла. Каждый день ходила в кирпичную церковь за парком, чудом оставленную среди новых домов, и каждый день это путешествие отнимало у неё всё больше времени и сил. Молилась и дома, перешёптываясь с иконками в буфетном углу. И не прожила пяти лет, как он отвёз её в онкологическую больницу, странно обосновавшуюся в той самой бывшей гимназии, где располагался в сорок первом призывной пункт. Долго лечили её, пробовали то и это, снова обрили голову. Люба выходила, как тогда, молодая, к дверям отделения за пакетиком домашней еды, худая, бледная. Не бледная – серая, как тень. А ему казалось, что только эти домашние его миски и плошки с неумелой снедью удерживают её на этом свете. Умерла она одна, без него, ночью на больничной койке от закупорки сосуда, и к лучшему, что не мучилась болями, не страдала.
Так он остался один с домом, теперь и без жены, и без Бога – что было ждать от Него, кроме смерти, а и ту не давал. За годы он забыл, как привычна была в доме молитва, как мать его тёмными утрами клала поклоны, бормоча за семейным буфетом, как по воскресеньям ему выдавали парадные башмаки, мыли шею и вели в церковь. Как на Пасху христосовались и стояли в очереди к батюшке святить куличи и яйца, аккуратно сложенные в круглую плетеную корзину под вышитое, жесткое от крахмала полотенце. В Бога он давно не верил, не молился и на иконы не смотрел. Только делал вид, чтобы мать не переживала. С тех пор, как мучительно и тяжело умерла любимая сестренка Машенька – единственная среди братьев.
Маша была на пять лет старше, но с самого рождения слабенькая, нездоровая. Алеша быстро догнал и обогнал её и в росте, и в подвижности. Была она не по годам худая и маленькая, какая-то бесплотная, будто ангел. С бледными тоненькими пальчиками и голубыми ноготками. Она долго не ходила, перебиралась от стула к лавке, еле переставляя ножки, или сидела, где посадят, на одеяле и играла в свои палочки и деревяшки, которые наряжала в цветные лоскутки и ниточки, представляя из них целые сцены. Когда родился Алеша, мать подкармливала её грудным молоком, и тем, вероятно, спасла. Маша понемножку стала выправляться, играть во дворе с другими ребятами. Но тихо и осторожно. Детей в доме было всегда много, они с криками носились по двору, а Маша сидела на крыльце, смотрела на них огромными своими бледно-голубыми глазами и рукодельничала. Таких искусных вышивок нигде больше Алексей Иванович за всю жизнь не видел – тут и сказочные картины были, ею же придуманные, и петухи, как на материных полотенцах, но больше и ярче, с человечьими грустными лицами, и невиданные цветы, и жар-птицы с красными крыльями и кудрявыми хвостами. Можно было сидеть тихонько часами и наблюдать, как из-под иголки рождается волшебный узор, каждый раз новый. Конечно, больше всего времени с маленьким Алешей проводила сестра. Присматривала за ним, играла, показывала картинки в книжках. Они сидели подолгу, обнявшись, под столом, в тайнике. Маша что-то все время пела, приговаривала, рассказывала. Научили её и буквам, и чтению. Именно Маша читала Алеше большую книгу сказок, где самым страшным оказался Кот-Воркот. Он был огромный злой зверь, справился и с волком и с медведем, а потом женился на Лисе-Патрикеевне. Маша прижимала большую книгу к груди, и книга эта казалась тяжелой и живой, её надо было удерживать, чтобы сказочные жители, населявшие страницы, не вырвались и не набросились на малышей, сгрудившихся при свете лампы на полу. Поверх жесткой обложки с нарисованной Ягой и избушкой выглядывала маленькая рассказчица, сама, кажется, напуганная не меньше своих слушателей. Алеша садился ближе всех, вцеплялся обеими руками в подол сестриной юбки, как будто она, такая крошечная и слабая, не выше его самого, могла защитить, победить сказочную нечисть. Развеять сумеречный этот морок могла, конечно, только мать. «А ну-тко, горошинки, молока кому?»
Машенька росла, но сил у неё не прибавлялось. До базара или до речки надо было её везти, не дошла бы. Носили её к докторам и знахаркам, носили в церковь. Кормили то салом, то травяными отварами, то булкой, но Маша всегда возвращалась на свой сундучок под окошком все такая же. Выросла по годам почти девушкой, а из детской не выходила – вышивала да в окно смотрела. А в один день и к окошку не подошла, не встала. Перенесли её на другую постель, к родителям за перегородку. Детей сначала не пускали, и Алеша мучился неизвестностью. Побежали опять за знахарками, за доктором, засветили свечи. Мать не отходила от её постели, поправляла простыни, подтыкала одеяло, шептала, причитала, обтирала влажным полотенцем, кого-то из детей ежечасно посылали сменить воду в плошке на свежую. Был у Машеньки жар, горячка, слышалось в комнате её невнятное бредовое бормотание. Потом, когда понятно стало, что жар этот не заразен, стали потихоньку позволять к ней зайти. Маша дышала тяжело, постанывала и говорить не стала даже с Алешей, не повернула головы, не узнала. Личико её стало совсем голубое, как у сказочной феи, с блестящими каплями пота на выпуклом лбу, глаза закрыты, худенькие плечики тонули в подушках, изредка оттуда выгибалось бледное синюшное горло, в нем хлюпало и клокотало, будто не могло продышать сквозь воду. Страшно было оставаться с ней одному – это не Машенька, не она!
Вот в те страшные дни мать и продала соседке давнюю их кормилицу и драгоценность, немецкую швейную машинку, чтобы вызвать университетского профессора – седого господина в очках, такого высокого и полного, что был он выше всех в скорчившейся от горя семье и пригибался у двери. Он приходил раза два или три с большим чемоданчиком, громко и весело разговаривал, и на какое-то время показалось, что сейчас он достанет что-нибудь волшебное из своего саквояжа, и Машенька снова усядется с пяльцами под открытое окно. А окно меж тем закрыли плотно и занавесили, и важный профессор уже не посылал в аптеку и лавочку, а только говорил, как она безнадежна. Уговаривал. В конце и денег не брал, и просил не звать, а мать всё посылала с записками. Приехал ещё только раз, когда сестричка уже умерла и лежала, как белая нарядная кукла в маленьком гробике, а личико было сморщенное, старушечье, незнакомое, а сложенные на груди ручки – белее сорочки с кружевами, в которую её нарядили. Алеша все ходил за занавеску проверить – нет ли там, на кровати, его Машеньки, так была эта, мертвая, на неё не похожа. Профессор приехал на большой лошади с телегой, чтобы её забрать к себе в лечебницу. Долго разговаривал с отцом и матерью в кухне, прикрыв дверь, а деньги уже сам принес. Но Машу ему не отдали. Свезли на кладбище, и больше уж Алеша с ней не увиделся, и больше уж он не был никогда младшим братиком. Стала другая жизнь, взрослая, горькая, где не нужен стал Бог, мерцающий свечками, бесполезный, бессильный, тоскливо обитающий только в материной спальне.
Но Любиных иконок много позже Алексей Иванович не выбросил, переложил газетами в дальнем углу шкафа. Милая женщина – подруга жены Вера, с двумя взрослыми дочками, прибившаяся было на его одиночество, не прижилась, съехала. Оставила. Потом, кажется, умерла. Приходили редко две её дочки. Взрослели, старели. Потом он уже плохо видел и запутался, кто есть кто. Всегда они приезжали по двое – 
старая и молодая, две женщины. Вероятно, где-то в доме был записан их адрес. Возможно, что и Фаина Матвеевна как-то была причастна, что-то записывала на всякий случай, понятно, на какой.

– Алексей Иванович, вы подумайте, как нам сообщить и кому, что вы в больнице? Из собеса к вам никогда не присылали помощь?
– Была, да, два или три раза. Но, знаете, разные люди. Женщины. Одна такая бойкая, настырная…Но она, вы знаете, всё прибирала. Я потом после неё ничего не мог найти, она сдвигала вещи, не так ставила. И хотела раз в неделю приходить. Я её отправил, сказал, что не надо, родственники приезжают.
– Ну а продукты?
– Всё Фаина Матвеевна, мой ангел-хранитель. Всё она.
– А её телефон вы знаете, адрес?
– Телефон – нет. Как я мог ей звонить? У меня же нет ни аппарата, ни проводов к нему. Хотели как-то поставить, как ветерану войны. Приходили, смотрели. Вероятно, это было лет десять назад. Больше не пришли. И ладно, мне и тогда уже было некому звонить!
Номер дома он помнит, улицу – а как же! Но вот квартиру? Первый этаж, направо. Был, однажды был, но давно. И, бога ради, не спрашивайте, когда точно это было.
Таня поневоле перенимает эту светскую его манеру, мягкую, всю в реверансах и поклонах.
– Ну, Алексей Иванович, помилуйте, а «скорую помощь»?
Он вздыхает. Тон его не меняется, но по щеке, медленно преодолевая расселины морщин, стекает слеза. Плачет живой глаз, тот, который ещё видит. Старик машинально протирает щеку тыльной стороной ладони. Длинные пальцы его дрожат.
– Ну, вы же видите, я человек не очень молодой. Разве я смел предположить, что она понадобится? Что меня будут лечить...
Евгения Сергеевна шмыгает носом. Обе они выходят из палаты, потому что продолжать сейчас обход почему-то очень трудно. Невозможно. Выслушивать сутяжные потуги Горыныча, пугать стетоскопом дикого Маугли, мерить давление Юре. Всё чушь, глупость. И точно, едва за ними закрывается дверь, Горыныч бросается воспитывать, заводит свою привычную нудную «песнь функционера»: «Разве можно отказываться от собеса? Государство даёт вам помощь…» И так далее. Неисправим.

Они не помогали, а действительно, только мешали. Несколько женщин, слившихся в один собирательный образ, далеко не дружелюбный. Обычно они сразу уточняли, полностью ли он слепой. По-хозяйски ходили по дому, хлопали дверцами шкафов, удивлялись грязи и запущенности. Возмущались. Одна дама больше всего стремилась обязательно вымыть окна и выкинуть хлам из комнаты. «Это ж надо – хлам и рухлядь! Это ж никакие лёгкие здесь не смогут дышать. Мы вас выведем в палисадник продышаться, а сами будем красоту наводить!» Тогда он впервые напугался. Этого напористого энергичного голоса, покровительственного тона, по мере разговора приобретающего всё более и более развязный характер. «Ну вот, деда, ты на воздухе посидишь, да, мой сладкий? А у нас субботник будет…» Особенно неприятно было это её жизнерадостное «мы». На следующий день с ней вместе явился пахнущий дешевым куревом и перегаром мужик. Он молча топал по комнатам, мокро кашлял и потягивал носом. И где-то там, в глубине давно не видимой комнаты, они оба хлопали дверцами и скрипели ящиками. Что было у него брать? Сверток с деньгами и документами он перепрятал в средний ящик комода за спинкой кресла, завалил сверху хламом – ключи, пробки, старые ложки, проволочки. Приятные на ощупь, вызывающие в памяти удивительно яркие, достоверные картинки. Он любил иногда перебирать глупый этот хлам, пропускать между пальцами колкие или округлые мелочи, держать в ладони.
Крошечная серебряная ложечка от какого-то столового прибора, возможно, солонки. Соль в доме хранилась в круглом деревянном коробе с крышкой. Стояла она у печи для готовки, а на стол к кушанью из неё насыпали в блюдце. Ложечку стащили у кого-то ушлые братья-племянники, погодки брата Дмитрия, оставившего тут в доме семью. Раз мальчишки бросили ложечку во дворе, на дощечках у крыльца, заигрались. Алеша, который их бешеные игры наблюдал только со стороны, тотчас подобрал и спрятал к себе под стол на перекладину. Хватились, да не нашли, а он молчал – не знаю, не видел. Ложечка завораживала, поражала изяществом: идеально круглая, отполированная кристаллами крупной соли до тонкости, до сияния, глубокая черпалка и плетеная ручка с маковкой на конце. Алеша дожидался, пока все расходились из комнат, забирался под скатерть к своей драгоценности, любовался ею в полумраке – жечь спички и свечи под столом ему было строго запрещено. Охранял он сокровище свое истово, много 
раз перепрятывал, глубже под столешницу в щель. Страшно было, что племянники обнаружат свою пропажу в его логовище – поколотят. Стыдно. Когда-то, видимо, она оттуда перекочевала в комод. Может быть, когда мальчики выросли и уехали. Или умерли, или канули куда-то. Куда? В каком году…
Этажом выше, в верхнем ящике, упакованные в старые пакеты и газеты, прикрытые газовой книжкой и документами на новый электрический счетчик, организованный Фаиной Матвеевной, лежали коробочки с медалями. Были ещё ценные книги, прекрасно изданные, старинные сказки Гауфа на немецком языке, доставшиеся ему странным образом, по стечению странных же обстоятельств, и не вместе, а с промежутком лет в десять-двадцать. В каком-то из шкафов лежали они, ожидая теперь уже нового хозяина, в коробках с тряпьем, упакованные и много раз обернутые тканью, газетами и мешковиной. Столько раз примерялась к ним Люба – продать. Просила перед смертью, чтобы поставить памятник на кладбище, устроить могилу сына в том далеком городе. Не хотел он и не собрался, и к Любе на кладбище не ходил. Никогда. Простенькие иконки её сорок лет тлели на дне чемодана в шкафу. Так – 
дощечки да картонки, никакой ценности в них не было. Старинная же мамина икона в тёмном окладе, неотделимая от дома, была прибита у входа за шкафом, ликом к его фанерной спинке. Сбоку ещё висело пальто, с другой стороны шкаф упирался в угол комнаты, и шансов обнаружить Богородицу у непрошеных гостей было мало.

В этот же день Таня с Евгенией Сергеевной вытащили из сейфа в кабинете старшей медсестры толстый сверток с призрачными богатствами Горбунова. Громкую тяжелую мелочь в жестяной коробке из-под чая древнего вида, со стершимися слонами и буквами на крышке. Советские копеечки, двухкопеечные монетки и гривенники. Крупные двадцатки, рубли с профилем Ленина. Ух ты! Современные рубли и десятки. Бумажные деньги – действительно, приличная сумма – были завернуты частью в плотную цветную рекламу пенсионного фонда, а частью – в двойной тетрадный лист в клетку, на котором карандашом велись, вероятно, кассиршей, разносившей пенсию, аккуратные расчеты. Не понятно, для кого? Возможно, она писала и диктовала громко, чтобы слепой Горбунов запомнил эти цифры и одобрил сдачу. Были тут в свертке и трамвайные билеты, и неиспользованные талоны по три копейки. Квитанция из химчистки – одеяло одно, ватное, одиннадцатого июня 1974 года. Какие-то ещё бумаги и квитанции с неразличимыми фиолетовыми печатями. Удостоверение инвалида и пенсионное Евгения Сергеевна отложила. Свидетельство о смерти Горбуновой Любови Павловны. Тонкие письма в желтоватых конвертах с плотными проштампованными марками в уголках: Дорогие папа и мама… извините, что долго не писал, но на той неделе перебросили нас на другой участок… идут дожди… как там, мама?.. ваш сын, старший лейтенант Горбунов Константин. Черно-белые фотокарточки сына, сложенные в один конверт, видимо, те, которые он присылал издалека: юноша и взрослый, коротко стриженый, в военной форме, длинным лицом с крупными чертами так похожий на отца. В отдельном конверте один снимок, подкрашенный в фотоателье, «постановочный»: на пеньке среди фотоберез. Напряженная поза, диковатый взгляд. Это, наверное, называлось «сняться на карточку для родителей». Ещё письмо, истлевшее, серо-желтое без линеек, написанное блеклыми чернилами, дырявое на сгибах и слежавшееся, слипшееся, видно, долго не открывали его. Первые и заглавные буквы были завитые, плохо узнаваемые. Почерк мелкий и орфография старинная с ерами и ятями. «Добрый день Вам, как получите это письмо, папаша Иван Тимофеевич и мамаша Дарья Петровна! Привет наш и Поклон! И многие лета здравствовать! Жене моей Ирине и сыновьям Кириллу и Степушке, братьям Константину, Николаю и Алексею и сестре Марии. Сердечный поклон…» Разогнуть страницу было невозможно. Отдельной стопкой лежали ещё фотографии. Женщины и мужчины, барышня у столика с букетом в вазе. Три молодых человека на бревне. Малышка в платьице и чепчике в глубине большого кресла. Коричневатые старинные снимки. «Фотограф Ляпицкий» Старушка в платке на крыльце дома. Дети кучкой. Где-то среди них Алеша Горбунов. Крепкая девушка с косой в полосатом платье на скамеечке под деревом. Свадебная, вероятно, – молодой Горбунов в пиджаке и невеста, та самая, с косой, только платье другое. Искусственные цветы в волосах. Оба напуганные, напряженные, нарядные. Сверху все эти снимки были завернуты в выцветшую вышивку крестом. Петух и кот на ней сидели обнявшись. Под крылом петуха угадывалась балалайка – 
там была опаленная по краям дырочка, наверное, от утюга. Рядом с котом стоял короб с крупными грибами, вокруг васильки и маки, розы и ещё какие-то цветы с ярко-желтыми серединками. Желтая нитка вообще на всей вышивке была более качественная и выцвела меньше. Никто не узнает уже, кто эти люди на фотографиях, кто выдумал и вышил полосатого кота с синими глазами, никто не прочтет старое письмо. Горбунов не видит и не объяснит, вероятно, по памяти. И кому дальше нужны будут эти стертые лица, платья, шали, студия Ляпицкого, сто лет назад закрытая, где истлели цветы в гнутой вазочке на круглом столике с одной ножкой, на который облокачивалась тогда некрасивая носатая барышня в низко натянутой шляпе?
Таня помнила, как первый раз ей показали старую бабушкину фотографию. «Это кто, Танюш, угадай?» На заднем плане виднелись заборчики и белые деревенские домишки с низкими крышами. Впереди на лужайке в траве сидела белокурая растрепанная девочка с улыбкой в вышиванке и широкой юбке, расправленной кругом. Чуть сзади замер худой долговязый мальчишка постарше в коротковатой белой рубахе, утонувший ногами в высокой луговой траве и цветах. Вероятно, ему велели остановиться там, чтобы сфотографировать одну девочку. «Это же я! Я? Только где это?» Точно такая же вышиванка была и у Тани, она в ней ездила в пионерский лагерь. «Это бабушка Женя, Танюш, а это – её брат, твой двоюродный дед Минька. Помнишь его?»
Это был тот самый первый момент, когда Таня почувствовала глубину и длину жизни. Чувство было острым и внезапным, как озарение; возможно, из-за удивительного внешнего сходства с бабушкой, и минута эта запомнилась навсегда. Таня стояла на дачной веранде, летом, с фотографией в руке. Было жарко, длинный стол был заставлен тазами с ранними яблоками и ягодами – готовились их чистить на варенье. Тут было всегда удобно и прохладно, на этой стороне дома солнце было скрыто соснами, в беспорядке росшими на участке вокруг дома. За оврагом сквозь них просвечивала далекая синяя гладь Волги, и видны были полоски желтых пляжей на той стороне. Всё было счастливо привычно – летняя дача. Звуки покоя и детства – гул моторки, скрип качелей, отдающие эхом от горы за домом разговоры соседей. Одно было страшно Тане – бабушка Женя, вечная, неотделимая от дачи, 
старенькая Ба, сидящая сейчас в своем кресле под уличным градусником с перегнутым «Новым миром» на коленях и дегустационным ножом в руке, это она, она была на той фотографии девочкой с льняными завитками на висках, улыбающаяся, красивая. Маленькая. Младше Тани. А еще раньше, как же иначе, она лежала в кроватке совсем крошкой, в распашонке или платьице, а тот мальчик, двоюродный дед, заглядывал с удивлением внутрь: «Мам, какая она маленькая, посмотри! И ножки, и пальчики!» – «Да, Минька, она такая, наша Журочка. Но она подрастет, станет взрослой, станет с тобой играть, ты её будешь учить, ты старше…»
Страшно, страшно. Таня вся покрылась мурашками, замерзла. А взрослые ничего не замечали. Тетя взвешивала сахарный песок, дядя перебирал блесны, сидя на ступеньках. Двоюродные сестры нарядили кота в кукольное платье и катали его в гамаке. «Ну, а вот это что, попробуйте?» – спрашивала мама, подавая очередное яблоко из мокрого развала на столе. «Это? – бабушка отрезает крошечный кусочек, обстоятельно снимает кожицу тонкой полоской, откусывает. – Нет, Наташа, это папировка. Её куда в варенье, её только есть надо. И вообще, вы знаете, надо обрезать её, она в этом году так разрослась, а яблоки бесполезные какие-то. Сейчас жесткие, а потом сразу как вата. Вон то мне дайте, это розовый налив. А коричное надо на еду оставить… Танюша, посмотри, сколько сейчас градусов?» Всё шло, как шло всегда. Варенье, погода, «утреннее купание короткое», поездки на Волгу – бабушка в белой панаме, под черным дождевым зонтом от солнца. Долгие обеды на веранде, долгий чай за разговорами. К чаю полагался сметанный пирог, сготовленный на газу в сковороде «Чудо». Тут же на веранде по строгой очередности младшее поколение мыло в тазах посуду, а у взрослых чай плавно перетекал в ужин, ужин в посиделки за тем же столом. Поздно ночью приезжал из города папа, обязательно уже было темно, последние розовые и багровые языки за соснами проваливались в реку, зажигали свет, где-то на турбазах играла музыка – 
начинались вечерние танцы. Наконец, где-то далеко слышался рык двигателя, мелькал свет фар. Все ждали, ждала своего сына бабушка, всегда излишне волнуясь, что служило многие годы поводом для привычных семейных шуток. Всё это было Таниной жизнью, детством, счастливым настоящим, обещавшим не менее радостное будущее. Градусник измерял температуру в тени, под ним в кресле сидела Ба. Читала, волновалась, что не едет папа, беседовала с Таней и неумело играла с ней в дурака, всегда поддаваясь. И невероятным казалось то, что Ба была той девочкой, и то, что Таня вырастет и состарится, став когда-нибудь бабушкой.

В палате Горбунов прижился. Прижился счастливо, пребывая в странном блаженном состоянии, воспринимая себя не как больного, но напротив, как неожиданно выздоровевшего. Вокруг были люди, и он опять, как давно, в старом своем доме, жил среди них в их суете и ежедневном движении-копошении. Окруженный разнообразными звуками и событиями, которых много лет был лишен. Ночь спал он урывками, коротко и беспокойно, но проснувшись в густой темноте, слышал множество живых, забытых теперь людских звуков. Храп, кашель, сонное бормотание, скрип кроватей. То и дело кто-то выходил в туалет, открывалась и закрывалась дверь – мелькал мутный и призрачный огонек света дежурной лампочки из коридора. Три ночи подряд мучился сердечными болями толстый брюзга-коммунист, днем изводивший всех разговорами на идейные темы. Критиковавший всех и всё окружающее. Не было, кажется, ни малейшей детали в этом мире, что устроила бы его полностью. В ночное время он громогласно требовал ничуть не меньше внимания, чем при свете дня. Приходили медсестры, всюду включался свет. Накачивали со знакомым свистом манжету прибора для измерения давления, уговаривали и успокаивали. Ругали. Затем являлись дежурные врачи, и всё повторялось вновь. Приносили капельницу, уколы. Алексей Иванович ждал с нетерпением продолжения. Капризный пациент охал и стонал, поминутно нажимал кнопку вызова, жаловался сестре, что капает медленно, а потом, наоборот, быстрее положенного. К утру все затихало, старик на своей койке в углу затихал с некоторым сожалением, что спектакль окончен. Но засыпал он на этот раз глубоко и по-детски спокойно.
Будила бодрым голосом медсестра: «Градусник, Горбунов! Деда, просыпаемся». Где и кто ещё мог назвать его дедом? Та сестра, что постарше и подобрее, говорила время. «Шесть часов, берем температурку!» Он хватал невпопад воздух, нащупывая гладкую прохладную и влажную палочку термометра. «Куда, вот, вот он! Ставь аккуратно, не урони!» Он с трепетом просовывал градусник за отворот пижамной рубахи, которую ему организовали в отделении, держал, прижимая к тощему боку рукой. Никак нельзя было его выронить! Прислушивался к звукам палаты. Вот звякнуло у соседа, значит, можно вынуть и ему – очень осторожно, не отнимая локтя, опять нащупывал он неверными пальцами правой руки гладкий, но уже теплый градусник и, наткнувшись тыльной стороной ладони на поверхность столешницы, бережно складывал. Один раз все-таки уронил, но по звуку сразу с облегчением понял, что не разбил.
В половине девятого приносили кашу. Юра кормил его с ложки. Первый раз они заспорили с санитаркой, она настаивала, хотела сама, Юра возражал и победил. Горбунову казалось, что он видит эту ложку, дешевую алюминиевую, с зазубриной на плоской ручке, которую потом мыли у раковины и складывали на тумбочку. Его ложку! До следующей еды. Юра кормил осторожно, не торопился, отматывал туалетной бумаги, оказавшейся тут же на тумбочке, и протирал подбородок, наверное, у него дома был маленький ребенок. Аникеев и Чугунов сажали на подушки, поднимали, натягивали простыни, могли и утку подать. «Иваныч, Иваныч! Дед! Чего возишься? На горшок пойдем?» Удивительные, прекрасные люди – думал о них в своей темноте Алексей Иванович. Добрейший Юра, только бы его не выписали. И тут же спохватывался – нет-нет, здоровья ему, пусть идет домой.

Они с Машенькой были последыши, он, Алеша, самый младший, которого уже не ждали. Старшие три брата умерли младенцами задолго до Алеши. Следующие четверо были много старше. Дмитрий – взрослый семейный мужик к рождению Маши. Бориса отправили учиться на инженера в Москву, к родственникам, где он помер от чахотки, не доучившись. Николай и Костя, друг за другом, уже вовсю гуляли с девками и пили водку, когда Алеша ещё бегал в одной рубашке и играл под столом в свои смешные сокровища. Мать оставляла на ночь кашу или щи в чугунке. Ставила на лавку у печки и ещё сверху укутывала вытертым лоскутным одеялком, чтоб не остыла – вернутся и поедят. Они вваливались поздно ночью, сопя и толкаясь, переругиваясь шепотом и глотая смех. Оттого, что хотели они войти незаметно и тихо, шуму, кажется, производилось ещё больше. С человечьим усталым стоном сдувалась поставленная у двери гармонь. Высокий и широкий в плечах, Константин задевал притолоку и бранился. Грохотали узкие щегольские сапоги, никак не хотели сниматься с разбитых за длинный день ног. Что-то падало с вешалки, звякал ковш о ведро с водой, опрокидывался табурет. Потом они быстро ели, сталкиваясь ложками и переговариваясь, то громче – забывшись, то переходя на неслышный почти шепот, после гневного скрипа родительской кровати за стеной. Алеша, переехавший уже тогда из люльки за занавеской на печь, свешивался, проснувшись, и с удовольствием наблюдал веселую ночную возню братьев. Иногда они замечали, что он не спит, тормошили, щекотали, тянули за уши и стаскивали вниз. Он отбивался, уворачивался, отползал глубже к стенке, но было невозможно их перебороть – длинноруких, сильных и пьяных его братьев, кроме того, это было так весело – есть с ними кашу из чугунка ночью большой взрослой ложкой, переглядываясь, фыркая и смеясь от каждого собственного движения и звука. «Глупые рожи!» – 
беззлобно бранилась утром мать, прибирая и подбирая за ними вещи, быстро и ловко приводя в порядок растерзанную за ночь кухню. «Рожи этакие!»
Он не помнил их лиц. Только запах табака, острого пота и сапог, водочного перегара и дыма. У Николая были жесткие усы, за которые можно было дернуть в игре, которые щекотали и кололи шею: «Вот Рыжика съем сейчас!» Костя сажал на спину и катал по кухне, тогда надо было пригибаться низко-низко, чтобы не расшибиться о потолочные балки. Братнина рубаха на спине была горячей и мокрой от пота, под ней перекатывались и сжимались живые твердые мышцы. Он был лучше всех, Константин. Самый смелый, самый сильный, громкий и веселый из семьи.
Он не воевал, работал на железной дороге. Там его и убили, глупо и страшно – проломили голову. Привезли на телеге, на куске окровавленной рогожи, и положили во дворе на траву. Машенька с Алешей боялись выйти, был он неузнаваем и страшен. Весь в черной густой крови, в рваной рубашке. Голову с развороченной скулой и вывернутым страшным глазом сразу покрыли полотенцем. На дворе в полном молчании, как слепые, не встречаясь и не сталкиваясь, а монотонно пошатываясь, ходили мать и молодая жена Константина – Оля. Вся расхристанная, растрепанная, с большим круглым животом, перемазанным его кровью. Алеша и Машенька, трясясь от страха, подползали к открытому окну и выглядывали. Долго смотреть не доставало сил. За затворенными плотно воротами фыркала и переступала лошадь, на которой привезли мертвого. Там собирались люди, много людей. Константина многие тут знали и любили. Товарищи с железки, где он работал, соседи, у которых он играл на гармошке. Раз в неделю он отмывал над тазом мазут и копоть с рук и лица, приглаживал мокрыми ладонями непослушные кудри и, к недовольству беременной Ольги, уходил с гармонью на очередные посиделки. Ни звука из-за ворот не раздавалось, это было страшнее всего. Только хлопало на веревке бельё, и шаркала старыми ботами мать.
За год до этого Алеша с Машенькой также смотрели из окна, только Константин тогда сидел за накрытым столом с Ольгой. Нарядный и красный. Все смеялись, чокались, перекрикивая друг друга. Белье было снято, двор прибран, а веревки свернуты, чтобы все убрались. Тогда все двери и окна были распахнуты, развевались новые белые занавески с Машиными вышивками, играла музыка. Отец, напившись пьяным, не безобразничал, как бывало, а тоже играл на гармони и пробовал на балалайке. Кто ж мог тогда подумать, что на следующее лето все закроют и завесят, а люди, пущенные наконец через ворота во двор, будут тут плакать и выть, и пить тот же самогон, который остался, казалось, со свадьбы? Константин был первым.
За ним последовала Машенька, ангел-Машенька. Её смерть была страшнее всего, горше даже смерти сына многими годами позже. За ней отец, будто угас вслед за дочерью. Разом из ещё работающего мужика стал стариком, поседел весь, и бородой и волосами, со спины его было не узнать. Все тяжелее ходил по дому вечером, после работы ложился в постель, бывало, и поесть у него не было сил. Мать садилась рядом, кормила с ложки как маленького. Уговаривала, предлагая свое скудное угощение: «А холодного молочка? Хлебца? Вот пирожка, ну хоть кусочек, Иван Тимофеич, хоть глоток». Пил водку он редко, напивался и того реже, а тут совсем перестал, просился в церковь, да все ближние позакрывали. Позаколачивали. Одну вовсе разрушили. Оставалась только далеко, куда надо было ехать на лошади или на конке. Не добраться. Раза два мать собирала его в больницу. Строгого, грустного, какого-то чужого будто, молчаливого. С детьми он был строг и суров одинаково, дети его боялись, хоть никого разу пальцем он не тронул, а такого тихого – ещё больше. Умер он на работе, и привезли его также в дом на телеге. Положили на стол. Рассадили окаменевших детей у стены на лавке, пока мать бегала за соседками да за подмогой.
Что же это были за дети? Алексей Иванович не знал и не помнил. Люлька за занавеской никогда не пустовала, на печке воевали из-за одеял, путали валенки зимой. Внуки и племянники, чьи-то родственники, деревенская родня. Кто-то из старших девочек качал люльку, таскал малых на руках, за столом толкались на лавках – не хватало места. А со смерти Константина будто стали они уходить куда-то, пропадать, исчезать. Дом становился ночами пустым и темным. Никто не храпел, не вскрикивал, не возился, как нынче тут в больничной палате, и не вздыхал. Не шептали на печке, не топотали ночью босые пятки через кухню на двор или к бадейке – попить. Не жужжали пружины родительской постели, мама спала тихо и, кажется, совсем не дыша, на спине, уложив вдоль худого, исчезающего под ровным одеялом тела усталые руки. Черная пора горя и слез пошла у Горбуновых.
Ольга умерла родами, и младенца не выходили. Это Алеша узнал позже, а тогда будто и она исчезла тоже, вслед за мужем. Старший брат Дмитрий не вернулся с Первой войны. Писал и перестал. Исчез, и не было никакой возможности узнать, как его не стало. Мать сидела ночами, жгла лампу, читала его письма, шевеля губами. То одно, то другое. Складывала и перемещала их на столе, как карты, будто они могли дать ответ – где? Жена Дмитрия забрала детей и уехала к родным. И не увиделись никогда больше, и стерлись из памяти тоже их лица и имена. Дольше всех в доме пробыл самый скрытный и молчаливый – Николай.

Он оставался у них главным мужчиной в доме, единственным взрослым мужчиной, несмотря на частые отъезды его и работу дотемна. «Вот Николай Иваныч придет, – строжила мать детишек, – он вам задаст!» Приходил он поздно ночью, часто не один, а с другими, с товарищами. И слово «товарищ» тогда стало другим совсем, не просто «друг», 
как в Алешином детстве. Николай заходил всегда первым, оставив гостей во дворе, где они стояли с папиросами, негромко переговариваясь. Ждали. С печки на кухне выгоняли детишек в комнаты, за перегородку. Николай отмахивался от материных щей или каши, специально ему оставленной. Еду «товарищи» приносили с собой. Дверь закрывали плотно, жгли свет иногда до утра, но ни самогону, ни песен не было, только разговоры и разговоры. Иконы и лампадку из переднего угла убрали. Мать не перечила, не плакала, послушно унесла к себе. Стену чисто отскребли и отмыли от многолетней копоти и мух, там стало непривычно чисто и голо. Перегородку в комнате перенесли тоже, и в бывшей просторной родительской спальне теперь помещались только кровать, табурет и комод, на который мать поставила поредевший свой иконостас и маленькую свечечку на отбитом блюдце. И сама она съежилась, сгорбилась, становилась она все тише и незаметнее, голоса не поднимала, хлопотала тихонько с рассвета до ночи, шаркая непослушной правой ногой, которая в холодные дни совсем у неё не слушалась и не сгибалась. Алеша с удивлением заметил, что стал он и выше, и больше её. Большие, богатые мамины волосы теперь легко складывались в маленькую шишечку на затылке под платком. Плечи из полных и крепких стали остренькими, птичьими, а жесткие шершавые ладони с узловатыми искривленными пальцами мог он полностью закрыть своей длинной и крупной граблей. «Отцова кость, длинная, крепкая».
Первый раз мать спрятала Богородицу, когда громили соседнюю улицу с еврейскими лавочками. Не было уже тогда ни отца, ни Константина, ни Машеньки, а детишек каких-то опять целый дом, и всех спустили в погреб. Алексея засунули с ними, чтоб не боялись, и чтобы сам он не удрал, куда не надо. Свечи не дали. Кое-какие пожитки, чугунок с кашей, одеяло – холодно там было, роздали, кому что, а икону, замотанную в платок и холстину поверх, мать сама засунула за пустые бочки из-под солений в углу. Потом, когда все улеглось, опять её вынули, но в передней комнате она уже тогда не висела. Еще до Николаевой «чистки». Мать поставила её у себя в спальне и убирала в шкаф, чуть затопают на крыльце или в окошко стукнут. Боялась – унесут, отнимут. Икона была очень старая, в дорогом окладе, ещё от прабабки доставшаяся. Её потерять было никак нельзя.
За шкаф же Богородицу перевесили, когда брата Николая расстреляли в Москве. Его уж год не было, или больше, мать уже отплакала все слезы и по нему, и по его семейству. Такого, каким он уезжал, – взрослого, строгого, в кожанке с ремнем, – Алексей Иванович не помнил. Помнил того, молодого, растрепанного, глотавшего смех над чугунком с пшенкой. Была ведь у него и жена – серьезная стриженая девушка, которую привел он просто, без всякой свадьбы и гармошки, и товарищи допоздна уже не сидели, а сидели Николай с женой вдвоем за книжками. Потом пошли у них дети – малыши, двое или трое, друг за другом, как по старому укладу. Люлька да кормежка за занавеской, купание в корыте всех по очереди. Хорошее время, последнее это было хорошее время, когда жили все вместе, весело и шумно, хоть и страшно, и скудно. Потом жена Николая с ребятишками отправилась к нему в Москву, где вроде бы уже была и комната, и паек. И не так голодно. Не доехали, пропали. Никаких писем и вестей, будто не было опять никого. А спустя несколько месяцев, зимой, приехал человек неприятный, наголо бритый, но густобровый и большеголовый, как урод из сказки – напугал. Привез вещи – растрескавшийся планшет из сухой грубой кожи на длинном ремне и кожаное пальто на дорогой шерстяной подкладке. Арестовали. Мать испугалась, как же так – вещи. В чём же увели-то его зимой? Холодно без пальто. Можно ли передать чего-нибудь, сейчас посылку соберу. Урод кивал, не глядя матери в лицо, покачивался на лавке за столом. Понятно было всем в комнате, что нет Николая на этом свете, помер, погиб. И страшный человек, который сам только что рассказывал об аресте, все поправлялся, все оговаривался: ходил – ходит, бывает – был. Как о живом уже не говорил о Николае. Не сам ли этот порешил его, а вещи с мертвого раздел да привез? Запомнились Алексею Ивановичу дрожащие руки матери, как она подавала на стол капусту, несколько картошек в большом блюде, которое как будто было этим картошкам велико. И все не могла сесть, суетилась, переставляла посуду на столе, двигала узел с вещами на полу у грязных сапог гостя. Тогда ночью она и спрятала Богородицу окончательно. Перебрали вещи, двигали шкафы и неподъемный дубовый сундук. Угол, всегда отгороженный, в большой спальне разобрали. Прибили икону на заднюю стенку шкафа и задвинули все обратно, и сбоку мать ещё велела приставить досочку, чтобы в глаза не бросалась щель у стенки. С тех пор она и не молилась почти, как раньше, а подолгу стояла перед шкафом, будто решая, что надеть, а сама пришептывала, почти не разжимая губ: «Господи, Господи, помилуй. Помилуй нас грешных…»

Они явились, наконец-то, две родственницы. Вероятно, мифическая благодетельница Фаина Матвеевна действительно знала телефоны и их вызвонила. Очень похожие – полные обе, простенько и дешево одетые, с крашенными кудряшками над выпуклыми лбами и выщипанными в ниточку бровями. Если присмотреться, заметно было, что это мать и дочь. Обе с объемными потертыми сумками, и обе плакали. Та, что постарше – сильнее. Всхлипывала и сморкалась в платочек. Им же вытирала поплывшие черной тушью глаза. Оказалось – поссорились. Горбунов их прогнал.
– Вы бы слышали, доктор, как ругался! Уходите, говорит, я вас не знаю, – всхлипывала старшая.
– Кричит, – вторила младшая, – не знает он, да он не помнит ничего уже, лет-то! Дома, говорит, останусь! Да вы бы видели, что это за дом! Дверь открыта. Грязь, все перемешано, вода еле течет, холодная.
– Да он и не моется.
– Окна все в мухах, на столе засыпано крошками, завалено. И, наверное, мыши.
– Про мышей он ничего не говорил, – Таня пробовала улыбаться, быть вежливой. Куда-то ведь надо было Горбунова девать после выписки. Кто-то его должен был забрать. Но теперь уже казалось – только не эти. В дом престарелых он не захотел. Категорически отказался.
– Помру, говорит, у себя дома. И скоро, говорит, только отстаньте, не трогайте. Представляете, доктор?
– Мы столько лет на очереди, анализы разные. Это такие трудности преодолеть, дождаться, чтобы теперь на попятную! Сколько инстанций обошли, документов собрали.
– Флюорография.
– Там ещё прививки нужны, а где ж их взять? Он в поликлинике-то ни разу не был. Участковая вошла в положение, сделали. Думаете, это всё бесплатно?
– Там хорошее место, воздух, мы съездили. Телевизор. Няня выводит на территорию. Есть врач, вы же ему выпишете таблетки, наверное? Питание. Что он там ест-то у себя, ведь у чужих людей одалживается!
– Мы как раз были во время обеда, все посмотрели. Суп давали, макароны с подливой, кисель. Булки с изюмом. Разве бы мы стали Алексея Ивановича в плохое место. Зачем нам?
– Да, доктор, вы не подумайте, он нам никто, и домишко его не приватизированный. Сломают и, слава богу, забудут. Но жалко, понимаете, живой человек.
– Я понимаю, – Таня понимала, и ещё понимала, как невозможны для её пациента эти булки и кисель в «богадельне», как он сам посетовал Тане утром следующего дня.

– Они добрые, хорошие женщины. Я, правда, их совершенно не помню и не знаю, но вроде когда-то приходили, зовут меня по имени-отчеству. Принесли чего-то, морсу, что ли? Печений. Но в богадельню к старухам я не поеду!
Он опять выпрямился в постели, подобрался. Сидит хорошо и крепко, не качаясь. Бегающие блеклые глаза смотрят прямо на Таню. Она уверена, что он её видит, кажется, что видит четко и подробно. И стыдно, потому что минуту назад она пыталась тоже его уговорить, что надо быть с людьми, надо быть поблизости от медицинской помощи.
– Зачем же? Вы думаете, что я могу поправиться от своего возраста?
– Ну вот что, Алексей Иванович, поправиться нельзя, конечно, но вы и не так больны, так что давайте-ка встанем.
– Встанем… – он взволнован, покраснели только что бледные щеки, – 
что ж… давайте встанем.

Каждый день теперь они обходят по палате целый круг, сначала с помощью Юры, потом вдвоем. Таня держит Горбунова под руку. Он идет осторожно, но с каждым днем все тверже и увереннее. Хватается за спинки кроватей, сам встает. Иногда, придя на обход, она застает старика уже стоящим у койки. Расположение предметов в палате он быстро выучил, конечный пункт ежедневного путешествия – кровать прооперированного Чугунова-Маугли, которому пока нельзя вставать. Даже Горыныч поощряет их упражнения и больше не говорит, что надо в этом возрасте «пребывать в госучреждении, если нет родственников». Его самого, видимо, эта перспектива пугает больше всего. Его собственные дети предпочитают «заложить» папашу в больницу, пока сами отдыхают за границей.
Он весь костяной, жесткий, с длиннющими руками-сучьями, торчащими из рукавов пижамы. Журавлиные ноги бултыхаются в широких брюках. Синяк на боку совсем прошел, Таня безбоязненно обнимает его рукой, хотя будет падать – вряд ли удержит. Он, хоть и худ ужасно, но выше Тани на голову и тяжелее. Шаг, шаг, отдых, покачивание в сторону – тапки велики.
– А учились где, Алексей Иванович?
– В школе учился. Раньше была гимназия, потом в школу переделали. Однокашник мой один, Леонид, не помню фамилии сейчас, замечательный стал художник, в Петербурге учился, но вернулся потом к нам, сюда. Убило его на войне, в самом конце. Я мать его встретил как-то, много позже.
– Вы дружили?
– Дружили? Да не сказать, что близко. Жили недалеко, в классе вместе садились, а так просто играть времени не было. И брат мой Николай там же учился, в той же школе, но уже взрослый, когда с комиссарами стал ходить. Мы как раз из школы, а они туда вечером. Курсы там у них были. Мы виделись тогда редко, он, вроде, сам по себе стал, совсем взрослый мужик, но брат же! Я раз к нему сунулся во дворе, а он как бы и не узнал, в компании был. Стыдно ли стало, или нельзя было ему родню показывать?
– Аккуратно, тут надо повернуть.
– Да-да, я вижу, тут окно, – он улыбается.
– Держитесь за кровать. Вот так, и поворачивайте потихоньку.
– Так, товарищи, тут у меня полотенце свежее, попрошу не хватать руками. И судно под кроватью! Куда?!
– Егорыч, а ты бы прибрал свой горшок подальше, ты ж не лежачий, – 
тут же вступается за деда Юра.
– Должна санитарка прийти. Это её дело, придет полы мыть и выльет.
Таню он раздражает страшно.
– Филимонов, а вы в туалет ходите. Вам можно, мы же все обсудили – туалет и столовая тут недалеко. Залеживаться не надо. Если уж ночью плохо себя чувствуете, тогда…
– Мне было плохо ночью, вы не потрудились спросить у дежурного?
– Я потрудилась, – закипает Таня, – и обход у нас уже был, кардиограмма ваша, как и вчера, нормальная. Ходите в туалет.
– Я бы сходил, – мечтает Маугли.
– А вам сегодня ещё рано.
– Мне-та?

– А работали где, Алексей Иванович?
– Так работал я все там же, – вроде удивлен, почему она не знает, – у типографии. По-разному называли, но в последнее время переплетная мастерская там была.
Это последнее время – лет сорок назад, видимо.
– Так вход в редакцию, прямо от остановки, – каких только там не выпускали изданий, и газеты нескольких видов, еще до революции, и журналы, а мы – с торца в полуподвальчике. Нашу артельку не трогали. Переплет всем нужен – что починить, что заново сложить. И книги старые, знаете, приносили, и даже диссертации. Статьи. Научные работы. Да всё, что душе угодно. Хоть детские рисунки одной книжкой – и такое бывало. Одно время – журналы разбирали на листки, когда что-то в нескольких номерах, а потом их в одно. Бывало, что просили без заголовка.
– А вы читали?
– Читал…
– А интересное что-нибудь приносили? Старинное? Вот тут раковина, не наткнитесь боком опять, левее.
– Вижу-вижу. Я по коже хорошо работал, пока глаза были, мог и под старину. Из музея нашего бывали заказы, на реставрацию – редко, это дело сложное, ответственное. Только глаза меня подвели, рано стали глаза сдавать. А потом оборудование поставили новое, куда мне, я привык своим инструментом работать. До сих пор дома лежит, на столе...
Он замолчал, занервничал. Таня научилась угадывать это его напряжение, если кто-то забывал, что он не видит, или говорил что-то обидное. Горынычу Горбунов никогда не возражал, но всегда так вот замыкался, напряженно замолкал.
– Что, Алексей Иванович?
– Дверь-то. Меня же, когда сюда повезли, Татьяна Александровна, голубушка, дверь-то я не запер! Там теперь же, что у меня… Как же теперь…
– Не беспокойтесь, там родственницы ваши были. Прибрали, заперли. Все нормально.
– Ах, эти… Эти заперли.
– Пойдемте ещё кружок.
– А ключ?
– В нашем сейфе ключ, и деньги, и документы, все вам при выписке отдадим. Не волнуйтесь.
– При выписке…
Второй круг он проходит молча и гораздо хуже – пошатывается, спотыкается, сетует на неудобные тапки, Таня молчит. В начале третьего круга, Горбунов, наконец, успокаивается, тверже ставит ноги, ровнее дышит.
– У меня интересная вещь есть, книжная, вы знаете, Татьяна Александровна, это удивительная история…
Палата ждет историю, Горыныч что-то бухтит о сквозняке и кислом кефире, но на него не обращают внимания. Тане же кажется, что они с Горбуновым здесь одни.
– Принес очень солидный господин книгу на реставрацию. Это было году в двадцать, нет, в тридцать втором ли, где-то так. Господ, конечно, к тому времени всех повывели, но выглядел тот именно как барин. Костюм дорогой, жилет, сорочка с галстуком, ботинки. Портфель очень красивый из мягкой кожи. Я его хорошо разглядел, долго договаривались. Я тогда ещё доучивался, серьезных заказов мне не давали, но в тот момент главный наш мастер запил. И так сложилось, что запил и помер.
– Вот так всегда, – смеется Юра, кивая в сторону Аникеева, – запил и помер.
– И точно, – продолжает Горбунов,– так и было. Вы меня так не держите крепко, Татьяна Александровна, я не убегу.
– Ну а дальше-то что?
– Первый день пришел, попросил мастера. Ну, нет, ушел восвояси. На другой день смотрю – вернулся. Значит, думаю, очень надо. И точно, сговорились с ним. Срочно просил, в подарок, мол, уезжает. Заказ сделал и обещал забрать сам, адреса не дал. И все, верите ли, пропал.
– А что за книга?
– А книга чудесная с картинками, переплет был в коже, с тиснением очень искусным и вставкой из ткани. Посвящение было на форзаце – на немецком языке, я знал немного, но почерк очень красивый и неразборчивый – завитушки разные, росчерки в конце. Только посвящение – 
майнер либер – моей любимой, и подпись – доктор… и фамилия. Все на немецком.
– Смотрите-ка, как мы быстро прошли этот круг, Алексей Иванович! Надо вам самому попробовать, может быть, в ходунках, или даже с палочкой. С тросточкой, а?

Ему и у заказчика показался небольшой немецкий акцент. Ботинки добротные. Он помнил как сейчас эти ботинки, и трость была с резным набалдашником из кости. Только все не удавалось рассмотреть под большой рукой господина – хотелось так его назвать, – что там такое – лошадиная голова или птичья? Книга чуть отсырела и на самом переплете заплесневела, пахла гнилой картошкой и мышами. Видимо, хранилась в погребе, но внутри все было чисто. Господин просил, во что бы то ни стало, сохранить надпись-посвящение, перетянуть, отреставрировать, но не портить и еще красиво упаковать. За неимением старших по званию, Алексей решился работать с книгой сам. И совершил чудо – просушил и очистил, перетянул, заново обрезал и склеил, воссоздал рисунок на обложке. Смастерил и конверт подарочный, как раз по размеру. Ждал. А тот заказчик не пришел. Все сроки вышли – месяц, два, не пришел. Мастера им уже дали другого, в деле он понимал мало, больше напирал на трудовую дисциплину. Бранился, отмечал опоздания. А книга лежала в ящике и прямо изводила. Показывать её, объяснять и оправдываться, что не спросил адреса и даже фамилии, не хотелось, да и боязно было. Так Алексей Иванович взял её себе. Припрятал, но хозяина искал. Да, искал, и не один месяц, а целый год.
– На рынок ходил, думал, может встречу там.
Надеялся, что важный тот заказчик объявится, разыгрывал, как будет с ним говорить, изловчится как-нибудь, чтобы с глазу на глаз. Караулил дверь, вздрагивая каждый раз, когда входил кто-нибудь, но все не те.
– Но ведь тогда пропадали люди, вы знаете?
– А что за книга была, Алексей Иванович?
– Сказки. Вильгельм Гауф. Немецкий писатель. И запомнилась мне она тем, что на обложке спереди в кожу был вделан фрагмент из расшитой ткани с узором. Цветы, птицы, крыши остроконечные, ветки деревьев. Точно как Маша моя вышивала.

На следующий год осенью шел он рынком, без надежды уже, а по обретенной привычке. Высматривал. И на вещевом развале, где торговали всё – и велосипеды, и скатерти, и шубы, утварь всяческую, – увидел он трость с костяной головой лошади вместо набалдашника. Ту самую. Продавала её старая перекупщица и воровка по мелочи, на рынке известная. Покупать добрым людям у неё ничего не стоило – попадешь в неприятности, а то и хуже. С тех пор книгу Алексей Иванович перепрятал поглубже в шкаф, под второе дно, где мать хранила паспорта и деньги, если бывали. И ждать заказчика перестал.
– Устали?
– Да уж, Татьяна Александровна, загулялись сегодня. Посижу.
– Приляжете?
– Нет-нет, посижу, ноги устали.
– Не кружится?
– Ей богу, не стоит беспокоиться.
Маугли спал, остальные ждали продолжения.
– Ну а в милицию вы не пробовали заявить? – не стерпел Горыныч. – 
Так, мол, и так, человек не явился за заказом! Может быть, он уехал, не дождавшись, да мало ли? И трость эта не доказательство. Он мог сам её продать.
– Не мог!
– Да как это не мог!
– И книгу он не мог оставить, правильно, дед. Это семейная какая-нибудь, эта, реликвия. Память.
После войны, лет пятнадцать минуло с того первого раза, уже сын ходил в школу, пришла женщина. Скромная, одета бедненько, пожилая, можно сказать, старая. Но опять – такая дама с брошкой у горла. Принесла другую книгу, точно той в пару. Второй том – слово «цвай» на первом листе и без знания немецкого любой мог разобрать. Вильгельм Гауф – сказки. Те же птицы и цветы в рамке на кожаной обложке, но состояние хуже. И опять – отреставрировать. В сырости лежала, та же плесень, запах, и хуже всего – крысы потрудились. Женщина оформила все, как положено. Тогда Алексей Иванович был за главного, сам всё записал, сам работал. Фамилия женщины не запомнилась, самая обычная, а адрес – Кулибина, 8. Без квартиры. Рядышком с домом, ходьбы минут десять. Начал потихоньку, взялся за дело, отпарил старый клей, страницы снизу пришлось сильно подрезать из-за крыс. А женщина ходила, смотрела, спрашивала, так за разговором он и признался, что есть у него первый, «айнц», том. Сохранился. Это известие на неё произвело просто невероятное впечатление. Чуть не в обморок она повалилась, напугала, плакала и норовила на колени встать. Это, говорит, память последняя об отце, книга очень старинная, видите, тут год 1884? Он ещё тогда был ребенком, а сказки подарены были его отцом беременной жене. Она, стало быть, внучка, единственная осталась наследница. Хотелось спросить про трость, но неловко было, боялся, что снова закричит, заплачет. Она любые деньги обещала и за первую книгу, и за вторую. Насилу он её поднял, усадил и отпоил чаем. Сошлись в цене и сроках, Алексей Иванович был даже рад, наконец-то книга вернется по справедливости к тому, для кого написаны были слова «майнер либер». И тоже не пришла. Сговорились через два дня, он вытащил первый том, полюбовался на красоту узора, да и на свою работу тоже. Запаковал так, чтобы никто не догадался, а она не явилась. И дома восьмого по Кулибина не было, только шестой и сразу десятый, а в адресном столе не было её имени.
– Так вот они у меня с тех пор. И не помню уже, где спрятаны. Любе не дал в свое время продать, хотя бедовали. А может, она не послушала… Но где-то они лежат, я уверен, ждут хозяина. Хотя что? Я же не вижу. Мало ли у меня людей прошло. Может, забрал кто? Те уборщицы из собеса могли порыться без моего ведома. Я, бывает, дремлю днем. Дверь моя – ерунда, кого она остановит…
– Да что вы такое говорите! Разве же там воры работают? Что у вас за фантазии такие? Вы вообще, сдается мне, неадекватно к нашему государству относитесь, а ведь пожилой человек!
– Как знать. Бывало, что и не вор, а соблазн велик. И я взял когда-то…

Юра, кажется, к Горбунову привязался по-настоящему, возит его в туалет на сидячей каталке, «выгуливает» по всему коридору. Вывез даже на улицу, во двор на лифте. «На природу». «Природа» была наполнена бензиновым духом гаража и табачным дымом – конечно, Юра привез его в курилку – ветхую деревянную беседку в больничном дворе, заплеванную, пропитанную табаком, с привинченной по центру урной, наполненной на треть водой, во избежание пожара.
– А ты, дед, не куришь?
Он задумался. Курил, конечно, на войне. Было, потом как-то прошло. И Люба курила папиросы одно время, тогда же. Они были в пайке.
– На-ка вот, подыми…
Чем ближе выписка, тем больше Горбунов нервничает. И Таня нервничает. Алексей Иванович тренируется, шаг, поворот, еще шаг. Палату он выучил прилично, уверенно сам доходит до окна, открывает дверь и даже выходит в коридор до сестринского поста – недалеко, хотя туалет ещё недостижим. Два раза заглядывала Евгения Сергеевна. Приводила невропатолога, ещё снимали кардиограмму. Брали кровь. Все хорошо. И отлично, считает заведующая, что никто за это время в палате не умер, неудобно помирать при Горбунове девятьсот десятого года рождения. Маугли идет на поправку, Горыныча вот-вот заберут. Самый тяжелый, Аникеев, и тот улучшил свои показатели.
– Я так понимаю, скоро мне домой, Татьяна Александровна? – Таня смущается, не решалась сама заговорить об этом.
– Мне бы только научиться ваш коридор проходить, хочется самому до лифта дойти, а то все Юра, благодетель мой, как с ребенком малым возится, катает меня. И ноги-то слушаются, а вот голова, бывает, шумит, будто дождь идет где-то, и кружится, если долго не ложиться.
Разговор о «богадельне» больше не поднимали, слезливые родственницы приходили ещё раз, и ещё. Помирились. Приносили творог и бульон и в один голос обещали, что вызовут такси и доставят старика по своему адресу в целости. Наготовят еды, холодильник уже включили, отмыли. Заплатили соседке, и даже вперед.
– Ну что вы, Алексей Иванович, вы у нас хоть куда. Мы вас до лифта довезем, проводим.
– Я сам должен.
– Ну хорошо, сам. Да вам теперь и танцевать можно. Станцуете со мной? Что вы умеете, Алексей Иванович? Вальс, кадриль?
Он неловко обнимает Таню за плечи, вдруг гладит по волосам, трогает короткую косичку, которую она теперь каждый день заплетает.
– Что ж, можно и кадриль…
Как раз на свадьбу Константина были танцы, плясали во дворе под гармонь и балалайку. Жених во главе стола переживал – не то, не так! Ему бы дали, самому. А гостям все было весело и складно. Площадку перед крыльцом специально накануне вычистили и вымели, заперли кур-безобразниц, которые норовили вечно забраться на крыльцо и в палисадник, и даже на подоконник взлетали. Дети ели угощение на кухне, потом высыпали во двор, но Маша не могла, поэтому они с Алешей остались в комнате и на танцы смотрели из окна. Отплясывали, кто во что горазд, братья и приятели, взрослая родня не отставала. Кружились соседские барышни и сестры невесты. Вдруг встала мать и отец за ней, вышли в круг и пошли под руку, да так, что все расступились. Мать румяная, в новом платье с оборкой по подолу, в синем платке с кистями на плечах. Чуть пьяная, веселая, но с припухшими от слез глазами. И отец улыбался, вел её легко, просто, обнимая крепко, но ласково рукой за талию. Так бы и отпечатать их где-то в памяти, чтобы можно было по первому требованию вытащить: вот они, родители мои – отец, мама. Веселая, красивая, живая.
Самое страшное, он её не помнил. И не знал, какой она была молодою. Застал уже усталой и пожилой, а позже старой, измученной горем, уходом детей, нуждой. Он не мог вспомнить теперь ни её болезни, ни смерти. Пытался тут, в больнице, когда просыпался среди густейшего ночного мрака, обрести снова её родное, любимейшее из всех лиц. Но не вспоминалось, стерлось и расплылось, и даже во сне он не мог увидеть его подробно. Немолодое, с широкими скулами, высокий лоб в морщинах, глубоко запавшие глаза. Мутный размытый слезами образ-лик. Один раз только он проснулся вдруг с ощущением счастья, глубокого, детского. Тепла и покоя. Будто он снова за занавеской в том старом углу с люлькою, от которой остался теперь крюк, намертво вделанный в крепкую балку. Он уже большой мальчик, но мать все ещё кормит его грудью перед сном. Он только встал с горшка, который теперь сдвинут в сторону, мама готовит его, обмывает в тазике, обтирает. «Давай, Алешенька, ручки подними, вот так, рубашку-то замызгал всю. Где же это ты бегал, сыночек? Какие дела-то поделывал, а?» Голос у матери напевный, будто она поет уже ему колыбельную, баюкает, сейчас возьмет на руки. Теплые, теплые её руки, теплая рубашка на груди, сейчас она распустит завязки, устроит его удобно, большого, ножки свесятся. Алеша сонный совсем, вялый, усталый за длинный день беготни и игр, сытый, но в ожидании этого последнего счастливейшего перед засыпанием мига, ещё крепится, не дает закрыться глазам, вдыхает эту жаркую, сладкую, склонившуюся над ним радость. Заглядывает вдруг отец за занавеску, гудит густым голосом, грохает сапогами.
«Куда, Иван Тимофеич, тут все у нас расставлено, горшок-то не задень! Погоди же, мы поедим. Разуйся пока».
Отец слушается её, а как же! Разувается поспешно, ставит свои гремучие сапожищи осторожно где-то снаружи. Настроение у него хорошее, игривое, день удачный, он подходит ближе, тоже наклоняется к Алеше, положив матери руку на плечо, поглаживает. Его борода и усы густо пахнут табаком:
«Это в кого же он у тебя, Дашка, рыжий такой. А?»
«А он не рыжий, Иван Тимофеич. Он золотой. Ну, засыпай, Алеша. Люли-люли-люленьки, полетели гуленьки, сели рядом у ворот, где Алеша живет. А-а...»

Год спустя на Танином дежурстве умер бомж в алкогольной коме. Не старый, но страхолюдный, с гангреной стопы и неизвестной бутылкой в кармане. «Отравление суррогатами алкоголя». Отправляли труп на судебную медицину утром следующего дня. Таня торопилась поскорее все оформить, склеить историю. Тюбик клея на посту в приемнике закончился, наверх к себе подниматься Тане было некогда. Она обшарила все ящики двух сестринских столов, набитые бумагами, пачками из-под сигарет, забытыми стетоскопами, подписанными и бесхозными, старыми телефонными книжками, карандашиками, стертыми до размеров мизинца, ручками без стержней и так далее. Нашелся и клей под засохшей крышкой, а в самом дальнем углу нижнего ящика, где Таня обнаружила «ПВА», лежали ножницы. Тонкие острые лезвия, потемневшие от времени. Изящные колечки под тонкую руку, украшенные завитушками-капельками по внутреннему контуру. На одном из колечек снаружи закругленная и отшлифованная рогулька – для удобства пальцев. Такой же узор окружал болтик, скрепляющий ножки. Ножнички удобно и ловко легли в ладонь, будто были сделаны специально для Тани. Так хорошо ими было стричь ногти, подпарывать плотную машинную строчку, обрезать хвостик нитки после штопки. Выпавшие из кармана ветхого пиджака тут, в приемнике, брошенные в ящик, умышленно ли, или просто – чтоб не валялись. Потерянные ножницы старика Горбунова.

– Вы знаете, Татьяна Александровна, мама часто шила по ночам. Я помню этот стук машины, как состав по рельсам. Или штопала, она могла очень аккуратно зашить, незаметно. Раньше мы хорошо жили, крепко. Но бывало, что приходилось на заказ шить, зарабатывать. Она могла и рубахи, платья, и пальто. А соседкам всегда за так помогала кроить. И все ночью, днем-то и так хватало работы. Я проснусь, бывало: мама, мама, это что? Она лампу занавешивала, чтобы нам не мешать, маленьким. Иногда такие казались тени, страшные, и знал, что это она там, за занавеской шьет, а боязно…

«Это я, я, Алешенька, спи.

Люли-люли-люленьки,
Серенькие гуленьки… 
Ты мой родной… ты мой золотой…»

Ножницы Таня взяла себе.

Евгений ОБУХОВ

Родился в 1954 году в Московской области. Окончил Московский пищевой институт, работал инженером, служил в армии в Заполярье. С начала 1980-х годов – в журналистике. Работал спецкором журнала «Крокодил», зав. отделом юмора «Литературной газеты», главным редактором журнала «Аншлаг». С 2005 года – главный редактор журнала для коллекционеров «Филателия».
Автор десяти личных сборников (шесть прозы, три стихов и сборника пьес), участник томов «Антологии сатиры и юмора ХХ века», двухтомной антологии «Книга любви». Автор ряда книг по филателии, в том числе – Государственных каталогов знаков почтовой оплаты.
Член Союза писателей России. Лауреат премий «Литературной газеты», «Крокодила», «Московского комсомольца» и др.
Живёт в подмосковном Дедовске.

ПЕРЕВОЗ

– Эй, там, заснули, что ли?
Голос донёсся с другого берега, смешавшись с плотным шорохом камышей, будто кто-то включил заезженную патефонную пластинку.
Лодочник чуть наклонился вперёд, положил широкие огрубевшие ладони на бёдра, приготовившись пружинисто встать с лавки. Женщина, хлопотавшая у плиты, убавила огонь под кастрюлей, попыталась развязать фартук, но запуталась в узлах и, дёрнув в сердцах, суетливо стянула его через голову. Скомкав, кинула тряпицу куда-то назад-вбок на пузатые газовые баллоны, поправила волосы и затеребила воротник платья, не зная, чем ещё себя занять на те несколько секунд, пока идут сборы.
– Ребятки, папаня уезжает!
Отец раскатал выше колен приспущенные резиновые сапоги и, шагнув к двери, попал на третью от порога половицу, основательно качнув её ногой:
– Скрипит как не знаю что… Вернусь вот, будет время – надо заменить.
– Да уж… Если время-то найдётся.
– Жалко, сейчас не дали телевизор доглядеть… Засрочнело им там, как будто не успеют, ездят и ездят… Никогда толком не дадут!
– Ну, так уж вот оно… – жена пожала плечами. – Что ж тебе, тысячу лет привыкать, что именно так-то? Дело есть дело.
Помедлив в раздумчивости, он выбрал взглядом из двух пар и, взвесив на руке, принял от стены к плечу связанные жёлтым кожаным ремешком вёсла. Дети подбежали. Меньшие – мальчик и девочка – обхватили его ноги, уткнувшись носами в пахнущие речными водорослями, табаком и хлебными крошками карманы куртки. Старший тоже обнял, чуть притянув отца за плечи, и уткнулся виском в его щёку. При этом он всё-таки косился на экран, наполовину загороженный отцовским затылком, надеясь хоть так посмотреть до конца любимую рекламу про зубную пасту.
Лодочник шершаво гладил детей по спинам, нежно приговаривая:
– Пшено, во посыпалось, пшено-то!.. Ну, давай уж и ты до кучи!
Женщина, дождавшись очереди, всхлипнула на вздохе и беззащитно прижалась сбоку, влажно задышала в ухо.
– Ну, ладно, ладно, отходите от меня, вёслами бы не задеть.
Он выбрался из объятий и, пятясь, вышел. Ещё раз оглянулся у самой воды. Дорожка от мостков вела вверх, в березняк, и потом в такую даль, которую он, привязанный постоянными делами к реке, совсем не знал. А другая маленькая тропиночка вилась вправо по берегу к его дому. Ну хотя какой это дом – так, мазанка в три окошка, весёленькая, белёная, с красной железной крышей и большой спутниковой тарелкой над карнизом. Сарай, туалет, а за ним прямо среди налезающей сорной травы пять грядок с зеленью, облупленный щит с залитыми дождём давнишними инструкциями в целлофане и пенопластовым спасательным кругом. Круг был настолько твёрдый и тяжёлый, что лодочник, если выпадало спокойно покурить на лавочке, с ухмылкой воображал, что вот, допустим, тонет кто в реке, что вот кидают тому круг и, к примеру, попадают спасаемому точно по балде… Представив это, он фыркал. Итог ему был ясен, говоря словами умного дядьки из телеящика: «фени таляко медиа»! Догадываясь, что импортное слово «медиа» как-то связано с информацией, он прикидывал, что сие выражение по отношению к дальнейшей судьбе воображаемого тонущего совершенно справедливо означает «и ни слуху, и ни духу».
Хотя, зачем фантазировать – кто будет тонуть в этой-то реке!..
Ну, значит – мазанка… Женщина стояла на крыльце, бодрилась, стараясь казаться не такой уж печальной и потерянной. А дети махали ладошками в окна, между тем озираясь на мерцающий в дальнем углу экран.
Подняв руку, он махнул всем своим на прощанье и, гремя цепью, стал отвязывать лодку. Трое с гитарой и сумками на том берегу, увидев его, быстро допили разлитую в пластмассовые стаканчики водку, встали с травы, принялись отряхиваться и распределять поклажу по трясущимся непослушным рукам.
Чтобы отвлечься от мыслей о расставании с домом, лодочник обычно считал гребки. Иногда выходило двадцать четыре, иногда – двадцать пять. Сидя спиной к другому берегу, он подсознательно чувствовал, каким веслом прибавить, каким слегка приглушить – вот и сейчас, ни разу не обернувшись на приближающийся берег, попал впритирочку к мосткам. Погрузкой руководил, не вставая, уцепившись ладонями за край причала. И хотя все переправлялись, само собой понятно, по первому разу, люди обычно угадывали, кому куда садиться и как положить вещи, сколько заплатить.
Потом лодочник вывел потяжелевшую посудину на широкую воду, отталкиваясь от дощатых мостков двумя руками, снова взял и расправил, как крылья, мокрые вёсла…
Через несколько минут, получив с этих заработанные мятые десятки и поддавшись на уговоры принять сто грамм за счастливое окончание переправы, он поднялся по тропиночке, бросил вёсла в траву и вошёл в дом. Лица он никогда не запоминал – трудно запоминать-то, если из года в год все в чём-то одинаковы, и незачем запоминать, если видишь пассажиров только один раз. Да и осторожная напряжённость, с которой те погружались в лодку, была каждый раз похожей, также незапоминающейся. Вот только разливали и предлагали все по-разному, на это его контингент были мастера!..
– А вот и я…
– Ой, папка наш вернулся!
Жена вспыхнула от радости и кинулась на шею целоваться. Подбежали дети, затеребили его мокрую одежду.
– Обед-то как, готов?
– Ой! Вот я дурёха: ты как давеча уехал, я газ-то и забыла прибавить. Ну сядь, отдохни, скоро сварится… А от тебя опять ведь пахнет…
– Фу, придумаешь же… Откуда пахнуть – вот деньги возьми, все тут, людей перевёз и вот он я!
– Будто я не чую. Ещё отговаривается…
– Не знаю, чего сочинила… Может, со вчера ещё немного не выветрилось?
– Что ж я, не разберу – со вчера или не со вчера?! Обещал ведь!
– Ты чего привязалась?! Из дома уйти нельзя – дуреешь враз. Ты чего при детях взвилась?!..
– Ага, значит, одурела я тут без него! Вот и найди себе другую, умную! В Летово вон съездий, там тебя до сих пор ждут поди, обождались все…
– Тьфу!
Он сел, тяжело и упрямо протащив колени в узкое пространство между лавкой и ножкой стола. Сахарница и ваза с букетом иван-чая многообещающе закачались.
– Отодвинь стол-то, не догадаешься!
– И так хорошо пролезло. Сынок, звук там прибавь…
Показывали любимую рекламу про набитую дуру, которая в отличие от всего остального человечества до сих пор не дотюмкала, что блузка с помощью порошка всё-таки может стать белоснежно-белой. Он с готовностью засмеялся над глупой бабой, сразу забыв лёгкую перепалку с супругой. Женщина тоже враз отмякла, улыбнулась, покосившись на мужа, и настолько вдохновенно зашуровала над плитой, что её острые локотки так и замелькали на фоне кастрюль и банок.
– Алё, гараж! – Пьяненький залихватский голос донёсся с дальнего берега. – Командир, слышь? Перекинь!
Лодочник вздохнул, отодвинул от себя стол, раскатисто загромыхавший по половицам, тяжело встал. Возле двери он остановился, задумчиво глядя на прислонённую к стене пару вёсел.
– Ну, ты чего, совсем уж? – жена положила ложку на крышку кастрюли и всплеснула руками, по-своему поняв заторможенность мужа. – Сам же первую пару вёсел на берег бросил, а теперь стоишь, соображаешь, куда дел!
– Вот спрашивали тебя, вёсла! Я, может, рекламу хочу дослушать! Сколько ж, интересно, деньжищ на это у них там уходит, а?.. Ну, в общем, ладно, осторожнее тут…
– Ребята, папаня уезжает! И не поел даже ничего!
В восклицании жены проявились нотки растерянности и незащищённости. Дети, получив команду, подбежали и повисли. Он потрепал их по макушкам, вытянулся и достал губами до жинкиной щеки:
– Ну, пока-пока, потом перекушу… И куда эти все спешат – вода у них в курдюке не держится, берёзка в заду загорелась: давай, скорее им, давай!.. Ладно, пошёл я – вы тут это, ну…
Недошлифовав свою мысль до логического завершения, он помахал рукой телевизору и вышел. В этот раз на двадцать пятом гребке понял, что немного не попал к причалу – лодка с разгону ударилась носом в торец, оставив в деревяшке мокрую вмятину. Он сердито замельтешил вёслами, выправляя, и стыдливо покосился на свой берег – не смотрят ли в окна.
Вмятин на торце причала было много – старых, потемневших от влаги, и свежих, весёленьких.
Чуть не опрокинув лодку, эти разместились и сразу стали рыться в пластиковых пакетах, внутри которых шуршало и глухо булькало. При том пассажиры ободряюще вскидывали подбородки и подмигивали, мол, сейчас будет фокус, которого никто не ожидает. Тот, который с кривым синюшным лицом после какой-то утренней страшной аварии, стал раздавать разнокалиберные фаянсовые бокалы с неотмытым чайным налётом внутри.
– Суши, командир, вёслы. У нас, у казаков, как положено: отъехали – отходная, потом стременная, потом забугорная! Ых!
Лодку закружило и ласково понесло по течению.
Когда кончилось в первом пластиковом пакете, много времени прошло, никто не считал. Лодочник огляделся – они были уже на другом участке реки, где работал брат его, он всё девчонок перевозил – сплошь разноцветных, накрашенных, шебутных, с лихорадочным наркотическим блеском в глазах.
«Брата давно не видел, так уж ладно, по гостям некогда шастать… Да и моя узнает, как далеко занесло – приревнует, не поверит, что к брательнику», – хмыкнул он, вставляя вёсла в уключины.
– Вот что, пока хватит разливать – гребу к берегу, и там пешком обратно. А лодку я потом против течения пустую пригоню.
– Слышь, командир, а чего обратно – может, тут вот напрямки?..
– Нет, вам надо там, у меня на участке, – упёрся он, соблюдая инструкцию.
И они пошли вдоль берега по шуршащей осоке, кое-где перепрыгивая заболоченные низины и вспугивая с травы перламутровых стрекоз.
Тот, который после аварии, достал бутылку и всё прикладывался на ходу из горла, немного расплёскивая к неудовольствию других попутчиков.
Лодочник шёл последним и всё пытался понять, сколько ж прошло времени. Сготовила женщина обед или нет. И выросли ли дети…
Он привык к этой обыденности, давно работал на реке. И вечные старожилы к нему привыкли, звали по свойски Харошей, или ласкательно – Харонушка… А за что уважали – не поймёшь, работа-то самая незамысловатая и простая. Перевозил он людей с того берега на этот. Только так. Обратно никто из них, разумеется, никогда не возвращался.

БУХТА РАДОСТИ

Брынкины жили на зависть многим: не беспокоились о копейке на чёрный день. У них была постоянная работа: муж числился в туристической фирме бабой, а жена мужиком. Знакомые поначалу подтрунивали, но Костя в ответ флегматично сплевывал налипшие на губу крошки табака, цыркал под ноги слюной сквозь щербину в зубах и издавал укоризненное мычание:
– Ы-ы-ы! Дураки простые! Лучше на бабском окладе в фирме, чем как вы с пособием на улице!
И собеседники затыкались, тем более что пиво и коктейли энергетические в ближнем баре лопали как раз за Костин счёт.
Да чего там рассуждать, всем известно, как в этой стране бывает. В туристическую фирму Костю порекомендовал сосед-приятель, назвавшийся по его просьбе (за бутылку настоящего коньяка) товарищем детства и заявивший шефу, что знает Брынкина лет тридцать с большим гаком. Сам этот сосед-приятель имел выходы на фирму через тестя, занимавшего высокий пост предкомитета по подсчету ущерба от приватизации. В общем, из десятков безработных кандидатов выбрали Костю Брынкина. Но в тот раз вакансия была лишь на должность бабы. А он не стал кочевряжиться: зарплата та же, как «на мужике», приличная, работа фактически мужицкая, так есть ли разница, что на бумаге написано.
Спустя время, когда Костя проявил себя и получил право предлагать на работу в фирму собственных родных, для супруги Брынкина нашлась ставка мужика. Переписывать их контракты в соответствии с полом начальство во избежание бюрократизации не пожелало. А с начальством, если не хочешь в нынешних условиях остаться без работы, лучше не спорить.
Вдобавок, по наблюдениям сослуживцев, в иных ситуациях супруги на удивление соответствовали бумажным должностям. К примеру, глядя, как неохотно и неуклюже Костя Брынкин месит тесто, жена его Лялька вздыхала, обращаясь к деду Тимофею, имевшему за выслугу полуторный оклад на должности деда:
– Ну, ты гля, ты гля, что делаит-то! Рази это мужик – тесто провернуть не могёт, будто обессилел! Руки-крюки, прости господи!
Костя же морщился, наблюдая, как супружница с придыханием кромсает колуном сучкастые дубовые поленья:
– Рази эт баба?! Ужас что, а не баба!
Дела в фирме шли вполне сносно, временами даже лучше, чем у конкурентов. А однажды Костина рекламная фотография (в ушанке и с растрёпанной бородой) все праздники красовалась в витрине главного офиса на 42-й авеню. Хотя и геморроя в работе (в смысле надоевших хуже горькой редьки и никак не решаемых производственных проблем) тоже хватало.
Например, только привыкли Костя и Лялька к одной избе на высоком берегу, обжились, рыбные места узнали, как взяли их да и перевели в другую. А это на сто миль ниже по реке. Конечно, домина попался красовитый, старинный (что в фирме почётно и, главное, перспективно), но по-северному огромный, двухэтажный: поди-ка его прибери-протопи! Хотя, зря не скажешь: плёс и бухта в кустарях на новом месте приметные, гляди, радуйся.
С кошкой морока. Взяли и сократили им должность кошки. Брынкин, как узнал, выругался в рамках утверждённого лексикона и с досады поддел сапогом, шуганул в угол сеней новую корзину, ведро с водой опрокинул. В самом деле: о чём думают там, в кабинетах! А ну как возжелают туристы причалить и сойти на берег, осмотреть именно эту русскую деревню? А там тебе в избе кошки нету.
Ну, даже если и не причалить. Шлёпает, к примеру, старинный тот отреставрированный пароход мимо, турики эти все у борта в шортах-шляпочках с видеокамерами. Тут им деревенька на берегу, сидят у воды на лавочке мужик-баба, отдыхают, на реку глядят, всё как в старину. А никакая кошка под ногами не трётся. И сразу не тот пейзаж. Разве можно, нашли на чем экономить!
Опять же с браконьером полный затык. Прислали в браконьеры из центрального офиса блатного. Не в смысле уголовника, а от генерального директора шурина. Того б с такой ленью и надменностью на должность деревенского алкоголика, еще куда ни шло. У шурина этого, судя по замашкам, получилось бы. Браконьер же работа элитная, первой категории. Но если устроен кто по блату, тут уж все остальные сиди, помалкивай.
Вот деду Тимофею за него и приходится отдуваться: самому сети ставить, самому ценную рыбу (выписали с Аляски по семьдесят долларов десяток) в мотню загонять. В общем, за себя и за того парня. А дальше? Каково в дедовы-то годы от рыбнадзора для потехи пароходных туристов на веслах да с простреленным мотором улепетывать?
Пробовал жаловаться, просил прибавку за внеплановую работу да за перестрелку – пригрозили уволить, не копай, дескать, под шурина. Дед Тимофей и смирился. Только вечерами, когда следовало по-соседски собираться на берегу с Брынкиными, со Стёпкой (что на должности пса), с Матрёной (старухой-молодухой) и варить на костре в закопчённом чугунке картофель с укропом (да так много, чтобы всем проплывающим до слюнок чуялось), лишь тогда дед Тимофей ерепенился. И, вскочив с травы, влажной от росы, грозил огням приближающегося, но далекого еще парохода:
– Вот не пойду сегодня заместо вашего хлюста браконьерить, будете знать!
Но Брынкин наливал деду обязательные по смете сто грамм под картошечку, тот выпивал, морщась почему-то до, а не после, мягчел, свистом зазывал Степку в лодку и с пол-оборота заводил очередной новый мотор.
Да в общем-то и правда: с чего бузить? Работа, конечно, непростая. Но, во-первых, скажи спасибо, что она есть; а во-вторых, сутки через шестеро. Где ещё такую найдешь! Раз в неделю аэробус доставлял вахту в зону развёртывания, оттуда разъезжались на автобусах, распределившись по речным участкам и по деревням, заново наспех обживаться и ждать пароход сверху или снизу. Супершоссе шло вдоль реки, повторяя её излучины, и потому проложено было очень рационально. Слева оставались земли для промышленного использования, а справа миля-полмили лесов с редкими, специально сохранёнными в изначальном виде, деревеньками на берегах. То же и с другой стороны реки. Для создания заповедного антуража всего этого хватало.
Днём раньше по местам разъезжались рабочие, трудившиеся на фирме рабочими. Они проверяли и, если требовалось, расшатывали, кособочили старинные почерневшие срубы, чтобы с реки выглядели натурально. Перекрывали крыши ржавым дырявым железом. Один дом в неделю на маршруте для достоверности, как и случалось от бомжей в прошлом-то веке, сжигали. В огородах, наоборот, всё приводили в порядок, высаживали грядки спелых овощей и прочей зелени взамен увядших с той недели. Заливали в колодцы свежую воду, заправляли родники, проверяли в них охладительно-фильтровальные агрегаты. Особенно гордились на фирме решением проблемы с крупным рогатым скотом. По пути на переработку коров просто выпускали на эти сутки на луга к реке. И буренки, привыкшие к никелированным кормораздатчикам и панельным корпусам, попросту обалдевали и так таращились на природу и проходящий пароход, что приводили впечатлительных туристов в полный восторг. А как иначе в счастливой стране?..

*  *  *

…Под утро была пристань. Мальчик проснулся, когда уже причалили. Пароход, привалившись к дебаркадеру, еще не успокоился и, нажимая, плющил висящие на цепях шины. А те, поддаваясь, как будто корчили рожицы, показывая свои кривые резиновые ухмылки. Из-под палубы прорывался вкусный пар, окрашенный рассветом в розовину.
Пристань пахла сложенными в пирамиду на берегу смолистыми бочками с селёдкой, а ещё горой влажных берёзовых дров поодаль, укрытыми брезентом мешками с воблой на помосте, лошадьми и просто рекой – ивовой, тинистой, рыбной и немножко, от судоходства, мазутной.
Борта парохода и дебаркадера, как стрелки тарелочных весов, ещё не успокоились, не уравновесились, а матросы уже скинули сходни, и по ним сразу забегала команда в синих робах, вытаскивая из трюма и сбрасывая к дверям склада мешки. Тяжёлые ботинки грохотали и слегка скользили по прыщавому, в точках от сварки, железу палубы, и это немного напоминало виденный в кино танец Чарли Чаплина.
Не разбудив своих, мальчик выскользнул из каюты, натянув костюмчик и нашмыгнув на ноги дырчатые сандалии. Пристроившись между двумя дяденьками с мешками, проник на берег.
– Эй-ей-ей! – заулыбались те, сбросив груз у склада и отдуваясь. – Почему порожняком!? Гляди, Тимоха, назад не пустим!
Ежась от утренней прохлады, тот побежал вдоль кромки воды, оглядываясь на свои следы на песке. За складами на чурбаке уже сидел небритый загорелый рыболов. Он поставил удочку в рогулинку и сделал знак: «Тс-с-с!» Мальчик остановился. Рыболов полуобернулся назад, откинул полотенце и налил из банки молока в алюминиевую кружку. Потом кивнул и одновременно моргнул обоими чуть припухшими глазами, мол, давай, угощайся!
Молоко было вечерним, холодным, но не знобящим.
Малец напился, постоял немного и, вернув кружку, взобрался на крутизну, повернул к пристани. Опасливо обходя стреноженную лошадь, он наткнулся на куст смородины. С обрыва солнце уже виднелось 
почти всё, отчего ягоды сделались рубиново-прозрачными. Набрав ягод в панамку и перемазав ее соком, он остался безмятежен, не обеспокоившись возможной взбучкой, и уселся на бухту промасленного каната, вдыхая его копченый запах. Река на восходе текла гладким полотном, чуть тронутым кое-где всплесками рыбы. И казалось, что это берега мчатся вверх мимо неподвижной глади.
Было слышно, как далеко в городке грохочет по булыжной мостовой, спеша к пароходу, телега и возница зло-сонно погоняет лошадь: «Ё-ё-ё! Н-ну, у меня!» Мужик в кепке и в мятом сером костюме с заправленными в сапоги брюками мялся возле сходен, порываясь проскользнуть на пароход. Он пропускал встречных грузчиков и каждого спрашивал:
– Ребяты, буфет… Как у вас буфет? Уже? Ребяты, работает уже? Буфет?..

*  *  *

…В этот раз Брынкиным сбросили с вертолета сено. И когда пароход гуднул вдали, милях в десяти, они принялись метать копну. Степка бегал вокруг и лаял, Матрена с дедом Тимофеем как бы помогали, сгребая.
Почти закончили, когда пароход прошел мимо. С палуб махали руками, снимали копну на стерео-видео и кричали что-то радостное. Брынкин с остальными побросали вилы-грабли, как положено по инструкции, тоже махали руками и кричали, да так громко, что дамы в лонгшезах просыпались и выглядывали на берег полуголые.
– Шабаш, – сказал Костя, проводив пароход заторможенным взглядом. – Конец смены.
И направился к избе. Лялька поплелась за ним. Оба были не в настроении. Накануне он в очередной раз обратился на фирму, чтобы, «учитывая многолетнюю и безупречную», утвердили бы им на двоих ещё ставку ребенка. Но в фирме, упомянув какие-то временные трудности, опять отказали.
Лишь сообщили, что в конце сезона рассмотрят вопрос о кошке.

ПРИЛЁТ ВЕРТОЛЁТА

Володя Рыжий привстал с ящика и, насколько позволял тулуп с поднятым воротником, повертел головой, оглядывая горизонт. Было непонятно, где кончается озеро и где начинается небо, – эту дымчатую одноцветность не разграничивала даже тоненькая полоска какого-нибудь берега. Он потянулся, зевнул, отгрёб в сторону огромным прорезиненным валенком кучку замёрзшей в неестественных изгибах рыбы и громко затопал ногами:
– А теплеет к обеду!
– Тепло, из носа потекло! – беззлобно отозвался здоровяк с редким для нынешних времён именем Серафим. На него даже тулупа подходящего размера не находилось – жена распорола имевшийся и вшила в бока дополнительные шкурки лисьим мехом наружу, отчего Серафим издалека напоминал подвыпившим друзьям Чебурашку с растопыренными ушами или постаревшего и погрузневшего Бэтмена, расправившего свою побитую молью одёжку. Не отвлекаясь от лунки, Серафим переложил удочку из одной руки в другую, сдёрнул зубами рукавицу, порылся за пазухой, достал чуть помятую сигаретину и зажигалку. Потом он выплюнул на колени рукавицу и, сунув курево в рот, задымил.
– Ты, Рыжий, полегче там топочи – лёд проломишь.
За последние сутки он повторял эту фразу много раз. Володя молча сел и стал менять мормышку, цапая леску озябшими раскрасневшимися пальцами.
– А вдруг и правда проломится? Да и расколется?– спросил как можно более беззаботным тоном Милованов, надеясь, что с ним сейчас будут спорить и опровергать его глупое предположение. Но Серафим охотно согласился:
– Может. Запросто может – сколько таких случаев было.
– Как – сколько случаев было?! – помертвел Милованов, и ему стало жарко. Он обречённо оглядел льдину, медленно и придирчиво, от своего края до противоположного: сидел он у самой кромки и со вчерашнего неудачного вечера лунок не сверлил – ловил прямо так, свесив леску со льдины в чистую воду. Милованов размотал и кинул на лёд шарф, ослабил воротничок байковой рубашки. – И как же, Фима, это всё… ну, типа случалось-то?
– Как оно? Да кто ж эти подробности записывал… Ах ты, стервец… Ага, есть! Ещё попался – окушок!.. Как, говоришь, оно? Теперь уж многим из таких не до подробностей, многие уж ничего никому не расскажут!
– Почему не расска-а… А-а…
На бледном с ярко-красным сопливым носом и припухшими красными глазами лице Милованова проявились испуг и понимание. Рот его непроизвольно приобрёл форму округлого прямоугольника, как у актрис в голливудских фильмах, когда те собираются заплакать, губы задрожали, на глаза навернулись слёзы:
– Но ведь нас найдут, найдут же, да?
– Тьфу! – Володя Рыжий с удовольствием плюнул на приманку и спустил её в лунку. – На рыбаков, которые на катерах, надежды мало – не сезон ещё. Сами к какому-нибудь берегу прибьёмся. – Да?! Ты думаешь?!
– Точно. Ветер вон какой – лёд-то гоняет! Или размельтешит нас, едрит его в скарлатину, или на берег-то всё-таки вынесет.
– Ой, хорошо бы вынес-то.
– А чего тебе? Вода вон чистая кругом, харчей у нас дня на три – хлеб, колбаса… Вот, правда, водки мало: если пить – не напиваться, а по бутылке на рыло для сугреву, – то всего-то недели на полторы запас…
– На полторы? А как же на работу?!.. У-ой-й!
– Заткнись, не ной. Самим страшно! – басовито распорядился Серафим и отбросил окурок в сторону, на самый край дрейфующего ледяного островка. Аккуратно, чтобы не столкнуть и не опрокинуть, он нашарил сзади-сбоку раскладной стаканчик с остывшей водкой, выплеснул содержимое в рот и блаженно почмокал, почти не морщась:
– Хорошо-то как! Воздух-то! Ты дыши, дыши! Не вопи – не услышат!
– У-ой-й!..
– Слышь, Рыжий, а правда – неплохо бы сейчас обедик-то? Борща охота.
– А то.
– Моя-то небось вчера к вечеру наварила. А нас нет.
– У-ой-й!..
– Да не вопи ты, рыбу распугаешь… Теперь моя небось ещё утром заявила; или мужики, которые там у берега на «жигуле»-то были, сами в МЧС позвонили.
– Небось, – Володя Рыжий высунул длинный нос из амбразуры и почесал щёку о край жёсткого воротника. – Нет, я так прикидываю, колбасы на три дня не хватит. До завтра от силы.
– А ты не жри зазря – пей и всё.
– Ну, если так…
– Любит она меня, – Серафим осклабился. – Раньше-то я всё сомневался, ревновал как не знаю кто. А чего – баба молодая, красивая. Детей не завели, не вышло. Вот она и позволяла себе – там цветочки примет, тут с кем-то пообедать в ресторан сходит, здесь ещё с кем-то по улице под ручку пройдётся. Мужики-то так и липли, чтоб им, заразам, все желания отбило! Она мне в те годы мозги-то пудрила: «Ничего нет! Всё это по-дружески! Один ты у меня! А серьёзно ничего ни с кем!» А я мучился, чуть не бросил её в прострации… Вот, значит. А как-то раз летом купались, она со дна камешек достала – плоский такой ракушечник, с дырочками. А дырочки на глазки и ротик похожи. Так она встала на песке, к груди его прижала и тютюхает, будто мальца новорожденного. Я плавал неподалёку, видел – лицо у неё такое было…Ну такое, прям… Очень, значит, маленького хотелось – а бог не дал нам. Так что, мужики, – на меня такая нежность накатила, я чуть не разревелся там в воде. И, конечно, все шалости ей простил сразу. Чего уж… А сейчас-то годы прошли, я и сам твёрдо знаю: действительно любит одного меня. Так что, это к гадалке не ходи: весь город теперь на ноги подняла!
– Хорошо рассказал, – одобрил Володя Рыжий.
– Ага. Трогательно, – согласился Милованов и хлюпнул носом.
– Трогательно. Словно на исповеди, будто перед смёртушкой…
– У-ой-й!.. Что вы всё – то один, то другой!? Жилы тянете! Неохота тонуть-то! Говорил вам: давайте лодку надувную положим, а вы – водки, лучше водки! А может, всё-таки, повезёт?
– Как сложится, я же сказал…
Они помолчали. Володя Рыжий закашлялся, бросил дежурную шутку: «Проклятые рудники!», снова встал, уперев ладони в коленки:
– Старость – не радость, бубёнтыть! Затекли ноги-то. Надо здоровье поправить.
Тяжело ступая по припорошённому льду, он достал из рюкзака бутылку водки, с треском отвинтил крышку, вцепившись в неё зубами и вращая саму стеклянную тару. Потом налил в стакан Серафиму и себе с Миловановым, которому – не поленился, отнёс порцию на место.
– Спасибо.
– Не на чем. Ну, давайте, ребята, примем! – Володя Рыжий подумал и добавил: – Не чокаясь!
– Уо-о-ой!!!
– Под руку не вопи, пьём же…
Ветер переменился, волны стали биться о другой край льдины.
– Видите, мужики, чего творит? Опять на большую воду несёт!.. А мы, как говорится, живём не тужим, родине служим!
Серафим добавил:
– Сегодня одной, завтра другой.
Все натужно посмеялись.
И тут вдалеке послышался шум.
– Слышь, кто-нибудь? Летит, что ль?
Володя Рыжий сдвинул шапку, прислушался:
– Ага! Точно летит. Сейчас определим.
Все трое вскочили, послушали ещё.
– Приближается.
– Да нет, в сторону.
– Я тебе говорю – приближается. Вон же, вон – видишь, точка?
– Да где ты разглядел. Придумал. Зоркий Сокол нашёлся… Нет, погоди – кажется, и я вижу. Да, точно. Сюда летит.
– Мужики, вер-то-лёт!!
– Быстро, быстро давай!
Но все и так без команды засуетились, похватали и снесли в центр рыбацкие ящики, собрали туда же в одну кучу рыбу и все валяющиеся на льду тёмные предметы, а пустые бутылки спихнули в воду. Подбежали к вещам сами, достали из сумки белое полотнище, сшитое из двух простыней, и накрылись, замерли.
Большая металлическая стрекоза с яркой раскраской МЧС оглушительно громко прострекотала неподалёку от дрейфующего в тёмных волнах куска льдины размером с танцплощадку. Но и на этом ледяном островке сверху опять не было видно никаких следов пропавших рыбаков.
Вертолёт улетел. Мужики зашевелились, вылезли из-под простыни, аккуратно свернули маскировку и разбрелись к лункам.
Милованов засучил рукав, встал на колени и, окунув руку в холодную воду, пощупал толщину льда:
– А вот если бы летом, когда градусов тридцать, – она бы, наверное, не меньше, чем полдня таяла бы…
– Да, летом бы хорошо. Летом тут то и дело катера ходят. Живо бы обнаружили, и растаять бы не успело…
– Ну, хватит фантазировать. Глядишь, повезёт – прибьёт к берегу-то, – Серафим недобро зыркнул в ту сторону, куда улетел вертолёт. – А то, понимаешь, нашли дураков! На той неделе ребят с авторемонтного тоже унесло, так они не уследили – вертолёт их и снял со льдины-то. И что вы думаете: сорок тысяч за спасение и за одну посадку слупили!
– Сорок тысяч?!
– Ну. Это ж если на нормальное бухло перевести – четыреста бутылок считай что коту под хвост!
– Ну!
– Точно! Нашли дураков! – Милованов сунул задубевшую ладонь за пазуху и нервно засмеялся.

Я ХОТЕЛ ИМ КИНО ПОКАЗАТЬ

Ломали весело, как у нас это всегда бывает.
Рано утром собрались в саду вокруг сучковатого чурбака, на давнем срезе которого выпукло проступали белёсые годовые кольца. На эту столешницу поместились бутылка, четвертинка и купленные в сельпо на сдачу две безвкусных помидорины, а также горстка соли на обрывке газеты, буханка серого хлеба местной выпечки. Ну и замызганные разнокалиберные пластиковые стаканчики, разумеется. Ещё было полколяски краковской колбасы, загодя порубленной перочинным ножом и потому похожей на побеждённого змия в исполнении скульптора Церетели.
Накануне Анна, как только выгнала корову, полила огород и садовый травостой из шланга. Поэтому Валентин теперь направился к грядкам по мокрой траве, высоко поднимая ноги в старых калошах. Он выбрал и сорвал четыре пупырчатых, с остатками жёлтых цветков, огурца. Вернувшись к застолью, нагнулся, повозил, зажав в кулаке, этот урожай туда-сюда по влажной зелени и обтёр каждый огурчик об гаражные мазутные штаны.
Разлили сразу и поровну, чтобы не оттягивать начало работы. Зажевав, Витёк Золотов сходил к старому дому и, прижав к животу, принёс для себя четыре печных кирпича. Сковырнул мыском кроссовки бугорок, установил на землю кирпичи ровным столбиком и сел на них.
– Ноги не казённые… Дай-ка, Валя, твою.
Он закурил, и с прищуром, будто прицеливаясь во что-то, выпустил дым прямо вперёд тугой струёй.
– А я ведь на той неделе мешок самосада выбросил.
– На кой?
– Ну как, Володя, на кой… – он обернулся к старшему из Юдаевых, – 
полтора года он у меня на печке пролежал, чую, уже не того. А в Лукине Сморчков мне и говорит: ты его, мол, ароматизируй. Мы тогда с ним выпили маненько, я пришёл и сразу хренак! флакон одеколона на табак-то. Ну, подсушил, закурил – чуть кишки не вывернуло!
– Дурак-то простой! – засмеялся младший из Юдаевых, Валентин.
– Ну. Я потом Сморчкова встретил, морду, говорю, что ль, тебе набить? А он щерится: ты б ещё свиного навоза туда, если своих мозгов нету. Надо ж было душицы сушёной добавить, вишнёвую кору в мясорубке промолоть или папирос свежих пачки две в самосад этот распотрошить, я так делаю, сам ты не дотюмкал? Обскорблял, гад.
Мы посмеялись, а Витёк спросил с заботливым выражением на загорелой обветренной физиономии:
– Валя, ещё-то будем?
– Давай дело сперва, а то с чердака-то упадёшь. Полсруба раскатаем, и в обед сбегает кто-нить. Женька вон самый молодой.
Я кивнул.
И мы пошли ломать старый юдаевский дом.
*  *  *

Купили его после войны уже столетним. Лиственничные брёвна в срубе лежали плотно, увесисто. На места всех высверленных сучков были забиты круглые затычки. И дед, дедока, рассказывал, что эти пробки для того, чтоб сучки в реке не загнили. Говорил, будто в том ещё веке, совсем давно, дом плавал по Оке и по Волге, брёвна были корпусом большой баржи. И от воды лиственница только набирала прочности.
В самом начале шестидесятых я уже научился читать. Сени, сохраняя от непогоды, огибали старинный сруб буквой Г, по правую руку их дощатые стены все были уклеены страшными плакатами. Мой дядя Саша, член парткома совхоза, разжился ими где-то на семинаре по гражданской обороне. Плакаты живописали последствия атомного взрыва – 
оранжево-серый гриб клубился в лиловом пространстве. Люди с одинаковыми искажёнными от ужаса лицами на отдельных картинках бежали, тщетно загораживались от разрыва, прятались в подвалах. Очень беспокоило то, что в соответствии с концепцией наглядных пособий любые деревянные стены почти не защищали от радиации, спасал лишь толстенный слой бетона, а лучше свинца, каковых в деревне отродясь не бывало. На отдельном плакате изображались травмы, ожоги, слепота и разные стадии лучевой болезни. Насмотревшись и начитавшись всего этого, я, встревоженный и беззащитный, поскорее выскакивал из сумрачных сеней на яркое солнце, распугивая на бегу копошащихся у калитки глупых кур, совсем не подозревавших о периоде полураспада урана.
На песочке у прозрачной речки Мурки, что журчала почти под окнами дома, а лучше на берегах озера и Оки, ужас растворялся, уходил, и будущее снова виделось безоблачным.

*  *  *

– Эй, чего растопырился, принимай!
Володька из избы двумя расставленными ладонями распахнул скрипнувшие оконные рамы и принялся выкладывать на подоконник пыльные закопчённые кирпичи от разваленной печки.
С утра разделились на две бригады. Мы с двоюродным братом выволокли из избы в сад остатки мебели, после чего принялись перетаскивать ценные вековые кирпичи в штабель возле тесового, необходимого всем и каждому, кособокого строеньица с пропиленным в дверке сердечком.
А другой двоюродный, Валентин, вместе с соседом Витьком Золотовым орудовали наверху. Они ещё вчера, пока я был на рыбалке, содрали с просевшей крыши листы железа и побросали их с шелестом и грохотом в заросли крапивы.
Теперь орудовали пилой и топором, сокрушая стропила. Из-за их возни с потолка в приговорённую избу сыпались труха и пыль. Володькины мелкие кудри а-ля Анжела Дэвис от этого приобрели седоватый оттенок, но он давно смирился и уже не стряхивал это крошево. А лишь часто и сердито моргал, когда ниспадала очередная пыльная волна.
– Как ты там сказал-то: чего тут брать?
Мужики наверху уселись на край, спустив ноги и стуча пятками по чёрно-коричневому срубу. Закурили и засмеялись, вспомнив рассказанный мной анекдот про то самое строеньице с сердечком на дверке. Дело, значит, такое. Стоит на полгоры сортир без двери, там угнездился мужик, делает своё дело. А внизу по дороге идёт соседка: «Петрович, охальник, что ж ты творишь-то? Хоть бы дверь навесил!» Тот привстал, придерживая штаны, удивлённо покрутил головой: «Дверь? А чего тут брать-то!»
Володька тоже захихикал. Я поставил ногу на сгнившую завалинку, забрал с подоконника последние пять кирпичей и, стараясь не выказывать напряжения, понёс эти двадцать кило, придерживая верхний кирпич оцарапанным подбородком. Створки непроизвольно захлопнулись, брат изнутри мягко надавил на них растопыренными ладонями, и окно вновь распахнулось.

*  *  *

1 июня 1965 года в 11 часов 40 минут мне купили кинокамеру. Узкоплёночный «Спорт» произвёл фурор в обществе сверстников. Уже входило в моду ношение по улице орущих на всю катушку «вег» и «спидол», но это было совсем иное. Камера, хоть и стоила всего двадцатку, была настоящей.
Она стрекотала, тянула плёнку «2х8», бобину в конце съёмки следовало перевернуть и переставить, и камера прогоняла её другим краем к объективу, а после проявки в лаборатории 16-миллиметровую плёнку разрезали пополам по всей длине, получалось два фильма в восемь миллиметров шириной. Если удавалось угадать диафрагму, получались вполне качественные кадры.
Некоторое время родители копили мне на кинопроектор и в итоге приобрели «Луч», тоже самый дешёвый в стране: цена его равнялась всего лишь стоимости ходовой кинокамеры «Кварц» – семидесяти рублям. Когда я выходил со своим «Спортом» на улицу, пацаны с завистью следовали по пятам и просили дать подержать и разрешить нажать на кнопочку.
Затык получался с батарейками. Плоские дефицитные элементы были непредсказуемы, как политика тогдашнего Китая. Одно произведение отечественной энергетики могло геройски обслужить две, а то и три катушки плёнки, а следующее сдохнуть в первую же минуту. Я с остервенением извлекал прямоугольную штуку из кинокамеры, лизал для проверки электроды (те щекотали и кислили язык), впихивал батарейку обратно и пальцем прокручивал моторчик, стремясь запустить его. В итоге жизнь научила выпрашивать у мамы раз в два месяца сразу рубль и закупать на него восемь коварных батареек про запас.
В то же лето я привёз свою кинокамеру в Высокие Поляны. Снимал всё подряд, особенно экзотических по городским понятиям овец, гусей, коров и петухов. Попадали в поле зрения видоискателя и люди. Наконец, дошло до эпохалки. Мы с другом Женьком выкрали у моей бабки-бабоки простыню, взяли на дворе косу-литовку и отправились снимать фильм ужасов «Призрак Высокополянского кладбища». Привлекли ещё приезжих братовьёв Коляныча с Саньком и местного нашего приятеля Колю Колотунова, давно опередившего всех нас городских по части курева и приобщения к спиртному. Понятно, что белая простыня и коса предназначались вершившему возмездие и шагавшему по надгробиям Призраку, а всё остальное снималось в натуральном антураже: якобы поиски клада среди могил, якобы драки за него с беготнёй по погосту и раскачиванием крестов… Безобразие, в общем.
Вечером бабока засекла моё возвращение с киносессии. Я как раз решил заснять на остатки плёнки пышную клумбу с георгинами перед домом. Сам себе скомандовал «Мотор!», и тут бабушка в доме перестала орудовать ухватом перед печкой, подошла к окну и, расставив ладошки, тихо распахнула его створки. Глядя поверх георгинов, она выговаривала мне, употребляя образные выражения «шеломя», «скирдоша» и «лётует весь день, собак гоняет». А я снимал.
По осени плёнки проявили. Я смотал «Призрака…» на отдельную новенькую бобину, написал Женьку в город Жданов и Колянычу с Саньком в Горьковскую область восторженные рецензии на киношедевр, а Коле Колотунову в деревню ничего не написал: тот всегда уходил в подполье до следующего нашего летнего сбора и не отвечал на письма. Хвостик плёнки с бабокой я не знал, куда деть. Он был короткий. Я до лучших времён однажды склеил его в кольцо и заправил в свой «Луч». Бабка, появившись на белой крашеной двери, куда проецировалось изображение, подходила к окну и, растопырив ладошки, распахивала его створки…
Бабка подходила к окну и, растопырив ладошки, распахивала его створки…
Бабка подходила к окну и, растопырив ладошки, распахивала его створки…
На беззвучной плёнке стало видно, что она ругает меня, а сама едва сдерживает улыбку.

*  *  *

Дело шло к концу. Я как самый молодой вновь добавил до требуемой суммы и сбегал в ларёк в третий раз. Будь где-нибудь в городском гастрономе продавщица знакомая, она бы непременно одёрнула: «Что-то вы, ребята, зачастили!..»
В деревне же каждая прикупленная поллитра вызывала понимание снующей перед прилавком Татьяны и всё большую зависть покорно сидящих на лавочке перед сельпо мужиков.
Мы с Валентином, Володькой и Витьком Золотовым опять собрались вокруг садового пенька. Потом я рассказал им, что в старину, когда строили дом, непременно клали под нижний венец серебряный рубль на счастье.
Тема возбудила. Заговорили о богатстве, о том, сколько может стоить такой рубль сейчас. Я просветил подельников насчёт разной нумизматической ценности той или иной монеты, и Валька рассудил, что тут в деревне серебряные рубли были редкостью, следовательно, в сруб должны были заложить именно редкую монету. Витёк Золотов добавил, что народ здесь испокон обретался не жлобистый, значит, можно рассчитывать и на золотой червонец, а почему нет?!.
Здоровенные брёвна выносили вчетвером и складывали, покряхтывая и матерясь, у забора поближе к речке. Перед последним венцом вдумчиво покурили, выжидая, чтобы не спугнуть удачу. Но в итоге никаких драгоценностей в срубе не оказалось.
Валька пошерудил калошей в обнажившейся трухе и перегное, и буркнул: «Я же говорил, ни хрена тут нету». Хотя ничего подобного он не говорил. А Витёк Золотов догадался: «Верняк, что было. Только, наверное, до войны сруб перебирали и всё нашли до нас». На том и порешили.
*  *  *

В конце шестидесятых я привёз в деревню кинопроектор и плёнки.
В те годы гражданская авиация полностью оправдывала своё название: самолёты летали в райцентры и крупные сёла, садились прямо на лугах. Столичный аэропорт «Быково» своей заметной провинциальностью и наличием множества чуть растерянных и небогато одетых пассажиров мог сравниться разве что с таким же толкучим и суетливым московским Казанским вокзалом.
Я ехал с чемоданом, заправленным, как у многих, в цветной чехол с рядом крупных пуговиц. В другой руке тащил коробку с кинопроектором, перевязанную бельевой верёвкой. Да ещё двумя пальцами цепко держал спиннинг.
Молодой пилот, выглядевший немногим старше меня, выполнял на рейсе обязанности и стюарда, и контролёра, и «чего спросят извольте». Он подсадил меня в «кукурузник», подтолкнув снизу чемодан и направив в дверцу отклонившееся вбок удилище.
– А это чо такое? Тушёнку, что ль, везёшь?
– Не-е… Это кино в деревню, проектор в коробке.
– Ну, – лётчик, кажется, не очень врубился, что за кино, однако на всякий случай посоветовал: –Ты держи его, не разбей.
Через полтора часа, пересчитав все воздушные ямы, самолёт приземлился в Касимове. Пассажиры оставили под лавками переполненные гигиенические пакеты и, выгрузившись, разбрелись по лётному полю, выискивая кто тень, кто лужайку почище.
Вскоре звонкий металлический голос, одинаковый во всех аэропортах, объявил посадку на Высокие Поляны.
Проблемы возникли с козой. Её везла от своей касимовской родни незнакомая мне полянская бабка и даже купила два билета по рублю себе и ей. Только после бабкиных клятвенных обещаний, что за пятнадцать минут полёта умница-козочка ничего такого на пол не наделает, животное затолкали на борт. И в самом деле, коза молча стояла в проходе, во время кренов сноровисто переступала копытами по прыщавому металлическому полу и злобно поглядывала на пассажиров, которых опять мутило и тошнило.
Вскоре перелетели Оку, сверху прозрачную до самого дна, и через пару минут четырёхкрылое чудо запрыгало по луговым кочкам на краю деревни.
В первый же вечер я собрал родню на сеанс. Смотрели «Призрака…», обижая меня невниманием – в самые, по моему разумению, кульминационные моменты, когда вся шобла азартно рубилась за невидимый клад, тётя Люся, например, говорила:
– Гляньте, у Ланиных могилки-то заросли, Шурока не ходит, что ль, совсем?
Оживлялись, когда видели на белой стене русской печки себя или других полянских. И всё равно укоряли:
– Ну вот что ты, Женька, нас наснимал страшных таких? Надо ж было одеться, причесаться!
– Ничего вы не понимаете, это правда жизни.
Зато в соседнем Лукине, куда мы с Женьком оттащили проектор и собрали всю молодёжь, показ произвёл фурор. «Призрака…» крутили три раза. Столько же – свежий шедевр предыдущих каникул «Мистер Вудсон в Высоких Полянах». Через три десятка лет похожий сюжет, но не с Женьком в главной роли и не в антураже деревенских амбаров, а с реальными жертвами и в городском варианте, разыграли с башнями-близнецами.
Вот только бабушку в окошке я никому в то лето показать не смог: маленький кусок плёнки был забыт дома на тумбочке во время тщательных и, казалось бы, продуманных сборов в деревню.

*  *  *

Тогда, давным уже давно, первым умер совсем пацаном Колянычев младший брат Санёк, говорили, что облучился в армии. Потом сам Коляныч в своей захолустной Выксе отравился палёной водкой. А может, просто слишком сильно перебрал хорошей, качественной.
Потом подошла очередь стариков.
Когда принесли телеграмму из Высоких Полян, мама прочитала, опустилась на диванный валик и беззащитно зарыдала. Я вот этого совсем не понимал. То есть осознавал, что потеря, что горе, но реветь-то зачем? Бабушке ж было не двадцать лет, как вон Саньку. По молодым рыдать это понятно. А бабоке тогда было столько, сколько мне нынешнему, может быть, исполнится только через четверть века. Бабушка пожила. И уход её был ожидаемым.
Так, наверное, любой командир на войне рассуждал о безвозвратных потерях, не имея права и времени оплакивать лично каждого… Так вот мудро и здорово рассуждал и я сам с собой тогда, лет сорок назад…

*  *  *

Прогнали стадо. Природа отходила от дневной жары, как от обморока. На месте бывшего старого дома коричневел посреди сада рыхлый прямоугольник.
Я скинул и бросил в траву рукавицы, устало опрокинулся на кучу осколков, отсортированных утром от годных для хозяйства кирпичей. Из-за множества мелких рёбер и выступов лежать спиной было неудобно, но и встать сил уже не оставалось.
Я огляделся: кучу осколков мы свалили аккурат в том месте, где в стене дома раньше было окно, которое бабушка когда-то, подойдя от печки, мягко распахнула растопыренными ладошками… Я опёрся на локти, приподнял голову и тихо заплакал. Валька подошёл, присел рядом в траву, широко разметав ноги в драных, пузырястых на коленках шароварах, протянул мне надорванную сбоку пачку «Примы» с высунувшейся сигаретой.
– Ну, капец, сделали, – удовлетворённо проговорил он. Мы помолчали, я вытер слёзы грязным пальцем. Валентин посмотрел на меня и закурил сам.
– Много выпил, – сказал он чуть погодя.
– Да, – ответил я.

Поэзия

Геннадий ЁМКИН

Родился в 1961 году в Сарове Горьковской области. Окончил Лукояновское физкультурное педагогическое училище и Арзамасский педагогический институт. Воевал в Афганистане. Преподавал в школе, работал инструктором по спорту, лаборантом, техником, инженером, кочегаром, дворником, таксистом, плиточником.  Был частным предпринимателем. 
Автор четырёх поэтических сборников, публикаций во многих изданиях России, а также Казахстана, Болгарии, Беларуси, Германии. Лауреат премий журнала «Русское Эхо», Нижегородской писательской организации за лучшую поэтическую книгу 2014 года.
Член Союза писателей России. Живёт в Сарове. 

ДАЙ МНЕ, ГОСПОДИ, СЛОВО...

Журавлиное

Татьяне

Над равниною серою, тусклою
Протянулись и тают вдали,
Словно песня протяжная русская,
Мои птицы, мои журавли.

Я не знаю, не знаю, не знаю,
Для чего я им что-то кричу,
Почему вместе с ними рыдаю,
Почему я за ними лечу!

В это небо, холодное, рваное
До того, что и жизни не жаль.
Журавлиное светлое странное
Прозвучало и кануло вдаль.

Над погостами, избами, липами,
Растворяясь в туманной дали,
Осенив мою родину кликами,
Пролетели мои журавли.

Но, смирившись со всеми потерями
До того, что и жизни не жаль,
Отчего же смотрю я потерянно
На покинутый птицами край?

Оттого ли, что всё неизбежное
Принимая, покорный судьбе,
Журавлиное светлое нежное,
Уходя, я оставлю тебе…

*  *  *

Дай мне, Господи, Слово
Всех времён и сторон,
Что ложится в основу,
Словно в колокол звон.

Сокровенным помилуй
Из Небесной Горсти –
Дай мне, Господи, силу –
В Слове силу нести.

Чтобы, слыша то Слово,
Зашептались века:
– Слышишь, брат, из какого
Донеслось далека…

*  *  *

                      Есть между днём и ночью тихий час…
Владимир Костров

Есть между днём и ночью тихий час –
Волнующий, торжественный и синий.
Когда размыты грани чётких линий,
Когда по краю дальнему, лучась,

Багровый шар, за тучами скользя,
Погаснет. И луга вздохнут прохладой.
И ангел, словно божию лампаду,
Зажжет звезду, покой благословя.

Есть между днём и ночью тихий час,
Когда на синем, бархатном, мерцая,
Горит звезда. Прислушайся, родная!
Ты слышишь? Ангел молится за нас.

*  *  *

Ночь тиха. 
Сияньем дивным блещут
Звёзды все и месяц молодой.
Я иду с прекраснейшей из женщин,
Под своей счастливейшей звездой.

Мы молчим. 
Взволновано дыханье.
Разговора потерялась нить.
Хорошо, что звёзды на свиданье
За неловких могут говорить.

О любви не сказано, не спето
Ни полслова. Но рука в руке
Мы идём, и постигаем это –                      
Говорить на звёздном языке.

*  *  *

Ещё ни жёлтого листа,
Ни паутины серебристой
Прохладный ветер у виска
Не пронесёт.
Но полдень чистый
Настолько, что уже вот-вот,
Вглядись, и ты увидишь это –
Птенец окрепший унесёт
На крыльях звон и краски лета.

Тишайший  полдень. 
Хрупкий свет.
Лишь георгины жарко дышат,
И ласточкам вздыхают вслед,
И осени дыханье слышат.

*  *  *

Сентябрь.
Не сильные, грибные
Дожди идут об эту пору.
Редеют кроны проливные,
Еще притягивая взоры.
Сквозь тучи,
Хрупок каждый, тонок,
Пробьются редкие лучи.
И, как застенчивый ребёнок,
Природа мудрая молчит.

И мне молчанье станет в счёт.
Оно сродни молитве в храме.
А то, что по щекам течёт, –
Не объясняется словами.
Учусь молчанию листа.
Внимаю таинству долины,
Где вспыхнул каждый куст рябины
Библейской раною Христа.

*  *  *

Огородик за слепенькой хатой.
Речка бродит в сухом камыше.
Лес простуженный. Луг кочковатый.
А поди – прикипело к душе.

Из последних, по стылой воде
Жёлтый лист проплывает медлительно.
Знаю, больше не будет нигде
Так покойно, светло, так пронзительно.

А казалось бы – речка да лес,
Куличок на излучине вроде бы…
Свет неярких осенних небес…
Отними – не останется Родины.

Пётр Злобин

Говорят – пошли грибы.
Да такой пошли волною, 
Хоть иди на них войною,
Хоть лопатой их греби!
	
…Закурил Петро неспешно
И закашлялся в кулак:
– За грибами бы – конешно…
Да без ног, оно – никак…
К новой жизни приспособлен.
Никого-то не винит.
Третий год уж Пётр Злобин
Есть военный инвалид.

Утром – глядь, а гриб стоит
Во дворе:
– Здорово, Петя!
Вот и видит инвалид
Жизнь в хорошем самом свете.
Взять вчера: зайчишка ловкий,
Шустрый заскочил, чуть свет,
И не то чтоб за морковкой – 
Передать Петру «привет».

Третий год Петруха Злобин
Беломорит на крыльце,
Но приветлив, а не злобен,
С тихим светом на лице
Улыбается природе
И не просит у судьбы.
Оттого к нему и ходят
В гости звери и грибы.

Печать

                                      Анатолию Аврутину

Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет…
Александр Блок

Приходит вечер северный и долгий,
И безнадёжный, как собаки вой,
Которой быть назначено собой – 
Бродягой тощей, а не сильным волком.

Наступит ночь, фонарь зажжёт постылый.     
Ещё один. А дальше пустота…
И ты заснёшь, уверен, что унылый
Начнётся дождь вот-вот и навсегда.

В такие ночи, чаще на рассвете,
Когда часы и память смотрят вспять,
Приходят сны о вечности и смерти,
И ставят на лице твоём печать.

А утром, боль баюкая под сердцем,
Ты вспомнишь вечер, ночи маяту,
И побоишься в зеркало смотреться,
Боясь увидеть просто пустоту.

Начнётся день, других уже ничтожней,
С финалом, ясно видимым в конце.
Замкнётся круг. И глубже, и тревожней      
Проступит вечность на твоём лице.               

Письмо другу

Вячеславу Лютому

Мой милый друг! К тебе мои слова
Из захолустья, где столетья дышат,
Цветут цветы, растёт себе трава,
И неба край зарёю алой вышит.
Ты знаешь,
Здесь, вдали от суеты,
Живу, ничем не бедствуя, не маясь.
В душе слова простые, как цветы,
Растут, всему земному откликаясь.
Вот так и жить…
И мимо вся молва – 
Что миром правят сила, злоба, зависть.
Не верю!
И мои встают слова,
С небесным и земным перекликаясь,
Здесь, словом, мир легко объединим.
Ему равны и вечность, и мгновенье.
Здесь отмолил надолго Серафим
Моей душе покой и поклоненье
Родным местам.
У берега иного
Мне не пропеть. 
А тихо неспроста
Всегда пою – молитвенны места…
И тихое всегда доходней к Богу.

Я от того пишу тебе подробней,                       
Что слово мне дано взамен всего…                    
А чувствуя, что рядом Преподобный,              
Всегда прошу за друга своего.                               
Ответишь ли?
А может, вовсе  – снова
Возьмёшь да и объявишься в местах,
Где мы с тобою чествовали СЛОВО.
Ну, дай-то Бог!
Мой Лютый Вячеслав!

Эдуард КОРКОТЯН

Нейробиолог, писатель, переводчик с армянского и иврита. Родился в Армении в 1964 году. Окончил Ереванский госуниверситет по специальности иммунология, учился в аспирантуре. Работал в Институте физиологии им. Л. Орбели, в лаборатории Центральной нервной системы. Защитил докторскую диссертацию. С 1993 года живёт в Израиле, работает в Институте им. Вейцмана в Реховоте.

ЛЕЧУ И, МОЖЕТ БЫТЬ, НЕ ВЕРНУСЬ...

Древнеримская элегия

Я – древнеримский простак, прожил никчемную жизнь. 
Ел чужой хлеб и чужие грехи искупал.
Сам же был чист, потому что, какой это грех, 
некую Леду обнять, пока муж ее спал?
 
Много открытий всяческих я совершал,
вроде того, что горячим недолго язык обварить
или что в рыбе есть сердце, или что смерть далека,
и только после открыл, что уже ничего не открыть.
 
Был я в тоске, но и это тоска не моя.
Это всё лай серебристого пса на луну.
Это полёт замерзающего воробья.
Это всё ложе. Я к ложу податливо льну.
 
Выше себя не взлетишь. Ниже травы не падёшь.
Ближе теперь никого. Дальше – окно из слюды.
Было в дожди, и накрапывал, стало быть, дождь. 
Шёл по следам, но ничьи это были следы.
 
Сердце – цилиндр и куб. Глаз – пирамида и шар.
Жизнь возвращалась к концу. Главное  – тихо текла.
Вот и теперь мне сбивают откуда-то взявшийся жар:
Боги решили сполна расплатиться по части тепла.  

Интермеццо

Орган безудержно звучит,
сжигая  звуки,
пускай он лучше замолчит,
захлопнет люки;
сперва, как чунями, корьём
смятенья шаркал,
на полувыдранном своём
шептал и харкал,
затем презрением живым
меха рычали,
и скрежетаньем жерновым,
и льдом печали;
касторка мира – суета –
струилась мимо…
Ходи в хиджабе, красота,
ты нестерпима.
Как ты порочна и слаба, 
пересыхая,
как тряпка тёплая у лба
полусухая,
в одной простынке на плечо,
в пустой палате –
тебе то хватит, то ещё,
ещё и хватит…
Возвышенно и невпопад,
впопад и мимо,
к финалу, без пути назад,
невозвратимо,
в подчеркнутую звоном хорд
колонку сметы….
Итог ужасен даже под
аплодисменты.  

Слова

Жизнь состоит из слов, которыми движет страх
Того, что исчезнет их значение в складках губ,
Поскольку во всем, что есть, и кроме того в глазах
Нельзя не увидеть блеск начищенных медных труб. 

И может быть, потому над ртами клубится пар,
Летит хоть куда-нибудь, бессмысленно торопясь, 
Покуда так зрим полет слов в воздухе, и январь
Возносит их к небесам, а далее – долу – в грязь. 

И может быть, потому так хочется их сказать,
Как будто поцеловать у самой двери  – и пусть
Летят, чтобы все, что есть, и кроме того глаза
Смогли прочитать: Лечу и, может быть, не вернусь.  

Там

Я пишу, потому что а что же ещё предпринять?
Досчитаться до трёх, спеть скворцом, умереть от простуды?
Вот и масло ушло. Прометеюшка, братец, огня!
Засвети хоть свечу. А обедать я нынче не буду. 
Я не стану обедать, уж лучше ещё попишу,
неизвестно о чём, о возвышенной доле мальчонки,
для которого Никта подвесила в хате вожжу
и обедать не шла, поклевав человечьей печёнки. 
Или я поскачу по пустым бесконечным лесам:
ни души, ни зверья, ни луны между веток, ни леших.
Прометеюшка, братец… а впрочем, не надо, я сам 
запрягу вороных. Лошадей не бывает не пеших. 
Не бывает не пеших, совсем не бывает коней,
каждый тянет себя, проступают сосуды на вые, 
не бывает коней, и в лесах одиноких огней –
это прошлые дни, умерев, восстают как живые.  

*  *  *

Я зачат был ночью непорочно
в северной глуши, среди осин.
Мать моя сперва хотела дочь, но
ей сказали, что родится сын.

Ангел бледноликий шепелявил,
неуместный луч светил в живот,
я зачат был под забором правил,
а любви в угоду, но в обход.

По холмам ходило много ссыльных,
пораженных в жизни и правах,
много среди них встречалось сильных, 
с яростным порядком в головах,

но нависло тяжкое молчанье
над глубоким омутом тайги;
вместо речи кратко: примечанье
или слово вышки и пурги.

Я глядел на небо в мех ушанки,
ёжился, работал и курил,
часто вез мистические санки
и однажды вдруг заговорил.

Бросив часть подледного улова,
скромный ужин в тихие часы,
приходили слушать мое слово
каторжане, вольные и псы.

Я сказал: невидима столица,
но на горле ловкая рука.
Пусть она берет, как говорится,
все, что можно взять у дурака,

пусть она залепит в нашу тушу
весь апоплексический заряд,
тем она не ранит нашу душу:
души наши в воздухе парят.
Будем жить, как будто всем довольны,
будто нету в раме их мурла,
устоим, когда настолько больно,
что и смерть покажется мила.
 
Будь ты уголовник или цаца,
бесфамильный или божий сын,
главное – от этих отличаться
камнем обобщенных образин.

Полюби торжественно и строго
каждого, кому душа дана.
Нету ничего, включая бога.
Есть одна любовь, и то – одна.

Обними вокруг себя любого,
палача и брата своего.
Так сказал им: – Я даю вам слово,
что другого нету ничего!

Все молчали, только ангел плакал,
лавки застелив, вели за стол.
Я почти не ел и только знака
ждал, что будет день, и день пришел.

Посреди какого-то пригорка,
где трава впитала сдобу дня,
наклонился надо мной Егорка
и назвал по имени меня.

В сумерках густых меня связали,
за санями в Град поволокли,
бросили в сарай и истязали,
рвали плоть, как полосу земли.

А потом, наставив дула-зенки,
волоком ведя кровавый след,
трижды прислоняли боком к стенке,
будто бы ее страшнее нет.

Был там среди них какой-то рослый,
вел беседу, думая – допрос,
предлагая жизнь и папиросы,
но не наскребая на вопрос.

Мысли его бились о портреты,
из бумаги рвались в кабинет.
Он хотел сказать, что слова нет, и
все не знал, как быть со словом «нет».

Наконец, отчаявшись добиться
если не признанья, то мольбы
и поняв, что только кость дробится,
но не шаг их собственной судьбы,
очертили трубами молелен
горку, за которой – просто лес.
Я на этом месте был расстрелян,
вычеркнут из книг и не воскрес. 

На побережье

У каждой из песчинок был свой цвет,
но, по причине скромного размера,
сама неповторимость их примера
сливалась в оглушительный фальцет.
По диссонансу цвета полз моллюск:
казалось, серой краскою он мажет,
перетекает из себя в себя же
и тащит дом, как ипотечный груз.
Отдельные песчинки, прилепясь
всего на миг ко слизистому брюшку,
рыдали в это тельце, как в подушку –
обратно обреченные упасть.
И капли океана, обретя
совместную экспрессию прибоя,
все это увлекали за собою
в громадную бесцветность бытия.
И если б лечь, прижаться, если бы
припасть к песку, то выпадет мгновенье,
когда живешь не ради обобщенья,
но для песчинки – атома судьбы.

Надежда КНЯЗЕВА

Родилась в 1986 году в городе Лукоянове Нижегородской области. Окончила Арзамасский государственный педагогический институт. Работает учителем английского языка в сельской школе. Автор двух стихотворных сборников. 
Живет в Арзамасе.

ТЫ КАК НА ЛАДОНИ, 
ОТКРЫТЫЙ ВСЕМ ЛЮДЯМ...

Внутренний угол

У кого-то есть внутренний мир, у меня есть внутренний угол – чтобы носом уткнуться в него словно в чьё-то родное плечо. И сидеть, и тихонько сопеть, снаружи не слушая ругань, и читать про пиратов роман и лопать из банки лечо.
И в углу, конечно, тепло, и неяркая лампа светит, даже где-то чайник пыхтит, только лень до кухни дойти. Мне уютно. Пускай стекло выцарапывает мёрзлый ветер, мне с ним вовсе не по пути, да и с кем ему по пути?
А когда мне было лет пять, я всё думала, что у улитки тоже есть такой уголок, чтобы спрятаться глубоко. Перед тем, как ложиться спать, она греет старую плитку, и мурлыча вполголоса блюз, пьёт горячее молоко.
Ах, вы всё ещё о своём... Кто бы ни были вы – кричите, надрывайте свои голоса, а меня здесь и вовсе нет. Я клубочком свернулась в углу, и мне снится далёкий Питер. Я растрёпанна и боса. Мне неполных одиннадцать лет. 

И твой друг уедет

Встревоженный ветер вытер
Улыбку с лица: прости, 
И твой друг уедет в Питер,
Ослепнув от перспектив.

Там сумрак огни колеблет,
Лежащие на мели,
Там самый простой поребрик –
Весь в платиновой пыли.

Есть риск, в города играя,
Рассыпаться, как драже:
И твой друг решит в Израиль
Уехать на ПМЖ.

Там Хайфа уймёт тревогу,
Власами утрёт стопы.
Должно быть, там ближе к богу,
И братство – взамен толпы.

Не каждому всласть жить сидя
И будней кроить сукно:
И друг твой беспечно выйдет
В распахнутое окно...

Молчать. Сжать тоску в пружину.
Светить маяком в пути
Вослед уходящим спинам,
Зияя дырой в груди.

*  *  *

Мы сидим на кухне, ночник истекает светом, 
Где-то капает кран, секунды дробя при этом,
И нет счета выкуренным сигаретам.
Маша кутается в сизый прогорклый дым.
– Я люблю? А кого и за что, послушай?
Если рядом с кем-то вдруг становится лучше,
Привыкать не стоит, навесит лапши на уши –
И тотчас же пойдет целовать у других следы.

У друзей все свои дела, лезут вон из кожи,
Чтоб удачу к себе повернуть не кормой, а рожей.
На меня тут не хватит усилий – что же,
У них дома творится собственный тарарам.
А в моей голове царя оглушили прикладом,
А в моей голове теракты и канонады...
А я даже толком не знаю, чего мне надо,
Да еще предательски стало тошнить по утрам.

Маша смотрит в стену, улыбку кривя через силу:
– Даже мама уже давно на меня забила,
Говорит все время – сведешь, мол, меня в могилу,
На свою беду, мол, вырастили алкаша,
Все кричит, что мало меня пороли...
А я пью и пью – помогает забыться, что ли.
У меня, понимаешь, фантомные боли
На том месте, где, по сути, должна быть душа...

Мы молчим, сквозь проводку слышно теченье тока.
За обоями и кирпичами – соседская склока.
Если б не было до противного одиноко,
Может, кто бы и попытался ее спасти.
А я видела паспорт – ее ведь зовут не Маша,
Это имя ей дали здесь, для своих да наших,
А на самом деле – Рая, нет, точно – Russia.

И ни с кем ей почему-то не по пути...

*  *  *

…И ты себя видишь идущим вдоль улиц, прошитых оранжевым солнцем насквозь, и в окнах домов, что ещё не проснулись, но начали стряхивать зимний наркоз. А в небо вгрызаются чёрные ветки и с жадностью пьют его талую муть… И лица, похожие на этикетки, скользят мимо взгляда, как серая ртуть.

И всё это – каждая трещинка в камне, и каждая выщербина в мостовой – вбирается телом, минуя сознанье, внутри повисая тревогой немой. И ты весь в себе и нигде, но упорно шагаешь вперёд, как бычок по доске, в оранжевом свете увязший по горло – и по уши в рыжей щемящей тоске. В такой, чтоб ни голоса, ни телефона, ни даже знакомых шагов у двери, и лампа настольная без плафона, и лестница чёрная без перил.

Мешаются звуки, плывут мимо слуха, хрипят как пластинки под старой иглой. Ты влип в этот день, как безмозглая муха, и солнце тебя заливает смолой. Застынешь навеки в янтарной отраве, в смятенье, беспомощности и тоске, а позже подаришь кому-то в оправе – оранжевой бусиной на шнурке. Ты как на ладони, открытый всем людям – ни спрятать глаза, ни следы замести, – хотя бы поэтому бусине будет спокойно лежать в сонной ямке груди.

*  *  *

Сияет, словно нота «соль»
В звенящей синеве зенита
След самолёта, по косой
Касаясь солнечной орбиты.

И сольдо, вставший на ребро,
Неспешно катится по небу.
Остановившись за горой,
В кармане чьём-то звякнет слепо.

О, это дань за каждый день,
Что прожит нами и заполнен.
И вот – еще не взятый в плен.
Давай сейчас его запомним:

След самолёта. Скал тепло
И на ступнях крупинки соли
Волны, прозрачной как стекло,
Зеленоватое на сколе.
Железнодорожное

Поезда замучили в странных тяжелых снах. Дребезжат стаканы на откидных столах, фонари проносятся мимо в тоскливой мгле. Ты в каком-то смысле не принадлежишь земле. Согревает вагон казенным скупым теплом, на какое-то время всем заменяя дом. И попутчики пьют и знакомятся, и уже среди вас какой-то складывается сюжет.
 С кем-то  вместе выходишь в тамбур – глотаешь дым, возвращаешь его обратно совсем иным – там внезапная тонкость пальцев и горечь губ, громче лязг колес  и свист тепловозных труб, и потом больно тянет душу тугая нить между вами, случайно вышедшими покурить. Ты косишься на ту, кому он отдал пальто, и его баритон так слажен с ее альтом. А ты едешь одна, вся из себя ничья, и тебе бы просто погреться в его лучах.
Но есть ночь, чтоб пить, смеяться и говорить. И возможно, вы снова выйдете покурить.
Будто свет, на титрах врывающийся в кинозал, утро так некстати, и близок уже вокзал… Ноют мышцы спины от короткого жесткого сна. Ты идешь умываться и натыкаешься на… Долгий синий взгляд, улыбка, бросает в дрожь, и ты молча транслируешь: «Волосы мне взъерошь…» Но сегодня вы мыслите не на одной волне – пропускает, легонько хлопая по спине.
Вот и все, пришла пора покидать вагон, выходя из него в большой неуютный дом, где живут расставания и голоса, от огромных солнечных окон слезятся глаза. Но с железного трапа спрыгнешь, гудит голова, и ты снова на суше, а значит, опять жива. Плеер в уши – и лишь вперед, подпевая куплет.
Обернёшься – а он рукой тебе машет вслед.

Проза

Павел КЛИМЕШОВ

Родился в 1946 году в Горьком. Окончил историко-филологический факультет Горьковского государственного университета имени Н.И. Лобачевского. Работал токарем, литературным сотрудником в ряде изданий местной периодической печати, Художественном фонде РСФСР, нескольких книжных издательствах.
Прозаик, поэт. Член Союза писателей России с 2000 года. Живет и работает в Нижнем Новгороде.

САХАРНЫЙ ДОЛ

…И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полёт…
А. С. Пушкин

1

Замедленно, с накатывающим холодом угасает сознание; и нет вдоха, длится единый выдох – долгий, удушливый, – и с высасывающим истечением его умаляется, странно умаляется тело, а затем вовсе исчезает в студёной тьме. И ни смятения, ни страха, ни боли – только сквозное зияние пустоты… Но вдруг – слепящая вспышка, резкий вскид куда-то, словно я с роковым опозданием вынырнул из тяжкой темени – и никак не могу надышаться. После долгого, выворотного выдоха мне бы надо жадно хватать воздух, но я не дышу – и при этом тих и лёгок. Вспышка, внезапно ослепившая меня, с молнийным треском лопается, её сиренево-серебристое свечение слабеет, истаивает, и сквозь озонистую зыбь проступает комната. Я узнаю её. Серые, в в голубоватых розах обои; застиранная тюль занавесок, облитая заоконным полусветом; запылённый тёмно-коричневый шкаф; у левого окна – приземистый письменный стол, занятый моими флакончиками и коробками из-под таблеток; у правого окна – телевизор, неопрятно застеленная кровать, а на ней… на ней…
Как? Этого не может быть! На замызганной голубой подушке, поверх коричневого сбившегося набок одеяла лежу я. Всё верно: моя комната, моя кровать и я. Но почему это воспринимается с высоты? Из-под потолка или чуть выше я вижусь в несвежем синем трико и мятой жёлтой рубашке, мои ноги напряжённо полусогнуты, а руки со скрюченными пальцами раскинуты и застыли в бессильной попытке оттолкнуться 
от колючего одеяла, худая шея вытянута, голова запрокинута назад, волосы всклокочены, а глаза выпучены и подёрнуты пугающей мутью.
Я ниспадаю вплотную к себе, в жутковатой растерянности и жалости вижу мертвенную неподвижность тела, чувствую его убывающее тепло. Боже мой! Боже мой, и это – я?!
В необычной свистящей тишине вязко стучат часы; но странная, каменная неподвижность моего тела, этих стен в зябких обойных розах, статичность потёртого шкафа и нелепость лекарств замедляют биение времени – и часы не идут, но вхолостую толкутся и толкутся в простенке меж бледных окон. Каким-то сверхчувством я улавливаю: механический стрёкот замедляется, густеет, и от сумеречных часов – со стены на стылый стол, шкаф и постель – стекает нечто сернисто-жёлтое, полупрозрачное. Оно до краёв заполняет комнату, из студнеобразного становится стеклистым; однако я легко перемещаюсь в нём и то припадаю к себе, обласкивая холодеющее тело, то взмываю над ним, чтобы разом запечатлеть.
Но внезапно это прекращается. Некий безмолвный, властный, неодолимый зов влечёт – и я оставляю комнату. И я оказываюсь на грани тьмы и света: ничуть не смешиваясь, только искря на стыке, парят громады слепящего серебристо-холодного и густого чёрно-фиолетового. Моя бестелесность позволяет мгновенно ощутить гнусную затхлость одного и благоуханную сладость другого.
– Ты – мой!!! – внезапно оглушает меня скрежещущее. В тлетворной тьме что-то копошится, и вот уже видится огромное, искажённое ухмылкой лицо. Оно не безобразно – нет, скорее слащаво-правильно; но гнилостный иззелена-бурый цвет в аспидно-фиолетовой густоте, наркотически красные глаза, а главное – алчная и одновременно презрительная ухмылка превращают это отталкивающее лицо в личину.
– Ты – мой!!! Мой!!! – громоподобно хохочет она, и я беспомощно трепещу в грязных раскатах. – Ты ничтожен, ты растлен тайнопитием, многоспанием, леностью, празднословием, осуждением, гордостью и многия, многия, многия… Ты – мой!!! – всесотрясающий хохот ужасом сковывает весь мой состав.
– Эта душа – не твоя! – слышится негромкое, но легко перекрывающее хохот. Справа, из бездны света, как бы загораживая меня, проступает Ангел (я сразу узнаю его, хотя никогда не видел). Как точны Евангелия! Лик его действительно – как молния, одеяние – белее снега. – 
Она – не твоя! – спокойно ответствует мой заступник. Необъятное успокоение нисходит на меня с первого звучания его голоса.
– Эта душа – моя! – возвышает Ангел речение. – Невоздержанностью грешна она, но превыше всего её почитание родителей, чадолюбие и сокрушение духовное…
– Моя!!! Моя!!! – злобно кривится личина.
– Сия душа – Господня! – обороняет Ангел.
А я в бессильном раскаянии и страхе трепещу над искрящимся стыком света и тьмы и слушаю роковые прения обо мне, равно готовый к падению и вознесению.
Обнадёживает голос Ангела: неспешно он приводит мои добрые помышления и дела с детства и до дня смертного – и немало их! Уязвляет злобное разоблачение лукавого: сладострастно злопыхает он о пороках юности и зрелости – и несть им числа!.. Но Ангел одерживает верх и приосеняет меня блистающим голубоватым крылом; а тьма с грохотом рушится куда-то, и я слышу кошмарные угрозы и проклятия. Ангел ещё плотнее обнимает, я перестаю трепетать – и становится светло, покойно и празднично, словно я зачарованно затих в весенней берёзовой роще, которая блистает пёстрой белизной на звонкой сини. И в великом умилении я не произношу – источаю всею сутью своею полузабытую бабушкину молитву: «Святый Ангел, приставленный к окаянной моей душе и к исполненной страстями жизни, не оставь меня грешного и не отступи от меня… укрепи слабую и худую мою руку и наставь на путь спасения...»
– Настали великие третины, – слышу я над собою. – Внимай самое заветное. Затем грядут воздушные мытарства и вечное успокоение.
Удлинённый пресветлый лик с лазоревыми очами приближается ко мне, и очистительное, словно бы родниковое, дуновение освежает меня.

Приосенённый ангельским крылом, я оказываюсь над родным Сахарным Долом, освещённым  заревом пространного Нижнего Новгорода. Длинная улица в оранжево-золотистых берёзах тянется до леса, там сквозь плавную осеннюю дымку тихо выблёскивает озеро, его плотно обступает и расходится на три стороны света душистый пригородный лес, зыбистыми буро-багряными волнами он неспешно дотекает до новых микрорайонов, до недальних деревень и сжатых полей.
Среди уличной пестроты крыш легко различаю свою пего-черепичную и единым устремлением пронзаю её… Комната преобразилась. Белым занавешено шкафное зеркало, плотно укрыт телевизор, опущены занавески, и в тягучем электрическом свете на столе посреди комнаты лежу я – покойный, помолодевший, прибранный. Удивительная гармония! То же безмерное умиротворение окрыляет меня бестелесного; в охранительной близости Ангела я почти счастлив, и если бы не скорбный привкус моего освобождения, не чувство оторванности от близких, неземному счастью моему не было бы конца.
Трагичная отъединённость от родных очевидна! Я отпадаю от студёного лба, от крутых скул трупа, приподнимаюсь над закосневшей горкой грудной клетки, облачённой в неношеный синий пиджак, и ободряюще обволакиваю чёрный силуэт тёти Нюры, присутствующей подле, сгорбленную фигуру жены, склонённую надо мной лежащим, напряжённо прямой корпус сына и сутулого, прислонённого к дверному косяку двоюродного брата. Я изливаюсь на них никогда неиспытанной нежностью, но, судя по всему, они не ощущают этого: жена всё так же всхлипывает в мокрый носовой платок, тётя Нюра, качая головой, строго поджимает губы, сын не мигая смотрит на мой заострившийся нос, а двоюродный Николай недоумённо скребёт богатырской пятернёй шелестящую щетину щёк. И ни отклика тебе, ни встречного взгляда!
Я растерянно смотрю в пресветлый лик моего охранителя, но он спокоен, и только возвышенная улыбка, словно живительное солнце, играет на Ангельском лике.
Время встало. Недвижимый электросвет стал янтарным от застойного жёлтого хроноса; однако я с поразительной чёткостью различаю и лежащее тело, и собравшихся вокруг него. Все присутствующие, все входящие в комнату резко проступают на янтарном, при том в груди каждого пульсирует свечение различного накала и оттенка – от фосфорически голубого до приглушённо розового. Я тоже ощущаю себя свечением; значит, в своих близких и соседях по  Сахарному Долу я воспринимаю души. Отчего же они не ответствуют? Отчего глухи к моей ласке? Только ли оттого, что наглухо заключены во плоть?..
Но вот в комнате происходит некое движение – будто бы кого-то или чего-то главного недоставало, а все скорбящие и сочувствующие долго ожидали его, и вот оно то ли приближалось к дому, то ли уже находилось в нём. Это было заметно хотя бы по тому, как оживилась, заоглядывалась на дверь тётя Нюра, как распрямилась и перестала всхлипывать жена, как отлепился от дверного косяка всё ещё растерянный Николай. Именно он первым и нарушил тягостное молчание:
– Ну наконец-то! Куда ты, Ивановна, запропастилась?
– В храме была, милый, за упокой свечи поставила, – уже из коридора послышалось окающее, родное,  сахарнодольское.
И вот в комнату вошла Мария Ивановна Швейцарова, невысокого росточка старушка в чёрном платке и траурной плисовой поддёвке – известная в  Сахарном Долу молитвенница и наша дальняя родственница. Перекрестившись и трижды сотворив поклоны, она укоризненно заметила:
– Господи, грех-то какой! Что же вы не читаете над покойником? Мается сиротка-душа… – и было заметно, что при словах этих её захлестнуло лазоревое сияние, и разом привспыхнули изнутри все, кто был при мне.
Мария Ивановна решительно села у меня в головах, поправила свечку, которая теплилась в моих сложенных ладонях, затем перекрестилась, раскрыла принесённую Псалтирь с жёлтыми подслеповатыми страницами и начала просветлённо: «Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых и не стоит на пути грешных и не сидит в собрании развратителей, но в законе Господа воля его, и о законе Его размышляет он день и ночь…»
С первых высоких слов всё преобразилось. От стиха к стиху хрипловатый старушечий голос очищался и как бы возрастал, тембр его становился выше, молодея от библейских восхвалений. Очищались и осветлялись лица моих близких и соседей. Старушки, вошедшие вслед за Марией Ивановной, слаженно крестились на иконы и пяток свечей, кем-то поставленных в красный угол и на телевизор. Жена не плакала, со скорбным достоинством вглядывалась в моё белое лицо. Растроганная тётя Нюра тихо лила слёзы, положив ладонь на мою неподвижную грудь. А сын медленно поднялся со стула и, подойдя к Николаю, уткнулся в его старый, сталистого оттенка свитер, невыводимо пахнущий бензином.
Всё это я подметил мгновенно. Так же как и видимую перемену в себе лежащем. Чистое, без прижизненной землистости лицо белело гладким воском, все его черты прояснились; с осенённой свечами высоты я видел: неузнаваемое лицо улыбалось… Вероятно, улыбался и я; праздничный Ангел умиленно смотрел на меня, помавая прозрачными крылами над покойным и всеми скорбящими и сочувствующими…
А возвышенный голос чтицы от псалма к псалму укреплялся, в нём не слышалось ни йоты старческого – это был уже сильный молодой голос, легко пронизывающий комнату, возлетающий над домом, над туманной улицей  Сахарного Дола и над листопадным лесом; слова священных стихов неслись эхом над  сахарнодольскими окрестностями, широко отдаваясь в светлых осенних небесах.
И я забывал о страшной искупительной тьме, о злобном лукавом; я свыкался с посмертной действительностью, оказывается, нисколь не ущербной, напротив – многоцветной и многосмысленной. И когда летучее естество моё, словно могучим солнцем, было пронзено Словами о вседневном человеке, тогда всё и вся осветилось неотмирным светом.
Великими волнами разносилось меж окоёмов: «Когда взираю я на небеса Твои – дело Твоих перстов, на луну и звёзды, которые Ты поставил, то что есть человек?.. Не много Ты умалил его перед Ангелами: славою и честию увенчал его; поставил его владыкою над делами рук Твоих; всё положил под ноги его: овец и волов всех, и также полевых зверей, птиц небесных и рыб морских… Господи, Боже наш! Как величественно имя Твоё по всей земле!..»

Конечно, не до широты планеты, и всё же разительно распахнулись мои окоёмы. По сравнению с первоначальным бытованием, открылось иное видение: если в том временном, что называется «до смерти», всё воспринималось нервно, в суетном мельтешении, то теперь, когда с мира спала бренная пелена, он предстал высокозначимым и нетленным.
В широких отголосках Псалтири благодатно виделись не только родной угол с  Сахарным Долом и лесным массивом, но и весь огромный город с туманным заречьем; его многотрубные всхолмия и низины, словно умягчающим покровом, скрадывала всё та же стеклистая желть замедленного времени, сквозь которую то и дело поднимались в литую надоблачную синь огненные существа, подобные мне. Я уже знал: это души перерождённых для вневременного бытования; и каждую сопровождал Ангел-хранитель, и каждой суждены прощальные третины, а затем воздушные мытарства, которые испытывают нас на духовную светоносность.
Ни моя жалкая полувера, ни беспомощная мирская «осведомлённость» не подготовили к этой посмертной реальности. Все мои страсти и страдания, все мои озарения и торопливые радости только отвращали от неминуемого перерождения, затемняли раздумья о нём; и даже в часы заброшенности желанная смерть виделась отпадением в чёрное Ничто. Я с повинным сожалением вспоминаю теперь свою снисходительную усмешку над бабушкиными рассказами о Страшном суде, о Господнем разделении всех на праведников и грешников, о наказании последних негасимым адским огнём. Каким наивным это казалось! А ведь только наивное бывает провидческим.
– Истина истин, – ободряет Ангел. – Никто не умирает, но пребудет вовек. После мытарств воздушных узришь усопших предков, матерь и отца твоего. А ныне испроси прощения у близких, запечатлей в памяти твоей самозаветное.
Как ни окрыляет безмерное, а всё-таки одна мысль о том, что всё земное после трёх здешних дней я оставлю навсегда, повергала в щемящую ностальгию. Что здесь самое дорогое? Да всё без изъятия! Теперь, когда оборвалось моё полубеспамятное постельное прозябание, которым я поневоле сжигал последние месяцы всё распахнутое с очистительной высоты – единственное и невосполнимое. Конечно, более всего саднит утрата близких, – но ведь она не бесповоротна? Ведь когда-то и они очутятся по сию сторону будней, и мы неминуемо воссоединимся. Боже мой, значит это – расставание до встречи? А как же  Сахарный Дол – эти голубооконные дома, этот черёмухово-берёзовый порядок, нисходящий к лесу, родное озеро и милые древесные укромья? Увижу ли после мытарств эти в золотистой стерне поля, порассыпанные средь них деревни, где приводилось бывать? А что станет с неизвестными градами и весями, со всей Россией? Неужели не судьба увидеть иные земли и города? Не может быть, не может…
«Жертва Богу – дух сокрушенный», – внушительно звучит окрест, блистающеликий Ангел утвердительно глядит на меня и мягко и неколебимо направляет вдоль покатого, тонущего в золоте и дымке порядка. Минуя родной дом и усыхающий огород с иззелена-голубой капустой, в голенастом малиннике я замечаю своего кобелька Кубика. Коротколапый и толстенький, с лопоухой озорной мордашкой, короткошерстый увалень рыжей масти, он действительно походит на кубик. Помнится, я и окрестил-то его шутя, на обоюдную с ним потеху, и вся улица подняла меня на смех. Зато от злобных цепных Рексов и Цыган моя псинка отличалась младенческим незлобием и бесшабашностью. Вот и сейчас, нимало не скорбя о хозяине (он ведь чует: я – жив), Кубик копошится в шумной листве, норовя поймать зубами свой куцый хвостик. Ах, озорник! Он азартно рычит, почти тявкает, и вёртким пыльным клубком выкатывается на оголённую грядку и возится, возится, высвечивая нежнопухим животиком. Мы невольно зависаем над ним, беспечно потешаемся; растроганный, я даже пытаюсь щекотать перепачканную землёй шкурку, но моя светящаяся бесплотность всего лишь обволакивает собачонку. Прощай и будь благословен, милый Кубик, тепла и покоя тебе на кратком веку!
Мы отвлекаемся и скользим вдоль порядка над цветастыми ребристыми кровлями домов, сараев, бань, клетей и кладовок; они то разделены, то осенены поредевшими кронами берёз и черёмух, яблонь и вишен; а внизу во всю незатенённую ширь чёткими земляными прямо-
угольниками проплывают убранные грядки и вскопанные картофельные усады с частыми пепельно-пегими костровищами и бурыми кучками ботвы; среди разогретой охры земли там и сям бугристыми заплатами голубеет капуста да ещё среди тронутой тленом листвы заблещет червонным золотом наша знатная антоновка.
Но вот сады заканчиваются, и за пёстрой  сахарнодольской околицей, буйно заросшей лопухом и крапивой, сперва непролазным черёмушником, пестрящим ядристыми гроздьями, а потом раскидистой лещиной, переходящей в зыбистый осинник, утверждается лес.
Земные полвека помню себя – и почти всегда среди него или рядом. С малолетства все мальчишьи «войны» и прорезающие сумрак костры, азартные прятки и рисковые надовражные «гигантские шаги» нераздельны с лесом. А поголовная земляничная, ореховая да грибная страда? Не под его ли укрывистой сенью происходили потайные отроческие празднования и первоначальные любовные открытия?..
Мой лес тих и светел, по-августовски горячее солнце наискось красит листопадно-грибные глубины, в гулкой бесптичьей тиши под ветерками бумажно шелестит перезрелая листва и, взблескивая, упадает на вялые травы; почти гол осинник, просторен и высок липняк, а в поднебесном березняке, изысканно испещрённом чернью и перламутром, хочется раствориться – так звонка его стволистая белизна, чиста синь и затейлив свет. Этой затейливости добавляет озеро, блистающее меж стволов. Закончены бесконечные купания с детским криком и визгом, озёрные воды успокоенно прозрачны; темны и затаённы осокистые прибрежья, рябовата от текучих выблесков середина; молчат умиротворённые лягушки, не колобродят рыбы и только неугомонные стрекозы на радостях от затяжного тепла носятся над водой, мелькая радужными крылышками…
Сколько солнечного жара и водяной прохлады впитало моё тело! Они бесценны оттого, что я дважды тонул и по счастливой случайности меня спасал двоюродный Николай… Но о чём я?! Конечно, это Ангел руками расторопного братана продлевал моё бытование.

Кто же действовал через жену? Ведь почти двадцать лет она помогала мне жить, а потом исподволь умертвила. «От тайных моих очисти меня и от умышленных удержи раба Твоего, чтобы не возобладали мною...»
То, что Ольга тайно освобождается от меня, я понял не сразу. В чаду моих затяжных выпадений из реальности, в похмельные просветы всё реже и реже она бранилась, уже почти не упрекала, больше отстранённо молчала, замкнувшись в своих горестях. К тому времени открылась беда с нашим сыном – Ольгиной тревоге за Алексея я и приписывал заметные перемены. Откровенно сказать, известие о сыновней наркозависимости крепко садануло и по мне, так что изношенная нутряная «машинка» всё чаще сбивалась, стискивая грудь железной болью…
Мысли о жене и сыне заставили отвлечься от любимого леса. Я прощально просквозил над тихими водами, сквозь которые хорошо виделись длинно вьющиеся водоросли и стайки чёрноспинных мальков; затем легко проскользил берёзовой рощицей, исходившей замедленным лиственным дождём; потом миновал багряный черёмушник и взмыл над  Сахарным Долом.
В моей комнате стало тесно: как у нас водится, посмотреть на покойного приходили и приходили земляки. Молча они протискивались, заглядывали поверх плеч и голов, застывали с выражением почтительного сочувствия и жалости. Хотя окна были отворены и поверху гулял сквозняк, всё равно была непродыхаемая духота (я судил об этом по распаренным лицам). По-прежнему величественно звучала Псалтирь – 
настоль внушительно и надмирно, что легко заглушала мою жену, которая ритуально убивалась, упав на гроб.
Будь я во плоти, меня бы пробила дрожь: ведь я никогда не мог сносить заупокойных женских причитаний; и сейчас бы они изъязвили душу, если б причитала не моя жена. Конечно, жаль её, но предсмертное знание охлаждало, и в отличие от присутствующих я воспринимал прилюдные терзания как добросовестную дань народной традиции.
Но самое главное – о чём она причитает? Ведь я рядом, здесь и сию минуту! Смотрите: вот я изливаюсь на её вздрагивающую спину, нежно обтекаю, обволакиваю всё её тело и кричу – слышите, кричу!!! – о том, что жив.
Возможно, неясное предчувствие моего теперешнего состояния ещё «при жизни» подвигло меня смириться с Ольгиной изменой и спокойно принимать из её рук странные усыпляющие, исподволь гасящие таблетки. Сутками прозябал я в полусонно-бредовом тумане, то и дело выпадая из сумеречного сознания, и наконец изнурительно задохнулся, чтобы возродиться навсегда.
«И дали мне в пищу желчь, и в жажде моей напоили меня уксусом…» – 
будто проясняют прошлое высоко звучащие псалмы. Какова была жажда моя? При жизни я и сам не мог понять этого; да, меня парализовала необъяснимая хандра, неколебимое равнодушие ко всему. Синдром непреодолимой усталости – так, кажется, называют новомодную хворь, будь она неладна. За что она окатила меня сквозным холодом? Какое-то время помогало винопитие – лихо разбивал оковы всесокрушающий хмель; ни тупиковые раздоры с женой, ни отстранённость сына под алкогольным наркозом уже не волновали, но подталкивали к самозащите, понуждая пить вопреки: раз жизнь так немилосердна ко мне, я буду к ней втрое немилосердней!
В этой противоестественной тяжбе я побеждён. Как часто в бессонные ночи я содрогался от неизбежного поражения, и становилось ещё горше от безысходности. «Господи, спаси и сохрани!» – в беспомощной полувере шептал я, вспоминая покойных бабушку и мать. Тётя Нюра, заменившая их, выбилась из сил: как ни старалась, уже не могла свернуть меня с питейного пути и приходила только затем, чтобы развести руками и скорбно покачать головой: «Покойная Анна в гробу переворачивается из-за тебя непутёвого!» А я потерянно смотрел в её смуглое, морщинистое лицо с мокрыми глазами, чаще всего молчал, но иногда в кураже отговаривался:
– Ничего, живы будем – не помрём…
И оказался прав. Расхожая фраза заключает «двойное дно»: в самом деле, будем живы – никогда не умрём, даже если тело истлеет. Как свободно с этой непреложностью! Но отчего же в бескрылом быту так далеко до неё?
«Подлинно, совершенная суета – всякий человек живущий. Подлинно, человек ходит подобно призраку, напрасно он суетится, собирает и не знает, кому достанется то», – отвечает моим сомнениям Псалтирь. С нездешним вниманием вслушиваюсь в её речения, и непомерная жалость полнит обновлённое естество. Иными, неповинно страдательными, видятся все, кто в комнате: и я, обречённый на тление покойник, и прилежно убивающаяся жена, и плаксиво отзывчивые женщины, и построжевшие мужчины. Я всех знаю – и никто неведом мне, всё понимаю – и великая тайна покрывает происходящее.
Почему я ушёл из их жизни? Зачем унёс с собой так много недосказанного? Отчего тяготит некая вина перед ними и перед собой?
Единственное, что утешает, – мой тихий, смиренный уход. Можно было бы напоследок от души садануть дверью – было такое желание, и к этому почти склонил братан Николай. Как-то вечером в поисках денег я позорно рылся в жениной сумочке и что-то меня толкнуло – я решил посмотреть на последние эсэмэски, по легкомыслию или неосторожности оставленные женой в мобильнике. В похмельном рассеянии глянул на тексты сообщений – и сразу протрезвел: там  смаковались постельные подробности! Так и есть: то, о чём я подозревал, случилось – Ольга уже с полгода спала с каким-то приезжим В. (именно эту букву ставил тот мужлан в конце своих писулек). … В бешенстве я уже собирался разбить телефон, но меня пронзила неожиданная фраза: «Я понимаю, что тебе жалко твоего алкаша, но зачем губить свою жизнь?» А дальше этот В. всё настойчивее внушал Ольге высказанную мысль, подкрепляя её не только житейскими доводами, но и заманчивыми посулами: «О сыне не беспокойся – у меня есть друг нарколог, он поможет. Плюнь ты на этот дом, моя квартира станет твоей и заживём, как сыр в масле!» Больше всего покоробили эти «сыр в масле»: какую же роль готовил Ольге пошляк В. – наверное, умягчающего «масла»?!
Что делать? Набить ей морду? Или победно ткнуть носом в прочитанное?.. Помнится, в те «расстрельные» минуты и зашёл Николай.
– Держи кардан! – как всегда протянул грязную ручищу. – Ну как, из штопора не вышел? Выходи с полным промывом втулок! – и коротко чокнул о стол «Арзамасской».
В то время он был для меня выходцем из несокрушимо ясного мира. Николаев дом был почти полная чаша, и если что-то не ладилось в автохозяйстве, выручали надёжные калымы (и я в краткую бытность «бизнесменом» не раз привлекал его). Да и внешне братан был несокрушим: крепкий и кряжистый, краснолицый почти банного каления и при том забавно белобров и белобрыс. Что бы ни случилось, на людях Николай Пичугин выступал неизменным балагуром и подковырщиком, хотя я знавал его и другим – уморительно сентиментальным и ласковым, особенно в пору его жениховства, когда он мучительно долго обхаживал Клавдию Цыбину.
– Ну так заправимся, что ли? – вывел меня он из ревнивого оцепенения.
Конечно, заправились, и слово за слово (известно, что у трезвого на уме…) он выведал моё горькое открытие.
– Выгони к едрене фене! – рубанул кулаком Николай. – Если б моя Клавка хвостом вильнула, я бы ей все шины спустил! Я бы ей, курве, мотор с карбюратором разобрал!..
Постучал кулаком, гневно посверкал зелёными глазами, поматерился, ободряюще облапал меня и пошёл что-то по-хозяйски доделывать… Хм, в самом деле, попробовала бы его Клава! Так ведь не попробует, и не из страха – от полного довольства жизнью. А у меня?..

Сумрак над  Cахарным Долом. Густо пали на него туманы, почти сполна укрыты ими спящие дома и усады. С ядрёными храпами и присвистами, а то и младенчески тихо почивают усталые шабры – слава богу, отходит от них ещё один головоломный день, полный крикливой политики, грошовых трудов и неустранимых забот. Ни звука, ни дуновения, ни огонька. До зорьки угомонились поселковые бурёнки и сынки, оцепенели на укромных насестах куры, перестали чавкать и возиться визгливые свиньи, не топочут по клетям ненасытные козы.
Спит вся живность. И только в моём доме не гаснут окна – в невозвратную дорогу сряжают здесь человека, по незапамятному обычаю причащают усталого ходока в мир иной. С неколебимым вниманием слушают священную Псалтирь, по очереди читаемую полусонными старушками. Не раздеваясь, прикорнула на моей кровати многозаботливая Мария Ивановна; зажигает новые свечи и поправляет зыбкий огонёк лампадки молчаливая тётя Нюра; поблескивая очками, замедленно переворачивает древние страницы Надежда Михайловна, тётка моей жены.
Распахнутое панорамное зрение непомерно расширяет меня: странным образом я воспринимаю всех находящихся в доме, весь туманный  Cахарный Дол, а поверх дрёмного леса – и всю фиолетовую чернь города и бездонную высь над ним, мерцающая звёздность которой легко перетекает в городскую огнистость. Я – не на земле и не на небе; вольная, но и тревожная неотмирность полнит меня, и, если бы не блистающий Ангел, чей обволакивающий свет отъединяет от вопрошающей бездны, мне б ни за что не снести уязвимости моего положения.
«В день скорби моей ищу Господа; рука моя простёрта ночью и не опускается; душа моя отказывается от утешения», – стократным эхом разносится в ночной тверди. Ничего не убавить и не прибавить к извечным словам, в которых вся беззащитность моя и неутолимые упования. Скудна земная ноша, с которой вскоре ступлю на стезю воздушных мытарств; Бог весть, не окажутся ли тщетными мои слабые доводы перед Всевышним? А покамест уготовано расставание с самыми дорогими и близкими…
Вот они – за стеной, в тихой, тёмной комнатке, словно закупоренной от скорбной неизбежности: наглухо зашторено единственное окно, плотно прикрыта дверь, занавешено зеркало. Но ни стены, ни застывшее время не останавливают меня: один сквозной нырок – и я в недвижной духоте. Ольга лежит на тахте, Алексей – рядом на раскладушке; в жениных головах, на спинке кровати, висит её чёрное платье, серая вязаная кофта и траурная косынка, отдающие сладковатым свечным чадом, лампадным маслом и тягуче-кисловатым душком ожидающей погребения плоти.
Я так ярок, что опасаюсь разбудить спящих, но вижу: Ольга лежит с открытыми глазами, они влажно высвечивают в темноте. Всею бестелесностью я опускаюсь на неё и, может быть, впервые за многие земные месяцы с безнадёжным желанием чую ладную крепь её тела, сулящего теплоту и утешность. Как скудно, как тупо я прозябал рядом со страдающим другом! Забыть ли тот немо кричащий взгляд, с каким Ольга обернулась на пороге, уходя «навестить сына в больнице»? После злополучных эсэмэсок я и верил и нет, однако махнул рукой – чему быть, того не миновать! Помнится, всё тогда лишилось смысла, будто оголилось, и жалкая нагота пустопорожних будней вконец отвратила. Неведомая, неодолимая сила стремила моё пассивное естество, но не в высоту, а в нечто низкое, расплывчато-серое, зловонное. Господи, неужели это был рубеж, после которого лишаются грешной плоти? Значит, это возмездие за мою разгульную жизнь.
Каких только дел и занятий я ни перебрал, каких кратких вознесений и долгих падений ни претерпел, как долго меж тюрьмой и сумой ни балансировал, – а не чувствую насыщения и повинно зависаю, уже чужой и потусторонний, над своей разбитой вдовой.
Неужели и ты, моя запоздалая любовь, обманула? Или же я по малости и слепоте своей не был достоин твоего спасительного крыла? Кратким оказался медовый просвет, – но зачат и рождён сын, худо-бедно укоренена семья; но какие плоды принесены ею? За что это нам, Оленька?!
Удивительно! До того слабое внутреннее свечение её растёт, перекатываясь волнами. Ольга приподнимается на локтях, округлёнными глазами смотрит на меня и в испуге шепчет что-то. «Господи… грехи мои… вовеки…» – различаю я. Её слабый, прерывистый шёпот не заглушён, но мягко оттенён исполински длящимися псалмами: «Да живу я вечно в жилище Твоём и покоюсь под покровом крыл Твоих, ибо Ты, Боже, услышал обеты мои».
Скрипит раскладушка, долговязый встрёпанный Алексей, опираясь на тощие руки, приподнимается с простыни и садится.
– Ты чего, мам? – недоумевающе спрашивает он, таращась на её белую выгнувшуюся фигуру.
– Да так, ничего, сынок, показалось. Нервы… – отвечает она и бессильно падает на холодную постель. – А ты отдохни. Впереди у нас трудные дни.
«Да-да, сынок, очень трудные!» – всем естеством вторю я и, отлепившись от жены, пытаюсь нежно уложить Алексея; но его худое, с выпирающими ключицами тело не поддаётся и сын сидит, замедленно пульсируя неярким внутренним светом. Я обтекаю его угловатый торс в свисающей футболке и вглядываюсь в повзрослевшее лицо. Всё те же густые, враздёрг, непокорные волосы да оттопыренные уши, а глаза – диковато голодны, черты остры. Алексей сидит, прислушиваясь к тому, что происходит за стеной. Что он слышит? Наверное, тихое пошаркивание старушечьих шагов, поскрипывание половиц да монотонный голос чтицы.
Ах, сынок, сынок! Не там, а здесь происходит главное – в этой душной комнате. Если ты не видишь меня, так хотя бы чувствуешь? Пожалуйста, постарайся уловить мою запоздалую теплоту. В твоей душе трепещет последний побег нашего полурассеянного рода. Поверь, я пытался не растерять строгого наследия предков: в юности пахал, сенокосил, учился, перепробовал десяток профессий и, помнишь, даже хотел стать художником; а когда произошёл российский слом, не растерялся и рискнул заняться бизнесом; и не моя вина, что предала и пустила по миру заевшаяся «крыша»… Будь снисходителен, не вини – ради Бога, пойми! Если б ты знал, как тревожно за тебя: десятый класс – это самое начало жизни, но не конец, и чудовищно несправедливо, что тебя так рано и опасно опалила тлетворная изнанка мира…
Будто прислушиваясь, Алексей медленно ложится и, закинув руки за голову, смотрит в сумеречный потолок. Дорого бы я дал за то, чтобы на его смутном фоне проступило моё истекающее нежностью эфирное естество.

Только перед рассветом они уснули, но занялся день – и продолжились приготовления к похоронам. По распоряжению тёти Нюры Николай заколол поросёнка и с зятем разделывает его, полпорядка затопив палятиной; Алексей с Витькой уехали за вином; соседки припасают продукты, благо осень оказалась урожайной. И только я – невольный виновник всех хлопот и волнений – праздно лежу в смолистом гробу. И мне, парящему над всем, неловко перед  сахарнодольцами за то, что отрываю от насущных забот. Но пресветлый Ангел утешает:
– Что насущнее встречи со Всемогущим? Всё суетное меркнет…
И я смиряюсь, с прощальной пристальностью запоминаю тихую, заплаканную, слегка сутулящуюся жену в чёрном; скорбно волевую тётю Нюру, что сидит рядом с Ольгой, и в отличие от неё – твёрдо и прямо. С удивлением я вглядываюсь в маленькую Марию Ивановну, в её морщинистое, словно испечённое личико: как исторгается из этого тщедушного тельца такой звучный голос, свободно заполняющий окрестности?
А над  Cахарным Долом, словно творя хвалу великому бытию, широко золотеет звонкий осенний день. Гармонично сливает он воедино звуки земные и небесные: шелест листвы, голоса людей, пение петухов, лай, блеяние, мычание, высокий гогот улетающих гусей, реактивный гром самолётов и другие близкие и дальние гулы, эхом исходящие от тверди небесной и земной. Нездешним зрением вижу я дольнее милое копошение и величавую замедленность тающих в сини облаков, выше летучей белизны родниковая синь плавно перетекает в звёздную чернь… О как трудно зависать на этой грани! Господи, теперь вся земля для меня –  Cахарный Дол. Я теряю из виду крошечный, упрятанный в лесной зыби посёлок и лишь крылатым дуновением Ангела низлетаю к душистой земле. Вскоре меня здесь не будет – не первый я и не последний. Где мои родители, деды и прадеды? В каких неведомых пределах мы встретимся? О чём истинном, всеосветляющем они поведают?..
Полурастворены в осенней дымке округлые окоёмы, ещё большей размытости добавляет цепенеющее над землёй время. И только через большое усилие с духоподъёмной высоты различаешь мало-мальское движение; только неясный, отдалённый гул слышен с распростёртой земли – словно некий исполинский прибой накатывает на цепенеющую планету, плотно, до распоследней клетки, обволакивает и через здешнее, условно отмеченное столетие медлительно отступает. Накатывает, рождая миллионы младенцев; отступает, увлекая сонмы уходящих в вечность. И так ныне, присно и во веки веков: накат вселенской волны – 
детство, отрочество, зрелость и старость; откат – внуки, дети, отцы, деды и прадеды… А вокруг, везде и всюду – единый необъятный океан, и в нём – тьмы и тьмы прошлых, настоящих и грядущих жизней.
«Когда изберу время, Я произведу суд по правде. Колеблется земля и все живущие на ней: Я утвержу столпы её» – слышится на кромке прибоя. И живительная покорность оттесняет страх и желанно неизбежное.
Наконец-то я свободно созерцаю! В прошлой жизни, в её громкой, безостановочной толчее я постоянно спешил, что-то намечал, переиначивал и предпринимал; среди ослепляющей гонки отступала величавая красота, чуждая сиюминутной пользы. Но вихрь мира сего захватывал, убыстряясь и убыстряясь, – и ни продыха, ни паузы, ни отдохновения. Ну как не сломаться душе загнанной, но помнящей о том, что она не тяжеловоз, а трепетная лань?! И вот сброшен непосильный гнёт, пресеклось обманное время, и словно мелкий сор в янтаре, навек погребены в нём твои ложные устремления, замыслы и денежные дела. Всё, что суждено, исполнено; всё – в дорожной суме, огляди напоследок курень твой родной – и в последнюю путь-дорогу.

Для первой версты её всё готово. К дверям дома давно прислонена красная гробовая крышка, на ней – моя фотография, где я вызывающе улыбаюсь – ослепительно молодой, уверенный, гордый. Вполне обжился я в новой домовине: тесновато в её сосновых стенах, зато они сколочены в аккурат по росту; и ничуть не жестка шёлковая подушка, набитая соломой. Вот и лежу сосредоточенно – строгий, абсолютно тверезый, без вина и жизни; и скорбно молчат надо мною близкие и дальние: что сказано, то сказано, а что опоздано – не догонишь.
Бело лицо жены – сошёл ядрёный румянец, почти почернели карие глаза в голубоватых припухлостях; резко прочеркнулась меж бровей поперечинка морщины и трепещет в пышной чёлке, выпроставшейся из-под косынки, тонкая серебристая сединка. Рядом с Ольгиной бледностью землистая смуглота тёти Нюры видится ещё сочней; наша родовая иконописность в её удлинённом лице доведена до строгого совершенства: под высокими надбровиями обочь тонкого носа и крутых скул – крупные, навыкате, глаза нестерпимо бьют голубизной. Вяла и недоразвита эта иконность в облике сына: смягчена она юношеской округлостью, да и мутны глаза (я видел, как, закупив вина, он воровато принял зелье). Зато непривычно тих Николай, и никак нейдёт затяжная печаль к богатырскому накалу его щекастого лица…
Битком набита комната; наверное, не продохнуть в застойном духе свечного дымка, нафталина, запаха покойника и пота. Но обряд есть обряд, и что значат здешние временные неудобства в сравнении с таинством ухода? Можно ли привыкнуть к смертям? В  Cахарном Долу не привыкают. Так же как и к свадьбам. Только погребения да венчания собирают десятки участников и заинтересованных зрителей; и там и там – неподдельный душевный накал. Правда, в свадебном гулянии он выплёскивается «сплеча»; погребение – действо печальное, но зато на поминках (знай русскую душу!) печалятся почти до песняка, ненарочною пьянкою смерть поправ. Так было при дедах и отцах, так будет и после нас. Да и великий ли грех, Господи, когда уработанный, вконец замордованный русич пропустит лишнюю чарку за упокой души надорванной в трудах Марьи или сломавшего неразгибной хребет Ивана? Господи, не осуди моих шабров, когда они поднимут стаканы за усопшего земляка-выпивоху! Ведь соблаговолил же Ты к нашим могильщикам Ваське Овсову и Яшке Рябинину, когда они, копая моё последнее пристанище, то и дело прикладывались к посудине, да так и пали подле могилы, пока их крикливые половины то волоком, то пинками не разогнали по домам.
Вот и зияет, как изголодавшийся земляной рот, свежая ямина на укромном кладбище по-за лесом. Скоро, совсем скоро поглотит она меня и не поперхнётся – от века не бывало такого в  Cахарном Долу, да поди и на всей земле – ведь известно, что она наряду с адом воистину ненасытна.
«Господи, Боже сил! Восстанови нас; да воссияет лице Твое, и спасёмся!»
Уже звучит заупокойная панихида, и от тесного дыхания певчих тревожно дрожат свечные огни. Тонкими слитными голосами, в которых скорбная правота и покорность, старушки поют псалмы и канон. Многие женщины плачут; будь я во плоти, тоже не выдержал бы, но теперь, в самую великую земную минуту, я трепетно воспарён и собран. Торжественно тих и мой Ангел, скорбно склонена его золотоволосая голова, сомкнуты очи, молитвенно сложены ладони; легко пронизывая потолок, невесомо вознесён он над молящимися и покойным; и хотя уста его молчат, но чутким внутренним слухом улавливаю: «Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, помилуй нас!..» И словно могучий небесный Бах упруго вплетает его моление в звуки, льющиеся из комнаты; и единая, стократно усиленная песнь возносится ввысь, минуя плоские осенние облака, литую синеву над ними, и стремительно светлым лучом теряется в звёздной тьме…
«За то, что он возлюбил Меня, избавлю его; защищу его, потому что он познал имя Моё. Воззовёт ко Мне, и услышу его; с ним Я в скорби; избавлю его и прославлю его, долготою дней насыщу его и явлю ему спасение Моё».
Окончена панихида. Я готов. Охладелый лоб мой опоясан молитвенным венчиком; в восковой правой ладони – разрешительная грамота с иконой Николая Угодника; в ногах – узелок с отпетой погребальной землёй: всё, что потребно для подземного успения, для исхождения из персти в персть.
В комнате началось движение. Николай с сыном Виктором, Василий Овсов и Яков Рябинин берут домовину и осторожно выносят меня на улицу. Перед домом – тьма земляков, их молчаливая толпа медленно расступается, и на выжженной лужайке на припасённые табуретки ставят гроб.
Празднично светит солнце, под тёплым ветерком взблескивают берёзы и легко осыпают ласковой листвой такую неуместную в золотой день процессию. Пронзительно, на грани истерики, причитает жена и едва не падает на гроб. Её подхватывают под руки тётя Нюра и Алексей и уже не выпускают, когда людской поток, увлекаемый красной крышкой и плывущей на белых полотнах домовиной, движется под уклон к лесу. Розовато пылит дорога, умягчая тысяченогую поступь; в стороны от толпы с кудахтаньем разбегаются куры, по дворам мечутся собаки, но молчат, узнавая проходящих.
А процессия, по нашему обычаю, приостанавливается у каждого дома, и носильщики распрямляются. И мне хватает этой паузы, чтобы проститься с дядей Васей, тёткой Лампеей, Павлиной, Степанидой, Евдокией, Калистратом… И ещё долго они кланяются вослед удаляющимся и мне, уходящему навсегда.

2

И мы уходим, уходим! Блистающий Ангел увлекает меня куда-то, я с радостной покорностью повинуюсь, плавно возлетая и всё же оглядываясь на покидаемый  Cахарный Дол, на родимые окрестности, которые всё удаляются и удаляются, становясь мельче и неотчётливей. Там, далеко внизу, в последнее мгновение высверкивает лесное озеро и гаснет; я не вижу земли, только некое сияние – не солнечное, а самосветящееся, равномерно разлитое в неоглядье…
«Лоно Авраамово», – слышу утешительное ангельское, и вскоре сквозь голубоватое сияние начинают проступать невиданные древесные купы, густо цветущие кустарники, переливчатые воды. По мере нашего скольжения они становятся подробнее: листва дерев не зелёная – с серебристым, а то и с золотым отливом, неземные кусты обильно облиты крупными цветами самых радужных оттенков, воды чудесно чисты и обильны невиданными рыбами; воздух, а скорее всего эфир, помимо немеркнущего сияния тонко напоён какими-то неведомыми сладостными ароматами – то ли пронзительным озоном, то ли пьянящим мёдом и при этом уютно полон прелестными птичьими песнопениями.
Нет, это вовсе не земные голоса! Это не зяблики, пеночки, мухоловки и даже не соловьи – это какие-то иные, во сто крат звонче и нездешнее. Ведь ещё недавно я отделился от земного лона и по мановению Ангела-спасителя очутился в незнаемом пределе, где всё иное, невиданное и властно влекущее, источающее безмерный покой, где ни сует, ни скорбных воздыханий. Я стремительно осваиваюсь, будто испокон вековал среди обильных растений, прекрасных птиц, упоительное пение которых не заглушает, а словно оттеняет неумолкаемое высокое молитвословие; оно слышится отовсюду, как благотворный фон для тех, кто обитает в лоне Авраамовом. Я вижу этих существ повсеместно; так же, как и я, они вне плоти, все в белых одеяниях и удивительно походят на людей. Да, скорее это люди: я вижу их покойные лица, светлые взоры и улыбки; все они неспешно двигаются среди золотистых трав, чинно беседуют, плавно жестикулируют; удивительно что при густозаселённости не возникает никакого ощущения тесноты – фантастическое пространство трояковыпукло, не по-земному широко и удобно… Я ликую от восторга: вживе никогда не полагал, что это существует; а теперь вижу воочию эти сказочные просторы, которые невыразимо прекрасны. Ах, если бы знать заранее, если бы знать!.. И всё же при восторженном потрясении я без усилий привыкаю к райскому великолепию, будто здесь – изначальная прародина, истинное место предназначенного пребывания, исполненного сладкой вечности.
Да, я стремительно осваиваюсь, меня уже ничто не тревожит, не угнетает. Не ведаю, сколько времени миновало (да и существует ли оно?), – 
только недавние третины с их беззащитной скорбью отошли вдаль, мне кажется, что не было никаких похорон и родственных плачей – мне так вольготно в бестелесности рядом с пресветлым Ангелом, среди белоснежных душ, которые благожелательно окружают меня, ободряют, осветляют неземными улыбками.
И как далеки мои скорбные третины, все погребальные сборы с их строгой суетностью, когда всякий знает свои обязанности, когда все сдержанны и деловиты, немногословны и неулыбчивы: смерть – это едва ли не главное отправление жизни. Как отдалённая данность, в памяти промелькнули совсем недавние похороны – плавно двигающаяся домовина, скорбная процессия за ней, причитания надо мной, покойным, стук молотков, спуск в могилу и напряжённое молчание родных, когда сумрачные могильщики споро закапывают…
Именно после этого Ангел и увлёк меня, потрясённого, уже полуземного, сюда, где по твёрдому наитию я ожидаю живительных воссоединений.
Боже, Боже, какая встреча! В светлом окружении узнаю матушку. Как она переменилась! Стройная, молодая, какой её помню с детства, и ни единой морщины, ни седины – истинная Анна Швейцарова в девичестве. Увидев меня, она, просветлев ликом, приближается.
– Милый мой мальчик! Я знаю, как ты страдал – Нюра поведала в молитвах своих… Теперь всё позади. Господь всеблагостив, Он не судит.
– Мама, мама, как ты здесь?
– У нас хорошо, сам видишь.
– А я не верил… Помнишь, как ты сокрушалась?
– Всё проходит. И ты в наших пределах, и теперь уверовал.
– Мне так хорошо, мама, как никогда не было. Что ж тогда земная жизнь?
– Она хороша как переход сюда. Но ты не ругай её, не надо. Всё по Божьему попущению. А Он всеблаг. Я это всегда знала благодаря маме, твоей бабушке.
– Она тоже здесь?
– Вместе со мной, и уже идёт сюда…
И в самом деле, я вижу: по розовой тропе, осенённой сладко пахнущими кустами, движутся две белые фигуры. Ещё издали я без труда узнаю бабушку, только молодую, не такую, когда она смертельно болела; но кто же рядом с ней? Боже мой, да это тётка Евдокия, её подруга детства, что жила через два дома от нас!
– Любимый внучек, Бог в помощь тебе! Я знала, что встретимся. Спасибо Богу за всё…
И мы уединяемся втроём, упиваясь беседой, сладким эфиром и немеркнущим светом, который исходит отовсюду какими-то ароматными волнами. И уже я не я, и никаких отголосков  Cахарного Дола, никаких страданий, хмельных выпадений и долгой мучительной хворобы, затмевавшей дни. Как это далеко и чуждо! Вот здесь, бок о бок с самыми дорогими, – единственное настоящее, истинное.
А между тем мой Ангел-хранитель исчез, я это почувствовал не сразу. Но родные меня успокоили: он – на третьем небе, у престола Всевышнего, где сейчас апостолы, святые и ангелы. Он непременно вернётся, он поручен мне до Суда… А когда Он будет, никто не ведает. Даже если Господь в светлые часы посещает обитателей рая, беседует с ними как с равными, даже тогда о великом вселенском Суде Всевышний не упоминает, лишь пресветло наставляет: «Будьте в готовности». Это всеблагостное наставление только окрыляет, несказанно осветляет души, готовые держать заглавный ответ, ибо непрестанно молятся, ещё более смиряясь в покаянии.
Нам было хорошо втроём, при этом непонятным образом я ощущал родство со всеми, кто благоденствовал в райских пределах, и это наполняло несказанной радостью. Мама и бабушка разделяли эту радость, хотя потом (непонятно, через какое время) предупредили, что мне предстоят немалые испытания.

От живительной сути рая я ослеп. Не веровавший на земле, я с восторгом растворился в баснословной атмосфере всеобщего покоя и любви. Чудесно обретя самых родных, я благоговейно постигал восхитительные пространства лона Авраамова, ничуть не пресыщаясь дивным свечением, роскошным цветением и плодовым преизобилием. Мне начинало казаться, будто никакого времени нет: в раю блистал вечный День, и я с мамой и бабушкой без устали осваивал самые причудливые уголки, где серебряные воды разделялись на четыре потока и в тени золотолистых деревьев стояли стаи подводных существ самых невероятных расцветок. Было ясно: они любуются на нас точно так же, как мы на них – так осмысленны были их, как хотелось подумать, лица. Удивительная гармония всех обитателей рая потрясала меня, новопреставленного, с каждым мгновением (если можно упоминать о них) в моём обновлённом существе возрастал великий замысел Вседержителя, потрясающе приоткрывалась Его Истина существования.
И какой ущербной виделась моя земная жизнь с бестолковой суетой, с нелепыми потерями и конфликтами! И становилось больно за потерянные годы, за тщету надежд и упований. И во всей горькой справедливости вспоминалась  сахарнодольская поговорка: «Каково житьё, таково на том свете вытьё». Я вступил во времена воздаяния и отмщения.
При этом мама и бабушка успокаивали меня, уверяя, что стези мои не столь губительны, поскольку родные молились обо мне во дни моей жизни, но ещё истовее после кончины.
– Не думай, что смерть – это окончательная казнь, – внушали они. – 
Участь новопреставленных определена молитвами о них. Господа просят и живые, и отошедшие с земли. Знал бы ты, как умоляла Иисуса Христа Нюра и Мария Ивановна, да и твоя Ольга до сих пор несказанно сокрушается о тебе, ибо чувствует великий грех свой, и Господь слышит её.
И чуть ли не как доказательство сказанному я услышал далёкий, полуразличимый голос: «Помяни, Господи, душу усопшего раба твоего супруга Сергея и прости ему вся согрешения вольная и невольная, даруя ему Царствие и причастие вечных Твоих благих и Твоея бесконечныя и блаженныя жизни наслаждение…»
Господи, а я и не знал о вечной связи земного и небесного; откуда я мог знать, что и в раю жаждут вспомоществования самых близких, что и в вышних пределах столь целительны молитвы, исходящие из сердца.

Казалось, моё блаженство длится и длится, и конца его не предвидится – так мне этого хотелось! Только вновь появился мой Ангел-спаситель и ещё теснее осенил меня крылами своими. Я увидел в нём некую перемену: тихая скорбь изливалась из его бездонных глаз, и лик его опечалился.
Да и родные мои скорбно клонили головы, будто заранее сочувствовали мне. Ничего не зная о предстоящем, я недоумевал, хотя и чувствовал приближение чего-то важного и неотвратимого.
Наконец мать приобняла меня:
– Сыночек, готовься к испытаниям. Это судьбоносный жребий, через это и мы прошли. Ничего не опасайся – Господь всемилостив и справедлив. А мы станем молиться за тебя, дабы ты очистился и причастился райскому блаженству…
После этого Ангел повлёк меня.

3

Мы спускались недолго. Райский свет угасал и вместо него сгущалось нечто аспидное, пахнущее сернистым смрадом, так что при моей бестелесности становилось трудно дышать. Поневоле становилось жутко, тем более повсюду, сгущаясь, клубились тёмные тени.
– Начинаются воздушные мытарства, – тихо пояснил Ангел. – Будь готов к пристрастным вопрошаниям князя тьмы.
– Но ведь я прошёл это в первые часы после успения!
– Воздушные мытарства – это другое…
Мы спускались всё ниже. Даже моя бесплотность не спасала от удушия, в то время как обновлённый слух мой поневоле полнился душераздирающими криками и зубовным скрежетом. Господи, как хотелось вернуться в лоно Авраамово к маме и бабушке! А тёмные тени сгущались, наводя ужас. Я уже различал аспидных существ мрачного, устрашающего вида; там и сям во тьме загорались их плотоядные глаза.
– Вот гнилая душа!!! – появился из тьмы страшный мытарь, сам сгусток прогорклой тьмы с горящими глазами и перекошенным лицом. За его сутулой спиной слабо трепетали серые крылья, и это ещё больше настораживало.
– Ты виновен в в грязном винопитии и беспамятстве. Всё приобретённое ты злоупотреблял на похабное пьянство и ругательство. Наказания тебе не миновать!
– Не преувеличивай, – достойно возражал Ангел. – Не всё шло на разгул. А благоустроенная  сахарнодольская школа? Или ты злонамеренно забыл о ней?
Да, в краткую бытность предпринимателем я действительно выделил средства на ремонт нашей полусгнившей школы, где учился мой сын. Деньги были невелики, но косметически помещения подновили.
– А молодеческий блуд?! – ввязался другой столь же мрачный вопрошатель. – Ты вспомни, как грязно соблазнил девицу Ольгу. Ты обрюхатил её!..
Обвиняя меня, адский служитель угрожающе наступал, теснил, намереваясь пронзить чем-то мерцающим, острым. Мне стало страшно – нет, это слабо сказано! – меня сковал никогда неиспытанный ужас!.. А наступление продолжалось: отовсюду чёрные тени с огненными глазами, размахивая выблескивающим оружием, приступали и приступали с обвинениями. И если бы не Ангел, я б не выдержал.
– А тайные укрывательства, чтобы пьянствовать с приятелями?!
– Это грех небольшой, ибо не было злого умысла…
Мытарь злобно вспыхнул, глаза его налились недобрым огнём:
– Ты ещё не скажи, что твой ничтожный подзащитный под стать тебе. Не забывай о его грязном сквернословии.
– Согрешивший в ведении биен будет много, но согрешивший в неведении биен будет мало, – был спокойный ответ.
Но мытарства только набирали ужасающую силу! Только тогда я сполна осознал расхожее земное: «адские муки». Да, я был подавлен, уничтожен вчистую и не выдержал:
– Я знаю свои прегрешения и не отрицаю их. Но я сокрушаюсь и раскаиваюсь в них, – слёзно возразил я вместо самооправдания. И мне вспомнились напутствия родных душ моих, их мягкое принуждение к покаянию, их упование на непрестанное молитвенное сопровождение.
И, словно услышав мои мысли, Ангел-спаситель благоговейно произнёс: «Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас».
И мы спустились ещё ниже, благо пристрастные вопрошания на время прекратились. Нашему взору открылось мучительное многолюдье. Правда, никаких кипящих котлов я не увидел. Наоборот, каждый обречённый аду был изолирован, всякий был наособицу страдальчески углублён в себя, всякий терзался недужной совестью: кто-то громко вопил и потрясал кулаками, кто-то мрачно молчал, скрипя зубами, кто-то обречённо горбился во враждебной тьме. Поражала душная теснота преисподней: куда ни глянь, всюду люди, люди, люди, и все в самых немыслимых проявлениях страдания, что бывает на земле при страшных стихийных бедствиях или во время войны. И всё это усугублялось тлетворным мраком, откуда-то снизу подсвеченным зыбко-красным, огненным.
Среди этих несчастных я внезапно узнал отца. Он долго и болезненно вглядывался в меня, видно, не узнавая. Да и как иначе? Ведь он бросил нас с матерью, когда мне было восемь. Именно детская память помогла мне узнать в этом измождённом человеке того молодцеватого, с шуткой наготове «первого парня на селе». Видно, та самая молодцеватость и погубила родителя: окружённый женской лаской, избалованный вниманием, он, как я знал, напропалую загулеванил, увлёкся вином, а потом, по слухам, пошёл по тюрьмам да там и сгинул…
– Сынок, – болезненно скривясь, позвал он. – Сынок, мне так тяжко, сил нет! Муки невыносимы и конца нет. Спаси меня!..
Чем я мог ему ответить? Чем помочь? Ведь и моя собственная участь висела на волоске. Кто знает, может, и я обречён на такие муки? Кто знает?

Ангел раскрыл мне глаза на происходящее в преисподней. Здесь всяк судит себя своей совестью, мытари умело провоцируют это судилище, намеренно сгущая греховность. Но окончательный приговор – за страждущей душой. Её смерть – это и есть окончательная смерть, её жизнь – окончательная жизнь в единении со Всевышним. До страшного Суда ещё далеко, у грешников не всё потеряно: глубинное раскаяние, одухотворённое молитвами живущих, позволяет надеяться. Но поддер­жка не только земная, праведники молениями своими тоже очищают; ад не безнадёжен – в этом милосердие Божие, извечно восславляемое святыми угодниками.
В свете этих наставлений наше нахождение во тьме не стало непреодолимым – напутствия мамы и бабушки сквозь бездны ободрили меня. А значит, и посмертная участь несчастного отца решится не без моего участия. Во всяком случае мне этого захотелось, и даже острее, чем собственного спасения, пока нерешённого. После райского причастия я ощутил безмерное расширение зрения: ни там, ни тем более здесь, в адском разъединении, не существует чужих оставленных душ; все мы, некогда жившие и ныне живущие, – Господнее всеединство. У Бога все живы – вот истина истин!.. Как поздно она мне открылась!..
И перемещаясь в прогорклых пределах, видя сломленных страдальцев – одиозных политиков, расхитителей-министров, алчных олигархов, развратителей всех мастей, убийц и прочих бедолаг, коих тьмы и тьмы, – думалось о нерешённости их судеб, об их небезнадёжности. Да и хозяева адских бездн, тёмными тучами сновавшие меж грешников, виделись не слишком уверенными: все они помнили о внезапном пришествии воскресшего Христа, свободно исхитившего миллионы обречённых. Как знать, не в следующий ли миг случится второе пришествие?
Эта тайная насторожённость мрачных мытарей чувствовалась в грубых вопрошаниях о моей путаной чёрно-белой житухе. Я растерянно оправдывался в былых несуразностях и нетрезвых выходках, но Ангел просветлённо перекрывал это моим неведением и непреднамерением. Выходило так, что, будучи в тосветье, я как бы заново, но не с чистого листа, переживал земное сорокалетие, за что-то стыдясь и много реже гордясь. Реакция судей так же колебалась от злорадного восторга до нежданной досады. При этом чувствовалась их возрастающая неприязнь, а то и ненависть к непреклонному Ангелу-хранителю: некогда они пребывали в едином сонме, но стали непримиримыми антиподами.
И ещё я увидел некую многослойность пространства. По мере возрастания остроты прегрешений и нераскаянности души помещались всё ниже и ниже в предогневые подвалы, где чувствовалась особая безнадёжность и отчаяние, там мучимые орали благим матом, проклиная всё и вся; однако выше и выше пребывали согрешившие по неведению и полуотмоленные, им виделись дальние зыби рая и белые сонмы праведников, отчего их немые стенания видоизменялись в упования и надежды. Эти души зачарованно взирали вверх, безотрывно наблюдали влекущие таинства лона Авраамова, в то время как обитатели райского сада ощущали неусыпное внимание и молились за страждущих.
Значит, непреодолимой границы меж верхом и низом не существовало! И это ясное свидетельство безмерной любви Божьей. И так захотелось, пусть и с трагическим запозданием, на пороге вечных мучений, – 
да, вопреки всему! – так захотелось воспринять хотя бы частицу этой великой любви, о которой в земные дни почему-то не думалось. Но нет, даже в мрачной преисподней не меркла Господняя всеблагость, но властно призывала к покаянию, обещая неслыханные блага…

И всё же я чувствовал себя обречённым. Мне и верилось и не верилось в неопасный исход мытарств, и больше всего угнетала эта упорная вражда служителей тьмы, их сатанинская дотошность в отыскании земных промахов, а ещё лучше – преступлений. Они злонамеренно уличали меня во лжи, клевете, чревоугодии, лености, воровстве, сребролюбии, зависти, гордости, ярости, памятозлобии и прочее, прочее…
Я уже потерял счёт времени и, вконец измотанный, добровольно обрекал себя на вечные муки, но Ангел, мой Ангел-спаситель, убедил не только пристрастных мытарей, но и меня, грешного:
– В чём бы вы ни упрекали, что бы ни выискивали в злорадном раже, – 
эта душа очищена в предсмертных страданиях. Мы вам её не отдадим!
Всё остальное – в руце Божьей.

Марита ЗОТОВА

Родилась в Омске. Имеет высшее экономическое образование (Омский институт сервиса), работает главным бухгалтером. 
Пишет стихи и рассказы. Публиковалась в журналах «Уральский следопыт», «Млечный Путь», «Меридиан», «Слово-Word», «Литературный Азербайджан», «Ступени. Тайны и загадки» и «Наше поколение». Живет в Санкт-Петербурге. 

СКАЗКА О КНЯЗЕ ПЕТРЕ 
И ФЕВРОНИИ-ЗНАХАРКЕ

Петр, князь Муромский, умирал. С сахарно-белым лицом, источенными в острое скулами – таял по капле, точно подожженная свеча, сукровицею и потом истекал в собольи меха княжьего ложа, сдавался, падал, рушился на колени – перед неведомой хворью, изгнать которую не в силах был ни один врачеватель.
Зеленый, как драконья чешуя, май перекрикивался за окнами громко-птичьими голосами, терпким запахом трав разливался по горнице, желтый, золотой, ослепительно синий… радужно-пестрые кольца плыли перед глазами, князь опускал веки, задерживая дыханье, точно перед прыжком в воду, и река принимала его, дарила покой и прохладу измученной язвами коже. Темные, как речной ил, стрекозино-легкие – 
сны распускались бледно-розовыми кувшинками по воде, князю снова было десять, восемь, шесть лет, он шел с братом на реку – нарвать кувшинок для матери, и солнце пекло непокрытую голову, и речные русалки с девичье-нежными лицами смеялись ему из-под воды, манили в топь перламутрово-белыми пальцами, и едкий крапивий сок стекал с ножом обрубленных кувшиночных стеблей, и жутко чесалась ладонь… князь просыпался, успокоенно думая, что осталось уже немного.
– Не нашли лекаря в наших краях – пошлю отроков в соседние княжества, негоже вот этак, брат… – У Павла были драконьи глаза, холодные, мутно-зеленые изумруды, с змеиным шелестом вился по полу огненно-алый плащ, жег заревыми всполохами бревенчато-бурые стены – брат притворялся змеем, как змей некогда притворился братом, забрал его походку и голос, мужем вошел к жене его. У змея были ятаганно-острые когти, яд капал с клыков его желтой, пенною брагой, князь разрубил змея надвое – узкую, как мечевая рукоять, плосконосую морду, мерзко шевелящийся хвост – змей плакал ядом и кровью, ворочался у ног его, издыхая, точно недостреленный пес, и жесткие, как изумрудные грани, чешуинки царапали княжевы сапоги. Зуд делался все нестерпимее, словно пчелиный рой забрался под одежду, жалил и жег, изъязвляя плоть сотнями крохотных мечей, пчелы копошились в мертвых змеиных глазницах – желтым гноем истекающий клубок, гной проступал сквозь шелковую рубаху, мясисто-красными струпьями пчелиных укусов горели щеки и шея… Князь застонал, рывком раздирая на горле вышитый ворот. – Эк, как же тебя, меньшой, да что же все так…
Май плыл за окнами белооблачными стаями птиц, огненно-золотой, как сусальное золото, изумрудно-зеленый, пел у реки звонкой пастушечьей дудкой, темным звериным рыком отдавался из чащи. Май – спутанные тропинки на лугу, май – расставанья и встречи, надежды, мягким прядильным клубком утеснившиеся в груди…
…Где-то за сотни верст от Мурома, в земле Рязанской, оторвавшись на миг от ткацкого станка, дева с жемчужно-серыми глазами погрузила ладони в теплую заячью шерсть, бусинами роняя слова, шепнула: «Рано отчаиваешься, княже!» и сладко-медовыми сотами, дымом и древесною хвоей пахли узко-изящные руки ее, и кожа ее, пропитанная лесом и солнцем, была золотисто-медовой и чистой, точно холодная ключевая вода.

*  *  *

…И глаза у нее были холодные, русальи, серые, точно озеро в пасмурную погоду. Тени прятались под водою, чешуйчатыми рыбьими боками расплескивая грязно-озерный ил, тяжелые, словно веревочные жгуты, водоросли колыхались на дне, русалка пела, белыми костяными гребнями расчесывая волосы-лен, и заячье-пугливые тени ласкались к рукам ее, путались под пальцами мягкой кудельною пряжей. 
– Жениться обещаешь, князь? Тогда помогу! Ты только всерьез обе­щай, не насмешки ради, – тени таились под лавкой мохнатым шерстяным клубком, русалочье-чуткими пальцами дева тянула нити на ткацком станке, впрядая в полотнище юрких солнечных зайчиков, серое, белое, хрупко-золотое… Князь прижмурил глаза, спасаясь от ярко-режущих всполохов. Дочь бортника, рязанская крестьянка – сейчас это уже не имело никакого значения, мед под пальцами, мед под языком, медовое дыханье ее, изгоняющее злые хвори…
Баня дышала жаром раскаленных камней и майской, березовой свежестью – зверь, паром пышущий из ноздрей… Глотнув медвяно-желтого квасу, князь шагнул зверю в пасть, истекающую жаркой слюною. Пар валил с ног, изгладывал до костей, густыми комьями шерсти лез в ноздри и рот, зверь бился и рычал, скованный семью цепями, шершавым, жестким языком сдирал с кожи язвы и струпья, князь мазал раны медовой, пенящейся закваской, улечивая нестерпимый зуд. «А ту, что под сердцем, – не мажь, так оно вернее будет!» Яблочно-румяный, чистый, как свежевытканный холст, он вышел из бани, поддерживаемый слугами под обе руки, и сны, точно озерный омут, стянули его на дно, едва он добрался до постели. Белые, как облака, голубино-легкие, зарницами сияли за слюдяным окном, огненными перьями жар-птиц щекотали ладони и лоб, курлыкали по-журавлиному: «Май, просыпайся, вставай, жить – не маяться!», князь засмеялся, руками разгоняя крикливые птичьи стаи, и распахнул глаза – в медово-солнечное утро. Чистый, всеми хворями позабытый… забыть о медовых клятвах показалось вернее всего. «А ту, что под сердцем – не мажь…» Он чувствовал ее, всю обратную дорогу, точно недолеченную рану от стрелы, бередил, дотрагиваясь под рубахой, думал о русальих глазах и белом голубином пере, и хворь вернулась – привычной тягостной ломотою, кувшиночными бутонами язв расцвела из-под кожи, и он собрался обратно, так же, как и ушел, вслед за заячье-юрким клубком, красно-ржавыми нитями тянущимся из той, что под сердцем, невылеченной до конца…
…И все так же крутилось веретено, все так же пела, русалочьи чистым голосом, склонившись над прялкой, рязанская знахарка, все так же нежны, словно лен, были кудри ее, и руки ее пахли майской березой и медом. «Ты только всерьез обещай, не насмешки ради!» Сотнями острых брызг раскололась озерная гладь, тонкие, как пчелиные жала, осколки впивались под кожу, кусали и жгли, врастая в рубаху малиново-алыми лепестками; дева зачерпнула воды пригоршней, остужая, плеснула ему на грудь. 
– Меня Февронией кличут. Не княжье имя, да и не ловка я в делах государственных… – Май рвался за окнами ранними громовыми раскатами, огненными крылами жар-птиц опаливал небесную кайму, зорево-красный, сусально-золотой, белый, как голубиное перо, – май рассыпался чистым колокольным звоном, над яблочнобокими куполами муромских церквей, над ясноозерными лугами земли Рязанской… Май, княжий месяц вступал в свои права, княгинею вел под руку льняноволосую деву с русалочьими омутами глаз.

*  *  *

– Прогони ее, княже! Пусть забирает с собою все, что душе угодно – 
парчи заморской, золота и серебра берет на откуп, сколько увезти сможет, только избавь нас от нее самой! Глазлива больно, да и не в меру горда – стыдятся жены наши сидеть с ней за одним столом, прислуживать дочери бортника, из рук ее, пачканных смолою, дары принимать. Не ровню ты взял себе, княже, – черную ворониху вместо белой лебедушки в терем привел!
Князю хотелось взять плеть и отстегать их, как дурных собак, черной, смоляною злобой исходящих, в песьемохнатых шапках, бархатношкурых кафтанах – бояр, кричащих на крыльце его паскудственно-гадкие речи, но белые ладони русалки накрыли его ладонь: «Пускай, глупые люди…» Распахнутыми пастями рыб зияли по углам горницы крепкобокие сундуки, зеленые, как водоросли, изумруды скреблись об их переполненные чрева, красно-жаркие рубины ракушками светились на дне, медово-золотым песком рассыпались монеты в бледных русалочьих пальцах…
– Снаряжайте ладью, друже! Раз Феврония вам княгинею не угодна, то и я – не угоден как князь. Вместе уйдем.
…Точно Китеж-град, Муром прятался, исчезал за кормой, в полуденно-голубом растворялись сахарные маковки церквей. Ладья шла по Оке, и дева, с русалье-бездонными глазами, пела, расчесывая волосы-лен, от голоса ее распускались цветы, деревья покрывались свежей, зеленой листвою, медовыми каплями текла из-под рук ее холодная речная вода. Июнь – ржаной, хрусткобокий каравай с солнцем пышущей печи – шел вслед беззаботному маю, теплые грибные дожди сеял сквозь решето туч, плыл по реке желтыми венками из одуванчиков, русалка радовалась, точно золотую корону, вплетая в кудри солнечно-медовые цветы, твердым, как речные камни, ножом разламывала каравай на дольки-дни – пятый, седьмой, одиннадцатый… 
Они появились к исходу второй недели – змееголовые, драконоглазые струги, в пене тополиного пуха за кормою, острыми крыльями парусов взрезая холодно-синее небо, и горьким дымом пожарищ пахли их дубово-ржаные бока, и ржавыми потеками крови стелились по палубе солнечно-заревые лучи. «Так прогони ее, княже! Пусть забирает с собою все, что душе угодно… Вместе уйдем…» Июнь, жаром пропеченный каравай, вяз на губах колючими хлебными крошками, терпким квасным привкусом оставался на языке, ромашково-желтый, маково-огневой, тополино-белый… Давясь сухими корками слов, посланцы Мурома стояли в ряд перед князем, стыдливо комкали в пальцах песьешкурые шапки. 
– Беда, княже. Точно псы оголодавшие грызутся промеж собою бояре, делят власть, да все поделить не могут… Усобицею и смутой полнится Муром-град, а хочет народ жизни прежней, спокойной. Возвращайся и ты, и княгиня твоя, княжествуйте над нами по-прежнему, слова вам поперек никто больше не скажет.
Белый, как ромашковые лепестки, июнь облетал по ветру, тяжелыми дождевыми каплями падал в солнцем выжженную траву, июнь-осторожник, июнь – пастуший месяц, колкий, точно соломенные снопы… Пастух своего непутевого стада, князь возвращался в Муром, и ветер пел свирелью за высокой кормой, и мягкие, словно лен, русалочьи кудри пахли холодно-дождевою водой и ромашково-желтым медом.

*  *  *

…Улей брошен, воском запечатаны соты, и только привкус сладкого под языком – точно воспоминание о сахарно-медовых, пыльцою облетевших годах, белым речным жемчугом пропущенных сквозь пальцы. Двадцать, тридцать, сорок лет – безмятежно-медового счастья, шелковыми нитями шитого по льняному холсту...
Петр, князь Муромский, умирал. Таял, точно восковая свеча, уходил, угасал, черной свечной копотью оседали в подушку беспокойно-короткие сны. Князь закрывал глаза – и слышал русалочье пение, и сладко-медовые губы касались его щеки, и острая, как пчелиное жало, боль – 
иголкой входила под сердце, взрывалась звонко-золотым и маково-красным, огнем опаливала до самой кости. Скатав под лавку змеиный, чешуйчато-зеленый хвост, русалка шила – перламутрово-синие облака, солнце – золотым яблоком на блюде, медовым отблеском в небе горели точеные маковки церквей. Рыжие, зарево-огневые, синие, как морские глубины – чугунно-каменной тяжестью сны тянули на дно, в гости к морскому царю с водорослевой, склизко-зеленою кожей, в короне из витых перламутровых раковин.
– Тш-ш… вместе уйдем, – русалка брала князя за руку, пергаментно-белыми пальцами, сморщенными, как пересохшийся воск, вела по ладони его, и синелицые, пузатые тритоны трубили в раковины, приветствуя княжескую чету, и царь смеялся, булькая пузырьками воздуха, бил перепончатыми лапами в жемчугом сияющий трон.
Угольно-черный, звонко-золотой, синий, как вечереющее небо, – июль забивался в волосы придорожною пылью, малиново-сладким привкусом прятался под языком, июль – время стоящих на перепутье, сердце, открытое всем ветрам… 
Князь смежил веки, чувствуя, как распускается маково-красным, добела раскаленной кочергой ворочается под сердцем когтисто-острая боль. 
– Так ты… со мною? 
Русалка улыбнулась в ответ малиново-розовыми губами, точеным, как серп, ногтем провела под рубахой – и горница потонула в зеленом и марево-желтом, свет был повсюду – белый, опаляюще-жаркий, точно пламя бездонной драконовой пасти; русалка меняла кожу, сбрасывала чешую, тонкой, медоволосою девушкой в белоснежной рубахе, смеясь, тянула ладони к нему, князь сделал шаг – и дева приняла его в свои объятья.

*  *  *

…Их хоронили в один день, в тесном, как пчелиные соты, каменном склепе муромского церковного собора. Встревоженным ульем гудели колокола, рассыпчато-гулкий, медово-золотой – звон плыл над белокаменным Муромом, ветер нес к реке солнечно-огневую пыльцу, кувшинками с позолоченной сердцевиной качались на мелководье бледные русалочьи цветы, и нежными, как девичья кожа, были бархатные лепестки их, и тонкими, как лен, стебельками врастали крепко они в покатое речное дно. 

Олег МАКОША

Родился в 1966 году в Горьком. Работал слесарем в трамвайном депо, охранником, строителем, заведующим гаражом, консультантом в книжном магазине.
Лауреат премии журнала «Флорида» 2012 года. Живет в Нижнем Новгороде.

КОНТЕКСТ

Прекрасная пара. Созданы друг для друга. Его смысл идеально входил в ее суть – как меч в ножны. Да и в контексте чувствовал себя как дома.
С утра завтракали в кафешке. Она брала чашку кофе и булочку с маком, а ему творог – у него лишний вес, и она следила за его питанием. Он немного (это было обоим приятно) капризничал, говорил – я тоже хочу булочку. Она отвечала – тебе нельзя, у тебя диета. И, оба довольные, начинали есть.
Он платил (у них совместный бюджет), она улыбалась.
Потом шли на работу – вместе трудились. Сидели через стол и по­стоянно контактировали. То есть куда бы она ни пошла, он всегда ее чувствовал. А она, с кем бы ни разговаривала, нет-нет да и бросала на него взгляд. Или поправляла волосы, или закусывала дужку очков, и он знал, что это для него. Такими понятными только им знаками был наполнен весь день.
Особенно вот это закусывание дужки. Что может быть сексуальнее?
Архивные дамы им сопереживали – такая любовь, как в приличном доперестроечном кино.
В обед – в столовую. Ему тыквенный супчик и немного пюре с котлеткой (в виде исключения, мужчина же должен есть мясо, так ведь?), ей – салат, первое, второе, кекс, опять кофе. Он заботливо качал головой – много кофе.
После обеда не курили – бросили по взаимной договоренности. Шли немного прогуляться – минут десять-пятнадцать. Летом на лавочке во дворе института, зимой – стоя около второго корпуса и любуясь на снег. Как японцы… или китайцы, он уже точно не помнит.
Мечтали, предвкушали будущее, и сейчас-то все изумительно, а будет еще лучше. Совместные поездки на отдых, походы в театр, в рестораны, на выставки, занятия спортом, может быть, дети.
Погуляв, возвращались на рабочее место.
Занимались своими делами. Иногда, по работе, официально обращались друг к другу. И эта официальность придавала дополнительную пикантность их отношениям. Например, он просил: Ольга Олеговна, не могли бы вы мне передать папку 24-13 бис, с входящими? – Конечно, Аскольд Петрович, отвечала она и светилась изнутри янтарем.
Дамы заговорщицки переглядывались – все их любили, такая пара.
Вечером, когда народ, сломя голову, бежал домой, они не торопились – у них еще была приятная прогулка до остановки. Вообще умели жить – ценить мгновение и наслаждаться моментом.
Он подавал ей пальто или плащ, на себя водружал шляпу, и они выходили. У нее в руке пакет и дамская сумочка, бывало – цветы, если он, заговорщицки отпросившись чуть пораньше, успевал в обед сбегать, купить. У него кожаный портфель типа планшет. Шли не спеша, разговаривали, иногда молчали, но это было то самое знаменитое молчание единомышленников и родных людей.
Стояли, ждали автобус. Он нежно приобнимал ее за талию. Вдыхал любимый запах.
И разъезжались по разным концам города.
Она к мужу и сыну, он к жене и двум сыновьям.

ЧЕТЫРЕ ВДОВЫ

Тепло. Хорошо. 
То есть, жарко, но он вроде начал привыкать. По крайней мере, лежит весь день, не прячется, хотя старается все-таки в тени устроиться и как бы на продоле, на ветерке. Там такая древняя галерея по-над морем, еще, говорят, римской постройки. Вот в ней.
В белой, но грязноватой рубашке, холщовых светлых штанах, босиком, в нестриженой русой бороде и засаленной тюбетейке с золотым шитьем. 
Он как приехал – так оделся, и больше не меняет формы. 
И не снимает, судя по всему.
Ему пофиг. Он почти местная достопримечательность.
Целыми днями валяется на вышитой подстилке, курит, когда вокруг все бросили, пьет что-то красноватое из пластиковой бутылки, минуя стакан. Смотрит вдаль земли и внутрь себя. Худой. Возможно, сильный. Это предполагается в ленивых движениях. 
И молчит.
Если спрашивают.
Но его уже и не спрашивают. Иногда только туристы бросают мелкие монетки на каменный пол. Поднимает.  
Он один раз, в самом начале, ответил, что настрадался на исторической родине, и от него отвалили. Здесь много таких – узников чужой совести и жертв плагиата времени.
Обихаживают его четыре женщины, которых в городе прозвали вдовами. Видимо потому, что ходят они на то место, где он возлежит, регулярно, как на могилу, а он к ним – никогда. Ночует тут же или в приюте имени святого Спиридона Саламинского. 
Где-то справляет нужду. Или не справляет – кто их, подвижников, разберет. 
Первая вдова – сумасшедшая Алла. У нее доброе безумие – она носит ему детские книжки про зверушек и открытки с цветами. Они долго сидят (он полулежит) на цветастом выгоревшем на солнце арабском коврике, подобранном неизвестно на какой помойке. Разглядывают картинки. Наверное, восхищаются. Он упирается в коврик локтем. Она полупопицей.
Вторая вдова – красавица Суламифь. Приносит ему лепешки с легким куриным мясом и красноватый напиток в этой самой пластиковой бутылке. Отдает снедь, смотрит, как и он, вдаль, на паруса уходящих в море лодок, на буруны катеров, и уходит до завтра.
Третья – плакальщица Наташа Рогова-Пустырь, утверждающая, что если по покойнику скорбят, то он становится тяжелым, переполняясь этой скорбью – не приподнять. А если никто не рыдает – легкий как пушинка, того гляди полетит по воздуху.
Она приходит под вечер, когда чуть-чуть спадает дневная жара, и не делает ничего, только спросит, не надо ли помочь, и, услышав в ответ тишину, садится рядом на каменный пол галереи. У нее с собой журнал и плетеная сумка. В сумке сыр и помидоры, гречишный хлеб. Она сама печет.  
Посидит с часик и уходит.
На прощание всегда говорит – ааюн аахен, они уже здесь. 
Четвертая – Рамона, самая молодая, двадцать два года, работает санитаркой в реанимации. Придет, веселая, красивая, загорелая, болтает, смеется, рассказывает случаи из своей ежедневной практики. Интересные, хоть и скорбные. 
Люди считают, что рано ей во вдовы, но сердцу, как известно, не прикажешь. 
Но и людей не заставишь замолчать.
Люди часто случайно выбалтывают самое насущное.
Ей действительно рано. 
Но – не прикажешь.
Так и ходят.
А он лежит.
И вставать не собирается.

ГВОЗДИ 

Актер кукольного театра Шура Королев-Мотыгин в понедельник утром проснулся, умылся, попил сырой воды из-под крана и отправился в шестой дом, а точнее, в подвал шестого дома, к Григорию Автандиловичу Переверзеву – плотнику местного жэка. У Григория Автандиловича в этом подвале мастерская и распивочная одновременно. 
– Здорово, Григорич, – сказал Шура, спустившись по ступенькам в помещение. 
То, что Шура назвал Автандиловича Григорьевичем, последний оставил без внимания. Переверзев жил по принципу – хоть горшком называй, только в печь не ставь. Тем более Шура всегда его так называл, а вслед за Шурой и другие. 
«Григорич, – продолжил Шура, – опилок дашь?» – «Зачем?» – «Кошечке». – «А чего не дать, – согласился Переверзев, – бери скока унесешь». – «А во что?» – «Голова садовая, – Григорич взял со стола целлофановый пакет из-под соленых огурцов и протянул его Шурику. – Сыпь». Шура насыпал, потом помялся немного и спросил: «Похмелишь?» Григорич заржал: «Дай говна, дай ложку. Иди, Шура, с богом». 
Шура ушел, а направился он к ближайшей помойке, аккурат около этого же шестого дома. С помойки Шурик прихватил пенопласт – упаковочную тару от холодильника, что выкинули Синельниковы, поза­вчера купившие чудо современного дизайна и инженерной мысли. Пенопласт был белый, легкий, в крупный шершавый шарик.    
С пенопластом в руках и мешочком опилок, Шура отправился, через два дома и второстепенную бетонную дорогу, в ближайший хозяйственный магазин. Войдя в торговый зал, он сказал охраннику Вове Протагонистову: «Можно, я у вас пенопласт оставлю?» – «Валяй», – ответил охранник, и Шура положил пенопласт на пол рядом со столом, за которым сидел Вова. 
Далее Шура попросил у продавца Леры две бутылки ацетона. Расплатился в кассе, уложил ацетон в пакет, любезно предложенный ему той же Лерой, подхватил пенопласт и двинулся дальше. В гараж к товарищу по работе – зав постановочной частью Сергею Валерьевичу Пенелопову. 
У гаража он немного помялся, затем перешагнул через порог и поздоровался: «Привет, Серега». – «Привет», – в ответ поздоровался Пенелопов.  – «Я за бензином». – «А-а…» – «Дашь?» – «Много?» – «Бутылочку». – «Тебе на хрена?» – «Краску старую оттирать от стула». – «Так лучше ацетоном». – «Ацетон я тоже купил». – «Ладно, тара есть?» – «Нет». 
Пенелопов вдохнул, протянул руку, вытащил из-под грязных тряпок литровую канистру и предупредил: «Потом отдашь, понял?» – «Конечно», – заверил Шурик и стал смотреть во все глаза. А Пенелопов тем временем подошел к машине – старым «Жигулям» шестой модели, – открыл маленькую дверку на красном кузове, ключом крышку бензобака, сунул туда кусок шланга и присосался. Он делал так – засовывал шланг в рот и втягивал воздух в себя, затем резко шланг изо рта выдирал и смотрел в отверстие. 
Так он делал несколько раз – больше пяти, и наконец из шланга брызнул бензин. Пенелопов быстро сунул конец шланга в канистру. Наполнил. Вытер тряпкой, протянул Шурику. «Спасибо», – сказал Королев-Мотыгин. – «Ага», – подтвердил Сергей Валерьевич. 
Шурик взял пенопласт, пакет с ацетоном и бензином, вышел из ворот. Попросить у Пенелопова пива, что стояло на столе в углу гаража, Шура постеснялся, только сглотнул слюну. 
Ему очень хотелось выпить, поэтому по дороге домой он завернул в киоск, купил четверку водки и облатку с сухариками. Убрал их в пакет к ацетону и бензину. Добрел до подъезда, поднялся к себе на четвертый этаж, открыл дверь, положил пакет и пенопласт на старый деревянный стул. Разулся, вымыл руки, не разбирая поклажи, прошел на кухню, насыпал в стакан пятьдесят граммов и выпил. Выдохнул, разорвал упаковку сухариков, бросил ее, рванул к крану, хлебнул воды, содрогнулся, вытер слезы, удержал в себе спиртное. Закусил сухариком. 
Принес из коридора пакет и выгрузил содержимое на кухонный стол, предварительно постелив газету. Притаранил из кладовки пустую трехлитровую банку, вылил в нее бутылку ацетона, стал крошить туда пенопласт, добавил опилок и, зачем-то, алюминиевую пыльцу. Проделал еще ряд манипуляций, а полученную смесь разлил по бутылкам. На всё про всё ушел час.
Выпил еще пятьдесят граммов. Пожевал сухариков. Посидел на табуретке и, посмотрев в окно, пожевал губами, вздохнул и ушел в комнату спать. Кое-как заснул – сто граммов стабилизировали состояние. 
В это время в комнате, на стене, старинные часы – наследство после рано умерших родителей – отсчитывали время. А в три часа дня громко ударили. Шура проснулся. Посмотрел на стену. Поплелся на кухню и выпил очередные пятьдесят граммов. Взял четверку, взглянул на просвет – водки осталось на две стандартные Шурины дозы. Подумал, что надо было добавить гвоздей, потом, что на фига они нужны, потом, что денег больше нет и выпивки взять не на что.
Врубил телик, нашел «Культуру», посмотрел скрипичный концерт, передачу о музее, интервью с театральным режиссером, передачу о гении математики. Между режиссером и гением принял дозу. А когда стемнело, вышел на балкон. В руках у него была бутылка с напалмом. Шура поджег кусок тряпки, торчащий из горла бутылки, и со всей силы швырнул ее вниз. На «Мерседес» соседа – Цфактова Игоря Петровича – 
нагло припаркованный прямо около входной двери в подъезд, на крохотной асфальтовой площадке. 
Бутылка ударилась о крышу, не разбилась, отскочила на газон – любимое детище соседки с первого этажа Нины Мусатовны Чконидзе – и там затихла, так и не загоревшись.

ДАЛЬНИЕ РОДСТВЕННИКИ

Этого моего дальнего родственника звали Неволин Петр Александрович. Нет. Неволин – слишком по-дворянски, а он происхождением из крестьян. Его звали Карп Авдеев. Мелкий ремесленник или рабочий, снимал с женой и двумя сыновьями квартиру в двухэтажном доме – первый этаж каменный, второй – деревянный. 
Соседи евреи – семья Гиршбейн. Муж, жена, две дочки, ровесницы сыновей Авдеева.
У них там была почти идиллия.
На первом этаже мастерская Гиршбейна по ремонту часов и магазин купца Колобаева. На втором – две или три квартиры. Вот у этого Колобаева и снимали. Вообще, дом его, купца.  
Сам Карп Авдеев среднего роста, широкоплечий, ладонь огромная, бесформенное русское лицо, брови, нос картошкой, растительность рыжеватая. У нас в породе мало чеканных профилей воинов, больше невнятные физиономии мордвы пополам с чувашами – русских. 
На Льва Толстого был похож, как ни странно.
Нанимался он штукатуром в сезон. Или каменщиком. Или и тем и другим. Рабочий, в общем, не ремесленник.
Гиршбейн – внешностью типичный еврей, как это принято представлять – маленький, кучерявый, сильно картавит. Жена его Сара Моисеевна – типичная еврейка. А вот дочки – настоящие красавицы. Библейские. Лет по пятнадцать-шестнадцать, погодки. 
Хорошо все жили – дружно. 
Мальчики Авдеевы заглядывались на девочек Гиршбейн. И так далее. Что там полагается в уютном провинциальном житье, целиком вышедшем из прекрасных повестей писателей-разночинцев XIX века. С томным, пролитым богом летом, ядреной огуречной зимой, настоящей настоянной на меду осенью, рвущейся вперед весной. И четырьмя молодыми людьми в ограниченном пространстве. 
А потом погром.
И опять все, что полагается в таком случае. Необъяснимая звериная жестокость. Неоправданная разнузданность, казалось бы, еще вчера приличных с виду людей. И тупое попустительство властей. Вообще бессилие перед темным и страшным. 
Авдеевы девочек спрятали у себя. Говорят, это было опасно: если находили, а они находили, погромщики убивали и евреев, и укрывающих их русских. Тем не менее спрятали, а как еще они могли поступить. Засунули под кровать, тогда покрывала были до пола, а мальчишки, схватив что-то тяжелое, вырвав грузило из часов-ходиков, заняли оборону у дверей. Решили, умрут, но не отдадут сестер. 
Но обошлось. 
То есть магазин Колобаева почти не тронули, увидев православные иконы на стенах, так только, прихватили спиртное и пожрать. Лавку Гиршбейна разгромили и разграбили вчистую, а самих Гиршбейна с Сарой Моисеевной не нашли – те успели убежать неизвестно куда.  
К Авдеевым поднялись было, но Анна Петровна, жена, значит, Карпа, как-то сумела их остановить. Может, видом своим насквозь славянским, может – той же иконой в руках, но остановила.
Карпа-то дома не было, как раз случилось ему работать на строительстве палат каменных под торговые ряды на центральной площади городка. Но он скоро прибежал домой, почти в самом начале. 
Соображал, должно быть, достаточно быстро. Хотя непонятно, почему ничего не предпринял заранее, неужели не чуял, что в воздухе собирается? И никто не чуял? То есть весь город был глух и слеп.
Но когда прибежал, понял все мгновенно и как-то сразу сильно затосковал. Погромщики добивали помещение мастерской Гиршбейна, и Карп туда не полез, а поднялся в квартиру. Оружие у штукатура – тёра да полутёра. Поэтому постучал в дверь, сказал детям: «Это я», – вошел, кивнул на кровать, что видна из другой комнаты, затем просто кивнул. Пододвинул табурет к дверям, привалился спиной, сел. Он тяжелый человек был, весил много. Велел сыновьям идти в комнату к девочкам и закрыться там, подпереть чем-нибудь вход, комодом. 
Так и просидел, пока все не кончилось. Несколько часов. Много, весь вечер и ночь. 
Сидел, молчал, должно быть, думал.
А вечером следующего дня пошел куда-то и не вернулся.
Нашли его под мостом через речушку Рыбцу – повесился на какой-то перекладине. На деревянной балке или стропиле, части крепления моста. Той, что низко идет, от опоры. 
Пристав показал и рассказал. К тому времени, как семья, сыновья с матерью Анной Петровной, прибежала, его уже сняли, укрыли, и они не видели, как Карп висел. 
И хорошо, что не видели.
А повесился он от невыносимого стыда и страшного разочарования в людской породе.
Потому что в этом погроме принимали участие те самые люди, с которыми они жили в одном городе. Здоровались на улицах, раскланивались в магазинах, крестили детей и женились-выходили замуж, улыбались во время городских праздников, выпивали и закусывали.
А это – страшно.

С того момента наш род и начал обинтеллигентиваться.

ФЕДЯ И БОРЯ

Над ним вся деревня смеялась. Точнее над ними: Федей и Борей. Федя – 
это тракторист, а Боря – его поросенок любимый. Ходит как привязанный, у свинюшек это бывает. Но деревня, или ее остатки, хохочет.
Федя холостой, вернее – одинокий. Порося завел от не фига делать. Потому что в меру пьющий, был бы без меры, ни за что не завел – некогда. У без меры пьющего весь день занят.
А так вечер свободен. Махнет Федя стакан и к телевизору, а Боря рядом. В доме жил, пока маленький. И так к нему Федя привык и полюбил, что рука не поднялась, когда время пришло резать. Нет, ответил твердо на предложение Борю почикать.
Сосед пальцем у виска покрутил и другому соседу рассказал. С тех пор и хихикают. Это, конечно, не первый случай в мировой практике содержания свиней в домашних условиях, и некоторые из них (случаев) подробно описаны в литературе. Но этот очень трогательный.
Потому что живут душа в душу, если так можно сказать. Федя даже вроде меньше пить стал, а больше работать. Боря всегда с ним. Федя на тракторе цистерну тащит, Боря обязательно за ним бежит. Народ уже привыкать стал, а бывало, дивился.
В четверг поехали дрова напиленные на прицепе возить. Из леска близлежащего, и там у Феди плохо стало с сердцем. Упал он головой на руль и затих. А Боря сначала потыкался мокрым и подвижным пятачком в колесо, потом похрюкал и разволновался.
Навернyл пару кругов вокруг трактора и почесал в деревню.
Первым встретил Егора Осиповича (Осипо́вича – ударение на второе «о», это фамилия, а не отчество), который сказал: «Ни хрена себе водораздел, где Федю потерял, оглоед?»
И дальше пошел, похмеляться ему пора.
Вторым Игнашку Озеркина, тот ничего не сказал, в себя погруженный.
А затем Антонину Антоновну, удивившуюся навроде Осиповича, но сделавшую правильные выводы, тем паче Боря вокруг нее запрыгал и заорал.
– Что ты, что ты, – испугано спросила Антонина Антоновна, – бес тебя раздери, окаянного? Иль с Федей чего?
И пошла за Борей. И пришла в лесок, издали увидев заглохший трактор, а вблизи упавшего лицом на руль водителя.
В общем, спасли они Федю. Успели.
Так что Боря – настоящий герой.
Но деревня продолжает смеяться. Правда, сейчас с новым подвывертом, мол, если б не свинья, лежать бы тебе Федя на родном погосте рядом с матерью Аграфеной Вильямовной Лыковой.
Так что делай выводы.
А какие тут выводы? Зарезали Борю к очередной осени. Куда деваться-то. Не до смерти же его держать.
До Бориной, конечно, смерти имеется в виду, не Фединой.

СВЕТКА-КОНФЕТКА
Или несколько слов не по существу вопроса

Напротив, на лоджии, Светка курит третий раз за последний час. Стоит, прислонясь к стене с окном, затягивается, смахивает пепел.
Янек сидит на своем балконе и разглядывает жизнь.
Светка беременна. Это знают все, кому надо (да и кому не надо, например, Янек).
Рождение – волшебство. Ходит тростиночка с животиком, носит плод, а через сорок лет плод – депутат, мордатый, на машине ездит с мигалкой и телкой. 
Чудеса. 
Смерть – то же. Только что был здесь, а через три дня в земле, в деревянном ящике. Сверху крест. Сбоку – соседи. Снизу – раскаленное ядро.
Тем, кто остается, и легче и труднее одновременно. Тем, кто сейчас живет, в текущем моменте. Будь он благословен.
Вот это ее курение завораживает, желание заглянуть, разгадать тайну чужой жизни – манит. Что там? Как? Почему?
Янек сидит и думает.
Янек в нее, в Светку, влюблен. И заочно – через наблюдение на балконе, и очно – через взаимоскорбительную парковку на газоне возле подъезда. Там даже не Светка машину ставит, а ее любовник – Барс Эктурианович Момий. А Янеку – негде. Подъезжает в восемь вечера, а на его месте уже торчит «БМВ» Барса. И Янек долго тыркается со своей маленькой нежной «кореянкой». А иногда он раньше приезжает и первым втыкает машинку на газон. И тогда Барс Эктурианович чертыхается и в супер-наглую вгоняет тачку прямиком на асфальт около Светкиного подъезда.
На траву палисадника – просто в наглую.
А к подъездным дверям – в супер.
Живут-то они в разных домах, а паркуются на одном газоне. Всю траву уже выжгли колесами до песка. Янеку немного стыдно этого. Совсем чуть-чуть. Надо же где-то оставлять машину.
Еще он телефон свой написал на бумажке и положил на консоль под лобовое стекло. Чтобы те, кому он сильно мешает жить, могли позвонить и высказать претензии. Например, Светка. А не Барс Эктурианович.
Третьего дня звонит – мешаешь, дорогой. А Янек, язвительно так, но вежливо – я сейчас занят, подождите немного, пожалуйста, минут десять-пятнадцать. А Барс рычит – пять минут жду.
Янек не испугался. Ну, если так только – слегка. Десять минут выдержал, а потом выскочил на улицу. Барс за рулем сидит, а Светка вылезла из салона, на улице прохлаждается, курит, по своему обыкновению. Ногу в разрезе юбки чуть в сторону отставила, постукивает носком туфли по асфальту.
Янек, извиняясь, улыбнулся и отогнал машину, не стал спорить.
А Барс загнал свою.
Светка фыркнула.
У Барса жизнь – сказочная, римский патриций на завоеванной территории – ведет себя как хочет, берет, что нравится. 
У Янека жизнь – еще наладится, если перестанет газоны убивать.
У Светки жизнь, ей кажется, – ужас, а на самом деле – обыкновенная. Родит любимого от нелюбимого.
Такое же сплошь и рядом. 
В этом и баланс.

СМЕРТЬ ЧИПОЛЛИНО

Вовик Исаков, золотое перо ИТК-8, освободился по звонку. И китаец Ли Бы Чо освободился от всех обязательств на сегодня. Встретились они в шалмане около моста. Место называлось в народе – чурекское кафе, но Вовик не брезговал, заходил еще до посадки, да и товарищ Чо заглядывал время от времени.
Вовик бухал у стойки, а Чо у окна за столиком. Потом они закусились неизвестно из-за чего и вышли на улицу разбираться. Где Вовик сунул Чо в бок заточку. И свалил.
А Чо упал на асфальт. Сердобольные алкаши вызвали «скорую» и врач, осмотрев китайца, сказал – повезло, бока жирные, для китайца необычно.
Вовик в это время ограбил троллейбусного кондуктора. То есть не то чтобы ограбил, а так. Кондукторша, явно поддатая, шла навстречу Вовику, а из сумки, болтающейся на уровне кондукторского лона, торчали мятые купюры. Вовик просто чуть-чуть наклонился и прихватил двумя пальцами несколько бумажек. Сотку, еще сотку, пару полтинников.
Вышел у военкомата, забежал в рыгаловку – остограммился. Затем встретил Диму Чиполлино. Известного тем, что он самый богатый человек в нашем районе – ему ни хрена не надо, у него все есть.
Дима Чиполлино в юности учился то ли в балетной школе, то ли в танцевальном кружке. Оттуда он вынес следующее – встанет во вторую позицию, носочки в стороны, вытянет правую руку в сторону, возьмет пальцы щепотью и объяснит сие положение фразой – представьте, что у вас сосуд.
Народу нравилось.
Вовик, разогретый водкой и поножовщиной, начал с ходу и в прошедшем времени (бандитский шик): «Чиполлино, денег дал». – «Нету, Вова», – ответил Чиполлино и скуксился. – «А если найду?» – поинтересовался Вовик. – «Ну нету, Вова», – Чиполлино затосковал пуще прежнего. Вовик взял одной рукой его за горло, а другой ударил в живот два раза. Потом горло отпустил и Чиполлино стек на асфальт. Вовик присел рядом на корты и обшарил клиента. Вытащил сто пятьдесят рублей и мобильный телефон.
Встал, сунул деньги и телефон в карман куртки, вдруг передумал, опять упал на корты и несколько раз ударил Диму Чиполлино заточкой в живот, приговаривая – на, пидорюга драная, на, на, на…
Спустя некоторое время гражданин Новожилов, погоняло Чиполлино, скончался. А Вовик погреб домой – купить керосина и бухнуть по-человечески.
Около подъезда его прихватил участковый Федор Палыч, дал по шее, застегнул на запястьях наручники и вызвал наряд.
В общем-то, все.

ТАЙНОЕ ОБЩЕСТВО ЯВНЫХ СЧАСТЛИВЧИКОВ

Формально возглавляет тайное общество Семен Семеныч – человек с разделенным надвое лицом. Разделение произошло после инсульта, и теперь каждая половина живет своей жизнью. Или одна живет, а другая мертва, сразу не поймешь. Это формально, а фактически дуэт: Филомела Ивановна Гейнеке – ярко выраженный неформальный лидер, и бухгалтер – Зыкова Зара Петровна.
Тайное общество живет своей абсолютно автономной духовной жизнью. А вот экономически – связано с внешним миром. Потому что членам общества нужны: хлеб, рыбные консервы, тушенка, макароны, масло, сигареты. А также: молотки, пилы, гвозди, топоры, косы, дрова, доски, щебенка, керосин и фитили.
Их немного, по моим примерным подсчетам, семь-восемь постоянно действующих активистов и еще трое-четверо склоняющихся к подобному образу жизни. (Тут впору вспомнить героя «Замка» землемера К., но об этом чуть позже.)
Они ведут самый здоровый образ жизни, притом что географически общество располагается почти в самом центре огромного загазованного мегаполиса. Поэтому выглядят отменно (за исключением вожака Семеныча, но и он, несмотря на разделенность лица на две части, – крепенький огурчик в ровный пупырышек) – худые, загорелые, жилистые, стройные, голубоглазые, в домотканых одеждах, мягкие в обращении.
Днем некоторые из них трудятся на производстве, добывая средства к существованию, а по вечерам ведут высокоинтеллектуальные беседы.
Например, бухгалтер Зыкова Зара Петровна говорит: «Жизнь так хороша, что нет сил терпеть – плачу». А Филомела Ивановна отвечает: «Уж да».
Семеныч же больше ударяет по картишкам, в том смысле, что гадает направо и налево. Особенно налево и за мзду. Гвозди с щебенкой, как уже выше было сказано, требуют платы.
Другая половина кормится подножным кормом. Или получает пенсию. Но к интеллектуальным беседам склонна не менее первой.
Еда (у тех и у других) простая: вареная картошка с тушканом, петрушка, лук, хлеб, заваренные в чашке духмяные лечебные травы. Развлечения под стать еде – баня по субботам, вечерние посиделки у костерка, чаепитие, долгие душевные разговоры, чтение стихов:

Хоть сто мозолей – трех веков не скроешь!
Рук не исправишь – топором рубя!
О, откровеннейшее из сокровищ:
Порода! – узнаю Тебя.

Как ни коптись над ржавой сковородкой –
Всё вкруг тебя твоих Версалей – тишь.
Нет, самою косой косовороткой
Ты шеи не укоротишь.
Над снежным валом иль над трубной сажей
Дугой согбен, всё ж – гордая спина!
Не окриком – всё той же барской блажью
Тебе работа задана.

Выменивай по нищему Арбату
Дрянную сельдь на пачку папирос –
Всё равенство нарушит – нос горбатый:
Ты – горбонос, а он – курнос…

Вот это и отличает членов от остальных людей и делает тайным обществом – особая любовь к свободе и неприятие всех институтов со­временного общества.
Этакий клуб социопатов.
Так и говорят, мы, мол, социопаты. А я? А я что – не такой? Возьмите меня к себе. Не берут, общество закрытое, попасть в него трудно, фактически невозможно. Для этого надо стать членом садового товарищества, то есть купить или арендовать домик (что нелегко), утеплить его, чтобы жить зимой – установить печку, законопатить щели, перестелить пол и подлатать крышу. Потом положить с прибором на социальные связи, карьеру и честолюбие. Напялить резиновые сапоги, старые джинсы, майку и переехать на постоянное место жительства.
Зато. Стоит только открыть тяжелую калитку в волшебный сад, как тут же попадаешь в рай. В полукилометре от тебя: автобусы, сине-белые бензозаправки, хозяйственные магазины, вредные испарения, алкоголики, трудоголики и бродячие торговцы пирожками. А тут: розы, дружелюбная кукушка, заросли шиповника, пахнущие так, что снова хочется жить, кулик на болоте и белка, живущая в старом скворечнике на столетней лиственнице. Плюс гамак между двумя деревьями. Ляжешь на такой, закроешь глаза, тяжелая книжка вывалится из рук, подует теплый ветерок, – и тебе снова двенадцать лет – валяешься на берегу речки в летние каникулы, а впереди бесконечная прекрасная жизнь, полная чудес и сюрпризов.
В общем, главное тут – тусоваться между четырьмя-пятью домиками тебе подобных обитателей, ухаживать за огородом, добывать хлеб насущный и радоваться жизни.
Ходить за водой, раскладывать пасьянс в дождь, кормить окрестных кошек и собак, воевать с вплотную подступающим городом и спорить о поэзии.
Укреплять неструганными плетями забор.
Сидеть на веранде плотно и в тоже время расслабленно, как Тургенев в Париже.
По-старинке печь картошку в золе.
Слушать чайник – все семь его напевов.
Строить планы на будущее лето.

Они называют это – скольжение.
Я говорю – счастье.

Да, про обещанного землемера К. На мой взгляд, этот персонаж (один из любимых) истинный член тайного общества выпутавшихся из тенет (несмотря на кажущуюся его трагическую запутанность).
Чего и вам желаю.

ДОЛГ

Ей очень нужны деньги. Просто кровь из носу. На следующей неделе проплата в банк, а в кошельке ноль целых хрен десятых. И дома в заначке столько же. И вообще последнее время бизнес идет из рук вон. За день если наторгуешь пятьсот рублей – уже гешефт. Нина вздыхает и садится на стул около своего отдела – пара шкафов с товаром, стол, маленький кассовый аппарат – в торговом центре «Эсмеральда».
Еще и машину заправлять надо. Что удивительно, почти каждый день. А это полторы тысячи, если хотя бы полбака залить. Такой у нее монстр на колесах… И ездит она много… Неизвестно куда… А в банк надо занести… даже вспоминать не хочется сколько…
Вот если бы Толик отдал долг. Вот если бы Толик… Но он, гад, и не чешется. То есть чешется, но в другую сторону – увиливает от встреч, прячется, на звонки не отвечает, а пойманный около дома, хамит и ноет. Удивительное свойство совмещать самое подлое линейное хамство с мелким похмельным нытьем.
Вечный порочный круг – желания опережают возможности. Состояние, когда все вокруг кажется липким, как автобусные поручни в летнюю жару (давненько она не ездила на общественном транспорте). К чему не прикоснись, в голове только одно – долг, долг, долг. Даже не так, в голове только – где взять эти долбанные деньги?
И Нина решается на последнее средство – находит в Интернете потомственную гадалку и назначает ей встречу.
Встречаются в скверике возле театра. Скамейка, деревья, жара. Бобик какой-то лежит в тени.
Гадалка – Аорумена Волд.  Звучит – святых выноси. Значит, то, что нужно. Жгучая красавица, худая, глаза навыкате, волосы свободной седеющей волной, руки в серебряных браслетах. На пальце перстень с синим камнем в прожилку. Есть, говорит, методика для возврата средств. Есть. Одна попроще, другая пострашнее. И за разумную сумму она их Нине готова предоставить.
Нина отвечает – давайте. И на следующий день занимает у девочки из соседнего отдела разумную сумму.
И Ауромена дает.
Да так, что у Нины дыхание спирает.
Идет она домой, а навстречу ей попадаются два алкоголика, соседи, в одном с ней доме живут: прораб Владилен Аполлинариевич Майков и его друган электрик Иван Котов-Дронов, что напились в получку как прачки. И Нина решается на первый способ – попроще. Работа со стихией называется. Так на нее два алкаша подействовали. То есть не сами алкаши, а их внешний вид – довольные жизнью полуоборванные ромашки.
Работает со стихией – не помогает, не звонит Толик и денег не несет. Да и не серьезно это все как-то. Смешной ритуал, киношный, такое в сериалах показывают.
А срок выплаты неумолимо приближается.
И тогда она, посомневавшись, решает применить  второй способ – тот, что пострашнее.
То есть взять два яйца, пойти ночью на кладбище и закопать яйца в свежую могилу. Ну, и слова произнести соответствующие.
Уж больно деньги нужны. Кровь из носу. А Толик, гад, не отдает.
В общем, сварила яйца (только вареные действуют) и пошла. В том смысле, что поехала. Ближе к вечеру, часов в двенадцать ночи. Страшно, а никуда не денешься.
И надо ж такому случиться, встретила, как спустилась на лифте и вышла из подъезда, во дворе все тех же мужичков: Владилена Аполлинариевича и Ваню Котова-Дронова.
И они спасли ее бессмертную душу. Удержали на краю. Сначала вроде как спровоцировали, а потом искупили вину.
Сидят, пиво пьют на скамейке и ей предлагают – хочешь, мол, пива, дева? По-соседски?
«Что же это я делаю?» – тут же подумала Нина и ответила: «Хочу, наливайте быстрее!»
И Владилен с Ваней протянули ей бутылку.
И Нина хлебнула, и еще раз, и присела рядом с мужичками.
А хлебнув в третий раз, сказала с облегчением: «Какая уж тут езда, я же пьяная!..»

Владимир СЕДОВ

Родился в 1953 году в Горьком. Окончил Высшее политическое училище МВД СССР имени Ленинского комсомола. Работал на заводе, в органах МВД, в научно-исследовательском институте, юристом, председателем фирмы «Русский клуб», министром культуры Нижегородской области.
Прозаик и драматург. Член Союза писателей РФ, председатель Нижегородского отделения Союза кинематографистов России. Живет в Нижнем Новгороде.

ЗОЛОТОЙ МАЛЬЧИК

Вера родила легко. Как всегда.
У нее уже были две девочки: Света и Люба. И по всем признакам должна была родиться снова девочка.  Но родился мальчик. Муж, конечно, обрадовался, но Вера забеспокоилась. Растила девчонок, а тут мальчик. Непривычно.
И вдобавок мальчик родился рыжий-рыжий, словно золотой.  В кого – непонятно.
Сама она была светленькая, а муж Степан темненький.

Акушерка, которая принимала роды, сделав всё, что положено, стала проверять маленькое тельце, все ли в порядке. Когда расправила кулачок на левой ручке новорожденного, чтобы посчитать пальчики, вдруг увидела какую-то не то монетку, не то пуговичку в ладошке младенца. Она удивилась, но решив, что тот просто сцапнул «это» с акушерского стола, выкинула эту странную находку в мусор.
Так же поступила и Вера на следующий день, когда  обнаружила в кулачке сына предмет, похожий на маленькую монетку желтого цвета. Но когда и на следующий день она обнаружила в кулачке сына то же самое, то забеспокоилась. Сказала об этом мужу, но муж Веры, Степан, был на седьмом небе от счастья, тем более сын был копия отец, только весь в веснушках, и даже не обратил внимания на то, что ему сказала Вера. И так каждое утро, когда Вера разжимала кулачок левой руки, она находила там желтенький плоский, похожий на монетку, кружочек. Вера никак не могла понять, откуда у ее ребенка появлялись эти странные предметы. Явной угрозы здоровью малыша как бы не было, если он, конечно, не проглотит то, что у него в кулачке, поэтому обвинять кого-то из персонала роддома в халатности она не могла. Вера не любила скандалы и выяснение отношений.
Но, когда все это стало повторяться и повторяться, она запросилась домой. Позвонила мужу. Он тут же приехал и забрал её с малышом из роддома.

Дома Вера успокоилась, но, когда на следующее утро опять обнаружила в кулачке сына желтый кружочек, со слезами на глазах опять рассказала об этом мужу.
Степан вообще ничего не понял и тут же хотел ехать разбираться с этим странным явлением в роддом к главврачу, но Вера отговорила его, и они уже вместе решили подождать до завтра.
Малыш как ни в чем не бывало сосал мамину грудь, гулил и писал. Никаких странностей не проявлял, и видно было, что ему абсолютно всё равно, что находят его родители по утрам в его кулачке.
Но когда на следующее утро в кулачке у Гриши, так назвали сына, опять появился этот странный предмет, Степан, проводив дочерей в садик и школу, на работу не поехал, а вернулся домой.
Попросил у Веры то, что она нашла у сына, и, взяв лупу стал тщательно рассматривать.
Рассмотрев, Степан догадался, что это. Поэтому, завернув в платочек Гришины «подарки», поехал к своему приятелю – однокласснику Марику, который унаследовал от отца место в ювелирной мастерской на центральном рынке. Они дружили семьями, и Степан ему доверял.
Марик сразу, как только посмотрел на то, что принес Степа, сказал: «Золото».
У Степана перехватило горло. Он, закашлявшись, попросил однокашника:
– Перепроверь.
Тот пожал плечами:
– Обижаешь, Степа, я золото нюхом чую, это генетически.
Но перепроверил.
– Золото, причем самой высокой пробы. А где ты это взял? Хочешь, я у тебя куплю?
На первый вопрос Степан отвечать не стал. Не рассказывать же однокашнику, что у него сын-младенец печет эти золотые кружочки каж­дое утро как блины, а вот насчет продать – задумался.
– Сколько? – выдавил из себя очумевший папаша.
Сам Степан вкалывал на стройке плиточником, а жена Вера, проработав год после института в Сбербанке кассиром, вот уже седьмой год не работала. Но им повезло: строительная компания за хорошую работу предложила Степану трехкомнатную квартиру в ипотеку, а Сбербанк помог с кредитом. Но кредит есть кредит, поэтому с деньгами в семье была напряжёнка, хотя помогала понемногу мама Веры.
Поэтому, когда Марк назвал сумму, равную месячному заработку Степана, тот растерялся: «Продавать – не продавать?» Помявшись, всё же решил еще немного повременить и, убрав свое золото в карман, сказал, что подумает.

Дома на вопросы Веры, что да как, Степан ответил неопределенно, решил ее не волновать и дождаться завтрашнего утра, посмотреть, появится ли опять в кулачке его сына загадочный кружочек, а заодно и проследить, как и откуда все это возникает.
Всю ночь Степан просидел у кроватки сына, борясь со сном. Но утром, как он ни следил, у Гриши опять появился в кулачке желтенький кружочек.  Как он попал туда, было непонятно. Перед тем как положить ребенка спать, Степан самолично перетряс всю кроватку, и даже не подпустил девочек поцеловать братика Гришу перед сном.
Но факт остался фактом: опять наступил новый день, опять Гриша разжал кулачок, и там опять был желтый кружочек.
Степан, положив золото на стол, рассказал Вере, что это такое и сколько за это готов заплатить их общий друг Марик.  Вера ахнула. И посоветовала отнести это все в полицию. Степан ответил, что делать этого не надо. Их сын золото не ворует, а каким-то способом его добывает. Вдруг он обладает какими-то необычными способностями? Что тогда?
Вера призадумалась. Степан разъяснил, что их сына могут забрать врачи или ученые, и начнут его изучать и исследовать, каким образом младенец добывает это золото. И Вера согласилась с мужем, что надо подождать. Надо самим понять, как их Гриша это делает, а пока все оставить в тайне.

Время шло, Гриша подрастал, золота прибавлялось.
Звонил несколько раз Марик, спрашивал, не надумал ли Степан продать свое богатство. Прибавил цену. Вначале Степан отвечал , что всё еще думает. А в последний раз ответил, что он потерял всё, что показывал Марику, и продавать уже нечего.
Степан врал, потому что золотых кружочков в семье  накопилось уже половина чайного бокала. Гриша с завидной регулярностью выдавал каждый день на-гора по одной монетке.
Где он их берет, так и осталось непонятным, несмотря на все бессонные ночи и эксперименты Степана и Веры. Они пытались надевать на маленькую Гришину ладошку маленькие перчаточки, засовывали в кулачок игрушку... ничего не помогало – золотые кружочки всё также регулярно появлялись утром, словно из воздуха.
Со временем Степан и Вера смирились с этим, а дочкам сказали, что это мама вкладывает Грише в ладошку специальные кружочки для коррекции пальчиков.
В общем к этому необычному делу в семье привыкли и успокоились. Все шло своим чередом. Степан работал на ипотеку. Вера экономила как могла.
Так прошел год. Гриша начал ходить. Пухленький, с золотыми волосиками, он никогда не плакал, а только хохотал и улыбался. Вся семья любила его безумно. Глава семейства Степан млел, когда Гриша тянулся к нему. Мама Вера не отходила от Гриши ни на шаг. Сестренки только и делали, что делили время между собой, кому побольше поиграть с братиком. В семье царила атмосфера любви и обожания их «золотого мальчика».

У счастливой семьи появилось еще одно очень приятное занятие. Мама, забирая из кулачка Гриши монетки, вначале складывала их в бокал, который теперь стоял не на кухне, а в спальне родителей, а когда этот бокал наполнялся, то содержимое его пересыпалось в специальный сундучок, который Степан сам смастерил из дубовой доски. У сундучка был и замок, но ключ постоянно торчал в замке, а сам сундучок на ночь задвигался далеко под родительскую кровать. Раз в неделю, в выходной, Степан доставал из под кровати заветный сундучок, приносил его на кухню, ставил на стол, покрытый новой скатертью, которую для этого случая прикупила Вера, замок отпирался ключиком, открывалась крышка, и вся семья, за исключением Гриши, подсчитывала злотые монетки. Каждый складывал себе отдельные кучки.У папы была самая большая кучка. И он рассказывал, положа руки на золото, что вот в этой его кучке их будущий коттедж, их большой семейный автобус, поездки в Египет и Турцию. Мама тоже, прикрыв рукой свою кучку, говорила, что вот здесь лежит ее норковая шуба, шикарные зимние сапоги и платье с люрексом. Девочки, считая свои монетки, видели в них новейшие айфоны и супермодных кукол. И вся семья, глядя на эти золотые горки, понимала, что всё, о чем они мечтали, у них уже есть, но пока в виде золотых монет.
Потом мама протирала все монетки фланелькой, а папа укладывал их назад в сундучок. После этого Степан как молитву повторял, что до поры до времени никто не должен знать про сундучок. Кругом много злых людей. Узнают, придут и отнимут их богатство.
Вера после этих слов крестилась, а сестренки испуганно моргали. Всем очень не хотелось расставаться с сундучком – он уже воспринимался всеми как член семьи.
Поэтому со временем стал меняться и сам уклад их семейной жизни.
Даже детей, Светочку и Любочку, стали наказывать очень просто и в тоже время жестоко, как казалось детям, – за шалости не допускали по выходным до участия в новом семейном ритуале с сундучком.
А если хотели поощрить кого-либо из сестренок, то разрешали сразу после школы или садика вытащить сундучок на минуту или две и поиграть с его содержимым.
Гриша к этому времени начал говорить: папу он называл тятя, а маме каждое утро лепетал, протягивая монетку в кулачке: «мама, бяка…»
Вера же стала задумчивее, чем раньше, она подолгу глядела на своего «золотого» мальчика и все сильнее ощущала тревогу за семью. А однажды, когда Вера пришла за Любочкой в детский садик, воспитательница отвела Веру в сторону и сказала:
– Сегодня мы читали отрывок из поэмы Пушкина «Руслан и Людмила», где «царь Кащей над златом чахнет» – все дети сразу решили, что Кащей плохой, а ваша Любочка сказала, что хороший. Я пыталась от нее добиться, почему она так считает, но она ответила: что не может рассказать, потому что папа не велит говорить про «золото»... У вас что там в семье происходит?
Вера так напугалась, что, ничего не говоря, быстро забрала дочь и дома еле-еле дождалась Степана с работы.
Дети видели, как папа с мамой долго шептались в своей комнате, а потом вышли к детям и заявили, что Люба больше не будет ходить в садик.
Люба обрадовалась, а Света стала приставать с вопросом: «И что, теперь Любка будет целый день играть с сундучком?»
Родители переглянулись. И папа, отведя Свету в сторону, пообещал, что с сундучком Люба будет играть столько же, сколько и Света. Света промолчала, но чувствовалось, что она не очень-то поверила словам папы.
А Вера ночью, прижавшись к Степану, почему-то заплакала.
Когда Степан стал ее успокаивать и спрашивать, отчего она плачет, Вера ответила:
– Мне страшно, Степа.
– Да не бойся ты, сейчас еще поднакопим золотишка и сразу в один день станем богатыми.
– Вот это и страшно. Никогда не жили богато. А с этим богатством стало как-то не совсем радостно. Степ, ну скажи мне честно: все будет хорошо?
– Не только хорошо, даже лучше, чем хорошо! Скоро будем радостные и счастливые, – уверенно ответил Степан.
Вера облегченно вздохнула и уснула.
Но Степан не спал.
Степану почему-то вдруг вспомнилось, как он, узнав, что у него родился сын, просто сын, а не какой-то золотой кошелек, бежал в роддом, подпрыгивая козликом от радости. И вот вроде уже тогда он был счастлив, а теперь и о Грише думает только как об источнике золотых монет, и Любу со Светой воспринимает как головную боль – угрозу его богатству. Богатство есть, а вот веселой и счастливой жизни что-то нет…
От этих мыслей у Степана разболелась голова.
«Ладно, жизнь сама все расставит на свои места», – решил Степан и уснул.
И впервые ему приснился страшный сон: огромное количество крыс залезли под кровать и стали грызть стенки сундучка. Прогрызли и бросились пожирать его золотые монетки. 
От страха Степан проснулся. Откинул одеяло и бросился под кровать, вытащил сундучок, открыл его и, не включая света, стал ощупывать содержимое. Пальцы наткнулись на приятную тяжесть благородного металла. И вдруг от кончиков пальцев через ладонь по руке потекла какая-то необыкновенная сладость и разлилась по всему телу. Степан даже застонал от удовольствия. Ощущение было таким же сильным и приятным, как от близости с Верой. Степан от неожиданности даже отдернул руку. Но ощущение не пропало. Оно продолжало приятно волновать. Пораженный Степан всё же закрыл сундучок, задвинул его назад под кровать и осторожно лег в постель. То, что с ним произошло, его поразило, напугало, но и понравилось. Степан, возбуждённый, даже надумал пристать к Вере, но Вера так сладко спала и так музыкально похрапывала, что он не стал ее тревожить, только покрепче прижался к ее бедру, но еще долго не мог уснуть.

На следующий день Степан отпросился с работы, заехал в магазин «Охрана и надежность» и там купил сейф. Потом окружными путями повез его к себе домой.
Сейф представлял из себя небольшой металлический ящик, который аккуратно встал в углу спальной комнаты. Туда и переместили из-под кровати всеми любимый сундучок. Вера накрыла сейф красивой вышитой салфеткой, и со стороны казалось, что это стоит просто тумбочка.
Степа был доволен.

И снова каждое воскресенье вечером вся семья собиралась на кухне. Вера убирала все лишнее со стола, стелила чистую скатерть, Степан приносил сундучок, высыпал золото, и вся семья пересчитывала монеты.
Только Гриша, сидя на коленях у мамы, то и дело хватал денежки и говорил: «бяка… бяка...» Все дружно хохотали.
Но однажды, когда стали сверять старые подсчеты монет с новыми, хохотать перестали.
Одной монеты не хватило.
Все сразу, конечно, посмотрели на Любу. Она теперь все время была дома и имела полный доступ к сундучку.
Люба, увидев в глазах сородичей вопрос, покраснела и громко разрыдалась. 
Ее стали успокаивать: «Любонька, ты монетку отдай, и тебе ничего не будет». На что Люба еще отчаяннее ревела и кричала: «Не брала я ничего!»
Папа, набравшись терпения, гладил Любу по головке, говорил: «Ну не брала так не брала, это ладно. Ты монетку верни». Но Люба только плакала и твердила, что у нее никакой монетки нет.
Степан начал закипать, глаза стали наливаться кровью. Вера, от беды подальше, увела Любу с собой в другую комнату.
Степан, не зная, что ему делать, собрал со стола все монеты опять в сундучок, запер его и впервые ключ положил к себе в карман.
Наконец Вера вышла с Любой. Люба, опустив головку вниз, держась за руку мамы, тихим голосом сказала: «Папа, извини меня, это я взяла монетку. И я ее где-то потеряла, но мы с мамой ее найдем, так мама мне сказала».
И только Степан присел, чтобы что-то сказать Любе, к ним подбежал Гриша с детской сумочкой Светы, со словами «бяка, бяка», разжал кулачок, там лежала монетка. Он положил монетку в Светину сумочку, опять её вынул и, протянув папе, сказал: «Бяка».
Первой опомнилась Света. Она выхватила сумочку у Гриши и, толкнув его, бросилась в туалет, захлопнула дверь и из-за нее стала кричать:
– Да, я взяла! Я! Ненавижу Любку, ненавижу!
Все опешили. Папа смотрел на Любу, которая сказала ему: «Мама попросила, я и созналась».
Степан пошел на кухню, достал из холодильника бутылку водки, налил полстакана и залпом выпил.

К вечеру вся семья успокоилась. Свету Степан ругать не стал, а Любу погладил по голове и поцеловал в лобик.
Когда дети улеглись, Степан с Верой долго разговаривали на кухне. Вера даже несколько раз повышала голос.
Степан с чем-то не соглашался, но в конце концов сдался и, отсчитав десять монеток, сказал: «Хорошо, но здесь, в нашем городе, продавать не буду, поеду в Москву».

На следующий день Степан отпросился с работы, сел в машину и умчался в столицу. Там он никак не мог решиться, где и кому предложить свои золотые монеты, и поэтому долго плутал. То мотался по центру, то выезжал опять на кольцевую. Ему все хотелось найти место потише и побезлюднее. И, вконец измучившись, он подъехал к какой-то закусочной перекусить.
Когда поел, немного успокоился. Вышел на улицу и увидел вывеску: «Ремонт ювелирных изделий». Степан подошел. Это была небольшая ювелирная мастерская в торговом павильоне.
Степан, вспомнив своего одноклассника Марка, подошел к окошечку. И, протянув мужику с лупой, сидевшему там, одну монетку, спросил: «Золотишко покупаем?»
Мужик молча взял монету, повертел её, взвесил, назвал сумму втрое больше, чем предлагал Марик.
Степан аж вспотел. Тогда он достал остальные и тоже подал в окошечко, и сказал: «Согласен».
– Хорошо, – сказал мужик,– сейчас за деньгами схожу.
Взял монеты, снял лупу, закрыл окошечко и ушел куда-то вглубь киоска.
Степан стал ждать, то и дело поглядывая по сторонам. И не успел он еще заволноваться, как к нему подошли два здоровых парня и спросили.
– Дядя, ты чего здесь стоишь?
– Да я так, – попытался от них отмахнуться Степан. Парни не производили впечатления агрессивных людей.
– Нет, дядя, ты тут так просто не стой, здесь так просто стоять нельзя.
– Да я здесь вот ювелира жду. – объяснил Степан, махнув в сторону киоска.
– А его ждать не надо. Он умер.
– Как умер? Когда?
– Только что.
– Так он же у меня взял...
И Степан осекся, в голове стрельнуло: что это он делает?
– Так ты сам уйдешь, дядя, или тебе помочь? – всё так же добродушно поинтересовались парни.
– Сам, – ответил Степан, и понурив голову, пошел к своей машине. Сел и поехал домой. Понял, что совершил глупость.
Пока выбирался из Москвы, заметил, что его сопровождает машина. Испугался. Заметался по переулкам. Но машина как прилипла к нему. И, когда он уже был готов хоть с моста в реку, машина исчезла. Через какое-то время Степан успокоился и выскочил на кольцевую. Домой по трассе он уже возвращался один.
Дома он не стал рассказывать Вере про свои коммерческие приключения, сказал, что передумал золото продавать в Москве. Весь вечер промолчал, а когда легли спать, не сказав «спокойной ночи», отвернулся от жены. 
Под утро встревоженная Вера проснулась. Степана рядом не было. Она увидела, что её муж в одних трусах стоит у сейфа, засунув в него обе руки, и дрожит как осиновый лист. С Верой стало плохо. А когда Степан повернул голову к ней и она увидела, что глаза его закатились далеко вверх, а губы изогнулись в блаженной улыбке, Вера потеряла сознание.
Когда она очнулась, Степан сладко спал рядом. Сейф стоял на месте,  
«Приснилось», – решила Вера.

Пока Степан думал да гадал, что ему теперь делать с золотом, позвонил Марик. Попросил зайти. Степан предложил ему самому прийти к ним домой в гости вместе с женой Юлей: «Посидим, поговорим, как старые друзья».
– Хорошо, – немного подумав, ответил Марик.
Вечером они приехали. Жена Марика пошла к детям и Вере. Степан с Мариком вышли на балкон. Степан издалека начал разговор о золоте.
Марик слушал, слушал и сказал: 
– Что, созрел?
Степан опешил: 
– «Созрел» – это как?
– Ну, как бананы зреют? Зреют, зреют и падают. Съездил в Москву и созрел.
– Откуда ты знаешь про Москву?
– Приезжали серьезные люди, рассказывали, как тебя кинули и как ты по Москве метался, следы заметал. Но тебя по номеру твоей машины быстро вычислили, кто ты и откуда. Хотели прямо к тебе, но я по­обещал московским, что сам с тобой разберусь. Им непонятно, откуда у тебя это золото.
И Марик вынул из кармана те самые монетки, отвезенные Степаном в Москву.
Степан посмотрел на свои монеты в руке одноклассника, и опять, как тогда ночью, дрожь пробежала по всему его телу, и он, будто не слыша, что ему говорит Марик, спросил:
– Слушай, а ты заплатил за них?
– Конечно.
– Сколько?
– А зачем тебе?
– Ты знаешь, – замялся Степан, – если не очень дорого, я бы выкупил их у тебя.
Марик удивился.
– А зачем они тебе? Ты что, коллекционер или ювелир?
– Да нет, конечно, просто эти монетки очень дороги мне.
Марик внимательно посмотрел на Степана, который уставился на золото в его руках.
– На, забирай, – и Марик протянул Степану монеты.
– Правда? – обрадовался Степан, – и с жадностью выгреб монетки из ладони Марика. – Сколько я тебе должен? У меня, правда, сейчас нет денег, но я отдам.
– Денег мне не надо. Просто пообещай, что все золото, которое у тебя есть, продашь мне. А я уж как-то объясню и отмажу тебя от московских, чтобы про тебя забыли.
Степан сразу насторожился.
– Какое золото? Нет у меня больше никакого золота.
– Ты понимаешь, Степа, эти монеты, с которыми ты таскаешься, необычные. Золото там чистейшее. Форма необычная. Ты уже засветился. А это не твой бизнес. В этом бизнесе не любят неожиданностей и чужих людей. Лучше продай все и живи спокойно.
– Нет у меня ничего.
– Есть.
– Кто тебе сказал?
– Юля.
– А она тут причем?
– Твои девочки хвалились ей, когда она к вам в гости приходила.
– Идиотки.
Степан отвернулся от Марика, засунув кулак с монетами в карман.
Наконец Марик сказал:
– Значит, нет золота?
– Нет.
– Ну, как хочешь. Тогда мы с Юлей пошли?
Степан молчал.
– Бывай, – сказал Марик.
И они ушли.

После ухода гостей Степан собрал всю семью вместе и начал кричать, брызгая слюной и стуча кулаком по столу. Девочки, Вера и Гриша замерли. Никто никогда не видел таким их родного любимого папу. И если Света с Любой, от испуга, закрыв глаза, прижались к маме, то Гриша, обняв Веру за ногу, смотрел на Степана взглядом полного недоумения и непонимания. Степан от этого взгляда взбесился: «Что вылупился, закрой свои буркалы!», и замахнулся на него.
Гришу как волной отшатнуло от Степана, затрясло и, отпустив Верину ногу, малыш упал на пол и забился в конвульсиях.
Вера бросилась к нему.
– Степа, – закричала Вера, – скорую вызывай!..
Приехала скорая. Сделали укол, и Гриша уснул. Дали по таблетке детям, успокоительное Вере.
Степа с медбратом на кухне махнул по рюмке.
Медбрат, кивнув на то, что творится, спросил:
– Воспитываешь?
Степан посмотрел туда, куда кивнул медбрат, ответил:
– Пытаюсь.
И отдал медбрату недопитую бутылку.

Скорая уехала. Гриша спал, лежа на диване, дышал ровно, только иногда подрагивал. Вера сидела рядом и не сводила с Гриши глаз. Степан ходил кругами по квартире.
Заглянул в детскую. Девочки лежали на одной кровати, обнявшись. Зашел на кухню. Пожалел, что отдал медбрату бутылку. Потом прошел в спальню. Подошел к сейфу и тут вспомнил про монетки, которые ему отдал Марик. Вынул их из кармана, открыл сейф, сундучок и ссыпал их внутрь.
Звук падающего золота прогремел как набат в голове Степы. Он замер. Застыл. Глядя на золото, Степан, в одну секунду, забыл о Вере, Грише, своих дочках и о том, что произошло в семье. Он вдруг понял, что теперь готов на все за это золото. Он уже ненавидел Марика и его жену Юлю, москвичей, прораба, соседей, ему вдруг стали мешать его дочери, его жена Вера и даже Гриша. 
Если бы он сам мог делать золото, так же, как его Гриша! 
А почему бы и нет? Он же его отец!
Степан положил ладонь на поверхность золотого богатства, по пальцам снова пробежала искра, и он уже приготовился опять испытать то сладострастие, которое испытывал ранее, но тут скрипнула дверь. 
Степан резко повернулся, захлопнув сундучок и дверку сейфа одним движением.
У двери стояла Вера, облокотившись на косяк.
– Рассвело, Степа, – сказала она так, как будто в доме до этого ничего не произошло. – Гриша проснулся.
– Да? – обрадовался Степан. «Сейчас получу еще одну золотую монетку». Быстро запер сейф и заторопился за Верой.
Гриша сидел на диване.Но это был не совсем Гриша. Мальчик, который сидел на диване, был не рыжим, он был русым, как Вера, хотя внешне был вылитый их «золотой» ребенок. Куда делись его золотые волосики и солнечные веснушки? Все исчезло. Мальчик – обыкновенный милый ребенок.
Гриша, увидев Степана, заулыбался и, протянув к нему кулачки, разжал их и сказал: 
– Нетю, тятя, бяки, нетю.
Степан растерялся: 
– Как нету бяки?
Гриша теперь посмотрел на Веру и опять разжал кулачки и сказал:
– Мама, бяки нетю.
– Как нет? – опять спросил Степан теперь уже у Веры.
Вера только пожала плечами: 
– Всё, Степа, конец. Что-то с ним произошло. У него от стресса, очевидно, сломался внутри агрегат по изготовлению золота, нет больше золота, ни снаружи, ни внутри. Орать надо было меньше…
– Ты забрала?
– Да, и монетку забрала, и Гришу перекрасила, – Вера покрутила пальцем у виска и хотела уйти на кухню.
Степан бросился к ней. Прижал к стене и стал лихорадочно обыскивать. Вера не сопротивлялась. Она была как ватная.
Ничего не обнаружив, Степан бросился шарить по дивану, под диваном и дальше по всем углам. Вера забрала Гришу и ушла к девочкам.
Степана затрясло. Мысли его путались. Он никак не мог ничего сообразить и не знал, что ему делать. Прозвенел звонок будильника, который всегда будил его на работу.
«Хорошо, – решил Степан, – сейчас на работу, а вернусь – разберусь. Я им устрою, я их заставлю...» А чего устроит, он пока не решил, но то, что должен был заставить опять создавать золотые монетки, в этом он был уверен.
Он вернулся в спальню, запер сейф, накрыл его салфеткой, поставил сверху вазу, оглянулся и, убедившись, что никого нет, погладил бок сейфа. Выходя, даже помахал рукой ему, добавив: «Заставим...»
А семье крикнул: 
– Я на работу, скоро буду. Сидите тихо.
Вера, когда ушел Степан, разбудила девочек, позвонила маме и стала быстро собирать вещи. Когда уходила из дома с детьми и чемоданами, то зашла в спальню и, подойдя к сейфу, плюнула на него.

Степану не работалось. Он в обед отпросился и поехал домой. Когда он поднялся к себе на этаж, увидел, что дверь в его квартиру распахнута настежь, а в квартире всё перевернуто вверх дном. Всё, что было прибито, оторвано. Всё, что можно было сломать, сломано. Всё, что можно было опрокинуть, – опрокинуто. Жены, детей и сейфа не было.
Степан сел на сломанный стул, достал телефон и набрал номер Марика.
– Да, – ответил Марик.
– Марик, если это ты забрал сейф, я тебя убью.
– Какой сейф, где?
– У меня дома.
– У тебя дома был сейф?
– Теперь нет, раньше был.
– Степа, это не я. Подозреваю, кто, и если это те люди, то дело серьезное. Вот тебе мой совет: забудь все, езжай за женой и детьми, они у твоей тещи. Выкинь из головы это золото. Клади свою плитку, живите просто и счастливо, как жили раньше. Для одних людей золото – богатство и счастье, для других – головная боль и беда. Степа, ты простой русский парень, оставайся им. Не успокоишься сейчас, тебя успокоят завтра. Тебе это золото дали случайно, и ты сразу повел себя неправильно, поэтому-то у тебя его и отняли.
– Кто мне дал и кто отнял? Ты, что ли?
– Да нет, Степа, не я. Дал тебе Дьявол, а отнял Господь. Если решишь все правильно, я тебе еще смогу помочь, даже деньгами. Если нет, тогда прощай.
И Марик отключил телефон.

Степан выскочил из дома, бросился в машину и помчался в пригород, где жила теща. Весь мир, казалось, был против него. Небо было темное, дорога мокрая, деревья хмурые, и люди все вокруг были злые и неприятные. Его машину то и дело подрезали, или, может, это он подрезал всех подряд. Ему то и дело сигналили или он всем сигналил, злясь на весь мир.
Когда выскочил на трассу, его остановил патрульный ДПС, Степан стал ему хамить. Офицер отобрал права. Степан пообещал его сгноить.
«И сгною, вот только верну свое золото, я им всем устрою – и Марику, и москвичам этим, и семью выстрою, и из Гриши все до одной монетки вытрясу, заставить всех надо, заставить...» – а что «заставить», так и не успел додумать.
Машина его на крутом повороте вдруг пошла юзом и, крутанувшись несколько раз на обочине, со скрежетом и грохотом перевернулась в кювет. Степан больно ударился головой о стойку и потерял сознание.
Очнулся он уже на обочине, кругом было много людей, стояло две фуры и тот самый патрульный. Машину уже вытащили. Она была вроде ничего, только крыша помята. Подъехала скорая, осмотрели Степана. Ни одной царапины. Только сильно болела голова. Попробовал завести машину – завелась. Патрульный спросил, куда ему ехать, предложил сопроводить. Степан отказался.
Все разъехались. Степан остался один: «Что же  все это было? Что со мной случилось? Как будто наваждение какое-то нашло».
В голове гудело, но на душе становилось постепенно светлее и легче. Как будто какая-то черная сила отпускала его разум и душу. Как будто что-то где-то треснуло и туда в эту трещину вытекает это все не его, совсем не нужное ни ему, ни его семье. Степан глубоко вздохнул и с трудом встал. Кружилась голова.
Кругом качались деревья, пели птицы, мимо проезжали машины. Природа было тиха и спокойна, небо посветлело, люди из машин и автобусов смотрели участливо, то и дело останавливались, предлагали помощь.
Степан кивками отвечал, что помощи не надо. Сел в машину и тихо поехал к семье.
« Что со мной было? – пытался определить Степан. – Со всеми разругался, всех стал ненавидеть, Веру обидел, девочек и Гришу разлюбил. Что это было? Господи, да я же себя и свою семью едва не погубил. Скорее, скорее…»
И Степан опять заспешил, но машина едва ехала, кашляла и чихала, поэтому доехал до тещи без приключений.
Степан нашел всю семью в поселковой церкви. Вся семья стояла перед ликом Божьей Матери «Нечаянная радость» и молилась. Вера 
на Степана даже не среагировала. Только девочки замерли, а Гриша сидел на ручках у мамы и, не отрываясь, смотрел на икону.
Степан подошел к семье, встал на колени рядом и, согнувшись в поклоне, заплакал, зарыдал в голос. К нему бросились дочери, Света с Любочкой, обняли его и тоже заплакали. Вера повернулась и протянула к мужу руку. Он поймал ее ладонь, стал целовать и запричитал сквозь слезы: «прости... прости...», потом обнял своих девочек, «простите, Христа ради… Гришенька, иди ко мне…» Вера отпустила Гришу. Он подбежал к отцу и тоже обнял его, и сказал:
– Тятя, Гиша бяка.
– Гриша, мальчик мой, ты не «бяка», ты «золото», и вы все... – Степан развел руки как можно шире в стороны, словно хотел обнять разом всю свою семью, – вы... вы настоящее «золото» , и только вы единственное богатство всей моей жизни!..

Владимир ТИТОВ

Родился в 1978 году в Москве. Окончил Московский государственный университет (факультет почвоведения). Работал в университете и в различных коммерческих организациях. 
Журналист, литературный и кинокритик. Публиковался в «Литературной газете», в журнале «Наука и жизнь», в интернет-газетах «Свободная пресса» и «Особая буква», а также в других сетевых и бумажных СМИ. Автор сборника мистических рассказов и стихов «Тёмная сторона», вышедшего в 2012 году. Автор сценария и режиссёр короткометражного триллера «Только тело» по одноимённому рассказу Льва Прозорова (2015 год).
Живет в Москве.

СКАЗКА ПРО ЧЁРТА, 
КОТОРЫЙ ВЫДУМАЛ СКРОМНОСТЬ

Жил-был чёрт. Обыкновенный чёрт – с рогами, с копытами и с хвостом. Правда, рога у него были совершенно несолидные – маленькие, на концах щепились, к тому же то и дело обламывались, так что большую часть жизни чёрт ходил комолым. Копыта у него были сточенные и потрескавшиеся, а хвост – уродливо искривленный. Ещё были у чёрта хронические трахома и насморк, так что вся морда его была залита гноем и слизью. Щетины не было вообще – так, подростковый пушок, кое-как пробившийся на экземной кожице, совершенно не похожей на «чёртову кожу» – упругую и прочную. Зубы у чёрта не годились даже для того, чтобы выкусывать из шелудивой шкуры адских блох; когти же были таковы, чтобы самому с грехом пополам почесаться, но о том, чтобы кого-то ими драть, он не смел и мечтать. Ещё страдал чёрт лютым геморроем, крипторхизмом и простатитом, а его достоинство служило объектом насмешек всей преисподней по причине своей мизерности и вялости. Ещё чёрт хромал на обе ноги, косил на оба глаза, плохо слышал, а вдобавок был придурковат. То коловрат пытался потрогать из дурного любопытства, то чесночку попробовать, то слушал с интересом заговоры от нечистой силы и просто матюги – за что расплачивался ожогами, расстройством желудка и судорогами.
  И вот этот несчастный недотёпа во что бы то ни стало мечтал прославиться. Он хотел изобрести какой-нибудь порок, чтобы Князь Тьмы похвалил его и наградил. Но ничего путного выдумать не мог, как ни пыхтел. Порок словоблудия был ему недоступен по причине косноязычия, порок разврата – тоже, поскольку развратничать было практически нечем. Порок чревоугодия – об этом бедолага, замученный поносами 
и несварением желудка, и не думал. Ну, а глупость родилась вперёд него самого...
  Но однажды его осенило.
   – Научу-ка я людей скромности! – подумал он. – Пусть они будут стыдиться своих достижений, пусть они стесняются здоровья, красоты, силы, ума, пусть полюбят серость и убожество! Пусть уступают наглецам, пусть слушают дураков!..
  Обрадовался комолый чёрт, быстро наляпал проект и побежал подписывать его у Тёмного Властелина и непременно получил бы адскую премию, если бы не попытался, по причине хронической придурковатости, наставлять в скромности своего начальника – тебя, мол, гордыня сатанинская одолела. Рассердился Князь Тьмы и так пнул дурака под задницу, что летел тот, как комета Галлея, только свист стоял по преисподней. Куда он потом девался – неизвестно, однако проекту дали ход.
  И сейчас ходят по земле последователи шелудивого чёрта и учат людей быть скромными. Учат слушаться начальства и говорить «спасибо» в ответ на господские зуботычины, учат толерантности и терпимости, учат испытывать историческую вину перед всяко-разными меньшинствами, учат поменьше думать, побольше вкалывать, а также уважать чужое мнение и не иметь своего. Их много среди политиканов, прикормленных журналистов, эстрадных кривляк и прочей швали. Ходит по земле и сам хромой бес – изобретатель скромности. Узнать его просто. Если содрать с него земную оболочку – особняк, построенный на народные деньги, дорогой автомобиль, шикарный костюм и холеную кожу – тут-то он и явится во всей своей мерзости.

Поэзия

Людмила КАЛИНИНА

Родилась в поселке Керженец Горьковской области. Окончила Горьковский госуниверситет и Высшие литературные курсы в Москве (семинар Ю.П. Кузнецова). Член Союза писателей России с 1979 года, автор ряда сборников стихов, публицистических, литературоведческих публикаций в Нижнем Новгороде и Москве. Заслуженный работник культуры, главный редактор газеты «Нижегородский университет». 
Живет в Нижнем Новгороде.

ЯСНАЯ ДОРОГА ВПЕРЕДИ

Сосновый бор

1

Бор задумчивый, дремучий,
Ты стоишь на чистых мхах,
На песчаных зыбких кручах,
На кукушкиных слезах.

Стерегут покой твой строго
Неподвижная вода,
Непроезжая дорога,
Нелюдимая звезда.

Бурелом тебя корежил,
Обжигал пожар в упор.
Все ты вынес, снова ожил –
Загудел сосновый бор.

Свыше дарована сила,
Ведомо, не просто так:
Слева – гиблая трясина,
Справа – хилый березняк.

Замирая, не мигая,
Сквозь далекие года
Светит мне звезда ночная,
Все мне выскажет вода, –

Что пригрезилось дороге,
Что тревожит старый бор…
Все звезда в сиянье строгом
Охраняет с давних пор.

2

Красной Рамени царица,
Благодетельная мать,
В косу мне вплела живицу.
Повелела так стоять –
Чтобы ветром не сгибало,
Чтоб смирялся гордый пыл,
Чтоб довольствовалась малым,
Чтобы леший не забыл.

Слушаюсь ее покорно –
Все брожу я по лесам,
Бью нижайшие поклоны
Спелым ягодным кустам.

Сто преград одолеваю,
Забываю страх и боль –
Словно в храм святой ступаю
В солнечный сосновый бор.

В том живительная сила –
Не сломаться, устоять,
Все, что не было и было,
На плечи свои принять.

Бор спокойно небу внемлет
В лютый холод, в гиблый зной.
Держит подо мною землю,
Держит солнце надо мной!

*  * *

Тише.
Не хлопайте дверью,
Не машите руками зря, –
Не пугайте в лесу зверя,
За окошками – снегиря.
Криком, движеньем неловким,
Словом, брошенным невзначай,
Не троньте божью коровку
На цветке иван-чай.
Тише.
Пчела пролетела, 
С ношей спешит муравей…
Не сорите слова без дела,
Ради потребы своей.
Тише.
Лишь ветру раздольному
Можно топтать траву.
Нам же, заблудшим, дозволено
Только кричать «ау».

В разоренном храме

Отражаясь в тусклой позолоте,
День осенний пасмурно притих.
В разоренном храме на погосте
Мы стоим пред ликами святых.

Пережив забвение и  войны, 
После гиблых варварских порух
Византии свет нерукотворный
В оскверненных ликах не потух.

По камням, сквозь сумрака завесу, 
Седовласый,  в ризе золотой,
Шествует с благословенной вестью
Нам навстречу сам отец святой.

Привело сюда нас провиденье?
Или непрощенная вина?
И отец святой в нравоученье   
Не сумел ответить бы сполна.

Выронил из рук он  ветхий свиток,
Верные слова не отыскать…
Молча,  с головою непокрытой,
Замер ты, не зная, что сказать.

Юность безоглядная виною
В том, что невозвратно, навсегда
Самое заветное, святое
Унесла весенняя вода.

Встретились не поздно и не рано –
Не на век, а лишь накоротке.
Мы стоим не вместе – только рядом –
На осеннем гулком сквозняке.

И  трава забвенья  не залечит
Горькую поруху-маяту.
Тихо опускает мне на плечи
Сумрак невесомую фату.

Ангелы, исполнены величья
И наивной детской чистоты,
Манят нас  прощальным криком птичьим
В дали бесподобной высоты. 
Верится, что есть на  белом свете
Ясная дорога впереди…
С высоты безбрежной вольный ветер
В куполе зияющем гудит.

Калязинская колокольня

На Волге раздольной
Из-под набегающих волн
Плывет колокольный,
Малиновый  катится звон.
Здесь площадь гудела,
Здесь колокол бил на торгу…
Давно улетел он,
Тот  звон колокольный, во мглу.
Как перст, колокольня, 
Одна  на широкой  мели,
Глаголет невольно
О тех,  кто, незримый, вдали.
Апостольским жестом
Доносит из тайных глубин,
Что мир сей божествен, 
А ты беззащитен один.
Что против теченья 
До берега трудно доплыть. 
И все ж  отреченно
От мира сего не прожить.
Храни,  провиденье,
Обрывистый берег и лес,
В реке отраженье
Бескрайних, высоких небес!

* * * 

Кружевница-девушка поземка
Наряжает елки в кружева.
Старый лес выкрикивает звонко
Первые весенние слова.

Ветер можжевеловым коклюшкам 
Не дает спокойно отдохнуть.
Поброди-ка по снегу, послушай,
Как поземка выстилает путь.

Кто там ходит высоко-высоко,
Сотрясает звоном небеса? 
Посиди у свечеревших окон, 
Загляни-ка сумеркам в глаза.

Все, что отзвенело, не вернется,
Вспомни об ушедшем, о былом…
Гомонит печное веретенце,
Просто так бормочет, ни о ком.

А по утру дивное случится –
Въяве ты свои увидишь сны:
Лес играет, инеем лучится, 
Кружевами древней Балахны.

* * * 

Растворена в глухой толпе,
Неторопливо, неприметно
Иду,
Верна лесной тропе,
Верна тебе, цветок заветный.

Года, как волны по реке,
Бегут и в серой дымке тают.
Загадываю по руке,
Страницы вешних дней листаю.

Легко песчинкой утонуть,
Иголкой хвойной затеряться…
Есть на земле бесстрашный путь:
Снежинкой на руке остаться.
Утешным словом воспарить,
Незаменимым для кого-то,
И, в небо устремляясь, жить
Цветком
Средь гиблого болота.

Леонид БОРОЗЕНЦЕВ

Родился в 1971 году в Виннице. Окончил Винницкий государственный педагогический университет им. М.М. Коцюбинского. Идеолог поэтической группы «Лирики Transcendent’a». Один из основателей всеукраинского литературного движения «Поэтический ринг». 
Автор книг стихов «Холодный рубеж» (2000), «Листополь» (2005), «Монгольфьеры» (2015). Публиковался в антологиях «Украина. Русская поэзия. ХХ век» (Киев), «Поэзия третьего тысячелетия» (Берлин); журналах «Листья» (Остин, США), «Балтика» (Калининград), «Окно» (Санкт-Петербург), «Современный Ренессанс» (Киев), «Радуга» (Киев) и других. Стихи вошли в шорт-лист Международного литературного конкурса «Согласование времён» (Германия, 2010).
Живёт в Виннице. 

Из цикла «РЕВЕРСЫ»

Без вести опавшие

Осень – остров опавших моих кораблей,
Где мечты-паруса выцветают, как листья,
Где их с лёту метлой прибивает к земле
Время – дворник седой, не давая осмыслить,

От чего их в отчаянном вихре несло,
К чьим чужим берегам растревоженной птицей.
Взмах весла до звезды – да сломалось крыло,
И туман от реки едким дымом клубится.

Грамматика площадей
Диптих

1. Введение

Для кого наши правила точат ножи?
Для кого мы придумали все падежи?
Мой предательный друг, обвинительный брат,
Для кого мы пред ложным взросли во сто крат?

А когда сотворительный главный падеж
В именительных нас попускает мятеж,
Кто в родительном взгляде потушит упрёк?
Если б Авель был жив…
             Если б Каин не смог…

2. Золотое сечение

Здесь, меж складками грузных столетий,
Между будущим и настоящим,
Где танцуют костры междометий,
Заслоняя всех нас – подлежащих,

Где глагольны крикливые формы
Обстоятельных вестников мира,
Где согласные служат лишь фоном
Для смягчения гласных кумиров.

Здесь, в беззвучно-страдательной связи:
Пресмыкание и управление,
Мы справляем предательский праздник:
Неимущих слогов ударение.

*  *  *

Эта ночь была липкой мучительной жижей –
Её капали в уши беспомощно спящим,
Подливали в вино неудачливым ближним
С видом преданных и безутешно скорбящих.

Ночь стекалась дождём с самых грязных окраин,
Ветром двери срывала с ржавеющих петель,
А в углу, меж иконами, чудился Каин
С чёрным списком в руке,
                                       как безмолвный свидетель.

По ком звенит дождь

Звон серебра в дожде? Нет, дорогая, нет – 
Это в талой воде рыбы текут на свет,
Это идут киты — бьют по воде хвостом,
Это мечтаешь ты сны оживить потом.

Сны – 25-й слог в наших с тобой стихах,
Где уронил весло, не удержал в руках
Пьяный старик Харон, в Лету спуская бот, – 
Дрогнули тени крон, вечер вспорхнул, и вот – 

Мы посреди дождя, в нитей его игре,
В вечность переходя в шелке и серебре,
Слушаем плеск волны, время зажав в горсти,
Пробуем луч луны в волосы заплести.

Чувствуя, быть беде, шепчем во тьме: «Держись…»
Мыслями по воде развоплощаем жизнь. 
Гагарин

Гагарин в космос летал – Бога не видел...
    (Из советской агитки)
Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.
    (От Матфея 5:8)

Пригубим пятьдесят... Отлегло, отлетело
Столько призрачных лет после выхода в космос.
Достучаться до неба казалось так просто:
Нужно быть лишь правдивым, открытым и смелым.

Даже пульс различим там, на главном радаре,
Там нас любят – звони, чтоб почувствовать зуммер.
……………………………………………..
Я звоню, но как будто внутри кто-то умер:
Тишина. 
 …и в мобилке смеётся Гагарин.

*  *  *

Это ж надо – и ты подметил:
Осень к нам не идёт – вползает
Саламандрой в тугие сети
Интернетных лихих мозаик.

Осень чатится листопадом:
Не словами – круженьем цвета
С заигравшим багрянцем садом – 
Отставным приходским поэтом,

Бросив в пламя одежду-кожу,
Всё горланит, как Стенька Разин,
О княжнах, в наши души вхожих,
И о прочей хмельной заразе.

И качаются лодки-листья,
И уходят княжны в забвенье,
Присылая на ящик письма
С неуёмной тоской осенней.

Юрий ПРЯДИЛОВ

Родился в 1947 году в городе Павлове Нижегородской области. Окончил автомеханический техникум, работал на предприятиях Павлова. 
Сейчас живёт в деревне Юрьевец, вблизи Варежа (Павловский район), у него большое фермерское хозяйство «Междуречье».  
Поэт, бард. Публиковался в периодических изданиях. Дипломант  
Всероссийского фестиваля «Русский смех», фестивалей «Мгинские мосты», «Ока литературная». Выпустил диск своих песен «Грустная родина».

НЕ ЧУЯ ЗАВТРАШНЕГО ДНЯ

*  *  *

Когда над поймою заря зажжет торжественные свечи, 
То снова с грустью вспомню я, что этих нет, а те далече.
Но не застолий праздный шум, в кругу друзей таких же юных,
Вдруг осторожно тронет ум, его умолкнувшие струны.
Но память снова оживят почти забытые картины:
Наш деревенский старый сад и перелёты стай утиных,
И зим метельное тепло, русачий след и пыл погони. . .
Все, что манило и влекло, теперь живет, как вор в законе.
Но все же, лоб перекрестив, как божий раб перед обедней, 
С благословенья старых ив я вновь поверю в шанс последний. . .
Басисто грянут гончары, и снова, жизнь мою листая, 
В лесные чистые миры уйдет неистовая стая.

Памяти Михаила Анищенко 

Барабанит дождь по крыше.
Кот свернулся на окне.
Хорошо с тобою, Миша,
Говорить наедине.
Ты не бог, но ты рассказчик.
Тут и горе – налегке. 
Слог послушной рифмы скачет 
И танцует по строке.
Есть судьба, и по крупицам 
Собирается она.
И мелькают чьи-то лица,
Имена и времена.
Все талантливо и чисто,
И толково, и умно.
Этой жизнью неказистой
Все давно подтверждено.
Ну да ладно. Кто-то стукнул…
Уж не ты ли, проходя?
Без тебя застыли буквы
От осеннего дождя.

*  *  * 

Самообман! Не видя завтра,
С закатом путая рассвет,
В туман, без компаса и карты,
Туда, откуда хода нет.
И сохли росы, меркли светы,
Мелели русла русских рек.
Вопросов больше, чем ответов
Мне впрок готовил новый век.
Всё иллюзорно, и ночами,
Анализируя судьбу,
Я понимаю: не случайно
Прибит к позорному столбу.
Печати шлёпнут в одночасье,
Задуют свечи и, в ночи,
Пойдёт несбывшееся счастье
Искать забытые ключи.
Как образ новой эпопеи,
Кочую в чуме без огня.
Плачу, молчу – я жить умею
Не чуя завтрашнего дня.

*  *  *

Николаю Симонову

Судеб трагичные страницы.
Времён размытые черты.
С  своей землёй навеки слиться
Не избежим ни я,  ни ты.
Кто мы? – Отстой былого века,
Судьбой помятые слегка,
Где новый век – плейбой-калека
Клюкой грозит издалека.
Но мы не офисная плесень.
Скорее – брошенный редут,
Где в новый бой со старой песней
Войска разбитые идут.
Здесь в дни побед звучало ярко
Громоподобное «Ура!»
И был заслуженным подарком
Союз пера и топора.
Мы шли туда, куда нас звали,
А нынче нет – и не нужны.
Так значит, плохо отковали
Мы силуэт родной страны.
Век славных дел! Он, словно глыба,
С орбит сошедшая уже,
Почти сгорел, распался, выбыл
На судьбоносном вираже.

*  *  *

Я б ушёл в пургу и вьюгу,
На рассвете бы ушёл.
Без семьи, родни и друга
Жить на свете хорошо.
Дом срубил бы у протоки,
У излучины реки, 
И любил такие строки,
Что от мира далеки.
И река б меня любила,
И любил бы нежно луг,
И труба ночами выла
Голосами  снежных вьюг.
Травы, росы и покосы –
Все бы были мне родня,
И далёкие погосты
Стали ближе от меня.
От рассвета до заката
Плыл по матушке-Оке.
И не помнил, что когда-то
жил на строгом поводке...

...Всё бы было, но невольно
Кто-то крикнул: «Не дури!»
И со звоном колокольным
Я вернулся до зари.

Потеря

Что наша жизнь? – Разлуки да напасти.
Смахни слезу, мужайся и не плачь.
Вот и сегодня: на пустынной трассе
Мою собаку сбил крутой лихач.
О, как мы с псом друг друга понимали!
Он был дворнягой, юркий, небольшой.
Он всё волчком крутился под ногами,
Был предан мне и телом и душой.
За мной готов был и в огонь, и в воду.
При наших встречах радостно визжал.
Он молод был – всего четыре года,
Но от колёс шальных не убежал.

«Что жизнь собачья? – скажет обыватель. –
Взгляни-ка лучше на кладбищ простор!»
Отвечу я: «Нас всех прислал Создатель,
И только Он подпишет приговор».
Крутой пацан, тебя не догоню я!
И есть ли смысл напрасно догонять.
Я чувствую, что мать свою родную
Не в силах ты услышать и понять.
Как жаль мне вас, бесчувственных, убогих!
Подчас погрязших в беспросветной лжи…
Пусть будет вам напоминаньем строгим
Печальный холмик в поле, у межи.

Публицистика

Сергей ЕСИН

Родился в 1935 году в Москве. После окончания филологического факультета МГУ был актером в театре, работал на радио, телевидении, главным редактором журнала «Кругозор». С 1987 года преподаватель, затем профессор кафедры литературного мастерства, в 1992–2006 годах также ректор Литературного института им. А.М. Горького. 
Автор ряда романов, многочисленных рассказов и повестей, а также знаменитых «Дневников», публикуемых с  середины 80-х. Лауреат Международной премии им. М.А. Шолохова в области литературы и искусства (1999), Бунинской премии (2008), премии «Золотой Дельвиг» (2014) и других.
Секретарь Союза писателей России, вице-президент Академии российской словесности. Живет в Москве.

ДНЕВНИК-2014

(Фрагменты)

Предисловие Захара ПРИЛЕПИНА

Первые из опубликованных дневников писателя Сергея Есина датируются 1984 годом.  Выходит, уже более тридцати лет Есин со своей фирменной лукавой полуулыбкой вглядывается в современников и времена («эпохой» всю эту маету и суету язык не поворачивается назвать).
Еще не все года опубликованы, но круг читателей у дневников сложился минимум лет пятнадцать как.
Согласен я или не согласен с точкой зрения Есина (а я, как правило, согласен), безусловно одно: эти дневники станут одним из наиважнейших свидетельств о наших днях. Притом что никаких сенсаций и сплетен о тайных интригах тут нет вовсе.
Я сам читаю уже, наверное, том восьмой или девятый, наверняка знаю, что ничего оглушительно нового не узнаю, когда прочту очередную есинскую «летопись» за год, – и тем не менее меня не оторвать от этого чтения.
Но почему?
Есин подходит к временам с какой-то другой стороны. Явно неглупый человек поставил себе задачу не мыслить глобально – и такой подход вдруг открыл что-то до сих пор не сформулированное никем.
«Я пишу не дневник, а летопись обывателя», – признаётся Есин.
Тут нет никакого кокетства – несмотря на то что слова эти произносит автор многих романов (как минимум один из которых, «Имитатор», имеет статус 
культового), лауреат премий, председатель жюри кинофестивалей, до недавнего времени ректор Литинститута, и прочая, и прочая.
Что такое, в конце концов, дневники Пришвина или Чуковского – которые вдруг осветили самую важную и страшную часть XX века совсем иначе, чем до этого литература и публицистика? Это именно свидетельства не столько участников событий, сколько наблюдателей, которые, как им самим казалось, находились на кромке истории.
Но выясняется, что с этой кромки многое видно куда лучше. В деталях скрывается не только дьявол, но и дух. Если не святой – то дух времени точно.
Привычных дневниковых примет в виде бесконечного сведения счетов с друзьями и недругами (с друзьями – чаще), откровенной злобы и неустанной мстительности (привет и поклон Нагибину, хотя не только ему), самотерзания и тайного самолюбования – всего этого у Есина вроде бы и нет.
Вроде бы… Потому что ирония, сарказм, раздражительность – всё это присутствует, но будто бы на пятой горизонтали. Тяжкое, неприятное, горькое – всё это как лекарство, почти без остатка растворяется в тихой интонации.
Есин откровенен, но не навязывает читателю свои откровения. На какие-то потайные вещи он время от времени намекает – и этого внимательному читателю оказывается достаточно. Хорошая, умная недоговорённость – главная отличительная есинская черта.
Притом что вовсе нет ощущения, что автор «Дневников» боится кого-то обидеть.
Он не сводит счеты, но и не строит ни с кем отношений. Какие еще отношения! Такая длинная жизнь за плечами, поздно уже начинать, надо было минимум на полвека раньше…
В «Дневниках» Есин не беседует с потомками: мы видим тут полное отсутствие пафоса. Нет ссылок на свою прошлую правоту – и вообще лобовой, чванливой уверенности в собственной правоте. Нет смакования своих былых и недооценённых (или оценённых) заслуг. Ненавязчивая афористичность, словесная жестикуляция еле заметная – и оттого еще более точная.
Время не эпохальное, а в дневниках Есина – целая эпоха. Парадокс!

2 января, четверг. Пока не отвечал ни на какие поздравления. Перед самым Новым годом случилось событие для меня знаковое. Я наконец-то дозвонился до своего школьного товарища Марика Ратца. Не было ни одного моего мастер-класса, чтобы я не вспомнил, как мать Марика, крупная еврейская дама, отвела весь наш класс – третий или четвертый? – в Третьяковскую галерею. Она сама, видимо, там работала. Провела экскурсию. Я хорошо помню ее в зале Сурикова у картины «Боярыня Морозова», на которой она показывала мазки снега и двоеперстие мятежной боярыни, и «Утро стрелецкой казни» – стрелец, отдающий свои рукавицы жене и детям. Как интересно складывается жизнь. Марик и Радик Храпко были самыми моими близкими друзьями в начальной школе. Именно Марику я дал «почитать» в первом или втором классе «Жерминаль» Золя с эротическими, так взволновавшими меня сценами, и мама Марика пришла к моей, сделать ей репримант. А потом жизнь нас всех развела. Кажется, Марику родители пророчили судьбу писателя.
Собственно, что-то конкретное я о Марике узнал, только когда вышел   журнал «Библиофил», к которому я написал вводную статью, а у него в альманахе был целый большой материал – встретились! Главным заводилой в альманахе все-таки был именно Марик. Сегодня заглянул в «Википедию» – недаром все-таки работала наша 50-я школа с ее директором Шабановым – у Марика бездна работ; с 2000 года Марик живет в Израиле. 
Накануне Нового года я все-таки решил напрячься и – с Интернетом и с набором в телефоне рощи цифр или с иными гаджетами  я не в полном ладу – позвонить Марику. Потом мы обменялись первыми письмами. Перечитывая эти несколько строчек, я чуть ли не плачу.

«To: Mark Ratz 
Sent: Monday, December 30, 2013 9:25 PM
Марик, для начала, с Новым годом. Я рад, что ты отыскался. Для меня наша школьная дружба – определенный знак. Я помню, у себя дома ты мне показывал шелковые галстуки отца и подлинные этюды Левитана. Это был первый интеллигентный дом, в который я попал. Помню твою маму, которая отвела весь наш класс в Третьяковку. Дружески обнимаю. С.Е.». 

Уже 31-го декабря я получил ответ.    

«Дорогой Сережа! И тебя с наступающим!
Завидую твоей памяти: я все пытаюсь сообразить, в каком классе ты ушел из “нашей пятидесятой”. Что-то вроде 7-го? Сашу Беккера ты знал, он умер лет 12 назад. Леня Борисов до недавнего времени процветал в Германии, но я года два уже с ним не общался. Он сохранил, сканировал и присылал мне нашу классную стенгазету. Если найду – пришлю тебе. Радик Храпко благоденствует в Москве, но он физик и, кажется, с приветом на почве науки. Из общих одноклассников я больше ни с кем не имел контактов последние годы. О твоих успехах наслышан из СМИ, и мы даже с тобой публиковались в одном юбилейном “Альманахе библиофила”, который ты, наверное, не открывал.
Еще раз с наступающим! Твой М.Р.».

Радио на кухне занято тремя проблемами: ухудшением здоровья Ариэля Шарона, который 8 лет в коме, состоянием здоровья гонщика Шумахера, у того тяжелейшая мозговая травма после катания на лыжах в Альпах, и отчасти Волгоградом и Путиным, в поведении которого ищут то, чего  нет. Доброжелатели те еще!
По поводу Шарона даже устроили дискуссию с голосованием и привлечением нейрохирургов и реаниматологов. Сразу после врачей в эфир позвонил священник и писатель Михаил Ардов, несколько лет назад я сидел с ним рядом на Букеровском обеде. Михаил, сославшись на отцов церкви, говорил о грехе «бережения плоти». Говорил и об одном из иерархов зарубежной православной церкви, который, попав в больницу, сразу же сказал, что не хотел бы, чтобы к нему применялись методы экстраординарной медицины, способной продлить жизнь уже не человека, а тела. Христианин должен уповать на Божью волю. Мне этот взгляд близок. Но тут же перезвонил какой-то молодой врач и рассказал о молодой девушке, которую он буквально по частям собрал после аварии. Она приехала к  нему в больницу на инвалидной коляске, с букетом цветов, и в ее глазах, по словам врача, светилась «жажда жизни»…
Вечером в Большом театре в 500-й раз шел «Щелкунчик» П.И. Чайковского в постановке Ю.Н. Григоровича. Но это еще и день рождения маэстро – 87 лет. На сей раз Саша Колесников посадил меня фантастически: в 15-й ложе бельэтажа, и на одном уровне и рядом с царской ложей – есть ощущение царского просмотра. В щели между колонной и боковой стеной  виден первый ряд высокопоставленных кресел. 
Танцевали по такому случаю «звезды» – Артем Овчаренко и Анна Никулина. Все было прекрасно, идеальный кордебалет, чудные дети, но в очередной раз потрясает гениальная простота, с которой все это сделал гениальный Григорович. И просто по технике, и сюжет не прерывается, и так все полно милыми и добрыми смыслами. Шедевром стали и грандиозные и невероятно смелые еще и тогда, в 1964-м, кажется, году, декорации Вирсаладзе. Но все же – я опять возвращаюсь к идущему спектаклю – в памяти Васильев с Екатериной Максимовой и блистательный, как бог, Цискаридзе…
На поклон, когда спектакль окончился, Григорович вышел из кулис совсем не в образе дедушки. Театр неистовствовал. Возникла еще одна легенда – 500-й спектакль в одном театре. Здесь же вопросы к качеству текста – писать надо просто, доходчиво, почти как для детей – тут возникают слава и тиражи.
Когда подъехал вечером к театру, еще раз поразился, как прекрасно оформлен центр города. Фонтан весь закован, будто в лед, в стекло, канделябры, музыка. Вокруг фонтана палатки, в которых продают французское мыло, деревянные игрушки и леденцы. Недешево, но красиво…
4  января, суббота. Утром ходил гулять, «разнашивал» организм. Через стадион, у школы напротив моего дома, поперек футбольного поля идет свободная от легкого снега талая полоса. Это теплоцентраль к домам, которую прокладывали несколько лет назад. Часть, по моде нового времени, по воздуху, но часть пришлось вести через стадион, вырыв небольшую и, видимо, скверно заизолированную канавку. Наша капиталистическая в  «социально-ориентированном государстве» экономика без всенародного расточительства не может! Обогреваем небо. 
За завтраком наслаждался, как по «Эху Москвы» прикормленные слушатели, ублажая Ксению Ларину, дружно ругали Путина. Он не так встал и не так моргнул во время исполнения гимна. Новогодние истории. Здесь вступилась даже Ирина Петровская, напомнив, что и очень крупные актеры с трудом иногда держат паузу. Но тут позвонила одна женщина и принялась Путина горячо защищать. Ее справедливый темперамент вышел боком: умелая в перепалках Ксюша тут же назвала все истерикой и на полуслове отключила голос русского народа.
Взялся читать верстку Дневников за 2012-й год, решил с утра читать по одному месяцу. Времени не хватает, работать так долго, как раньше, уже не могу. Ошибок и описок довольно много. Раньше после меня подчитывала Таня Скворцова, но она в Боткинской больнице – у нее небольшой инсульт. 
В качестве компенсации за мои политические и моральные страдания во время праздников выписываю небольшую заметочку из Интернета. Экономист Михаил Делягин о налоге на дорогие автомобили, который  должен выглядеть как налог на роскошь.
«По большому счету, реальный подоходный налог у нас регрессивный, потому что у нас регрессивная шкала обязательного социального взноса: чем вы богаче, тем вы меньше платите. К тому же богатые люди имеют возможность, наняв правового консультанта, снизить реальное налогообложение своих доходов до 6-ти процентов и даже ниже. Российское государство служит богатым. Известны случаи, когда даже богатые бизнесмены были готовы платить несколько повышенные относительно сегодняшнего уровня налоги, но это разбивалось о сопротивление богатых чиновников. Налоги придумывают богатые люди для себя, потому попытки повысить налогообложение обеспеченной части общества проваливаются».
И еще одна новость – культуры ли, социологии, политики – не знаю.  Путин и Лукашенко в Сочи играли в хоккей, кажется. Оба, как отметил Интернет, были в красной форме.
5 января, воскресенье. С утра до половины дня читаю первую верстку Дневников-2007, а со второй половины – книжку Нелли Васильевны Мотрошиловой. Я, наверное, по своим привязанностям – из «мирискусников». Все мои близкие знают, как я люблю время Людовика XIV, покойная Валя формулировала это более широко: «Есин любит про королей». Даже дипломную работу в Университете я написал об этом, правда, в русской интерпретации времени – по материалам петровской эпохи. Но все это лирические подходы – у нас на телевидении новая огромная версия «Трех мушкетеров» в режиссуре бывшего кинокрасавчика Сергея Жигунова.
Я, конечно, открыв рот, могу смотреть любое действо про королей и мушкетеров. Мне хватает костюмов, интерьеров, пейзажей, лошадей, карет, причесок, мантий, сюжета, который я знаю еще с юношеской поры вдоль и поперек, и текста, за отблесками которого в фильме я слежу. Пропускаю  размышления о любви наших суровых кинематографистов к Дюма, а не, скажем, к творчеству Пикуля или Марлинского. Французы, двадцать раз экранизировавшие «Трех мушкетеров» и «Графа Монте-Кристо», это  естественно. Любовь публики нашей к этим экранизациям в эпоху скудной  общественной жизни понятна: и вроде бы история, и вполне признаваемые понятия о «коллективном», о верности, чести. Но с чего бы это нашим, оставив столь же нарядное петровское, елизаветинское, екатерининское и павловское время, десантироваться в сторону условной и далекой Франции?   Я, конечно, на все это элегантное действо смотрел, но было ощущение упадка. И все, разумеется, в общем замысле и видении основного творца – режиссера. И время исчезло, и внутренняя победительная интрига романа, и то чувство современности, которое должна приносить каждая новая постановка. Запомнился только Лановой, который и сам по себе почти всегда запоминается, да в крошечной роли одна из сестер Кутеповых. Даже драки и бои плохие. Где такой необходимый в подобных случаях «драйв»? Разве есть хоть один персонаж, получивший от режиссера «лица необщее выраженье»?
6 января, понедельник. Политическая жизнь тонет в салатах «оливье» и в снегу – в Европе и Америке. У нас если снег выпадает, он немедленно тает – 0 градусов или плюс 2, но в Центральной Европе, судя по всему, намело – матушка всех немцев, Ангела Меркель, сломала на лыжной пробежке в Швейцарии ногу. Есть информация, что виноваты в этом старые лыжи. Но разве кто-нибудь из наших коммерческих или политических вождей рискнул бы поехать на старых лыжах или немодном автомобиле? Для этого надо жить в богатой стране, которая не держит свои золотовалютные резервы в американских банках. Возможно, старые лыжи, подержанные  автомобили, старый свитер – все это залог богатства и процветания страны.
<...>Вечером у меня гости. С.П. с жареным гусем, своей сестрой и племянницей Сашей – состав еще новогодний, но Саша уже успела слетать в Дубай и на Кипр. На гуся был позван еще и сосед, Мих. Мих., тот с собою принес что-то развлекательное – флешку с забавными сюжетами. За столом довольно много говорили о религии. На принесенной флешке оказались в том числе и высказывания нобелевских лауреатов о Боге и религии. В одиннадцать часов по Первому каналу стали показывать репортаж из храма Христа Спасителя – я эту передачу всегда любил и люблю, под нее хорошо думается. На этот раз, кажется, впервые камера была и в алтаре. Я смотрел передачу, а мои гости и собеседники стали довольно горячо высказываться по поводу богатств церкви, часов патриарха и связи православия с государством. Все это привычные газетные клише, лучше обращайте внимание, на какой машине ездит ваш домуправ и депутат. Отпустим  церкви ее грехи, как она всю жизнь прощала нас. Иногда я отвлекался от телевизора и порявкивал на своих просвещенных гостей.   
Когда гости разошлись, долго смотрел по Discovery о войне союзников против Германии и Италии в Северной Африке и в Эфиопии. Как мало обо всем этом мы знаем!
Каждый день я прочитываю по 50 страниц верстки и по паре глав работы о Хайдеггере и Арендт.
О возникновении тоталитаризма, взгляд  философа:
«Ведь фактически это была беспрецедентная даже для всегда жестокой людской истории тенденция самоуничтожения человечества, никак не снятая и сегодня.  На первый план выдвинулась и такая черта тогдашних событий: в ряде стран стремительно, в сравнении с присущими  ранней истории небыстрыми темпами, фактически между двумя мировыми войнами, сформировалась особая система власти, а также выработались структуры поведения, сознания, способы воздействия на них и манипуляции ими, которые обеспечили стремительное же и массовое подавление прав в этих странах, потом сформировали исходящую от них угрозу не только для ближайших соседей, но в потенции для всего человечества. Теперь эту систему диктаторской власти согласно именуют тоталитаризмом». 
«Гуссерль страдал от всего этого, как и от, казалось бы, “мелких”, но весьма чувствительных оскорблений, например от запрета – ему, одному из самых славных профессоров Фрайбургского университета! – входить в университетские здания, пользоваться библиотекой. Тем более что “именной” запрет был подписан ректором Мартином Хайдеггером, прежде его любимым и постоянно опекаемым учеником». Гуссерль был евреем, а Хайдеггер в это время, при нацистах, ректором. Но это подтверждает и мой тезис о предательстве учеников.
Хайдеггер сообщает Ясперсу о горе своей семьи: старшего сына Йорга пятый год держат в русском плену; младший сын Герман отпущен из плена, но с подорванным здоровьем. Хайдеггер надеется, что сердобольные  Ясперсы разделят его горе. И верно: в ответном письме, посланном через 5 дней, Ясперс выражает Хайдеггеру и его жене искреннее сочувствие. Но добавляет, и вполне справедливо: «Все зло этой политики затронуло и Вас». О каком зле и о какой политике идет речь, можно не уточнять…
7 января, вторник. Проснулся, ел новогодние остатки, читал. Днем по «Культуре» показывали старую запись «Щелкунчика». Еще раз понял, чем Максимова и Васильев, да и прошлое поколение звезд, отличаются от нынешних солистов. Максимова – поразительной женственностью, а Васильев – врожденным аристократизмом. Правда, откуда он у сына шофера? И у обоих русский характер, ощущаемый за невероятной техникой. Техника растворена в характерах. Иван да Марья! И пусть мне говорят, что это немецкая сказка!
Наше телевидение не было бы нашим либеральным и демократическим телевидением, если бы в день Рождества не показало бы после балета огромную передачу о происхождении видов, с динозаврами и рассуждениями об истории Земли. Ответ церковному мракобесию. Не так, не так все устроено. Был сначала физик, а уже потом – слово. Надо ожидать теперь в прессе материалов, почему религиозную церемонию показали по нескольким каналам. А потому что это Россия.
Стало известно, что умер Николай Шмелев, один из зятьев Хрущева, экономист, писатель, директор Института Европы. Его знаменитой статьи в «Новом мире» я не помню, а вот его роман о Ленине у меня в памяти. Последний раз я мельком видел его, проходя через кафе в Доме литераторов. Почему не подошел поздороваться? Ведь что-то чувствовал. Шмелев чуть моложе меня, инфаркт. 
11 января, суббота. С утра сижу над вычиткой Дневника, иногда мне кажется, что сами Дневники, в которых так мало меня, это бесцельная стрельба, но иногда все это приобретает несколько другие смысловые оттенки. А время, а политика, а, наконец, не  самый глупый наблюдатель. Но я уже привык, что все необходимо доделывать, не заботясь о результате до конца. Судьба сама распорядится и все расставит по своим местам.
Главного не написал – уже второй день чувствую себя много лучше, даже порой ощущаю, что почти здоров, отошел. Господи, совсем другой мир.
Ближе к обеду решил съездить на Кузнецкий мост, а потом немножко прогуляться по городу. Пора перестать жрать мясо, которое я снова впустил в себя из-за нездоровья, а переходить на хороший, почти вегетарианский продукт. На Кузнецком мосту магазин индийских продуктов, где я изредка отовариваюсь деликатесами вроде пельменей с грибами,  соевого сухого  молока и соевого же фарша для голубцов. Набрал целый рюкзак индийского разнообразия, чтобы вечером не увлекаться противопоказанными мне плюшками и ватрушками. Утром немножко испугали цифры сахара. Если пока не умираю, то надо за собой следить.
В Москве совершенно не зимняя погода, асфальт мокрый, снег уже весь стаял, температура до +4, атмосферное давление качается в своих крайних значениях, словно пьяный корабль.
Не самый легкий рюкзак не стал мне помехой сделать большое кольцо – до Лубянки, потом по Никольской до Красной площади. Полюбовался на каток, о котором много слышал, какими-то новогодними ветряками возле роскошного ЦУМа и ярмаркой с блинами и глинтвейном возле ГУМа.  Народа на Красной площади было довольно много, все «фоткались» на фоне Спасской башни, катка, где часовой билет для взрослого стоит 400 рублей,  на фоне Мавзолея В.И. Ленина. Мавзолей без привычного торжественного караула выглядит непривычно. Здесь опять недальновидность власти. Кем были бы сейчас наши олигархи и наши властители, если бы в свое время Ленин кое-что не разворошил?
После Красной площади шел вдоль Александровского сада. Тут с одной стороны безобразные, похожие на бараки строения торгового центра на Манежной площади, с другой – отвратительное безвкусие того канала, изображающего реку Неглинку, который выкопали во время превращения самой красивой и большой площади Европы, где могло собраться народное  вече, способное сместить власть. Бронзовые и каменные вазы, нелепая, не имеющая никакой художественной ценности церетелиевская скульптура из бронзы. Через десяток лет после появления всех этих «художеств» еще отчетливее стало не только антихудожественное существо этого «новодела», но и главная задача произведенной работы – вколотить в этот разгул как можно больше денег. Как можно больше дорогой бронзы, как можно больше цельного гранита и мрамора. Ну, вкус малообразованного Лужкова понятен, но ведь рядом был Кремль! Неужели самая высокая власть не обратила внимания, что творили у нее под носом? Вспомнился Сталин, который вряд ли позволил бы в Москве что-то подобное.
Лужков пришелся к слову, но требуются некоторые разъяснения. Писал ли я о шуме, поднятом в связи с открытым письмом актера и священника Ивана Охлобыстина, который сначала говорил, что людей иной сексуальной ориентации надо сжигать в печах, а потом написал письмо Путину о необходимости снова внести в законодательство статью о наказании за гомосексуализм? Если не ошибаюсь, этот выдумщик раньше пытался даже баллотироваться на пост президента. Актерская натура требует выхода к рампе – паяц, служитель церкви, политический деятель. И что-то, видно, не получается. Ну да ладно, Господь с ним, с этим оглашенным, он уже взял обратно свое заявление. Дескать, погорячился, ребята. 
Но Запад довольно твердо держится за свои завоеванные свободы. Там  все это, так же как и некоторые подобные заявления другого активиста мракобесия, протоиерея Всеволода Чаплина, – этому тоже чего-то в жизни и на экране не хватает, – без внимания не оставили. Подтекст один – дикая страна, с дикой интеллигенцией. Пока, прямо по горячим следам, на Западе вдруг отозвали приглашение Лужкову и его жене на какой-то или праздник или фестиваль в Германии. «Эхо Москвы» как раз об этом утром и говорило.
12, 13, 14  января, воскресенье, понедельник, вторник. Нет работы – нет и жизни. Собственно, последние дни занимался тем, что дочитывал верстку Дневника за 2012 год. Дочитал, но надо будет делать несколько серьезных вставок, связанных с поездками. В Испании и Португалии, например, размагнитил свои записи. Радио и телевидение практически замолкли, будто вся политическая элита договорилась: попразднуем, а потом уже начнем снова действовать. Умер несколько дней назад бывший премьер-министр и военный деятель Ариэль Шарон. Он восемь лет лежал в коме. Вчера похоронили. В связи с этим по «Эхо Москвы» Алексей Венедиктов довольно много о нем говорил. Человек, видимо, действительно был крупный. Мир определенно мелеет.  
От Семена Резника получил письмо. Это ответ на мое, где я пишу о его книге про дело Бейлиса. Вот отрывок: «Я очень тронут и взволнован Вашей реакцией на книгу. Вы приняли ее эмоционально, близко к сердцу, такая реакция автору в сто раз дороже любой самой похвальной рецензии. Ни о каких “долгах” говорить не приходится. Вам 78 (и дай Бог еще столько же!), мне тоже перевалило за 75, и груз лет становится все ощутимее. Работаю медленнее, хотя объем работы, наверное, на порядок меньше Вашего. Но не ропщу, особенно когда вспоминаю, что я уже пережил всех своих героев, включая таких “долгожителей”, как Мечников и Короленко. Давно собираюсь Вас поблагодарить за книгу Евгения Сидорова, которую мне переслал наш общий друг Марк. Книга мне очень симпатична, я прошу Вас поблагодарить автора. Знакомы мы с ним не были, но читать мне Сидорова приходилось, и я всегда относился к нему с большим пиететом, ибо сочетание таланта и глубокой порядочности встречается не часто. Хотелось бы послать ему в ответ что-то свое, но адреса у меня нет, не возражаете ли, если я прибегну к Вашему посредничеству? Все-таки я закончил книгу об академике Ухтомском. Вот кто был по-настоящему православный человек – не потому что крест носил, а потому что жил, дышал, мыслил в контексте православия, совершенно не замутненного, староверческого. А жизнь при этом посвятил поиску материальной (физиологической) основы религиозного верования! Первые три главы напечатаны в декабрьском номере интернет-журнала “Семь искусств”, это только затравка, совсем небольшая, если урвете 15 минут».
Урву, если не забуду. В связи с Ухтомским вспомнил сегодняшний в Интернете снимок Чаплина с недавно освобожденными девами из Pussy Riot. Как-то все слишком быстро находят общий язык, здесь, видимо, другое ощущение христианства. 
Прислал письмо и мой школьный товарищ Марик Ратц, которого я искал несколько лет. Я об этом уже писал, но Марик прислал мне еще и чудом сохранившиеся отрывки от классной стенной газеты. 
Слава Богу, что праздники заканчиваются! Вчера был последний аккорд – Гафурбек, мой новый уборщик, наделал узбекские манты, и я позвал гостей – соседа  Мих. Мих. и Владислава Александровича Пронина. Сегодня ходил в банк, снимал деньги для поездки в Гоа, и написал статейку для «Литгазеты». Это мне вчера позвонил Леня Колпаков, просил  Поляков. Я – написал следующее.

ОН БЫ РАЗРЕШИЛ…

90 лет назад умер Ленин. По литературе и рассказам очевидцев мы помним его похороны. Январские морозы, костры на площадях, вереницы людей, тянущиеся к Колонному залу. Народную любовь все-таки не обманешь. Она или есть или ее нет. И она всегда подразумевает что-то совершенно необходимое собственной народной судьбе. По большому счету, если бы не Ленин, не получилось бы и «социально-ориентированного государства». О земле, народной грамотности, медицине, образовании и твердой, и обязательной, и неизменной сословной принадлежности каждого не говорю. Богатые, знатные   пострадали, скулеж слышится до сих пор.
В начале 90-х годов по заказу издательства я написал роман о Ленине «Смерть титана», роман от первого лица. Взялся лишь потому, что Ленин в то время был самым оплеванным человеком в стране. Роман – это всегда узнавание подробностей. Был прекрасным экономистом – его «История капитализма в России» и сейчас классика и образец добросовестности для всех высокопоставленных диссертантов. Не методом тыка, а в результате знания и расчета НЭП так резко поднял разрушенное войной и революцией хозяйство страны. Ленинское «Государство и революция» отчетливо показывает, что никаких «честных выборов» быть не может. Выборы – это всегда административный ресурс и всегда победа за классом, стоящим у власти. Сейчас кто-нибудь вскинется и прокричит мне 
о гонении на церковь. Но патриаршество вновь в России возникло в начале именно ленинского этапа революции. А с остальным я отошлю всех к книге А.Г. Купцова «Миф о гонениях церкви в СССР». В достаточно плотно аргументированной книге есть мысль, что причин этих гонений было две. Или антисоветская, т. е. антигосударственная деятельность, или «деятельность хозяйственная», тоже незаконная.
Смелым человеком Ленин был с юности. Что там студенческие волнения в Казани! Надо было иметь волю и чувствовать за собой силу, чтобы сказать: «Есть такая партия!». Три или четыре раза сидел в тюрьме, уходил от ареста и преследования по зыбкому льду Финского залива; в него – стреляли; ничего, как и Сталин, себе не присвоил. «Под Знаменем Ленина…» Ну что, коммунизм мы, может быть, и не построили, но построили промышленность, развитое промышленное государство, выиграли войну, восстановили страну, дали всем образование, слетали в космос. Не предусмотрели, правда, свободного выезда и «пепси». Но Ленина уже не было, он бы разрешил…

15 января, среда. Что-то около часа уехал в Институт. Сегодня день рождения О.Э. Мандельштама, а вчера по поручению Евгения Сидорова звонила Надежда Васильевна. Собственно, Женя, в давнее уже теперь время, когда был ректором, открывал этот памятник и был одним из инициаторов  создания мемориальной доски. Женя увидел на сайте Литинститута сообщение, что будет возложение цветов. Правда, не было ни объявлений в здании, ни каких-либо приглашений. Но какое это имеет значение.
По обыкновению, народа было немного – основные хранители этой памяти это все-таки наши сотрудники. Сегодня, как и всегда на день рождения Мандельштама, было холодно и светило солнце. Традиционно были Болычев, Леонов, Зоя Кочеткова, Оксана Лисковая, то есть все, кто в эти дни экзаменов несут вахту. Несколько привычных слов, открывая, сказал  Б. Тарасов. Потом очень хорошо говорил о гражданском обществе Сидоров.  Именно силами просыпающегося гражданского общества в свое время и был открыт этот памятник. Вспомнили о Павле Нерлере и Сергее Аверинцеве. Я тоже говорил – о заселенности нашего сознания цитатами из Мандельштама и о том, что в этот день нельзя не вспомнить о человеке, который больше всего сделал для памяти о поэте – Надежде Мандельштам. Действительно, женщина была великая. Смирнов читал ранние мандельштамовские стихи. 
Ездил в Институт на машине. У меня болит рука, а в автомобиле не открывается дверца со стороны шофера, так что мне приходится лазить к рулю через переднее пассажирское сиденье. Завтра надо ехать на годовую редколлегию в «Наш современник».
Вечером прочел статью Володи Бондаренко, которую он напечатал в «Нашем современнике». Это совсем не тот текст, что он дал для первого тома моего Собрания сочинений.  Это непричесанный вариант и статья расширена за счет большого интервью, взятого им у меня лет семь-восемь назад, а также и за счет некоторых других пассажей. Статья оказалась менее выстроенной, но веселее, читабельнее и интереснее предисловия. Я даже думаю, что это одна из лучших статей, написанных обо мне и, может быть, лучшая статья о писателях Володи.      
16 января, четверг. В три часа редколлегия в «Нашем современнике».  После того, как они напечатали статью обо мне Владимира Бондаренко, пришлось мириться.  Это, кстати, мне, в принципе, мирному и бесконфликтному человеку, урок о пользе скандала и об отстаивании собственных прав. 
С собою взял по два тома последних выпусков своих Дневников. Все пригодилось и разошлось: один комплект – встреченному в редакции  Виктору Кожемяке, а второй – Саше Казинцеву. Виктора в этом году наградили премией. 
По традиции эта годовая редколлегия происходит в большом кабинете Ст. Куняева, за накрытыми столами. Все обычно с собой приносят какое-нибудь спиртное, я тоже принес бутылку коньяку. На столах винегрет, консервы, соленая рыба, салат, немножко мяса. Народа довольно много, но знаю в лицо лишь несколько человек. Сел я, совершенно умышленно, не за большой стол, куда садился обычно, а на диванчик, где традиционно устраивалась молодежь. Из разговоров еще раз понял, как важно и интересно быть в литературной среде. Соседями по столу у меня оказались Саша Сегень и Андрей Воронцов. Распутин, который из присутствующих был бы мне ближе всех, на этот раз отсутствовал. Видел, т. е. распознал, еще Убогого, очень хорошего прозаика и врача, и гордого красавца Евгения Шишкина. Еще раз подумал о справедливости постулата: ни одно добро не остается безнаказанным. За большим, «парадным» столом сидело несколько важных людей, которые помогали и помогают журналу, даже какой-то бывший губернатор. Хотя, выступая с небольшим докладом, Куняев сказал, что если раньше губернаторы были еще старой, советской закалки, и они понимали значение литературы и помогали журналу, т. е. давали деньги библиотекам на подписку, то теперь пришла новая генерация, с соответствующим виденьем. В этой связи Куняев рассказал о письме к нему из Вологодской писательской организации, которая традиционно считалась чуть ли не второй или третьей писательской организацией по России. Там сменился губернатор, и сразу изменилось отношение к писателям. Куняев вроде бы написал новому губернатору письмо, но уже два месяца нет ответа. 
Самое интересное в выступлении Куняева – это констатация того, что среди довольно богатых людей есть спонсоры, которые помогают народно ориентированному журналу, и любопытные данные о тиражах. Уже 15 лет  «Наш современник» лидер по подписке среди «толстых» журналов. В этом году – 9100, у «Нового мира» – 3800, у «Знамени» – 
3000,  у «Октября» – 2000. С выводами я не тороплюсь, потому что здесь много обстоятельств.  Однако…
За столом очень славно поговорили с Воронцовым и о редакции, и об Институте – он преподает у нас на Высших литературных курсах. Андрей рассказал, что по его сведениям и сведениям из Интернета в «толстых» наших, «парадных» журналах авторы делятся на три категории: те, которым заказывают материалы, они «свои», им платят гонорар, вторая категория –авторы, которых печатают, но которым не платят гонорар, они его и не требуют. И, наконец, авторы, которые в этих журналах печатаются за деньги. Верить не хочется…  
Возвращаясь из редакции – во время перерыва потихонечку ушел, – 
заглянул на почту: Марк Авербух прислал посылку. Мне и Жене Сидорову по галстуку и по комплекту запонок. Очень трогательно. Перед этим Марк написал мне письмо о книге Жени, которую я ему отослал. Это почти как в средние века – подарок полюбившемуся автору. А не пора ли мне подумать о новом сочинении? А, Есин? 
18 января, суббота. Ночью была метель и резко понизилась температура, чуть ли не −19 градусов. Собрался идти на организованную в Академии выставку Виктора Попкова, но до этого сбрасывал снег с машины.  В планах еще до выставки внести в Дневник некоторые цитаты из последней «Литературки».
Лев Пирогов, снайпер литпроцесса, пишет о новой книге Сергея Каледина. Собственно, это статья о болевых точках русского этноса. У Каледина были в перестроечную пору две знаменитые повести, из названий видно и трагическое содержание – «Стройбат» и «Смиренное кладбище». Новая его книга называется «Черно-белое кино». В связи, по мнению Льва Пирогова, с манерой писать некие персонажи, я и вставляю две цитаты из него, они, конечно, шире самого художественного текста и универсальнее.
«Вот, пожалуй, именно русофильство – болезненный интерес к “русской жизни” (даже журнал под таким названием выпускали дважды) – и подводит их. Кого “их”? Ну, не евреев. Все подряд евреи в этот тип не укладываются. И не “русофобов”, естественно, куда там. Экзорусофилов? Над термином можно подумать.
Вот как раз экзорусофильства не надо бы. Наблюдать – наблюдайте, любить – любите (как я люблю хачапури, потому что путаю их с чебуреками), но без претензии на знание и понимание “русской жизни”. Этот ваш отчаянный вызов ей ведет вас к ошибкам, художественным неудачам и фальши».
Вторая цитата корреспондируется с первой, проясняет смысл и существенно его дополняет.
«В связи с этой жадностью-ревностью к “русской традиции” вспоминается мне Анатолий Азольский: “Интерес к русской литературе и к русским заодно – самая изощренная форма ненависти. Достоевский, Чехов, Толстой как объекты изучения чем-то схожи с макетами мостов и транспортных узлов, на которых обучаются диверсанты перед заброской”. Хорошо сказал, как грузилом защемил конец лески».  
В этом же номере «Литературки» бесподобная по тону полемическая статья Захара Прилепина. Надо бы прочесть моим молодцам на семинаре – как образец полемической и литературоведческой прозы. 
В Москве афиши выставки Виктора Попкова, замечательного живописца, работы которого я хорошо помню с юности. Выставка на Пречистенке, в Академии художеств. Днем, несмотря на мороз, поехал. Надо выходить и дышать, и внутренний зудящий внутри меня интерес ко всему, что связано со временем и с искусством. Прошел всю улицу от метро «Кропоткинская» пешком. Здесь мне знаком каждый дом. У дома Дениса Давыдова охрана, ворота заперты, вид через решетку, – таких домов и дворов в Москве все больше и больше. В этих домах иная жизнь и иной уклад времени. Надо привыкать жить среди сфер, куда я никогда уже не попаду, и жизнь которых никогда не узнаю. Мне легче оказаться в компании с Путиным, чем с Вексельбергом или Ксенией Собчак.
Поразил вестибюль Академии. Пока дошел до гардероба, пришлось пробираться через какое-то художественное торжество. Здесь кольца, браслеты, платки, календари, плакаты, миниатюрная скульптура. Все красивое, интересное, но базар. К работам Попкова шел через бесконечные залы, уставленные творениями Церетели – об этом позже. Оказался перекрытым даже внутренний между корпусами двор – везде  скульптура, живопись, огромные настенные композиции, майолика, графика одного человека – конечно, мастера, конечно, увлеченного работой. К нему я еще вернусь.
Гениальные полотна Попкова, рано ушедшего от нас художника, охарактеризовать очень трудно. Легкомысленный человек назовет это все социалистическим реализмом, только потому, что здесь и выстроившиеся, как перед фотографом, рабочие, одетые в комбинезоны, и древние, словно героини Валентина Распутина, старухи. В этих людях написана спокойная самодостаточность и уверенность в справедливости их жизни и судьбы. Но удивительное дело – за каждым читается почти конкретная биография.
Церетели, конечно, очень крупный художник. Вмонтированные куда-нибудь в городские просторы его скульптурные композиции производили бы   впечатление, но на сравнительно небольшом пространстве весь этот художественный лес начинает вызывать некоторые вопросы. Даже за очень долгую жизнь одному, без целого армии помощников, такого сделать нельзя, или очень трудно. Кажется, Церетели соорудил памятники чуть ли не всем великим людям и теперь только ждет команды, чтобы их ставить. Здесь не только все русские цари и прекрасные библейские сюжеты в бронзе, но даже «Д’Артаньян и три мушкетера». Естественно, бронзовый Путин, друг скульптора Лужков с метлой, настоящий друг, потому что разрешил в Москве поставить стометровый памятник Петру Первому, переделанный из памятника Колумбу. По прозе знаю, что даже с правкой мастера, проза подмастерья не становится окончательно полной и сочной. Вдруг замечаешь в скульптуре одинаковые ракурсы. А живопись однообразна, потому что здесь господствует один тип. Мне очень нравятся эти грузинские «кинто» художника, но они какие-то типовые, как китайское «терракотовое войско».  Не забуду «церковь» и семью последнего царя – все в бронзе. Фигуры этих «живых людей» сделаны с полузакрытыми глазами – они уже покойники.
20 января, понедельник. С половины одиннадцатого в пути: сначала в «Литературку» – вычитать мою заметку в номере на среду и отвезти книги, а потом – в Институт. Когда выходил из подъезда, встретил соседку по этажу, она сказала, что женщина, которая жила как раз надо мной, умерла, 81 год. В Институте тоже траурная новость – умер Станислав Лесневский. В Интернете вечером отыскал прекрасные слова, которые нашла Евгения Альбац для покойного. «Внук политкаторжанина, друга Дзержинского, расстрелянного по сталинскому списку Яна Лесневского, сын сосланного в Казахстан Стефана Лесневского, выпускник филологического факультета МГУ, друг и профессиональный критик всех самых ярких имен советской полуподпольной литературы – Ахмадулина, Окуджава, Евтушенко, Аксенов…». Строку или две выпускаю. «Каждый год в своем малюсеньком издательстве “Плеяда”, расположенном в двух комнатках на Тверском бульваре, он издавал феерические книжки, цену которым понимали лишь такие же влюбленные в литературу люди, как и он: “Русские символисты”, неизданный Саша Черный, Василий Розанов, забытые статьи Александра Блока…».
Вот что, видимо, не знала Альбац: эти книги он часто приносил в Литинститут и дарил в библиотеку или студентам. В Институте он долго преподавал. Чего не знал я – он был главным мотором блоковских праздников в Шахматове. В свое время Стасик прекрасно издал дневники  Игоря Дедкова. Игорь меня в юности с ним и познакомил, это было в Костроме. 
Обедал с ректором, Стояновским и Ужанковым, говорили о литературе, экзаменах и киевских событиях. О литературе. Вдруг вспомнили, что в советской школе в программе с 5-го по 10-й было 10 произведений древнерусской литературы, сейчас – «Слово о полку Игореве», и все. <...>
21 января, вторник. <...> Сегодня предстоит для меня самое трудное – сборы. Завтра лечу в Индию, в Гоа. С.П. великодушно берет меня с собой. Рука у меня так и не разносилась. <...>
22 января, среда. Девятый час вечера, регистрацию рейса на Гоа отложили на два часа. Я люблю время в аэропорту: уже не дома, но еще и не на месте – серединное личное время. Все мелочи быта ушли, ты сосредоточен на себе. Если из практического самоанализа, т. е. о себе, то постоянно ощущаю себя  в другом времени. Эпоха закончилась, человек исчезнувшего мира оказался в будущем. Я еще в этом будущем ориентируюсь, кое-что понимаю, но все равно я здесь чужой, приспособившийся. Это общее впечатление,  слепок ощущений. Дневники поглотили последние годы моей жизни, значение их я, наверное, переоцениваю. Я измеряю их нужность старым безменом. Уже сейчас молодежи, которая теперь основной житель  планеты, не нужно ни литературы, ни истории, ни каких-то там дневников, в которых кто-то сводит счеты с прошлым и настоящим. А что же пишет, что роет старый крот?
Я-то уж твердо знаю, что делать это необходимо, что нужно, что пока еще могу. А к тому, что ты делаешь, кто-то тебя поставил. И – не прекословь! <...>
23 января, четверг. <...> На пляже, забыв в номере очки, слушал через наушники книгу из звуковой коллекции С.П. – «История евреев» некого – наверняка псевдоним – Телушкина. Здесь все разбито на периоды и на «абзацы». Тьма интересного: о религии, о Торе. Чтец, тоже, видимо, еврей, все время подтрунивает над текстом. Вырисовывается картина постоянного усовершенствования и приспособления религии. Хитрый еврей все время пытается надуть своего бога. <...>
29 января, среда. Взялся, наконец, за привезенный с собою  последний, 12-й  номер  «Нового мира». Начал с коротких, хотя и мудрых, но вторично-старческих стихов Инны Лиснянской. В принципе, просто, просторно, хорошо. 

Кто ищет смерть, тот жизнь найдет:
Ногами вынесут вперед,
Услышит про себя мертвец,
Что в жизни был он молодец,
Что без его ударных дел
Подлунный мир осиротел.

В короткой сноске, кроме дат и списка книг, стоит: «Живет в Хайфе и Переделкине». Значит, квартиру в Москве продала. 
Лениво, лежа в постели, стал перелистывать журнал. Вальдемар Вебер, тоже стихи. Где только лекции этот поэт не читал, «руководил семинаром художественного перевода в Литературном институте им. М. Горького». Когда – не помню, не слышал о нем. «Живет в Аугсбурге (Германия) и Москве».     

Там, в глубине России,
мы не ждали известий.
Прикладывали ухо
к  рельсам железной дороги,
к стенам разрушенных монастырей,
и слушали, слушали…

Это страницы  73–77. 
А уже на странице 99 – «Александр Жолковский, филолог, прозаик, родился в 1937 году, в Москве». Почти мой ровесник. «Окончил филфак МГУ». Как и я. «Живет в Калифорнии и в Москве». Какая знакомая фамилия, не к нему ли мы отправляли наших институтских ребят в порядке обмена на стажировку? Сейчас начну читать. Но что я могу поделать со своим сознанием, если оно сразу же откликнулось на эту двойную жизнь: дома и за рубежом. Где дом? Память тут же заставила покопаться в другой, только что читаной книжке. Что там у нас писал Юревич? «Бытует мнение, что они, особенно ученые-гуманитарии, как-то “теряются” за рубежом, и даже самые блестящие из них там сильно тускнеют. Но это – мнение завистников, а сама описанная позиция неверна уже потому, что, во-первых, по-настоящему блестящие гуманитарии, как правило, не уезжают (им неплохо и здесь), уезжают те, кто и здесь не блещет, а, значит, не может потускнеть, во-вторых, демонстрировать свои способности им приходится сквозь мутную линзу чужого языка, которого они, как только что было сказано, часто не знают».
Не станем смотреть на все грозно, почитаем дальше. Жизнь состоит из обстоятельств. Ба! да мы, судя по тексту, учились с Александром Константиновичем в одной и той же 50-й школе в Померанцевом переулке, волне могли видеться.
Текст, сравнительно небольшой, был прочитан. Эпоха, свое видение, – интересно. Некоторое сожаление вызвал очерк о мимолетной встрече А.Ж. с Сергеем Чудаковым, где автор как-то принижает этого замечательного поэта и культовую фигуру нашей молодости. Не были они ровней, Сергей был горой... Я неплохо Сережу помню. Нам всем жить, как он, не хватало смелости, талана и азарта.
Видимо, сегодня выпала уж такая мне доля защищать людей с фамилией Чудаков. Александра Павловича Чудакова я неплохо знал, он работал у нас в Институте, его с кафедры потеснили, как очень сильного конкурента. У меня была схожая с его «гнездовая» концепция преподавания литературы. И при том, что к Мариэтте Чудаковой, одному из лучших современных филологов, я долго был завистливо-несправедлив – я никогда не забывал, что именно она была в «Новом мире» внутренним оппонентом моего романа «Имитатор». 
Хочу резко не согласиться с этим «дружеским» пассажем: 
«Крайний слева, наполовину срезанный кадром, в кепке задом наперед, подчеркнуто безразличный к своей пресноватой внешности (да еще и моргнувший перед камерой), – Саша Чудаков. Ныне покойный, он получил полное признание еще при жизни, причем не только как чеховед, но и как прозаик-мемуарист. О нем я тоже уже писал. Добавлю, пожалуй, что с Мариэттой их объединял мощный растиньяковский драйв – нацеленность на столичную карьеру, общение с великими, овладение высотами профессионального и житейского успеха. Саша добился принятия в аспирантуру академиком Виноградовым, близко познакомился со Шкловским, Мариэтта была вхожа к вдовам Булгакова 
и Зощенко… На похоронах Бахтина они присутствовали оба, и не просто присутствовали, а несли самый гроб».
Интереснее некоторые рассуждения и наблюдения Жолковского по поводу науки, но все это в орбите Пастернака, Ахматовой, Бабеля. Читается и попытка застолбить место в большой  русской филологии. Но так ли велики результаты? Слишком много передвигался.
«Недавно, в очередном разговоре об Ахматовой, Лада стала развивать свою любимую мысль о ригидной, как бы фольклорной, раз навсегда заданности ее стихов, и я спросил, нет ли этого и у других классиков, просто ввиду их залакированности каноном, – скажем, у того же Пастернака? Нет, сказала она, у него всегда дует какой-то свежий ветер.
Это прозвучало убедительно, среди прочего потому, что у Пастернака много стихов о ветре. Он говорил, что видел вселенную не как картину на неподвижной стене, а вроде разрисованной красками занавеси в воздухе, которую развевает какой-то непознаваемый ветер. Он говорил также, что главное в стихотворении – не звукопись, не словесные эксперименты, а способность содержать в себе реальный город, например Венецию, конкретный вокзал, например Брестский, или настоящую весну, например ветреную, от которой можно схватить насморк». 
 «“Юбка” и другие виньетки», Александр Жолковский.
Но пора возвращаться в сегодня. 
Утром, по поводу внесенного кем-то из депутатов проекта закона. Иногда, кажется, что депутаты в своем стремлении усовершенствовать нашу жизнь, просто гадят друг другу. Этот проект предполагает, что никто из  госчиновников не должен иметь «запасной аэродром» – близких родственников, живущих за границей. На это пресса отозвалась – 
будто только ждала информационного повода – немедленным списком. Вроде список этот  в «Аргументах» за сегодня. Уловил фамилии в «Обзоре прессы» по радио «Эхо Москвы». Все отличившиеся в общественной деятельности фамилии: у Александра Фетисова в Америке дочь Анастасия, в Америке родилась и, вроде, даже по-русски не говорит и не пишет, не научилась. Дочь депутата Ирины Родниной живет и не тужит в Вашингтоне. Сын знаменитого депутата, хранительницы семьи и нравственности, Николай – выпускник Оксфорда, работает в международной юридической фирме и живет в Европе. Дочь сенатора Эдуарда Росселя давно вышла за немца и живет в Германии. «Аэродромы» по всей Европе! Внук Ельцина, как известно, учился в Англии. Там же сын Анатолия Чубайса, дочь Валентина Юмашева и Петя, сын когда-то первого вице-премьера Жукова. Петя за какую-то драку там же, в Великобритании, славящейся не только своим образованием, но и справедливым судом, получил 14 месяцев тюрьмы, отбыл весь срок. Начинала учиться в Соединенном Королевстве и Любовь, дочь Хлопонина, правда, доучивалась уже в Москве.
Опытные отцы знают, где лучшее образование. Екатерина Лаврова, дочь министра иностранных дел, училась в Колумбийском университете, а старший сын уполномоченного по правам ребенка Антон обучался в Оксфорде. Самое занятное, что – по словам любимого радио, – господин Фурсенко, министр образования, так удачно впаривший нам ЕГЭ, долго и, видимо, старательно скрывал, что и его дети образование получали за границей. Сегодня его сын живет в США, когда папа работает советником у нашего президента. <...>
Дочитал Юркевича и прочел статью Аллы Латыниной. Как всегда, пишет безукоризненно, так хорошо, что теперь книжку Улицкой читать не стану. Хороша ее полемика с Майей Кучерской, которая, по моим наблюдениям, любит говорить приятное. Есть такая манера утверждения себя в литературе.
31 января, пятница. Лучше всего наблюдать публику в отеле за завтраком. Здесь, в отличие от пляжа, где народ все-таки моложе, виден основной контингент. Это люди старые, прелестные престарелые пары, прожившие вместе всю жизнь. Я так завидовал подобным союзам! И почему же судьба распорядилась иначе? Как Валя любила подобные отели и вообще Азию, поездку в которую всегда предпочитала опостылевшей Европе! Как бы я был счастлив приносить ей чай, ходить за кашей!
Каждый сюжет должен немного отлежаться. Не успели мы не то что подойти к тому стационарному месту на пляже, которое с самого начала облюбовали и куда еще до завтрака С.П. закидывает полотенца, как оказались в кругу бесконечных, но, должен  признаться, что и небезынтересных разговоров. Рядом с нами расположилась немолодая семейная пара, глава которой представляет отряд не умеющих никогда молчать мужчин, неостановимых говорунов. Это что-то среднее между Ноздревым и Хлестаковым, но еще с еврейской хамоватой нахрапистостью. Он походил на товарища моей юности, Яшу Сегала. Но Яшу более активного и более добычливого. Ну, что там Яша, бывший парторг и специалист, в перестройку седой, крепкий и разговорчивый, мотавшийся курьером туристического агентства! Вот мой новый знакомый, его, кстати, тоже  зовут  Сергей, в перестройку отправлял из Туркмении эшелоны с продуктами в довольно опустошенный Ленинград, а потом то ли возглавлял, то ли покупал заводы, строил, менял, всех знал и все знали его. Он в перестройку даже знал Путина. Путин тогда занимался в Ленсовете международными, кажется, связями, а моего знакомого судьба закинула в Германию, где правительство тогда выдирало из обращения «одноруких бандитов», игровые автоматы. И вот кто-то из тамошних деловых партнеров предложил российскому партнеру немецкие игровые автоматы. За разрешением на эту покупку мой знакомый пришел в Смольный, и не очень большой чиновник Путин очень  быстро все подписал. И вот тогда моего нового знакомого замучило сомнение. Нужно ли давать взятку не очень большому начальнику? А дальше уже с восторгом мой сопляжник начал рассказывать, как не очень большого чиновника он пытался отблагодарить. И как его с позором выкинули из кабинета.
Я, естественно, спросил, много ли он давал. 
– Две тысячи. 
Я: Не много. 
Он: Квартира в то время стоила шесть тысяч долларов.
Вот такая история. От своего нового знакомого, хорошо  осведомленного в Ленинградских делах, я узнал, что главный распоряжающийся по «Газпрому», который теперь всенародное достояние, Алексей Миллер, раньше был администратором в гостинице «Европейская». <...>
4 февраля, вторник. <...> Вечером из «интернетовских запасов» смотрел фильм – за эти вечерние просмотры М.О. Чудакова меня бы осудила – смотрел новый насквозь лживый и мещанский фильм о любви леди Ди. Будто бы она любила какого-то идеального хирурга-пакистанца. Зато так невероятно все красиво, так все жертвенно, так сладко, как ярмарочный петушок на палочке... Не боятся люди даже мертвых… Покойная Валя очень резко тогда отозвалась и о гибели Дианы и о ее связи с сыном владельца одного из лондонских универмагов... Но все же покойная. От отвращения не досмотрел. 
 6 февраля, четверг. <...> Дочитал том писем и дневников Байрона. Крупный прозаик, точный наблюдатель, смелый человек. Отчетливо сознавал свою литературную судьбу, многие письма написаны с оглядкой на будущего читателя. Можно  поговорить и о греческих его приключениях – организация отрядов сопротивления, часто за собственный счет. О них – в «Кефалонском дневнике». Почему-то здесь вспомнил Лимонова. Прочел также большую  юношескую поэму Байрона, до которой давно добирался – «Английские барды и шотландские обозреватели» – нагло и бесстрашно, перетягивая внимание публики на себя, в известной степени несправедливо, разнес всю действующую тогда литературу. Как начинал! Прием, действующий без промаха. Почти с него – сатирического обзора действующих коллег – начинается и Дон-Жуан. <...>
7 февраля, пятница. Ну, наконец-то вся страна выучила боевое слово «гомосексуализм», которым раньше владела Фима Собак, героиня Ильфа и Петрова. Борьба с пропагандой не сделала столько, сколько могла сделать  оголтелая реклама. Последнее – это разбирательство, которое затеяла Ульяновская прокуратура по поводу новой книжки Улицкой. И время выбрали подходящее, как раз перед началом Олимпиады. Наша провинция от переизбытка культуры окончательно дуреет. Отчетливо представляю себе бедных теток из библиотек и школ, которых в соответствии с московскими требованиями ежедневно инструктирует сытое начальство. <...>
Закончил, наконец, том Байрона и приступил к книжке о Гоголе. Много в предисловии слов о тайне, об особой магии и о непонятном в характере. Здесь я пока придерживаюсь точки зрения Набокова, который полагал, что за все отвечает именно слово.
Интересного материала в книге много; например, молодому Гоголю плохо давались иностранные языки. Стилистам вообще это редко дается. <...>
9 февраля, воскресенье. Прилетели в Москву вчера вечером. <...>
В пачке газет, которые Ашот вынимал из моего почтового ящика, есть и вырезка из «Коммерсанта» со статьей «На “Фабрике диссертаций” нашли хищения. Руководство МПГУ  проверит работу бывшего ректора». Содержание статьи в постере, которым статья открывается, деталей с двойной бухгалтерией и подлогами я касаться не стану. «Как стало известно “Ъ”, руководство Московского педагогического государственного  университета (МПГУ) направило в Следственный комитет материалы проверки деятельности бывшего ректора Виктора Матросова и его подчиненных – оно просит возбудить уголовное дело по факту многомиллионных хищений.  Из материалов следует, что господин Матросов и должностные лица учебного заведения для собственного обогащения учредили два коммерческих вуза, аффилированных с МПГУ. В 2013 году Виктор Матросов был уволен с поста ректора за многолетнее функционирование в вузе “фабрики диссертаций”».
Не очень-то я радуюсь чужим неприятностям, но не с лучшей стороны помню этого человека. Только сейчас я догадался, что задержка с отправкой моей диссертации в ВАК была неким сигналом – не поблагодарил, не поклонился, пошел обычным казенным и рутинным путем. От меня, возможно, ждали неких действий, а потом решили не связываться. Все мои волнения и унижения довольно подробно были описаны в Дневнике. Из мелочей помню, что сразу меня удивил торговый павильон во дворе института, персональный лифт, который был вроде бы для ректора построен, и неприступность ректорского кабинета. Вот теперь я увидел, наконец-то, и портрет этого деятеля. Видимо, в Кремле, с бокалом шампанского и свежим на шейной ленте орденом «За заслуги перед Отечеством» III степени. Импозантный мужчина c волевым лицом. 
Звонил Пронину, поговорили о возрасте, о порядках в Педуниверситете, вспомнили наших студентов. В.А. сказал, что Сережа Чередниченко опубликовал в «Вопросах Литературы» рецензию на новую книгу нашего ректора. Я тут же нашел статью в Интернете – «Б.Н. Тарасов. Феномены западной культуры Нового времени в контексте антропологических традиций Возрождения и христианской мысли. М.: Литературный институт им. М. Горького, 2011. 184 с.».
В принципе, комплиментарная рецензия на сборник статей разных лет. В этом смысле я восхищен Тарасовым, как точно и умело он все компонует, а также и тем, что пишет он о том, о чем хочет. Обязательно прочту, во всяком случае, первые главы, где критикуемая за поверхностность западная, французская культура XVII–XVIII веков. «Сначала автор воссоздает атмосферу материального “блеска”: интерьер парижских дворцов, знаменитой Голубой комнаты маркизы де Рамбуйе, царство “мягкой и вместе с  тем холодноватой элегантности” (с. 33). От констатирующего описания интерьерного блеска автор переходит к разоблачающему внутреннюю пустоту анализу “блеска” интеллектуального. Две стихии проявления салонного “блестящего ума” – переписка и изысканная беседа – характеризуются как почти наркотическая зависимость: “Все эти люди живут в состоянии разговора, как святые живут в молитве” (с. 41)». По крайней мере, уже в описании Сергея это неплохо – Сережа защищал у меня два или три года назад магистерскую диссертацию.
Замечания Чередниченко связаны в основном со стилем, хотя кое-где есть и  иные подтексты.
«Несмотря на мотивную связь между главами, остается ощущение несколько случайного их соединения. Возможно, оно возникает из-за того, что книга писалась не как единое целое, а составлена из статей, созданных в разные годы. Например, статья о Поле Валери впервые опубликована в 1978 году! А статья о Карле Ясперсе – в 1993-м, и фразы вроде “сейчас, в условиях крушения коммунистической системы” (с. 164) в 2013-м выглядят странным анахронизмом».  «Глава несколько многословна, наполнена излишними подробностями и стилистически устаревшими казенно-советскими формулировками вроде “прокрустово ложе буржуазно-индивидуалистического самосознания” (с. 107)». <...> 
И последнее, здесь уже любимые Тарасовым христианские смыслы:
«Самым свежим по времени написания является, очевидно, преди­словие ко всей книге “Ренессансная антропология и современный мир (от Возрождения к вырождению)”. Автор в нем настроен резко полемично, и его отношение к европейской современности явствует уже из подзаголовка. Внутри системы христианской антропологии это логично. Но, хотим мы того или нет, в современном мире европоцентризм уступает место многополярности и поликультурности. Впрочем, благодаря таким книгам христианская доктрина, пребывающая в глубоком кризисе, оказывается все еще “конкурентоспособной”».
10 февраля, понедельник. <...> Днем был в Институте, оговаривал с Надеждой Васильевной повестку дня на заседание кафедры. Умер муж Светланы Киселевой Сергей, я его знал, человек был хороший и хороший журналист. Потерь много – Надя Годенко тоже ходит в черном платье, неделю назад умер ее Саша. У Саши и Нади в гостях я был в Мексике. Ректор улыбается – недавно ему вручили премию Правительства. Студентам с большим опозданием выплачивают стипендию, но это по всей, кажется, России, финансовые начальники так запраздновались, что позабыли о сроках. Кажется, кого-то уже сняли. Людмила Михайловна встретила меня репликой, что в Институте денег нет. Где деньги, Зин? Вечером звонила Оксана, говорили с ней о цикле лекций мастеров на следующий год – у нас погоня за грантами. В Институте во время каникул прошли Рождественские чтения. Судя по рассказам, было много воцерковленных людей, пели. Судя по этому и по всему остальному, торим путь к премии Патриарха. Я как-то это делал по-другому, в день смерти Пушкина мы всегда проводили заупокойную службу. <...>
12 февраля, вторник. Сегодня разминочный семинар, начало семестра. Спал, как обычно перед семинаром, плохо, был не очень свеж. С вечера начал думать, с чего начать. Обычно на первом семинаре мы ничего не обсуждаем. В запасе у меня были выдержки и цитаты из книги Арто, которую я прочел в Индии. Кроме общих рассуждений решил дать еще ребятам написать этюд, что-нибудь для первого курса, вроде «Уроки  первой сессии». Утром же сел есть кашу, как вдруг по радио услышал, что в Думе поставили на обсуждение закон, чтобы дать возможность студентам бесплатно один раз в месяц посещать музеи. <...>
Начал семинар с государственных британских музеев, которые все  бесплатны, и перешел к нашим правилам – «Так нужен ли студенту музей?»
После семинара состоялось собрание кафедры – дипломы, нагрузка, прочее. Был ректор, который из-за привычки к тайнам, не предупредив меня, вдруг сказал, что нужны предложения по трем литературным событиям следующего года – юбилей Шекспира, юбилей Лермонтова и мероприятия по гранту. Я как-то не растерялся и удачно сфантазировал, что проведет по Шекспиру общеинститутский семинар Андрей Олеар из Томска, лекцию «Зарубежные писатели и Лермонтов» прочтет С.П., который сейчас пишет статьи в Лермонтовскую энциклопедии, и хорошо бы – это тоже моя идея – провести нам конференцию по «Герою нашего времени». Хорошо, но тут же наш замечательный ректор, обращаясь ко всем, опять-таки меня ни о чем заранее не спросив, просит предложения к Году литературы. И эти предложения ему нужны сегодня. Все пропускают это мимо ушей и расходятся. Все в соответствии с «вертикалью», которая может быть и хороша в царстве-государстве, но которая гроб в искусстве. Как бы сделал я: посидел с кафедрой, организовал дискуссию, то, что называлось «мозговой атакой», и получил бы результат.
Через час я позвонил Тарасову и изложил свои собственные предложения по Году литературы. «Вахта у памятника» – студенты и преподаватели читают стихи у какого-либо памятника – Есенину на Тверском бульваре или у нашей доски Мандельштаму… И вторая тема – «Знаменитые выпускники Лита» – лекции и тематические вечера о наших знаменитых выпускниках в библиотеках.
До кафедры, в возникшей паузе, хорошо поговорил с Надеждой Рейн.  Она работает в музее Маяковского. Мне так нравится, как Надя старательно опекает своего мужа. Надя говорила о заседании в Московском управлении культуры. Слов нет, я и сам все видел еще раньше. Говорили о так называемой «ночи в музее», которую мы скопировали у британцев. Мы довольно поздно вошли в сферу европейской культуры, советская власть закрепила в людях уважение к ней, к ее деятелям, к результатам, и сделала это все почти семейным достоянием, теперь это достижение культуры разрушается. <...>
Днем пришла эсэмэска от Захара Прилепина – «Сергей Николаевич!    Получил подарок за 2007 год; традиционно забросил все чтение и сел за ваши дневники. Проявил характер и не стал читать куски про себя, читаю все подряд. Уже натолкнулся на отличную мысль про Огрызко: “недоброжелательность как состояние души”. Обнимаю вас!  Попутно читаю (перечитываю) очень неспешно ваше собрание, изданное “Террой”».
12 февраля, среда. Вечером долго смотрел парное катание, потом читал, вернее, просматривал сборник Сережи Арутюнова «Нижние Котлы», а потом начал читать книжечку Владимира Савченко «Моя биография». Какая чистая, простая и даже замечательная в своей незамысловатости книга! Сколько подробностей о моем времени! Кажется, судя по дарственной надписи, с Савченко мы вместе работали сначала в «Комсомолке», а потом и на «Маяке». Для меня здесь на страницах возникают люди, которых я знал. Что касается Сергея, то он вырос в прекрасного многоуровненного поэта тяжелого современного замеса. Из него трудно вырвать отдельную цитату,  он весь в сегодняшних смыслах. Хорошо, что он не бросает, как многие, форму. Набоков не признавал поэзии, потерявшей строй и рифму. Занятную цитатку выудил я из последнего своего чтения Арто. «Довольно индивидуалистических стихов, от которых гораздо больше выигрывают те, кто их создает, чем те, кто их читает». Хорошо бы вывесить этот лозунг и у нас в Институте. <...>
Утром посмотрел газеты: кроме материала об адмирале, в «Российской» есть еще материал о высокопоставленном охотнике, вице-мэре Благовещенска, который решил побаловаться запрещенным. Газета публикует снимок этого разъевшегося чина, позирующего у туши застреленной медведицы и двух медвежат. Вид этого джентльмена ужасен – даже не верится, что он разговаривает с людьми и занимает такой пост. Газета рассказывает о мести, которую, объединившись, начальники обрушили на голову зоркого егеря. Жить становится страшно. <...>
14 февраля, четверг. <...> Вчера, когда был в Институте, Инна Гвоздева передала мне подарок от декана исторического факультета Сергея Павловича Карпова. Это книжка «Путями средневековых мореходов» – генуэзские  и венецианские торговые связи, корабли, законодательство. Утром открыл – и уже не мог отделаться, читал как в наваждении. До этого я как-то слышал лекцию Карпова по «Культуре» – тоже Венеция и невероятно интересно. Вот тебе и наше представление о Средних веках! Латы, рыцари, пирушки, но и законы, и совершеннейшая система отчетности и ответственности. В другой книге – огромном сборнике, сделанном к 60-летию ученого, встретил имя Р.М. Шукурова. Кажется, это тот парнишка, которого когда-то я наставлял и выводил в гуманитарии в Доме творчества в Гаграх. Помню и его отца, и его мать, если это, конечно, тот. Потом подумал и понял, что Р.М. это младший брат, которого тоже помню эдаким пухловатым ребенком. Старший брат – Шариф, чуть ли не под моим влиянием поступил в Университет. Когда учился, то иногда встречались, Шариф достал мне, я помню, джинсы и джинсовую куртку, которые купил у каких-то иностранцев. Стал искать в Интернете – доктор исторических наук, кандидат филологических наук, заведует кафедрой в каком-то институте РАН. Отец был академиком. Какие вензеля крутит иногда жизнь! 
15 февраля, суббота. <...> Утром дочитал книжку С. Карпова о византийском флоте – совершенно другое представление о Средних веках, об экономике, науке, организации производства. Как, в принципе, недалеко мы ушли. А уж отчетность точно потеряли. Венецианский Сенат давно сгноил бы под пломбами всех наших олигархов, которые не платят и жульничают с налогами. <...>
18 февраля, вторник. <...> Семинар пришлось проводить быстро, сделал только «разминку», разобрал часть написанных на прошлом семинаре этюдов. Дело в том, что на 11.30  было намечено выступление у нас в зале для семинаров прозы Авангарда Леонтьева с чтением Толстого и Лескова. Я был на его чтении в прошлом году в музее Толстого, ну, кроме того, что он и читает гениально, он еще и текст доносит во всей его филологической  красе. Боюсь, что студенты  не читают, а проглатывают, стараясь запомнить и донести до стола экзаменатора – дальше можно все и забыть. 
Читал Авангард Николаевич, как всегда,  превосходно, не жалея себя и не экономя. Два отрывка – из толстовского «Хаджи Мурата» и «Чертогона» Лескова. Я не знаю, кто сегодня читает лучше. Понимая, что артист живет со своего, как и писатель, труда, с гонорара, я ходил просить денег у нашей администрации, и услышал старую песню – денег нет. Пришлось закладывать в конверт 5.000 рублей из собственных. «Где деньги, Зин?» Цветы, о которых я было позабыл, обошлись в 900 р. 
После первой части, когда отгремели аплодисменты, Леонтьев сказал, обращаясь к студентам – зал был почти полон: кому надо, может выйти. За  все время моей жизни в Институте впервые, когда возник перерыв, из зала никто не вышел. Это, конечно, показатель. Утерпеть не могу и повторяю цитату из А. Арто: «Публика, принимающая ложь за истину, обладает чувством истины и всегда реагирует на нее, когда последняя являет себя». <...>
19 февраля, среда. Вчера к вечеру позвонили из Администрации президента и попросили написать экспертное заключение – выдвигают на президентскую премию знаменитого детского писателя Владислава Крапивина. Вчера в институтской библиотеке взял книжечки и утром написал страницу. Обещали заплатить.
Потом плюнул на все, что надо бы прочесть или написать, и принялся читать «для души» комментарии Набокова к «Евгению Онегину». Еще раз подумал: сколько же я лишился из-за своей непрекращающейся всю жизнь работы! Сколько оказалось непрочитанного, сколько незафиксированного!
«Сначала Пушкин написал “царей портреты”, однако “для цензуры” (царей нельзя было упоминать мимоходом) он изменил строку на “портреты дедов”. Рукописная сноска в обеих беловых копиях: “Дл[я] ценз[уры]: Портреты предков”». Какой прелестный пассаж! А наши современные прозаики крутят носом, когда им советуешь убрать матерное слово, без которого можно  прожить. Уметь надо талантливо заменять. Вторая выписка просто вдохнула в меня надежду. Может быть, действительно выживу в среде журналистской беcстилевой литературы.
«Шатобриан, вне всякого сомнения, величайший французский писатель своего времени, замечательно сказал в 1822-м: “Если у Ричардсона нет стиля (о чем не нам судить, поскольку для нас он иностранец), он не останется в памяти потомков, так как жизнеспособностью обладает только стиль” (“Замогильные записки” под редакцией Левайана, ч. I, кн. XII, гл. 2)».
Вечером вместе с Женей Широковым был у Галины Михайловны Шерговой. Встретила она нас в новом платье. Удивительная женщина с поразительной женской статью и абсолютно свежим умом. Так славно потрепались, перемалывая былое! Естественно, получили замечательный и полный обед – закуска с какой-то рыбьей икрой, потом грибной суп необыкновенного вкуса, перец фаршированный мясом и замечательный в вазочках десерт. Если кто-то подумает, что не выпили по стопке, то совершенно напрасно. Я неприлично, выпив водки, солировал. Сегодня книга, завтра книга, ах, ах, собрание сочинений! О возрасте Шерговой не пишу, смотрите в энциклопедии, для меня она всегда молода. Как на многое я стал по-другому смотреть! Конечно, время хороший лакировщик и эстет, но к какому количеству людей я был несправедлив! Недооценивал, наверное, завидовал таланту Визбора, не очень понимал необыкновенный организаторский талант Бориса Хессина, несправедлив был к Г. М. и Жене Велтистову. Хорошо вспомнили Лапина, Энвера Мамедова. Люди-легенды наших жизней. Среди разговора всплыло вдруг имя Виленкина, он был членом коллегии. Всегда был груб с подчиненными низшими, и распластывался перед начальством. К С. Г. Лапину, председателю Гостелерадио, в кабинет не входил, а вползал, глядел в рот. <...> Он вроде бы выпустил какую-то книгу, где не вполне лояльно обошелся со всеми нашими общими воспоминаниями. Постараюсь достать.
21 февраля, пятница. <...> Вечером ходил в Щукинское театральное училище – выпускается пятый курс режиссеров. Звонил Сергей Яшин – 
это его курс. Ставили и играли студенты почти никогда не шедшую на наших сценах пьесу Леонида Леонова «Усмирение Бададошкина». Я воспользовался обстоятельством и прихватил своих литинститутских студентов. Встречались на углу у театра Вахтангова.
Много бы я отдал, чтобы прочувствовать видение Леонова, когда он писал эту пьесу, потому что, уверен, Леонов видел не совсем то, что потом оказалось. Коллизии, интонации, акценты отчасти напоминают и пьесы Горького, и «Зойкину квартиру» Булгакова. Некий владелец рыбной лавки Бададошкин, женатый на молодой женщине, хочет на волнах НЭПа и  своеобразного времени стать кем-то. Появляется, как и в наше время, некий «представитель администрации», который за деньги готов назначить Бадалошкина и его знакомых нэпманов кем они хотят, хоть архимандритами. Это и НЭП, и наше время. Удивительно, как в старом зеркале отразились наши дни! Сергей сделал, поставил все с жутковатым размахом и, как всегда, великолепно, но внес в эти повторы времени и аллюзии какой-то элемент мистицизма. Очень все современно и очень по-театральному – политику вобрал в себя театр. Блестяще работают как актеры будущие режиссеры, но, впрочем, среди них много профессиональных, играющих по московским театрам актеров. Я бы выделил троих – Дениса Малютина, актера, удивительным образом похожего на Захара Прилепина, написавшего недавно монографию о Леонове, Максима Копылова и великолепную Татьяну Парамонову. Сергей с удивительной эротичностью и тактом сделал сексуальные сцены.
22  февраля, суббота. <...> Завтра надо ехать на телевидение, дать интервью для какого-то странного фильма о  депрессии. Чего-то подчитываю, говорил с Анатолием Королевым. В последней «Литературке» пропустил по слепоте большой материал о некоторых принципах творчества и жизни Татьяны Толстой. Вчера об этой большой статье Александра Запесоцкого, профессора из Санкт-Петербурга и  члена-корреспондента  Российской академии наук, мне рассказали мои студенты. Мимо пройти не могу, но выписываю только тезисы и только один, но яркий пассаж. Профессор, проводивший определенные исследования, формулировал все это в виде рецептов. В газете все эти рецепты развернуты. Но важны авторские принципы!
«Рецепт № 1. Человеколюбие, гуманизм, уважение к личности должны быть выброшены на свалку  истории. На свет божий вышел новый тип литератора: писатель-людоед.
Рецепт №. Любовь к народу – глупый пережиток.
Рецепт № 3. Встать на сторону зла, поскольку застрять на стороне добра вредно для прочного, долговременного успеха.
Рецепт № 4.  Грамотно позиционировать себя в массовом сознании. Быть писателем в традиционном (устаревшем) смысле слова не обязательно, важно им прослыть».
Ну, а дальше я не утерпел и вот он, обещанный фрагмент:
«Для выгодного позиционирования следует сколько нужно о себе лгать и не опасаться быть выведенной на чистую воду. Это в прежние времена широким слоям читателей было известно, что Татьяна Толстая к Льву Толстому никакого отношения не имеет. И что графское ее происхождение весьма сомнительно, поскольку знаменитый дедушка Алексей Толстой считался, мягко говоря, ребенком “нагулянным”. Дедушка Татьяны Никитичны в свое время подрядился изображать представителя русской аристократии при Сталине, за что получил прозвище Красный граф и осуждение русской интеллигенции – от  находившегося в эмиграции Ивана Бунина до жившего в Советском Союзе Георгия Свиридова.
    Об этой истории и говорить было бы неприлично, если бы внучка одиозного “графа” не продолжила фамильное плутовство. Теперь ее тексты предлагаются массам ни много ни мало от имени всего рода Толстых. Достаточно познакомиться с интервью Татьяны Никитичны в гламурном журнале “Медведь”: ей “все Толстые – родня”, “Толстые существуют где-то с XIV века”, “мой предок… был родственником Петра Первого”, “Лев Толстой мне был кем-то типа семиюродного дедушки”. Журналист вопрошает: “А чувствуешь ли ты, что у вас крепкая порода, что вы графья, что у вас высокие энергии, что вы аристократы?” И писательница чеканит: “Конечно. Эту песню не задушишь, не убьешь”. К тому же поясняет, что Лев Толстой по сравнению с ней был более захудалым графом: “Лев – он боковой…”
Рецепт № 5. Легок в изложении, но трудно реализуем: работа с аудиторией должна дополняться регулярными программами на каком-либо из ведущих телеканалов страны.
Рецепт № 6. Писателю необходимо овладеть специальными технологиями работы с Интернет-аудиторией. Следует учитывать, что у нее в большинстве вместо целостной картины мира –  клиповое мышление».
23 февраля, воскресенье. <...> Ездил на телевидение – кто и какой канал, не поинтересовался, – снимали этот самый фильм о депрессии. Наговорил час, в лучшем случае выберут три минуты. То, что из меня по концепции фильма жали: Россия самая депрессивная в мире страна, русская литература самая депрессивная. <...>
Вечером показали блестящую церемонию закрытия Олимпиады. К этому времени Россия еще взяла две золотые медали и вышла на первое место. Правда, из 13 золотых медалей пять принесли два зарубежных спортсмена, натурализовавшихся в России. Но раздражение против Олимпиады, против огромных трат постепенно уходит. Мы, правда, уже не страна физкультуры, но хотя бы страна элитного спорта. Во время закрытия, видимо, фантастически дорогого, показали все то же – 
культуру, с которой Россия вошла в мировое сознание. На стадионе промелькнули и Маяковский, и Бродский, и Достоевский, и Солженицын, протанцевал даже, ему простили нетрадиционную ориентацию, Сергей Дягилев. Среди объявленных звезд балета Большого театра я услышал фамилию Родькина. 
Путин сидел на трибунах с очень непростым и сосредоточенным лицом. Ему теперь  не позавидуешь. Думает ли Путин в это время, как я, о  Крыме, который просится в Россию и, кажется, не хочет говорить только по-украински? 
25 февраля, вторник. Утром не завелась машина, потому что неделю не ездил. Я уже был во дворе с тяжелым рюкзаком и с книгами для Людмилы Семиной из «Комсомолки». Позвонил соседу Анатолию Жугану, не поедет ли он в город, очень часто Анатолий подвозил меня до работы. Анатолий никуда, видимо, не собирался, но сказал, что выходит и меня отвезет. Через пять минут он вышел в спортивных штанах – явно никуда не собирается, – сел в свой «мерседес» и отвез меня в Институт. О чем-то я с Анатолием болтал, но все время думал, что в аналогичном случае так поступить бы не смог. Вот это характер! Что же на самом деле: уважение к  старости,  возрасту, доброе сердце, что? Как мы отвыкли от чего-то подобного!
На семинаре разбирали большой рассказ Володи Артемьева. Народ, возможно, искренне, а возможно, что и ревнуя Володю как удачливого газетного журналиста, нападал на него больше, чем он заслуживает. Он все-таки хорошо наблюдает и очень неплохой повествователь. Его недостаток – это определенный стереотип видения: хотел бы как все, а не как я, одинокий странник. Володю очень ругала Маша Поливанова и, пожалуй, Миша Тяжев. Значительно лучше к нему относились из «старослужащих» Дима Жуков и Женя Былина. Женя невероятно вырос как критик, его анализ всегда точен и глубок. Он  часто видит то, чего не вижу и я.
27 февраля, четверг. <...> Перед Ученым советом встретил Женю Сидорова, который сейчас находится на лечении в Барвихе, он рассказывает, что вся столовая в санатории заполнена какими-то людьми, в них признают людей Януковича. Еще накануне эту весть принесла ему Вера, он не поверил. Женская почта  она самая верная.
Ученый совет прошел, как обычно, при солирующем начальстве и «молчании народа». Во время обсуждения плана изданий на следующий год я задал два неудобных вопроса: что мы делаем с теми огромными запасами напечатанного, что нынче хранится в институтских подвалах, и почему уже больше года не работает наша книжная лавка. Интересно, что Курышев, который сейчас проректорствует, говорил почти то же самое, что и я. В частности, что лавку надо бы хоть как-то легализовать. В мое время, чтобы легализовать столовую и Альберта, он как директор студенческой столовой получал какие-то очень маленькие деньги. Но главное, ради чего мы собрались, – просить Министерство образования разрешить ректору баллотироваться на новый срок. Довольно решительно ректор об этом  Ученый совет попросил, и безмолвно, без споров или хвалы, Ученый совет проголосовал.
После я встретился в нашем кафе с Андреем Олеаром. Андрей едет в довольно большое западное турне. Хорошо говорили о переводах Шекспира именно после Бродского. Андрей замечательно говорил о плотности текстов Бродского и мобильности английского языка к подобному  уплотнению. Мне это интересно. 
1 марта,  суббота. <...> Вечером опять позвонил с Украины Игорь. Ему кажется, что у меня точка зрения нашего телевидения. Опять говорил о прогнившей до корней  власти. Ну, уж об украинской власти я знаю значительно больше, чем о своей. В передаче Максимовской показали парадное логово, купленное за 3 миллиона долларов Януковичем. Туда теперь ходят киевляне, чтобы побачить, как люди жили. Этот сюжет очень неглупая Марианна назвала «Концом викторианской эпохи». Огромная, обнесенная оградой – вид с самолета – усадьба, мещанское представление о роскоши, коллекция  автомобилей. Самое главное – тлеющий в огне компромат – счета и «дарители». Помню еврейский анекдот: «Мойша, что бы ты делал, если бы был царем?» – «Я  бы еще и немножко шил». <...>
2 марта, воскресенье. Самое неожиданное началось вчера, когда на экране появилась хорошо причесанная и прекрасно одетая Валентина Матвиенко и начала говорить о перевороте на Украине. Аргументация даже вызывала сочувствие. Но вдруг возникло привычное словосочетание «ограниченный контингент» войск – и тут сердце у меня екнуло. Единственное, что утешает, это понимание, что все это лишь пока слова и фигуры дипломатической игры. Но игра идет с двух сторон, и у этих сторон разные интересы. У нас все-таки ощущение неоправданной и бесчестной передачи Украине выстраданного именно Россией Крыма. Бумажная в то время передача обернулась личностными потерями каждого русского. К игре: американские корабли, которые появились в Черном море во время  сочинской Олимпиады, чтобы в случае террористической тревоги забрать американских спортсменов, так там и остались. <...> 
Днем звонил Шахиджаняну, которому я несколько месяцев назад отдал для его сайта «Валентину». Удивительно честный парень, сразу сказал, что продолжают давать книгу небольшими кусочками на сайте,  подписалось на этот медленный просмотр около ста человек и около тоже ста купили весь текст. Я что-то помычал, довольно жалко заговорил о своих тратах, и Саша сразу же мне сказал, что готов купить у меня право выставить в Интернет все мои дневники. Была даже названа сумма. <...>
С Украины два раза звонил Игорь Лавров, он из безусловных сторонников майдана. Рассказал, что ездил два раза на майдан в Киев и внес 200 гривен в казну этого базара в центре города. Сдавали деньги они за то, чтобы ушел Янукович, и это они получили, но получили и еще: вместо одной банды приходит другая, но такая же. Игорь никаких моих аргументов по Крыму, по истории, по положению этой русской колонии Украины не слышит. Вечером дописал Денису Дроздову, моему выпускнику,  предисловие к его книге «Большая Ордынка».
3 марта, понедельник. Утром сразу бросаюсь к радио – слушать новости. Путин переговорил с Обамой и Меркель. По телевидению все время показывают военные интервенции США за последнее время, совершенные без санкций ООН. Здесь и Ирак, и Югославия, и Ливия. Им, значит, можно, а нам… <...> Наш представитель в ООН Чуркин на Совете Безопасности предъявил письмо Януковича Путину с просьбой ввести войска. Я восхищаюсь нашими неповоротливыми толстыми мужиками, так талантливо сумевшими все предусмотреть, вывозя Януковича из Крыма. <...>
Утром дописал свою статью, связанную с будущим юбилеем Левы Скворцова. Наверное, ее придется впечатывать в Дневник. Вечером читал старые этюды студентов и перечитывал большой материал Алексея Слеты к следующему семинару. 

О ПОЛЬЗЕ КАЧЕСТВЕННОЙ РАБОТЫ

Рассказ писателя о своем товарище это почти всегда рассказ и о самом себе – 
издержки жанра. Вот и начну с того, что с Львом Ивановичем Скворцовым, знаменитым лексикографом и филологом, я дружу свыше пятидесяти лет. Еще никто не знал, что я стану писателем, потому что в моем «портфеле» лежала лишь одна маленькая повесть, а Лев Иванович уже был молодым ученым, почти кандидатом наук. Так уж случилось, что сначала Лев Иванович отнес эту мою повесть К.И. Чуковскому, а потом и журнал «Новый мир» послал ее на внутреннюю рецензию маститому писателю. Ответил Корней Иванович мне лично и сегодня это письмо хранится в особом фонде Библиотеки имени В.И. Ленина.
Слово «друг» я не могу заменить на какой-нибудь близкий синоним.  Не приятельствую, не товариществую – дружу. В принципе, я не дружу с неталантливыми людьми – это моя установка. С талантливым человеком можно все называть своими именами и не придется жалеть, когда надо будет о своем друге высказаться. Друг все поймет.
За Леву я часто переживаю, за его неумение нести себя, за русскую безалаберность и нежелание добиться справедливости в оценке собственного труда.  Переживаю, что у него нет крупного государственного ордена, что нет Государственной премии, что когда по «Эху Москвы» плохая романистка и тенденциозный журналист всех учит «говорить по-русски», она никогда не ссылается на знаменитого ученика академика Виктора Виноградова и легендарного Сергея Ожегова. В этих обидах за друга меня успокаивает мысль, что действительно существует некий  подлинный счет. Впрочем, счет этот, пожалуй, и состоялся. Я отнесся к этому, как к знаку свыше, как к посланию справедливости. В 2011 году вышел солидный и тяжелый, как кирпич, том с вполне научным, даже скучноватым названием «Русские лексикографы XVIII–ХХ веков». На первой странице список этих счастливцев, их 31 человек. Счастливцев,  потому что как филолог я знаю, что в литературе нет ничего более долговечного и репутационно стабильного, чем имя на обложке словаря.   Вот они, бессмертные, как говорили французы о своих академиках. Мы-то ведь помним, что Французская академия началась с создания словаря французского языка. 
Дашкова Екатерина, Шишков Александр, Востоков Александр, Даль Владимир, Срезневский Измаил, Грот Яков, Березин Илья, Шахматов Алексей, Ушаков Дмитрий, Фасмер Макс,  Виноградов Виктор, Черных Павел, Евгеньева Анастасия, Ожегов Сергей, Бабкин Александр, Филин Федот, Сорокин Юрий, Толстой Никита, Абаев Василий, Шведова Наталия, Кутина Лидия, Шанский Николай, Трубачев Олег, Тихонов Александр, Сороколетов Фёдор, Богатова Галина,  Денисов Петр, Скворцов Лев  (позволю себе выделить героя этой статьи), Караулов Юрий, Лопатин  Владимир, Скляревская Галина, Морковкин Валерий. Какие имена, какие достижения этих людей разворачиваются в памяти! 
Познакомил меня с Левой наш третий друг, великолепный журналист  Юрий Апенченко. Оба они, Юра и Лева, когда-то учились в одной школе в городе Суздале. Место учебы часто говорит и о на всю жизнь обретенных пристрастиях. Кстати, именно в Суздале Лева и родился. Русская языковая стихия, впитанная с детства, если не с рождения, повернула к профессии, ставшей смыслом жизни. Ах, это провидческое «как наше слово отзовется»!
В дружбе надо уметь радоваться достижениям друзей. Я был на обеих защитах Левы – и кандидатской, и докторской, а Лева был на «смотринах», когда, получив мою первую повесть, из редакции журнала ко мне «в гости», чтобы удостовериться, что именно этот автор, не числящийся ни в каких писательских списках, что-то толковое написал, приезжала целая делегация. Потом мы все трое встретились в Литературном институте: Юра вел семинар публицистики, а Леве, уже ставшему Львом Ивановичем, институт, долгое время перед этим бывший «ведомственным» вузом, обязан началом своего академического учебного порядка – доктор филологических наук отвечал за  учебный процесс.
Жизнь интересна, но и трудна, если вся она посвящена родному и любимому делу. Леве уже восемьдесят, он на два года старше меня, но я до сих пор часто звоню ему по телефону, чтобы получить нужный, а иногда и просто жизненно необходимый совет. Раньше я звонил ему каждый день и читал очередную, только что написанную, страничку из нового романа. Все мои книги аккуратно хранятся на Левиных книжных полках, и часто я могу взять у него то, что уже потерял или раздарил я сам. Словари, составленные или подготовленные к печати Львом Ивановичем, занимают полку и на моих стеллажах. Словарей много, сейчас я жду новый, который Лев Иванович создает уже несколько лет, сравнивая, выписывая, уточняя. Это какая-то новая огромная работа. Время идет, язык меняется, расширяется, угасает или разгорается новым пламенем. Это все необходимо понять, зафиксировать, определить научные тенденции. Словарь этот будет называться «Толково-объяснительный». Новый жанр? Но я хорошо помню другой, который Лев Иванович подарил мне несколько лет назад – «Лев Скворцов. Большой толковый словарь правильной русской речи». На первой странице была дарственная надпись. Я ее ценю.
«Сергею Николаевичу  Есину – другу от автора.
Дорогой Сережа! Я уже говорил, а теперь и напишу: 80 % этой книги – твоя заслуга (что делал мне поблажки для работы). Спасибо тебе. И еще: 

Я думаю, сказать не будет лишним,
Дополнив стих Высоцкого своим:
Не стыдно нам предстать перед Всевышним,
Нам есть, чем отчитаться перед Ним.

Верь в это. Твой Л. Скворцов. Март 2006»

Отчитаться действительно есть чем: маловато, правда, премий, но много большой качественной работы, которая наверняка не пропадет во времени.

Совсем отстал от жизни – уже не слежу за ворующими олигархами.  Посадили еще одного – Глеба Фетисова, доктора экономических наук, профессора, членкора РАН. Обвиняют в мошенничестве: он владел «Моим банком», потом продал; по слухам, клиентом банка был Никита Михалков.
4 марта, вторник. Три часа вел семинар – коллегам, кажется, это не нравится. Читали материал Алексея Слеты – то ли очерк, то ли большой рассказ о мальчишках в военном городке в Прибалтике; время советское.  Помню фрагменты рассказа еще с лета, с приемной комиссии. Кое-что не в порядке с текстом, с языком. Об Украине утром ни слова, хотя, наверное, студенты от меня ожидали. Илья даже спросил: «Сергей Николаевич, а мы об Украине этюда писать не будем?» Семинар прошел хорошо и полно, пришел даже мой рыжий Глеб Пономарев – сидел и на планшете весь семинар читал Захара Прилепина.
Сегодня на свой семинар Олеся Александровна пригласила нового священника. Две недели назад уже был один, отец Михаил Ардов, служащий теперь, кажется, в Англии. Новый гость – протоиерей Артемий Владимиров, сравнительно молодой, картинный, вежливый и сладкоречивый батюшка. Меня с ним познакомили еще до встречи. Пришел со свитой покоренных им молодых и моложавых женщин. Батюшка выпускник, как и я, филфака МГУ, его тянет самовыражаться в художественной форме. Подарил мне три книги, буду читать. На выступление кроме студентов собрались все наши официально православные –  
Олеся Александровна, Маша Жданова, Владимир Малягин, Александр Ужанков. Как новый материал выступление отца Артемия интересно, но не глубоко. Роскошная борода, роскошная ряса, румяное свежее лицо. Говорил и о нисхождении духа – похоже на то озарение, которое я бы, применительно к творчеству, назвал моментами вдохновения. Симптомы близки. В конце встречи я задал довольно каверзный вопрос в плане собственного покаяния.
Институтская охрана на вопрос, почему грязно во дворе, рассказала мне новость о киргизах, которые уже лет восемь или десять живут и кашеварят у нас в подвале, дворники, мать убирает аудитории. Я всегда ждал здесь беды: или сожгут находящуюся над подвалом библиотеку, или нагрянет полиция и начнет штрафовать. Беда пришла с другой стороны. У одной из студенток пропал планшет – наверное, оставила в парте. Заявили в полицию, те довольно быстро установили через спутниковую связь, у кого он находится. Быстро выяснилось, что планшет нашла уборщица-киргизка и продала. Чтобы замять дело, страдальцев-киргизов быстро перевели в общежитие. Когда Сергей Лыгарев пошел их регистрировать, выяснилось, что или въехали киргизы, или зарегистрированы по фальшивым документам, и значит, все эти годы работали вне государственной квоты. Киргизам немедленно купили билеты (за свои или институтские деньги, не знаю) и выслали на родину. Если Лыгарев не замнет, то нам грозит штраф по 800 тысяч за человека – закон. Обидно, что я так и предполагал еще раньше. Меня удивила здесь позиция Игоря Курышева – он-то мог догадаться. Если бы не система тайны и «не лезь, не твое дело», даже я бы подсказал. О нашем доблестном завхозе я и не говорю.
Вторая новость: после Ученого совета экстренно ушли четыре письма о продлении срока ректору Тарасову – Ливанову, Мединскому, Фурсенко и Владимиру Толстому. Подписывала их М.В. Иванова, потом стал известен тезис: дескать, идет строительство, коней на переправе не меняют.
Еще в машине, по дороге домой, услышал интервью Путина: как я и предполагал, никакого ввода войск пока не будет, все это ловкий дипломатический нажим. Запад отвечает на это прилетом госсекретаря в Киев. Одесса и Донбасс собираются примкнуть к Республике Крым. В Харькове ловкий мэр, еврей Геннадий Кернес, уже снова переметнулся на другую сторону. После того, как мои ранние предположения подтвердились, заглянул в Интернет – у голубчика несколько судимостей. Ах, наивные харьковчане!..
Вечером еще по каналу «Дискавери» видел фильм, который долго ждал, про императриц Рима. Наконец–то разобрался с чередой и родословной первых римских императоров. Потом по «Культуре» смотрел «Линию жизни» с актрисой Лужиной. Какая умница! Вспомнил, что Валя с ней дружила. Ах, Валя, Валя, бросила ты меня…
Ночью стал читать последнюю книгу Лаврентьева. О стихах не говорю, но какая прекрасная и чистая литературоведческая публицистика!  Прочел очерки о Маяковском, Пушкине, Введенском и Брюсове.  
5 марта, среда. <...> Вечером заходил «мой связной с жизнью современной молодежи» Игорь – принес два фильма. Один новейший – английский или американский, про «Пусси Райот», второй – старый, Стенли Кубрика,  «Заводной апельсин». «Апельсин» я смотрел очень давно, еще с Валей, и, конечно, мало что вынес, смотрел просто как историю, а теперь видны, хотя и  чуть обветшавшие, подтексты. Жестокость, низкая духовность, и, тем не менее, расчетливость молодежи – очень талантливо предвидено. Сейчас это стало общим местом. 
 В фильме о «Пусси Райот» я старательно искал элементы искусства в том, что они делали. В музее, во время «знаменательного» полового акта, у мальчиков принародно член не стоял – имитация и только стремление приобрести какую-нибудь временную известность, то же самое и в песнях красоток, – если не могу стать Мадонной, то хоть около нее потрусь. Смелые, рискованные? Да. В фильме так профессиональными камерами  было проработано прошлое девочек, что понимаешь – «заклание» было задумано. Игорь, глядя на мужа одной из девочек, сказал: почему-то все оппозиционеры очень хорошо изъясняются по-английски, и почему-то они все хотят, чтобы у нас все было, как в Америке. 
Потом долго говорили о Высоцком, о привязанности к нему народа. Я думаю, хотя понимаю, что криминализация страны началась не без помощи этого романтика, Высоцкий любил этот народ и ему близок был наш образ жизни. 
6 марта, четверг. «Эхо Москвы» очень своеобразно комментирует ситуацию в Крыму. Как будто он никогда не был нашим, русским. А ведь уйдя из-под России, Крым потерял благодать. Я этого забыть не могу, потому что люблю Крым русскою, отеческой любовью. <...>
В три часа Александр Евсеевич Рекемчук устраивает презентацию своего альманаха «5Х5» в кафе «Форте». Это, конечно, событие немаловажное. Деньги дает его выпускник, и это для нашего времени очень много, продолжать литературный журнал четыре года. Ректора не было, но был Стояновский, я вошел в тот момент, когда Михаил Юрьевич как раз говорил о значении альманаха как институтского журнала. Придется, подумал я, отвечать. Гордые авторы читали стихи, выступили Г. Седых и Г. Красников. У Рекемчука упоение – это понятно! – своими учениками, их фабульным современным письмом. Много было говорено о «дружбе» с «Мосфильмом». Как я и предполагал, ничего, кажется, из этого не получилось.  Я повторил прошлогодний тезис Сидорова – в альманахе проза только учеников Рекемчука; долго говорил о конкуренции в литературе и необходимости внимательно следить за ее развитием, она все время меняется. Говорил, приводя примеры из Набокова, о стихах.
Вечером хотел пойти на «Трудно быть богом» в кинотеатр у Курского вокзала, но показывали в маленьком зале, билетов не было. Критика на фильм сложная; если есть успех, то он клубный. 
7 марта, пятница. Два дня назад позвонил Алексей Ощепков, профессор из Педуниверситета, – умер Володя, Владимир Андреевич Луков. Он был у меня научным консультантом на докторской защите. Много моложе  меня, светлая голова и замечательной доброты человек. С раннего утра стал готовиться к поездке во Второй крематорий, это очень далеко, на другом конце Москвы, Николо-Архангельское кладбище. Цветы купил, целую охапку белых роз, у нас на улице Строителей, – 
там, в цветочном магазине, в связи с надвигающимся Женским днем, столпотворение. Ехал на метро и автобусе около двух часов, приехал чуть раньше, да и сами похороны задерживались. Давно я не видел, чтобы на похороны профессора собиралось такое количество людей и было так много цветов. Лица смутно знакомые, я плохо в памяти удерживаю лица и фамилии, все у меня персонажи. Поговорил с Мариной Ивановной Николой, с Александром Петровичем Бондаревым, видел ректора Ильинского и Владислава Пронина. Приехал из Архангельского чуть ли не в пять часов, как сказал мне встреченный у подъезда сосед, с «серым лицом». Действительно, устал так, что, хотя в метро все время сидел, читать не мог. Ничего не читал, а сразу лег. С.П. переслал мне по Интернету недавний фильм «Вий», как теперь сразу сказали бы, с Данилой Козловским, знаменитым молодым актером Додина. Раньше непременно вспомнили бы еще и Гоголя. От Гоголя это невероятно далеко, очень напоминает последнюю голливудскую фантастику. Чужих мотивов хоть отбавляй. <...>
8 марта, суббота. Утром поздравил двух мною любимых и уважаемых женщин – Лену Эрикссен и Лену Богородицкую – с этим непонятным  праздником. Первая Лена, видимо, вслед за мужем, который у нее норвежец, все-таки с радостью заговорила о возможном воссоединении с Крымом – вот тебе и европейское мнение, а Лена вторая, которая в сердце у  меня вместе с Леной Ивановой все-таки первая, привела пример присоединения части Кипра в 1978 к Турции. В то время на Кипре жило 43 % турок. Так вот, высадившиеся турецкие войска очень быстро захватили 43 процента Кипра и – остановились. Я восторгаюсь русскими  дипломатами – вот она школа Горчакова и Шафирова! – а Лена Богородицкая справедливо полагает, что не хватает мощного гуманитарного обоснования, т. е. не  «западных» песен наших скверных исполнителей, а расширенных комментариев ученых-историков.
Чувствую весь день себя плохо, но, возможно, я вчера забыл «дохнуть» своего противоастматического порошка. По радио «Эхо Москвы» умница Венедиктов разговаривал с исполняющим обязанности министра иностранных дел Украины Андреем Дещицей. Ощущение, что Венедиктов бил по кастрюле. Заглянул в Интернет: 49 лет, закончил Львовский и один из канадских университетов. Почти уверен, что это сынок кого-нибудь из партийных украинских функционеров.
Днем лежал, маясь, на диване, и снял со находящейся рядом книжной полки какую-то книжонку в красной глянцевой обложке. «Письма в “Комсомольскую правду”. 60-е годы ХХ века». Фантастический по трагичности материал о жизни советских людей, пинаемых властью и чиновниками. По каждому письму советскую власть можно было бы «закрыть». Тираж 500 экземпляров. И, наверное, не распродан. Посмотрел – 
в публикации принимала участие моя знакомая Людмила Семина. 
9 марта , воскресенье. <...> Вечером ездил на Страстной бульвар – в театральном обществе  ежегодная церемония «Гвоздь сезона». Устраивают 
все довольно пышно, съезд к восьми часам, в фойе море шампанского, правда, сладкого, оно дешевле. Звал и организовывал билеты Саша Колесников, но мы пришли пораньше, встретили замечательно доброго человека Таню Никитину, мы с ней работали в жюри Премии Москвы, и она отдала мне билеты Костолевского, которой звонил и сказал, что прийти не сможет. Ряд шестой, лучше и виднее, чем в прошлом году. Вели прелестные и молодые Константин Богомолов, уже прославившийся, и актер из театра имени Вахтангова Сергей Епишев. Все было, конечно, чудно, если закрыть глаза на некоторую русофобию, пронизывающую текст. Зал далеко не весь, но подхихикивал; ощущение молодой, веселой клаки. Прошлись по министру Мединскому, зацепили – болит, свербит, – Татьяну Васильевну. Ну, что с них возьмешь, они еще мало что видели, а такая страсть сделать карьеру… Кроме «Евгения Онегина» в постановке Туманиса, что, конечно, лучший спектакль сезона, были еще спектакль театра Образцова – куклы, «Граф Орлов» театра оперетты – это, конечно, пробил Саша, и, говорят,  замечательный спектакль Бутусова «Добрый человек из Сезуана» в театре Пушкина. Здесь вышла молодая звезда театра Александра Урсуляк. Надо смотреть. <...>
10 марта, понедельник. Много раз в день подхожу к телевизору – в Сочи  идет Параолимпиада, наши побеждают: лыжи, биатлон, хоккей. Путин сказал, что через несколько минут после наблюдения за борьбой спортсменов он забывает об их болезнях. Я все время думаю: за что? Почему к этим людям так несправедлива судьба; может быть, они несут свой крест за нас? Камера часто показывает этих людей выше пояса. Какая цветущая красота и молодость. Потом общий план – и я смотреть без боли не могу. И мы еще имеем право быть недовольными этим миром?
11 марта, вторник. Сумел все-таки проснуться в семь, по обыкновению, особенно не выбирая, почитал с книжной полки возле кровати. Под руку попался последний сборничек стихотворений Андрея Василевского «Трофейное оружие». Стихи его ругали все, включая Максима, мнение которого для меня ценно. Поэтически здесь, может быть, и не все цельно, свободную форму я не ценю, но очень наблюдательный и умный человек.
На кафедре среди преподавателей читается и обсуждается стихо­творение Бродского «На независимость Украины (1994)». По гнусным соображениям политкорректности, оно не вошло в собрание, а печатается в отдельном, как сказала Олеся Александровна, томе. Провидчески Бродский не только все понял еще в 1994-м, но и сформулировал. В первые три законченные фразы стихотворения.

Дорогой Карл ХII, сражение под Полтавой,
слава Богу,  проиграно.  Как говорил картавый, 
«время покажет Кузькину мать», вкус руины,
кости посмертной радости с привкусом Украины.
То не зелено-квитный, траченный изотопом, –
жовто-блокитный реет над Конотопом,
скроенный из холста, знать припасла Канада.
Даром что без креста,  но хохлам не надо.

Дальше, ирония и иносказания переходят в открытый текст неприязни. Видимо, накипело. Но возникло и историческое предвидение.
Скажем им, звонкой матерью паузы медля строго:
Скатертью вам, хохлы, и рушником дорога!
Ступайте от нас в жупане, не говоря  – в мундире,
по адресу  на три буквы, на все четыре
стороны. Пусть теперь в мазанке хором гансы
с ляхами ставят вас на четыре кости, поганцы.

Финал стихотворения неуступчиво трагический и  даже жуткий:

С Богом, орлы, казаки, гетманы, вертухаи!
Только когда придет и вам помирать, бугаи,
будете вы хрипеть, царапая край матраса, 
строчки из Александра, а не брехню Тараса.

Семинар прошел хорошо; сумел, вернее, успел, опросить всех. <...>
Днем ходил в Медицинский центр, чтобы получить за 1650 рублей справку, которую требует новый закон. Естественно, никто меня не смотрел – это еще одна лазейка, теперь уже для медицинского бизнеса. <...>
12 марта, среда. Утро начал с чтения романа Глеба Шулякова.  Интересно, в аннотации написано, что автор работал телеведущим. С этого и начат роман – корреспондент снимает передачу где-то на Севере. Репортажная часть любого современного романа наиболее любопытная, но романистам недостает глубины, потому что чувства мелки и обыденны. Посмотрим…
В кинотеатре «Горизонт» фильм Юрия Германа «Трудно быть богом» начинается в 13.50. Для страховки прихватил Игоря, который разбирается как актер в кино и с которым всегда можно будет поделиться впечатлением.  Билеты – я приехал за двадцать минут до начала –  
продавались свободно, я просто был самым первым, и чрезвычайно дешево – 250 рублей, чуть меньше килограмма среднего мяса. Я приготовился к замечательному интеллектуальному зрелищу, подумал, что зал все-таки будет полон – рядом Педагогический университет и к двум часам у многих студентов заканчиваются занятия. Но я ошибся и в интеллектуальном зрелище и в его массовости. В зале было семь человек, правда, все дотерпели до конца этой трехчасовой ленты; двое ребят взяли себе в помощь по большому картонному ведру попкорна.
О том, что будет смотреть сложно, я догадывался и раньше, но что скучно, особенно, когда действие как бы перенесено в Средние века, не предполагал. С удивлением, когда закончился фильм, обнаружил, что там, кроме главного персонажа, монарха и деспота, которого почему-то с интонациями покойного Янковского играет великолепный Ярмольник, в титрах еще перечень действующих лиц. Все эти действующие лица, может быть, кроме еще выделявшегося «Барона», сливались в одну «средневековую массу» показанного в массе дерьма, в дожде, в слякоти, в растекающейся глине. Не знаю, какова повесть Стругацких – в силу патологической любви к ним интеллигенции, эту повесть я никогда не читал, но думаю, что она все-таки значительно лучше 
моделирована, чем фильм. Скорее чутьем, нежели представленными смыслами, я понял, что это произведение кино о тоталитаризме, о народе, который за жизнь и ее награды готов принять говно – тут вспомнил еще и «Голубое сало» В. Сорокина – и в этом говне быть счастливым и в нем умереть. Минут за сорок до окончания фильма Игорь, как и я, все время ожидая сокровенных смыслов, заснул; я весь фильм утешался раздумьями, как трудно было это все снять, как  замечательно придумана декорация, а, главное, из какого музея взята та или иная кольчуга или латы, откуда привезены мечи и где прежде я уже видел эти щиты. Вспомнил тут оружейную кладовую Эрмитажа, в которой мне вместе с ныне покойным Валерием Юдиным удалось побывать, вспомнил и прекрасную коллекцию средневекового оружия в королевском дворце в Мадриде и в галерее Уоллеса в Лондоне. Герман, как сын знаменитого и привечаемого советской властью писателя, всю жизнь в своих фильмах старался показать ужасы тоталитаризма, во время которого он сумел получить элитное образование; фильмы его были суровы и ужасны, зло  было возведено в Абсолют, и эта однобокость видения подмяла под собой художника, утопила в потоке дерьма. Отчетливо представляю награды, которыми воздадут художнику за 15 лет работы над фильмом. Еще раз порадовался за наших олигархов, спонсировавших картину – Прохорова и Кудрина; у одного, видимо, были свои, у другого и свои, и казенные деньги. <...>
13 марта, четверг. Сегодня до Дома журналиста – там коллегия по жалобам на прессу – меня подвозил Анатолий Жуган. Наш утренний разговор касался времени. С годами оно, как и наши умственные способности и физиология, усыхает. Мне надо два часа, чтобы собраться и выехать на работу. Анатолий говорил, что утром за то время, пока он теперь собирается, раньше успевал погулять с собакой, побегать и сделать зарядку.
На коллегии обсуждался репортаж корреспондентки «НТВ» Черновой, сделанный в Венгрии – проблема сохранения памятников на могилах советских солдат. Народа собралось немного. Прочли, как всегда, заключение экспертов, посмотрели сам трехминутный репортаж, выслушали «жалобщиков» – их двое: русскоговорящий писатель, живущий в Венгрии и говорящий от имени общества русскоговорящих писателей в Венгрии, и первый секретарь нашего в Венгрии посольства. Еще когда смотрели материал, я понял, что репортаж хороший, тщательно и профессионально сделанный. Плохим можно назвать общее положение и с русскими памятниками и с тем, как мы, то есть несколько посольских, с ними работают. Из репортажа ясно, что деньги Россия дает небольшие.
Что касается ответа на жалобу, то комиссия не нашла в репортаже никаких нарушений журналистской этики. А у меня сложилось мнение,  все это только мое мнение, что очень немолодой работник посольства получил нагоняй, а на пенсию уходить не хочется. Скорее всего, какая-то часть денег не очень контролируется, и это дает предприимчивым людям возможность поездить по стране. Могилы, их приведение в порядок, памятники, – это область бизнеса, которую трудно проверить. Я в самом начале задал через Скайп – трансляция велась – ищущим справедливости  вопрос о судьбе памятника скульптора Кишфалуди-Штробля. Надо вести с населением работу, а не только выпивать с мэрами. Наш посольский старожил был раздражен тем, что он дал Черновой тридцатиминутное интервью – как я понимаю, бравурный отчет о проделанной работе; он ждал если не повышения, то хотя бы благодарности, а НТВшница из этого всего смонтировала только небольшую часть.
Из Дома журналиста пешком пошел в поликлинику и записался к терапевту и урологу. Чувствую себя плохо и постоянно занимаюсь самолечением. Потом заходил к Мих. Мих., тот подтвердил мои собственные диагнозы и кое-что мне прописал. Накормил меня пельменями. <...>
Завтра у меня какое-то выступление по Интернету о русском языке; я обратился к Марине Шитьковой, она прислала мне довольно складный и существенный текст, и к Наде Годенко – обе, молодцы, снабдили. 
14 марта, пятница. <...> Настроение плохое, болит живот, ехать на передачу не хочется – это последний раз, когда из меня так ловко вытянули обещание. Вся эта телевизионная и Интернетовская  дребедень ничего кроме усталости не дает. Деньги за твой труд и потраченное время, особенно в огромной Москве, получает кто-то другой.
Нашел студию, она в доме рядом с Президент-отелем. Видимо, дама, которая со мною должна была собеседовать, по некоторым своим причинам не смогла быть, и вместо разговоров о русском языке, к которому я с помощью наших институтских женщин и Льва Ивановича был готов, возникла общая с ведущим беседа о времени, о культуре, о себе и о литературе. Ведущим  передачи был некто Андрей, мужчина меня моложе, историк, близкий мне по взглядам. Не думаю, что мои «воспоминания» были кому-нибудь интересны, но все прошло довольно ладно и, по крайней мере, гладко. Утешением внутреннего раздражения стала возможность прямо до дома уехать на троллейбусе да церковь, которую я для себя открыл прямо за огромным жилым зданием, когда-то построенным для работников ЦК. Мне тут же сказали, что здесь живет Александр Ципко. Ну, а где же он мог жить еще? Приятным сопровождением передачи стало то, что редактором ее был некто Федя, ученик Евгения Солоновича, по инициативе которого меня, видимо, и позвали. Федя вспомнил, что я, когда он опоздал на лекцию, отобрал у него студенческий билет и заставил его писать объяснительную в стихах.
Во время передачи выяснилось, что в недрах Минкульта составлено политическое письмо и сейчас его подписывают деятели культуры. Я сказал, что ничего не подписывал, но то, что происходит вокруг Крыма, поддерживаю. Поговорили о так называемом «креативном классе», который все время пытается выдать себя за элиту.
Вечером не утерпел и все-таки принялся смотреть передачу с Владимиром Соловьевым. Собралась довольно интересная компания; были Ярмольник, Проханов, политолог из Израиля. Говорили, естественно, о Крыме и Украине. Ярмольник мягко жаловался, что не подписал документ о поддержке политики Путина – я бы назвал это «списком Мединского». Сошлись на том, что решимость власти воспользоваться выпавшим шансом вернуть Крым впервые позволила навести мосты между правительством и народом. Это так, об этом можно судить по рейтингу не только Путина, но и  Медведева. 
В передаче было очень точно подмечено – это Проханов, – что сейчас у нас в связи с Крымом появился некий пассионарный взлет и не надо его терять. Впервые за последнее время Россия показала себя как великая держава.
Кстати, уж если я заговорил о Ярмольнике, то должен признаться, что много думаю о последнем фильме Германа. Как бы он ни был непонятен 
и скучен, это все-таки великое произведение, устанавливающее некий свой взгляд на тоталитарную власть и свою до некоторой степени новую эстетику.
15 марта, суббота. Уже несколько дней собираюсь написать еще одну главу в свою книгу – это о том кухонном гарнитуре, который мы с Валей купили в Болшево. Здесь можно было развернуть много подробностей. Но надо было еще доделывать фрагмент, связанный с древней столицей Вьетнама – в Дневнике у меня только черновик, план, фрагменты. Не дочитана еще и книга Нелли Васильевны Мотрошиловой. А еще надо было минут на тридцать пойти погулять по двору – за зиму и из-за постоянного сидения за письменным столом все склеилось, руки и ноги еле поднимаются. 
Решил дочитывать книгу Мотрошиловой «Ханна Арендт и Мартин Хайдеггер». Это последние страницы; посчитал, что сделал около сорока закладок на страницах. Что-то исключительно для себя, кое-что прочту ребятам на семинаре. В перерывах между чтением пил чай и, как обычно, по субботам слушал Ирину Петровскую и Ксению Ларину. Узнал, что кроме  письма «за», о котором писал вчера, есть еще и письмо «против». Кстати,  много размышляя о Крыме, я почти не следил и не писал о майдане, который, конечно, в первую очередь, есть выражение недовольства народа режимом. Все, что касается бандитов, «Правого сектора», бандеровцев – это вторичное, так же, как группа честолюбцев, которые присвоили себе власть.
В связи с этим не могу не привести цитату из Хайдеггера. «Какими бы глубинными причинами ни пробуждался к жизни взрыв народных, национальных чувств (пусть это будут высокие основания: борьба за свободу, независимость народа, стремление вырваться из кризиса, переоценить прожитое, возродить славу и блеск национальной культуры), великие люди нации, как бы по определению, не могут быть среди тех, кто поддакивает охваченной ненавистью толпе, и тем более среди тех, кто создает такую толпу и взвинчивает ее худшие инстинкты. Истинно великие люди духа – это те, которые чутко улавливают грань между подъемом  чувств народа, национальной гордости и агрессивной националистической спесью, отсутствием самокритики. Между честным стремлением понять истоки кризиса, причины неудач, ошибок именно своего  народа – и попытками свалить все его беды на другие народы и нации. Между состоянием пусть непростого, конфликтного гражданского мира, мира между нациями и народами – и массовым кровопролитием. Человек великого духа никогда не переходит такую грань и страстно призывает к тому же свой народ и другие народы».
17 марта, понедельник. Утром сел читать студенческие работы. Сначала работа Маргариты Донник, которая обсуждается во вторник. Два рассказа и маленький текст о скуке. Очень девичья история, банальная, с иностранными именами, а потом девочка вдруг сменила ракурс, и почти на  эту же тему написала интересно, сочно и вполне достаточно для начала.  Очень неплохой рассказик о первой любви. Прочел также два рассказа Леши Костылева, при большом количестве молодых ляпов он много сделал во внутреннем движении. Куда-то ушла его молодая порывистость, и все вдруг приобрело некоторую серьезность. К одному его повествованию я придумал подзаголовок, по которому можно вещь переделывать. «В жанре бульварного романа». Самые жизненные истории именно в бульварных романах. Я порадовался: кажется, это уже другой Леша.  
Прочел также два этюда Лены Путилиной, завтра буду приводить ее в пример. Один этюд «Нужен ли студенту музей?» она сделала не без влияния моего «Маркиза», который прочла в Интернете. Я приготовил для нее и положил в рюкзак этот свой роман – подарю. Этюд о посещении со мной театра она написала так занятно, что мне придется прочесть и пьесу Леонова. А вот девочка эту пьесу просмотрела, а главное, нашла. 
Прочел утром залежавшийся у меня номер «Новой газеты». <...> Статья связана с театром. Это режиссер Николай Рощин, недавно поставивший что-то очень новое на Малой сцене в Александринке у Фокина. Газета констатирует: говорить молодой мэтр будет о «блэк-металле и природе сатанизма». В данном случае я выписываю мне понятное.
Театр жаждет нового:
«Та же “Мистерия-Буфф” Маяковского – это же взрыв был! А то, что сейчас происходит? – это не взрыв. Что-то там где-то скрипнуло, а они называют это современным искусством. Невнятно, жидко, но – главное! – “социальненько”. При полной постановочной несостоятельности хватаются за «социальность» как за спасительную соломинку. “Вербатим, вербатим…” Самые молодые, кто сейчас реально ставит спектакли, нравится кому-то или нет, - это Серебренников и Богомолов. Все, кто моложе, – просто морок какой-то. Потому что в театре собирается очень много больных людей. Но все они “художники”, все с “тонкой душевной организацией”.  И для них идеальные условия создаются: центры, гранты… Приходишь со своей мурой, что-то там набросал – вот тебе и спектакль. Все эти “постановки” – от внутренней бедности. Можно сделать и 20-минутный спектакль, где ничего не будет происходить, но ясно, что это вещь от сильного внутреннего содержания. А сейчас весь “авангард” – просто от несчастья какого-то».
Весьма резонно, как и маленькая ремарка Николая Рощина, применимая к любому из искусств: «Содержание, если оно есть, стремится к четкой форме – это закон. Если бы публика была менее терпеливая, меньше таких спектаклей было бы». Последние слова тоже заставляют задуматься. Мы так боимся прослыть «несовременными» и «нетолерантными». Надо научиться решительно говорить, где говно. 
Днем на машине ездил в «Ашан» – почти четыре тысячи рублей. Вечером по телевизору – Донецк и Харьков, там тоже идут очень серьезные волнения. Раздумывая над тем, что происходит на Украине, я полагаю, что  страна не выдержала бремени государственности, и не было народа, были только желания и много эгоизма. 
18 марта, вторник. Уже давно я договорился с Володей Шахиджаняном о встрече с нашими студентами. Володя 30 лет преподавал на факультете журналистики в МГУ, владеет аудиторией и очень неплохо вписался в сегодняшнюю интернетовскую жизнь. Приехал Володя со своим  молодым помощником, который позже показал некий мастер-класс печатания на компьютере слепым способом. Опускаю все неизбежные рассказы в подобных случаях о себе. Все было интересно, но вот немудреные максимы, которые Шахиджанян произнес. Они тем и хороши, что почти у каждого, в виде нераспустившейся почки, в душе.
– Каждое утро, стоя у зеркала, говорите себе: я самый лучший и я всего добьюсь.  
– В Интернете можно стать знаменитым. Интересуйтесь людьми, близкими вам по духу. Начинайте с этого.
– Не выясняйте отношений.
– Обязательно высыпайтесь, тогда все успеете.
– Заказывайте себе сны. 
– Не торопитесь жить. (В этот момент – это видимо отработанный прием – по рядам пускают ряд фотографий с надгробьями наших великих современников.) 
– Всегда помните, кто вам  в жизни помогал.
– Не обижайтесь на друзей; на друзей обижаться нельзя.
– Радуйтесь уже сделанному вами или кем-либо.
– Меньше занимайтесь  политикой, а больше пишите. (Это справедливо, политика засасывает.) 
– Не мстите.
В самом конце своей лекции он процитировал Эдит Пиаф: «Я пою не для всех, а для каждого».
Шахаджанян, человек очень корректный, держал, как мы и договаривались, аудиторию ровно час, надарил всем уйму книг и ушел.
Сегодня я на семинаре применил новую тактику. Три разных материала Маргариты Донник распределил по рядам и предложил ребятам, чтобы каждый ряд выделил своего представителя для общего мнения.   Получилось интересно, для меня было важно нацелить девушку. Есть внутренний характер и видение. <...>
К семи вместе с соседом Жуганом отправились в МХТ  имени Чехова на 100-й спектакль «Леса» Островского. По дороге говорили о «Вишневом саде» и «Лесе» – общая коллизия и много общего даже в некоторых трактовках. Везде Лопахин и везде молодой человек и влюбленная в него старая помещица. Для любимого ничего не жалко. По теории парного случая – это спектакль Серебренникова, спектакли которого так хвалил, как современные, Николай Рощин. Для меня это второй спектакль Серебренникова, который я буду смотреть. Первый и очень хороший – «Пластилин» лет десять назад в театре у покойного Казанцева. «Лес» в Камергерском идет уже давно. Может быть, сейчас уже существует другой Серебренников. В афишке помечены актеры, отыгравшие все 100 спектаклей. Это Юрий Чурсин, играющий Буланова, Наталья Тенякова – Гурмыжская, и Восьмибратов и его сын Петр, соответственно – Олег Тополянский и Олег Мазур. 100-й спектакль играет и основная пара: Дмитрий Назаров (Геннадий Несчастливцев) и Авангард Леонтьев (Аркадий Счастливцев).  
Классика, как известно, может выдержать любое насилие, и она может внешними способами, разными привнесенными в драматургию приемами демонстрировать сатирические особенности сегодняшнего дня, а может о дне этом говорить найденными в драматургии подтекстами. В этом случае сопоставляет и многое решает сам зритель, получая невероятное наслаждение от своей догадливости. Первый случай – 
для зрителя менее искушенного, более поверхностно мыслящего. 
Написал этот абзац, и уже потом вспомнил наблюдение перед входом в МХТ, в холодном тамбуре, где я стоял и ждал Жугана. Машину сейчас поставить в центре некуда, Жуган высадил меня у Камергерского и умчался ставить машину на платную стоянку на Петровку. Пока я его ждал, я обратил внимание, что публика за последние годы стала совершенно иная. Она как бы потеряла свои павлиньи перья, несколько опростилась. Потом, уже в зале во время спектакля, я доформулировал: ходят уже не на радостные догадки театра, а в основном на модные зрелища. Совсем недаром очень креативный директор и художественный руководитель МХТ собрал у себя почти всех телевизионных и сериальных звезд.
На сцене все кого-то изображали. Тенякова – вроде бы традиционную российскую барыньку, каких мы видели тыщу, не знающую цену денег и,  вроде бы, млеющую перед молодым мужиком. В последних сценах она появляется в виде имитирующей молодость Пугачевой, в коротком балахоне и в ботфортах. Чурсин – молодого жеребчика, некого втирушу, но потом начинает имитировать Путина и поет что-то, положив руку на грудь. Купеческая пара, отец и сын, изображают традиционное «степенство» – и жениться по любви и капитал за невестой приобрести. Если бы еще сыну любовь, которую невероятно трудно играть на сцене, а отцу  настоящую рассекающую все живое купеческую жадность, а не фокусы, которые играть легко! Отдуваются за всех Дмитрий Назаров и Авангард Леонтьев; правда, и центр тяжести в пьесе на них – провинциальных актерах, своим существованием делающих жизнь одухотворенной. Присловье «из  Костромы в Астрахань» уже давно стало знаменитым. Леонтьев виртуозно играет то, что написано у Островского: маленького человека, как и положено маленькому человеку, и корыстного, и злого, и благородного, и мелочного, и великодушного, и даже героического. Вот этот образ забыть будет трудно. <...>
19 марта, среда. После театра спал плохо, просто никак, заснул в четыре, проснулся в восемь. Съел вечером полкило сухарей с изюмом; сначала смотрел по телевизору какую-то передачу про Крым, а потом по «Дискавери» – историческую передачу. Почему мы не можем так увлекательно рассказывать о своей стране и истории? Историю Англии и ее королей я знаю значительно лучше, чем историю наших князей и Киевской Руси. 
Утром почти до трех занимался Дневником и бумагами, а потом по­ехал к терапевту в поликлинику. Там измерили мне давление и отправили делать кардиограмму – все в порядке, изменений нет. Да и чувствую я себя по сравнению с осенью и началом зимы значительно лучше. 
В метро купил последний номер «Новой газеты» – довольно осторожные статьи о Крыме, больше о ворах и преступниках нашего режима. Ошарашило меня известие: на 79-м году умер Витя Славкин. Из статьи я узнал, что еще раньше умерла и Нина, его жена. Умирал, значит, один.  Когда-то у нас была общая компания, правда, давно, до перестройки, пока была жива Таня Хлоплянкина. Все перед глазами, и посиделки у Тани, и знаменитый спектакль по Витиной пьесе в постановке Анатолия Васильева – «Взрослая дочь молодого человека». Отдельные сцены помню до сих пор. Потом мы встретились с Витей у меня в кабинете на Радио, он пришел с проектом: Васильев и он готовы сделать радиоспектакль по «Портрету Дориана Грея», Витя сценарист. Сколько было потом возни и скандалов из-за тщательной, не укладывавшейся в рамки наших штатных   режиссеров работы «приглашенного» Васильева! Как я сразу понял, студии были заняты «Портретом», а наша режиссура могла бы в них сочно зарабатывать. Васильев тогда сделал шедевр.
Потом Витя – я всегда смотрел – в начале перестройки делал большую передачу о быте и жизни москвичей разных времен. А дальше – тишина, время, которое он знал, уже никого не интересовало. Пришли бандитские сериалы. <...>
20 марта, четверг. Пришлось подниматься рано, чтобы съездить в поликлинику сдать анализы крови. Что у меня с сахаром, вчера врачи осторожно намекнули, но меня это вспугнуло. Приехал домой, и тут позвонила Лена из Берлина. Поговорили о Крыме; как и у многих, у нее отношение к ситуации двойственное. С Украины уже доносятся крики о партизанской войне. У каждой страны своя собственная правда, часто диктуемая прессой. Говорили о «пострадавших», которым запретили въезд в США. Среди них – она должна рассматривать это как награду, – 
и депутат Мизулина. Клялась, наверное, справедливо, что нет ни счетов, ни активов. Лена, которая тоже следит за политикой, говорит, что в Швейцарии у депутата сын; Мизулина недавно побывала у него; сын работает чуть ли не по линии ЛГБТ-сообщества. Бывают, как говорится, странные сближения.
Лена напомнила мне (а я, вспоминающий Валю каждый день, об этом забыл!), что сегодня у нее день рождения. На улице снег, непогода, снова пришла зима, дворники скрипят своими лопатами. На Донское кладбище ехал на трамвае № 14, читал «Литературку», которую только что принесли. Пропустил, естественно, Крым, всю хорошо или плохо написанную риторику; читал «про литературу». Сначала статью Льва Пирогова – читаю постоянно! – «Катастрофа, или Образец прозы» – о новой книге писателя Евгения Водолазкина «Совсем другое время». Опять поразился, какое же все-таки у меня чутье на литературу. Уже по аннотациям я понял, что этот «писатель и историк литературы» достаточно вторичен и мне придется не по душе. Так, видимо, оно и оказалось. Человек, судя по всему неглупый, но у профессорской прозы есть свои недостатки, и главный из них – правды жизни не знают. Лев Пирогов с особой виртуозностью, почти изящно размазал лауреата премий по стенке. <...>
Почти подъехали к Донскому, когда еще раз перелистал газету, – не стало Инны Лиснянской, вот это потеря так потеря. Марина Кудимова хорошо и точно о покойном поэте написала.
На Донском, как обычно, тихо; только подумать, за оградой, расплескивая мокрый снег, одна за другой плывут машины. С центральной  аллеи снег убрали, он лежит на участках, между стелами и нишами. Снега сантиметров десять; на пути к  колумбарию, где лежат мама, дядя Федя и Валя, снег нетронут. Я все время думал: приходил ли к ней сегодня кто-нибудь из наших друзей и знакомых? Вчера, правда, позвонил и прислал письмишко Слава Басков – помнит.
Две моих белых розы положить было практически некуда, разве воткнуть в снег; прицепил их так, что бутоны оказались возле памятной доски. Был недолго; мне показалось, что Валин портрет на керамике чуть посветлел и глядит она теперь не на меня, а куда-то вдаль за мое плечо.   Наверное, так лег свет. Холодно, снегопад чуть поутих. <...>
Буквально ночью из своего Фастова позвонил трясущийся от гнева Игорь Лавров и стал говорить о двух списках. «Слава богу, что тебя нет в этом списке». Я ему объяснял, что живу в этой стране, которую люблю, и не могу плохо говорить о президенте, которого страна выбрала.
21 марта, пятница. Не успел проснуться – позвонил Паша Косов. Поговорили с ним о Крыме и о продвижении его сценария, который вошел в десятку конкурса. В Министерстве культуры, может быть даже из-за финансирования, конкурсную десятку сократили до шести фильмов, и в эту «великолепную шестерку», естественно, вошли исключительно свои, великие и хорошо известные – сын Высоцкого, Задорнов, который делал сценарий по книге Мединского, Арабов, Михалков и другие гранды культуры. В связи с этим я вспомнил о той суматохе, которая возникла у нас в Институте, когда Рекемчук, многие годы работавший на «Мосфильме», решил организовывать какую-то сценарную студию. Сколько было восторга, тем более, что значительная часть наших «писателей» на самом деле хотела бы стать «сценаристами». Приезжал в Институт и выступал сам Шахназаров! А вот совсем недавно на презентации своего альманаха Александр Евсеевич с грустью и горечью признался, что не получается – хвалят, но ставить не хотят. Я знал об этом с самого начала: кино, как балет, в нем надо прожить жизнь, а не только предоставить сюжетец. Вот тебе и мир нашего кино. Но и после наших мэтров площадка не освободится – придут дети мэтров. <...>
По радио все-таки продолжали говорить о двух списках российской интеллигенции. Я вспомнил о вчерашнем разговоре с Игорем Лавровым и решил на эти списки взглянуть. Как возник список «против» я не знаю, но список «за» возник в недрах и на сайте министерства культуры. «За» проголосовали директора театров, библиотек и музеев, люди подневольные,  даже те, в чьих театрах Путин высмеивается, даже те «официальные» люди, которые на кухнях злобствуют на сегодняшнюю власть и президента. Но прочему проголосовали люди «против»? «Против» писали очень коротко: «Мы против вторжения на территорию другого государства. Мы против войны с Украиной и вражды с мировым сообществом. Мы солидарны со всеми, кто не прогибается и не поддается лжи». В списке «против» стояла Людмила Улицкая; первой в списке «за» – Ирина Антонова. Неужели только чтобы выслужиться перед чужими? Но где-то в середине дня, когда давали отчет о каком-то западном саммите, одно из действующих лиц сказало, что если надо, будем сокращать и индивидуальные контакты. А у большого числа наши деятелей культуры бизнес именно там – издательства, театры, антрепризы, выставки, переводы, научные конференции. Они смекнули быстренько. Из сотрудников нашего Института подписали Женя Сидоров, Женя Солонович, Мариэтта Омаровна Чудакова. Ну, у наших, конечно, другие мотивы…  Кстати, список «против» я нашел в Интернете мгновенно, а список «за» довольно долго не мог отыскать, он на официальном сайте министерства культуры.
22 марта, суббота. С самого утра принялся читать «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова. Имел неосторожность опять согласиться пойти на «метание бисера» в передачу Волгина, а это всегда минимум два дня из трудовой деятельности: день читаешь, на другой день едешь в студию, да еще перед этим неделю волнуешься. <...>
23 марта, воскресенье. Утром позвонил Миша Тяжев. Он посмотрел фильм Алексея Германа «Трудно быть богом» и теперь в полной растерянности. Часть «элитарных зрителей» в Доме кино, не досмотрев, поднялось и ушло.
В два часа поехал на студию <...>. Кроме Игоря Волгина в передаче участвовали Алиса Ганиева, как всегда прекрасная, умная и обаятельная, Александр Кабаков и Евгений Бунимович. Узок  круг этих революционеров. Встретил также – три или четыре передачи записываются сразу, в один день – с прошлой передачи Драгунского и Костю Случевского, а со следующей – Марину Кудимову и Березина.  
Все говорили хорошо – если не ярко, то, по крайней мере, не глупо.  Писатели, конечно, всегда готовы поругать, хотя и в подтексте, коллегу или не согласиться с тем, что сами они так не могут. Я по возможности говорил об уникальном характере этого двойного дара. О том, что Ильф и Петров написали роман без злобы и ненависти, с пониманием трудностей и сложностей быта. Игорь привел замечательную цитату из Надежды Яковлевны Мандельштам, многое осветившую. Спорили, почему роман так любим народом и маргинальный ли это роман. Алиса много, видимо, прочла, говорила об эпохе и говорила складно. Моя последняя фраза: Бендер – это д’Артаньян той эпохи.
24 марта, понедельник. Утром варил гороховый суп, в который положил все, что только было из овощей в доме. Но главное, прочел большой – 35 страниц, наверное, десятым кеглем – материал Александры Парфеновой с первого курса. Плохой заголовок – «Деньги»! – 
плохой прямой эпиграф – из Чикатило, но какой текст! История молодого человека, полностью лишенного социального и морального чувства по отношению к «чужим», для него есть только его девушка и только его мама. Читал на одном дыхании и не заметил ни одной помарки в тексте. <...>
25 марта, вторник. <...> Днем проводил семинар. Как обычно, из-за обилия присланных мне студенческих работ я что-то перепутал и прочел не ту. К счастью, со мною были кое-какие карточки с цитатами и роман «Двенадцать стульев» с пометками, который я приготовил сдать в библиотеку. Вот и начал проводить анализ романа: приемы, языковые средства, эрудиция, словарный запас, знание жизненных реалий и подготовка авторов. В процессе выяснилось, что из моих сорока студентов в лучшем случае 4-5 читали «Стулья» и 3-4 – «Мастера и Маргариту». Я вспоминал параллельные эпизоды, например, поведение героев у окошечка администратора в театре. Не улавливают, потому что не знают. А почти наверняка именно после «Стульев» появилась сцена и в «Мастере». 
Днем ездил в офис к Володе Шахиджаняну, у него замечательно построенное и, кажется, крепко стоящее на ногах дело; молодые сильные ребята сидят за компами и тянут копеечку. Володя человек откровенный и добрый, но предприимчивый. У него на сайте уже стояло без какого-либо моего разрешения несколько моих романов и – с моего позволения – «Валентина». Я добавил ему Дневники за четыре года, а он дал мне определенную денежку. По сути, это первые не копеечные денежки, которые я за Дневник получил.
Вечером приходил С.П. и сотворил первую в этом сезоне окрошку. Традиции, которые начинала В. С., живут. Но как же мне без нее пусто и скучно!
26 марта, среда. Утром ездил в поликлинику, записан был к двум врачам – невропатологу и эндокринологу. Это все даже не моя инициатива, а терапевта. Невропатолог Цветкова, молодая женщина, довольно внимательно меня выслушала и довольно быстро нашла некий у меня изъян. Артериальное давление в правой и левой руке разное. Возможно, это закупорка какой-то артерии. А теперь к сложностям нашей медицины.  Записать на исследование, на УЗИ, меня смогли только на самый конец апреля. Нормальный пациент здесь может и скончаться. И это в закрытой, одной из лучших московских поликлиник! А что же делается в «районках»?  Что касается другого врача, то здесь маленький прогресс. По обыкновению, эндокринолог сразу погнала на весы. С прошлой осени я не прибавил. Было 80 кг., стало 79,500. 
Вернулся домой, чтобы пообедать, и тут меня настиг звонок Кости Щербакова. Он прочел книгу о Валентине и мои Дневники. Поговорили о том, что я, видимо, как и он, вне лагерей, он поближе к либеральной интеллигенции, я подальше. О том, что группа и лагерь сужают личность. А потом Костя вспомнил о моей цитате в Дневнике из 
С. Резника, касающейся его отца, одного из крупнейших идеологов при Сталине. Костя рассказал мне о том – это есть, кажется, в мемуарах Симонова – как отец сказал Давиду Ортенбергу, знаменитому главному редактору военной газеты «Красная Звезда», что  среди его авторов в газете слишком много евреев. Тот спокойно ответил: за войну стало меньше. Поговорили и о других «несправедливостях» власти: расстрел антифашистского еврейского комитета, депортация чеченцев и татар. Народы, конечно, ни в чем не виноваты, но у государства повод был. Не успел поговорить с Костей, как раздался новый звонок – Юрий Изю­мов. Здесь ошеломившее меня известие – на Красной площади, в том же здании, что и раньше, открыли Музей Ленина. Экспозиция вся сохранилась, под нее отдали восемь залов, два зала посвящены Сталину.  
Выслушав все это, я не утерпел и рассказал Юрию о моем разговоре с Костей, и тут Юра уточнил мои знания по еврейской проблеме и по проблемам «депортированных народов». Из нового, это брат жены Молотова Полины Жемчуговой, который оказался чем-то вроде  американского олигарха. Делегация во главе с Михоэлсом привезла из Америки огромные деньги. Но вместе с деньгами прибыл и план сделать Крым Еврейской автономной областью, переведя ее сюда из Биробиджана. В Америке по этому поводу возникла целая компания. Два соображения  Изюмова: «Мейерхольд был очень самонадеянным человеком», и второе: «У евреев был один недостаток – отсутствие чувства меры». Что касается  татар, то я подробности рассказа в Дневник не вношу, кроме одной – мне тоже она кажется сомнительной, но Изюмов, как опытный редакционный работник, всегда точен: 20 тысяч татар служили в фашистских войсках. 
Сегодня же стало известно, что ВВЦ переименуют в ВДНХ, как было раньше, а вчера или позавчера Путин предложил снова ввести сдачу норм ГТО – «Готов к труду и обороне!». Какие удивительные возвращения! Что вернут следующим днем? <...>
27 марта, четверг. <...> Днем состоялся Ученый совет; поехал в Институт на машине. Опять говорили о бумагах, о карточках для самопроверки. Я выторговал – иначе и не скажешь – в качестве пособия по литературному мастерству «Власть слова», а также книгу Гусева «Искусство прозы». Я бы не сказал, что народ не кривил носом. Начальство определенно раздражает, что со мною и наработанным мною опытом приходится считаться. Мне уже давно члены Ученого совета, сидящие по другую сторону стола, передавали – мне-то не видно, он сидит ко мне спиной, – что у Михаила Юрьевича дергается лицо, когда я вступаюсь с какой-то своей репликой. Самое интересное было в «Разном»: уже давно я знал, что наш работник Игорь Темиров – я с ним  давно занимался английским языком – написал в Ученый совет жалобу на нашего ректора, что-то они с ним организационно не поделили. Темиров взял у какого-то человека, связанного с Литом – имен не называли, –  деньги, и не отдал. Тот пожаловался ректору; ректор с Темировым поговорил и, видимо, не так, как надо. Если кратко: ректору пришлось самому на себя читать жалобу. Здесь он молодец, сообразил, что докладывать надо самому. Ученый совет, естественно, сказал, что разбирать подобное не в его компетенции. 
30 марта, воскресенье. Проснулся как раз к передаче Майи Пешковой «Непрошедшее время». Каких людей Майя отбирает, давно известно, но иногда бывает архиинтересно. На этот раз у микрофона была писательница и, кажется, еще и литературный агент, Елена Костюкович. Она написала роман «Цвингер», – а что это такое, я прекрасно помню по рассказам незабвенной Фаины Абрамовны Наушютц, с которой в молодости возил по всей России передвижные выставки. Она перед войной там, в Дрездене, была, и вскоре за то, что была, надолго и села. В общем, я знал, что это Дрезденская галерея. 
Роман «Цвингер» о поисках замечательных художественных сокровищ –  тема довольно избитая, много раз проходившая по нашей прессе; действительно, отыскали где-то в штольнях знаменитые картины, спасли, вывезли, потом вернули обратно в Дрезден. Возникло имя главного спасителя, инициатора и героя, имя известное, проходившее по прессе – Леонид Волынский. Какой уж там получился у Костюкович роман, не знаю, надеюсь, что хороший, но факты, которые она привела – сенсационные. Во- первых, она внучка Леонида Волынского, ей и карты в руки, чтобы такой роман написать. Во-вторых, никто поначалу Волынского искать «Сикстинскую мадонну» не понуждал, просто 28-летний лейтенант, оказавшийся в первые дни после взятия города в тех местах, сразу прибежал  к Цвингеру и его не нашел – почти все было разбомблено. Правда, лейтенант был до войны главным художником еврейского театра – человек, значит, культурный. Сами поиски и вся интрига – и в романе и в книге Леонида Волынского, которая вышла уже давно. Я специалист по мелочам.  Главного художника театра звали не Волынский, а Рабинович. Взять псевдоним ему настоятельно посоветовали, когда его, а не его внучки, книга была написана, а знаменитая галерея уже была спасена и находилась в хранилищах музея Изо­бразительных искусств имени Пушкина в Москве. О государственном цинизме и неблагодарности не говорю. Почему художник взял именно такой псевдоним? А потому, что у его дальнего родственника, знаменитого театроведа и балетного критика Флейшнера, уже был такой псевдоним, вошедший в историю русского театра – Аким Волынский; теперь, значит, появился еще и Леонид. Но быть может, я бы так и не завелся, если бы здесь не прозвучала еще одна знаменитая фамилия, писательская – Елена Ржевская. Писательница, оставившая после себя мемуары о капитуляции фашистской Германии, она в качестве переводчицы присутствовала рядом с Г. Жуковым при этом акте. И вот откуда ее псевдоним – молодая девушка все дни находилась в невероятном Ржевском окружении, в котле. Бог дал, спаслась, чтобы обо всем написать. Настоящая фамилия писательницы – 
Коган, Елена Коган. А Елена Костюкович – ее племянница. Так все сплелось и сложилось. <...>
На ВДНХ – недавно объявили, что снова переименуют, а я уже переименовал – открылась очередная Книжная ярмарка. Все значительно беднее, чем раньше; народа много меньше; чтобы как-то поднять торговлю и посещаемость, вход на этот раз бесплатный. Как ни странно, меня ждало несколько читателей; подписал несколько книг. Была даже пожилая женщина, которая помнит и до сих пор хранит журнал «Юность» с моей повестью «Р-78» – это было тридцать пять лет назад. Литература умирает с читателем. <...>
1 апреля, вторник. Долго размышлял, чем бы размять утром моих студентов, и решил, раз я вычитываю Дневник, то почему бы мне не вынуть оттуда несколько листов с разными цитатами. Так я и сделал; здесь перемешались цитаты из Томаса Манна, Андрея Тарковского, Сергея Арцибашева (о сельском хозяйстве), Олега Попцова и других общественных деятелей и писателей. Потом разбирали рассказ Александры Парфеновой. Главное, что Саша написала этот большой рассказ, уже учась в Институте. Большинство наших счастливцев полагают, что писателями их сделает сдача  разных экзаменов и сам факт, что они учатся в Лите. В рассказе замечательно дана современная молодежная среда, но кое-что я все-таки понял не так, как наша молодежь.    
Семинар сегодня пришлось свернуть, потому что мы углядели, что в 13 часов на семинаре Олеси Николаевой будет выступать писатель и философ  Андрей Дугин.  Ребят я отпустил в полдень, чтобы они успели пообедать.
К часу приехал Дугин. К моему удивлению, многие из моих ребят на лекцию не пришли. Практически пришли те, кто по-настоящему заинтересован в своем будущем. Лекцию о постмодернизме я всю прослушал и застенографировал. Это очень интересно, но наблюдения, примеры и интонация – не мои, да и расшифровка требует времени и определенной эрудиции. Много было примеров из русской философии. В конце, когда стали задавать вопросы, задала, довольно остро формулируя и используя новый термин «национал-предатель», свой вопрос и Галя Рымба. Она недавно перевелась из семинара Николаевой в семинар Василевского, формулировка была такая: «разница в политических взглядах». В момент  вопроса я как-то отвлекся и не услышал той филиппики, которую в адрес Гали бросила Олеся Александровна. Какой-то – не из наших студентов – человек даже сказал, что, дескать, знает Николаеву давно, но в знак протеста против ее слов покидает аудиторию. После лекции, на кафедре, я осторожно сказал Николаевой, что по отношению к высказываниям студентов надо быть терпимее.

Продолжение в следующем номере

Владимир КУТЫРЁВ

Родился в 1943 году в деревне Высокая (Сорокино) Чкаловского района Горьковской области. После окончания Заволжского строительного техникума служил в Советской армии, учился на философском факультете МГУ, затем там же в аспирантуре. Преподавал в Костромском педагогическом институте, в Горьковской высшей партийной школе, в Нижегородском архитектурно-строительном университете. В настоящее время профессор Нижегородского госуниверситета им. Н.И. Лобачевского, доктор философских наук . 
Автор ряда книг и многочисленных публикаций. Дважды лауреат премии Нижнего Новгорода (за книгу «Естественное и искусственное: борьба миров» в 1995 году и книгу «Бытие или Ничто» в 2010-м). Дважды лауреат Всероссийского конкурса научных публикаций по гуманитарным дисциплинам (за книги «Философский образ нашего времени» в 2007-м и «Бытие или Ничто» в 2011 году). Награжден серебряной медалью С.Н. Булгакова (2008). Живет в Нижнем Новгороде.

ФИЛОСОФИЯ ВСЕГДА
(Художественное мышление/прозаическая философия)

Кратко: смысл текста в том, чтобы увидеть философию в повседневной жизни человека. И растворять ее в ней, насыщая наш(е) быт(ие) мудростью. Или хотя бы здравым смыслом. Философ жизни думает о мире целостно и исходит из полноты духа, не сводя его к рациональности. Одновременно он художник. Рассматривается поведение людей в различных ситуациях, от улицы и бани до церкви и библиотеки. Пафос этого сочинения направлен на защиту ценностей Традиции ради выживания человека в информационно-техногенной среде и потребительском обществе. Автор претендует на афористический стиль письма в жанре фрагментированной прозы (иронического эссе, художественного мышления).

Пост-писатели, пост-философы

Всю свою жизнь провели в школах разного уровня.
Вместо жизни слушали рассказы о ней. Читали про нее. Сразу же защитили диссертации (книги). Интеллектуалы. На страну им наплевать, на народ тоже. Истина, правда – а что это за слова? Таких мы не знаем. С предметной действительностью связаны, да и то все слабее, только через тело – сексуальные проблемы или болезнь. Люди, у которых вместо биографии библиография или компьютерные игры. Поэтому они просто «самовыражаются». А поскольку выражаться особенно нечем, их тексты предельно абстрактны, концептуальны, игра со знаками и слогами, заумными смыслами. Они как будто задались «переиграть Маяковского» в духе: «Темнить всегда, темнить везде, до дней последних донца. Темнить…» Искусство у них, естественно, для искусства. Для блага общества и чтобы эстетично? Да вы ископаемое, динозавр. Прыгают сами на/по себе, как говорят американцы. «Грамматологи»: монтируют чужие цитаты и переписывают других авторов. Но для оживляжа, где надо и не надо вставляют «телесные» слова: .., ..., .... 
Писатели за это получают Букера. Философы – … (я тоже вставлять умею). Такой же «пост»? Надеюсь, где надо.
Primum vivere deinde philosophare  – Сначала жизнь, а потом философия. Сначала любовь – потом любовь к мудрости. Предмет философии не мир в целом, а целостно о мире. Чело-стно. Это мышление о первой пуговице. Наука – обо всех остальных. Философия свободна и… тоталитарна. Как всякая любовь. Особенно если она …

На улице

Большой город: сама жизнь в нем – труд! Люди устают просто от своего существования. Даже от отдыха. Даже молодые. Пробки не только на дорогах – в отношениях, бюрократических лабиринтах. Человек усталый. Поэтому слишком чувствителен к погоде, легко простужается, часто болеет. У-стал, про-стыл, о-слаб. И совсем не слышно призывов закаляться. Рекламируют в основном болезни. И боль(ш)ной спорт высоких коммерческих достижений. Если бы человек, пусть XIX века, послушал, о чем сейчас больше всего говорят люди между собой или, например, по радио-телевидению, он пришел бы в смятение: что это с ними? Какие «прокладки» им все надо? Чего у них там все течет и больше не стоит? Испортить такие автоматы, особенно второй, когда без виагры никуда! Ведь это то же, как если бы перестали двигаться руки/ноги. Тема № 1 – здоровье, болезни, лечение. Оборот медицинской торговли конкурирует с оборотом промышленности строительных материалов. В городах действуют общества гипертоников, алкоголиков, язвенников. Объявлен Всемирный день диабета, по случаю которого в школах проходят праздники с играми, викторинами и конкурсами на тему: «Я и мой диабет». Медицин стало несколько типов (одной не хватает): традиционная, нетрадиционная, аллопатическая, гомеопатическая и т. д. Возникает медицина высоких технологий, скоро будет «наномедицина», разбирающая и собирающая человека по молекулам. На любой чих обнаруживаются «гены», которыми и будут манипулировать в лечении даже насморка. Пенсии в основном стали уходить на лекарства. Назначаемые «критические дни» сливаются в сплошную неделю. Вместо истории жизни люди имеют «историю болезни». Возникает «медицинский образ жизни». Curriculum mortae!

Общество как большая безумная больница. Хоспис

Мы у/вы/мираем?
И не отдаем себе в этом отчета? Да, так как большинство людей смотрят на мир закрытыми глазами. Все спутано, идут без(д)умно и дальше 
своего носа, куда, зачем, не понимают. Не таковы, правда, ученые, философы и прочая интеллигенция. Они смотрят на мир «широко закрытыми глазами», возгоняя эту путаницу в абстрактные выси. Запутывая, тем самым, еще больше. В своей теоретической массе они/мы: 
перекормлены информацией... Несварение головы... Со всеми вытекающими отсюда последствиями... 
Из-за этого бывает так, что не хочется слышать ни одного умного, не связанного с жизнью слова. Противно. Надо связывать.
Философия повседневности: все(х) надо связывать.

В магазине

Потрясающее изобилие продуктов. Если дело пойдет так и дальше, скоро (по)есть будет нечего. Потому что все они, от конфет до колбасы, полусинтетические, начиненные всевозможными добавками, переслащенные, напитки порошковые, прямо или косвенно аллергенные, вообще – противные. И все больше генномодифицированные. Даже картошка стала сладкой (новые сорта). «Хлеб наш насущный (“обогащенный”!) даждь нам днесь». Разве только воспитанные на жвачке и пепси новые поколения к ним привыкнут. Для людей же, чьи органы помнят о вкусе, что-то купить становится проблемой. Это если рассуждать без философских обобщений, исходя из интересов рта и желудка. А если думать, то такое изобилие не может быть обеспечено нормальными натуральными продуктами. Изобилие патологично по самой своей сути. Любое.

В ресторане

«Общество спектакля», «засилье брендов», «потребление знаков» – 
читал, соглашался, но все абстрактно. Пока не сходил в ресторан, подвигнутый рекламой об открытии в Нижнем Новгороде сети заведений японской кухни. Чтобы съесть «обед настоящего самурая». И что же: первое по вкусу напоминает отвар соленой трески с плавающей капустой. Закуски, «суши и роллы» – синий рис (потому что без масла), внутри которого кусочки огурца, какого-то моллюска или лосося. Все обернуто в полусъедобную черную кожуру. Но сотни, тысячи людей, тыкая палочками и делая вид, что вкусно, сидят в этих ресторанах. Я бы не удивился распространению, кроме русской, ресторанов французской или кавказской кухни. Но японская! Ведь исторически это еда людей с бедных островов. В отличие от народов Средиземноморья, они не строили больших кораблей для ловли «серьезной» рыбы, пробавляясь сбором прибрежной мелочи, моллюсков, водорослей, всяких ракообразных и прочих «морепродуктов». Вроде того, как в лесу, на суше собирали бы и ели паучков, слизняков, мокриц, муравьев и т.д. «Суши», т. е. сырую рыбу, или мороженое мясо (строганину) тоже практиковали аборигены Сибири, чукчи, якуты, иногда и русские питались невареной пищей или солониной, пока не умели или не имели возможности готовить. Но вот теперь этот низший уровень кулинарии получает статус высшего вкуса. Однако не из соображений здоровья. Это вкус «знаков», моды и симулякров, побеждающих, обманывающих даже такие коренные чувства людей, как вкус. Что же говорить о самостоятельности их взглядов и мыслей!

На стадионе

В «большом» спорте человек стал материалом, посредством которого соревнуются научно-исследовательские институты. Результаты решающим образом зависят от уровня разработанности технических приемов и биохимических стимуляторов. Соревнование идет техническое, а не жизненное, умов, а не тел, притом умов не столько спортсменов, сколько ученых.
Хотя тела ломают у спортсменов. Потому что усилия прилагаются извне, как в сопромате. Грузят, грузят, а потом смотри-ка – лопнул. Ну что, маленько не так сосчитали. Давайте другого.
Физическая культура постепенно низводится до примитивного бега (трусцой), его воспевают(вали) и все равно занимаются (в массе) чрезвычайно мало. Дело кончится восторгами по поводу простого передвижения на ногах (пешего хода) и велоэргометром, беличьей дорожкой не сходя с места в квартире. Труд и игра в природе, труд на заводе и игра на стадионе, труд в кабинете и игра на видеоавтомате – таковы ступени падения физической активности человека, соответствующие деградации и упрощению внешней природы. Итог – голова профессора Доуэля. Потом человекообразный кибер. И просто – Кибер. Самолет не машет крыльями, а автомобиль давно уж не похож на карету.
На олимпийских соревнованиях и чемпионатах мира все меньше белых. Особенно по бегу, в атлетике. Эта раса сходит с дистанции.
Спорт, как и искусство, стал бизнесом. И в этом качестве – врагом здоровья физического, как шоу-бизнес – духовного.
Звери развиваются физически, просто живя. Люди – изменяя природу, трудясь. Потом для физического развития пришлось отводить специальные места – стадионы. Сначала для соревнований, а затем и для занятий. Плавание из рек перешло в бассейны. Хоккей с улицы – во дворцы спорта, и не на льду, а на полу (флорбол). Даже футбол уходит под крышу. Рекламируют «домашние стадионы» – набор приспособлений для физкультуры в квартире. Аппараты, обрабатывающие человека, мнут его мускулы, дергают конечности, толкают как мешок с г... Механизмы для пассивного и утомительного тренажа тела без участия души. Главное, чтобы не выходить на улицу, в природу. Да и некуда. Разрабатывают упражнения, которые можно делать сидя за столом, перебирая (щу)пальцами рук и ног. Большой спорт! Для ракообразных? Нет, если под контролем приборов то – валеология. Психологически – аутисты. Дальше – больше. Многие считают, что работать с компьютером, «производить интеллектуальную собственность», удобнее лежа. Так и делают – лежат. Завод в постели! Начинают рекламировать физкультупражнения лежа. Стадион в постели! Постельная, по(д)ст(р)еленная жизнь. Для «тела без органов». Шевелящаяся протоплазма...

В аптеке

В аптеках столько же народу, что и в булочных. И берут помногу: открытый доступ. Лозунг дня: лекарство – наш второй хлеб. Не будет ли он скоро первым? С другой стороны, в богатых странах еда постепенно становится диетической, «с добавками», все больше выступая в функции лекарства. Впоследствии, в свете научных разработок по замене продуктов таблетками, питание и лечение сольются окончательно. «Впоследствии»? Но вот читаю рекламное объявление на своей автобусной остановке: «Американская фирма детского питания. Для больных и здоровых (!) детей. Одобрено Минздравом России. Предлагает продукты: инфамил, инфалак, прособи, нутрамиген, прегистимил и др.» По-видимому, это то, что когда-то у людей было мясом, молоком, хлебом. Хотят, чтобы весь мир был таким же толстым, как американцы. Человек как жрачное животное. 
От сбалансированного питания тупеют не только собаки, но и люди. Баланс должен обеспечивать сам организм. Тогда человеку всегда «чего-нибудь хочется», веществ, которых не хватает. Ему «физиологически интересно», отсюда психические желания. И человек – живет. Если их нет – депрессии: «ничего не хочется». Возникает новая порода людей: «нехоть-ные».
В аптеке конца XXI века. Отдел эвтаназии. Богатый выбор средств. По крайней мере, трех групп: смерть мгновенная; смерть-угасание; смерть радостная (с улыбкой). Самые дорогие снадобья в последней группе. Еще бы, ведь это значит «умереть от счастья».

На выставке

Посетил выставку «Архитектура и строительство» на Нижегородской ярмарке: особенно увлекает продукция фирм, производящих унитазы. Каких только нет! С жестким и мягким сиденьем, с подлокотниками, высокие, наклонные, из литого мрамора, керамические, одно- и двухрежимные, настенные (??) – тут надо, видимо, говорить «пристенные» (или у меня просто не хватает воображения). А как вдохновляют газеты, «в Японии» уже есть с подсветкой (при посадке), с дистанционным управлением и компьютерным экспресс-анализом оставленного, характер которого виден тут же на экране. Выбирай не хочу! Вот перспектива.
Но я скажу, что мало. Сам выбор той или иной модели ограничивает возможности выбора. Допустим, сегодня я ориентирован на мягкое сидение, а завтра придет мысль на жестком. Как быть? Как снять это ограничение моих желаний? Моей свободы! Моего права на безграничное потребление!
Выход один (так вот всегда: входов много, а выход один). Надо устанавливать все типы унитазов. Только тогда ими можно пользоваться по большому счету. Для полного комфорта нужно иметь зал унитазов. Его можно сделать парадным, лучшим, что есть в доме. (Передовых архитекторов предупреждаю: эта мысль моя интеллектуальная собственность.) Только тогда проблема, в примитивные времена называвшаяся «сходить до ветру», будет решена. Решена адекватно. Да здравствует цивилизация унитазов!
Культура богатства, золота, получает, наконец, свое завершение в переходе к культуре (культивированию) дерьма. Оба желтые. Осве(я)щает их желтая пресса – действительный дух этой культуры.
И ты, который пишет, что человечество в кризисе из-за нехватки средств, изыди, провались. Смойся. Развивай науку и технику. Накапливай. Но помни: великие деяния человечества его героями и гениями свершались не на унитазах. Тем более не на биде. Конец истории? Мой критерий: когда, она для и у-тех, у-кого села на биде.
Все мы теперь на подтанцовке у техники.
В библиотеке

Мыслить самостоятельно стало выражением консерватизма. И провинциализма. Прогрессивно – это когда пересказ последних достижений западных авторов. А у западных авторов – друг друга. Отсюда чудовищное количество сносок, ссылок, чуть не больше самого текста. Рейтинги значимости – по количеству ссылок. «Американские статьи», когда читать почти нечего, одни ссылки. А мы все еще отстаем, требуют модернизироваться, так как общество субъектов и деятельности, в том числе мыслительной, становится обществом агентов и информационной коммуникации. Обществом не знания. Вместо развития мысли – 
выбор из чужого, готового. Вы компетентны, если знаете, где взять, куда «нажать». «Смерть автора» вовсе не выдумка постмодернистов. Вот она, происходит на глазах, в характере текстов.

В школе для ода(у)ренных детей

Ранний ум. Тяжелая и скучная ноша, которую с повзрослением неизвестно куда нести и что с ней делать. В мире осталось всего несколько стран, еще богатых дураками (и) этими полезными ископаемыми. Они – 
«сырьевой придаток» иссыхающей цивилизации. Это дает надежду, что у России есть будущее. Может даже, великое.
Предлагают ввести изучение философии вместо вузов в школах. Поговаривают, что надо бы в начальных классах. Детям, мол, интересно. Но это и печально. Значит, они сразу живут в мире слов и экранов, а не вещей и чувств. Вместо междометий и радостных криков они произносят тирады с пятью придаточными предложениями. Иной раз оторопь берет. Или молчат. Даже если не болтуны и аутисты, все равно плохо: созрели, не успев расцвести. Зачем эта ученость, мудрецы на горшках и философы-молокососы? Эти старчески умные подростки. Филососы. Потом им некуда развиваться. Их постигает разочарование, гиперрефлексия, потеря смысла жизни. Потому что произошло преждевременное прерывание детства. Духовный аборт. В глазах старца будет свет, если в глазах юноши был огонь. Сова Минервы вылетает в сумерки. Она серая. Зачем нужны сумеречные де(ти)-каденты? Успеют.
Все это во вред человеку. Тем более что аутистов стало все больше рождаться. Асоциальное поколение компьютерных присосок формируется биологически. Т. е. на фоне распада общества началось прямое вырождение человека. Так зачем его усугублять? Спорю, объясняю, нервничаю – бесполезно. «Успокаивает» одно: теперь все делается ему во вред. Уж раз прогресс нас переехал...

На даче

Сегодня я провел трудную ночь. Влетевший в комнату комар то и дело пищал над ухом и совершенно не давал спать. Пикируя иногда прямо на лицо. Попытки наглухо закрыться одеялом не помогали. Это было что-то ужасное. И никому, никому до человеческих страданий нет никакого дела. Проклятое общество, безумный мир, отвратительная страна, из которой надо «валить». Так дальше жить нельзя.
Поэтому иногда приходится быть смелым и решительным, дерзким и отважным. Настоящим мужчиной. Хотя по-разному. Дикость: А была не была, волков бояться – в лес не ходить. Цивилизация: Эх, где наша не пропадала, о комарах думать – на дачу не выезжать.
Сила духа. Как ты вырос, человек!

В бане

Я видел человека, который читал книгу – в бане. Голый, между торопливыми помывками. Запомнил даже дату: 10 июня 2005 года. Но уже после того видел, как кто-то притащился туда с наушниками – чтобы слушать музыку. Вот она, вершина духовности! Скоро ли придут со смартфонами и прямо в парилку? Или въедут на машине? Да, жаль человечка: еще недавно был живым, а теперь и в бане техника моется. Не баня, а мойка. Мойка-помойка. Есть роскошные. Но не греют. Роскошь вообще холодит. Тепло только там, где уют. А уют – это когда вуют, вьют (сами, гнездо), когда в предметах отпечаталась душа. Не зря помнят и рассказывают о деревенских банях. Рас-сказывают...
Из истории (пирамид) капитализма в России. В парилке, когда хорошо поддали, какой-то парень вместо «ой» или «ох» восхищенно произнес: «АО МММ»! Вместо «Аминь» стали говорить «Сертифицировано». Евангелие от Бизнес(мен)а.
А когда-то мужик, опрокинув стакан водки, крякал: «Эх, крепка советская власть!» И вот – 90-е годы, проснулся, здравствуйте: нет советской власти. Об этом событии немецкий поэт ХVI века Христиан Гофмансвальдау писал: «Все относительно, нет прочности ни в чем, //Что дорого отцам, над тем глумятся дети. //И с отвращением мы вечером плюем //На то, что нам святым казалось на рассвете».
Раньше все терли друг другу спины. Потереть спину – святое дело, что и за баня без этого. Теперь – не вижу, никто и никогда. Все сами по себе. Раньше, после парилки веники клали на лавки или подоконники. «Ненастоящие банщики» ими пользовались, удовлетворяя желание разок-другой себя хлопнуть. Теперь веники сразу бросают в урны или на пол. Пусть каждый покупает свой. «Да, как скоро люди-то испортились, – 
философствовал какой-то недомытый, – все только себе, себе». Видно, что совок. Недобитый. Не понимает, что таким образом культурное бескультурье сменяется посткультурной цивилизацией. Рынком и технологиями. «Конец истории» = «Модернизация» в отдельно взятой бане.

В церкви

Храм Вознесения Господня в д. Матренино Чкаловского района Нижегородской области – шесть человек на исповедь. Из них двое «мужеска пола», которых, по церковному канону, должны исповедовать в первую очередь. Встают на колени, но видно, что о своих грехах говорят скупо, формально, священник отпускает им их и их самих тоже довольно скоро. Не то с женщинами. На каждую времени ушло в 2–3 раза больше. Потому что и грехов оказалось много, и отпускать каждый надо дольше. Похожая ситуация в кабинетах психотерапевтов. А в самом деле, у мужиков какие могут быть грехи? Почти нет. Это существа открытые, чистые и непороч/ен/ные. А если закрыты, то намертво и ключ забросят. У них – преступления, нередко мании, и жестокие, которые гораздо чаще, в обратной пропорции, по «признательным заявлениям» отпускаются в судах. И исполняются в тюрьмах.
Святые праведники, молите Бога о нас.

В семье

Семья? В социально-историческом смысле ее уже нет. «Контрактные семьи» все равно что «мертвые души». Да и зря, что ли, возникла ювенальная юстиция?
В доинформационном обществе, когда чувства людей были живее и непосредственнее, муж, подозревавший жену в неверности, страшно ревновал, стремился уличить ее, отомстить сопернику, восстановить свою честь и т. д. Так же наоборот. Теперь, когда люди стали рациональными, ревность как элемент отношений засыхает, разве что алкогольная. Предпочитают «не замечать измены», не стремятся разоблачить ее. Конструируя идеальное общество, мыслители прошлого были очень, очень озабочены этой роковой проблемой. Придумывали всякие регламентации. А она вот почти решилась, уйдя в сторону (вместе с любовью?) И семьи уже не рушатся. Они – «распадаются».
Напряженность современных семейных отношений провоцируется завышенными ожиданиями в интимной жизни. Они буквально навязываются сексуальной пропагандой. На самом деле от семьи, в силу ее природы и назначения, человек вправе требовать лишь «секс по-христиански». А именно: жена «принимает» мужа, но сама не испытывает страсти. Для этого ей надо искать любовника. Муж «берет» жену, но без ответной игры и разврата. За этим ему надо идти на сторону или к проституткам. В целом получается полнота, правда, «разорванная». Таков один из важнейших способов – аморальный – укрепления семьи и брака. Укрепления их морали.
Все так называемые женские болезни, говорил Гете (до всякого фрейдизма), лечатся «через одно место». Все неврозы, сварливости и псих(стерв)озы. Мужские тоже, но мужчины обычно их не показывают. В монахи, пьют, самоубийство. Им некого обвинить.
Тебе сказали все как есть? Значит, любят или ненавидят. Ты свой. Тебя обманывают? Значит, ценят и уважают. Ты – «нужный».
О многих семьях можно сказать: собаки пожрали детей. А детей – значит людей. Однако это старо. Есть семьи, где живых собак пожрали синтетические, а синтетических пожирают виртуальные. Продаются такие программы. Все живое требует хлопот. Поэтому продается «видеокот», «видеопес». Они радуются приходу хозяина, лают на посторонних. Смотря какая программа. А не завести ли тогда видеожену? Виртуального мужа? Семью – тамагочи? Или вообще – видеолюдей.
Конечно, все это я преувеличиваю. Сразу – и без человека. Нет, просто будет решено, что это «новая семья». Социологи бросятся ее классифицировать и выделят минимум 3 типа: 1) живой муж, виртуальная жена и собака-тамагочи; 2) живая жена, виртуальная собака и муж-тамагочи; 3) живая собака, виртуальный муж и жена-тамагочи. Поднимутся споры, какая семья предпочтительнее. Фамилисты как отъявленные реакционеры будут отстаивать сохранение первой. Феминистки, борясь с исторической несправедливостью, создадут организацию в защиту второй. А самые передовые представители социологической науки напишут диссертации с обоснованием прогрессивности и неизбежной победы третьей.
Члены семьи – домочадцы. Теперь лучше сказать, телечадцы. Или – домотельцы? Тельца!
Совместная жизнь: тело в тело, душа в душу, в любви и согласии, по контракту. Последнее – с комфортом. Ну, как жизнь с молодой женой? Да все нормально. Мы тут недавно такой унитаз поставили – итальянский. Закачаешься.
Основная ценность семьи в том, что она лишает человека свободы. Не все могут ездить по дороге – и без узды. Особенно самцы. Когда их упрекают или удивляются, что вот в семье жена командует, их ограничивает, то про себя они знают – самих бы – по(у)несло. Не все люди нормализованы в «фu(а)ктор» цивилизации.
На кладбище

Есть предложение для фирм ритуальных услуг: поскольку плакать люди разучились, а оркестры средние покойники заказывать перестали (дорого, да и шумно, привлекает внимание, а теперь хоронят «по-тихому»), преобладает какое-то тягостное молчание (уж слишком тихо, «неловкость смерти»). Не проводить ли похороны «под фанеру», музыкальную фонограмму? Включать одну на все кладбище на целый день. Как «Радио на Покровке» (пешеходной улице Нижнего Новгорода). Покойники будут все это оживлять. Впрочем, так уже делают –  в ритуальных машинах, под шум мотора, прямо на ходу. Автоматизация смерти идет вслед за автоматизацией жизни. Надо шагать в ногу со временем. Ставят же в католических храмах Богу свечки, опуская в прорезь монетку. Для получения благословения. Как для получения экспресс-кофе. Автоматизация веры. Самого Бога. Авто-мото-бог. + Бог в сетях Интернета. Как подводная лодка в степях Казахстана. Авто-мото-интернето. И ведь исповедуются, молятся ему т(ут)ам, служат. А в храмах теперь «предоставляют религиозные услуги»: расфасовывают и продают веру. Господи, Всё-могущий?! До чего Ты дожил.
Брось на них молнию!

В университете

Долго спорили о введении Единого государственного экзамена в образование. Большинство аргументов «за» и «против» посторонние, частные, мелкие. У самых крупных протагонистов и оппонентов – министров, ректоров, академиков и т. п. Без понимания, в чем суть дела, которая в том, что главное тут – переход на тестовое обучение, когда ответ заранее моделируется вопросом. Это, точнее говоря, переход к машинной проверке знаний, которая с очевидностью ведет к примитивизации мышления, лишению его кре-а(к)тивного, творческого компонента, к потере образности и ассоциативности. К оглуплению, механизации сознания.
Урок литературы: сегодня мы изучаем поэзию С. Есенина. Найдите на экране его стихотворение: «Отговорила роща золотая // Березовым, веселым языком…» Прочтите (про себя, не надо, не кричите, не надо вслух). А теперь ответьте на вопрос (только молча): Каким языком отговорила золотая роща? 1. Сосновым. 2. Осиновым. 3. Березовым. 4. Дубовым. Там, где вы считаете правильным, поставьте галочку. Молодцы! Следующее стихотворение С. Есенина: «Клен ты мой опавший…» И т. д.
Образовательное сообщество отчаянно этому сопротивлялось, но было побеждено. «Глупыми чиновниками». Чиновники, однако, только функция, а аргументы здесь – необходимость дальнейшего прогресса техники. В этом все дело. Всё стало технологией, а технология в сфере знания – компьютерная. И если вы внедряете в обучение компьютеры, пропагандирует e-learning, то будьте добры мыслить и говорить так, чтобы техника вас понимала, на её языке. А он основывается на принципе «или–или», «да–нет», +/ – , 1 и 0. Это язык однозначности. Чтобы никакой амбивалентности, противоречивости, субъектности, историзма, мудрости, поэзии. Только выбор и вычисление. Кроссвордистско-рубрикаторское сознание поверхностного манипулятора и – громадный эффект от математизации и автоматизации отчужденного от человека саморазвивающегося мышления. Прогресс техники и – регресс, де(э)волюция человека, в том числе, в конце концов, его творческого начала. Очеловечивание машин и расчеловечивание людей. Такова трагическая диалектика развития информационной цивилизации, которую, ради самообмана, называют «цивилизацией знаний», о чем подозревали, но, избегая радикализма, не решались понимать спорящие. «Тестированные» о ней не будут даже догадываться. Тем более спорить. Дистанционное = компьютерное = автоматизированное образование человека, частью которого является тестирование, – это его программирование. В силу потребности прогрессистов в адаптационной лжи пока говорят: управление знаниями. Даже журнал такой издают: «Управление знанием». А на самом деле это: управление со-знанием. Начальный этап зом­бизации. Если не бояться взглянуть на реальность как она есть. Нужна (бы) экология образования.

На конференции

В современной науке по любому вопросу существуют десятки точек зрения, говорят и пишут что угодно, исходя из потребности выделиться и что-нибудь сказать. Какую бы теорию не выдвинули, можно смело утверждать, что через год будет другая. Отсюда ощущение бессмысленности накопления знаний. Обычно проходят весь спектр возможных взглядов: сахар полезен; бесполезен, яд; опять полезен. Больше есть надо утром; в обед; вечером; чаще; только два раза. Делать зарядку лучше... Америку открыл Колумб; викинги; арабы; китайцы – а в принципе – 
кто нравится. Познание стало игрой. В этом суть постмодернизма как типа культуры. Вопрос Понтия Пилата «что есть истина» представляется не только трудным, но и неправомерным, принципиально неразрешимым. В искусственном мире важен только результат. Эффективность. Для человека – имидж. Эффект. Вместо истины остается смысл. Смысл имеет любое нечто. Конь существует, а Пегас – фантазия. Но он имеет смысл.
Бесконечные споры о предмете философии, попытки очертить круг ее влияния, схоластика определений и т. д. А если проще, т. е. по сути?
Разум, мышление человека – это мозг. Логика. Отсюда – познание и наука. Чувства, переживания человека – это сердце. Душа. Отсюда – 
религия и искусство. Философия – это отношение между умом и сердцем, выражение континуума их единства и борьбы. В этом дело. В их неразрывной целостности, поскольку цел человек. Но если в мифе эта целостность выражается образно, то в философии на языке ума. Рационально. Как «логос». Философия – посредник между разными формами человеческого духа. Универсальный переводчик. Только выходя в коридор отношений между логикой и чувством, жители отдельных комнат общего дома, от подвала до чердака, могут надеяться на понимание. Более ранней формой выражения духовной целостности человека был миф. Но она выражалась в нем на языке сердца. Художественно. «Поэзис». Все люди были поэтами. Миф – непосредственное бытие человеческого духа. Миф и философия – родные братья. Старший Авель и младший Каин. Родные враги. Философия – как женщина: «вторая ошибка Бога» (Ницше). Потом, через козни первого (от)падшего от Бога ангела, родился чистый = пустой, безжизненный разум. Функционирует на языке цифр. «Матезис». Наука, технонаучный пото(к)п. После пото(м)п/ка – «Новое небо и Новая земля». Не (после) для нас.
Говорят о смерти философии. В определенном смысле это верно – как следствие кризиса человека. Но в другом отношении, вследствие того же кризиса, у нее большое будущее. По мере того как люди вместо жизни переходят к рассуждениям о ней, философия получает новые импульсы. Общий вектор развития направлен от бытия и любви к информации и рефлексии. Возник феномен технософии и пост(транс)гуманизма. На этом пути Вырождения философия вполне может процветать. Пышно-чахлые цветы де(э)волюции. Вспомните, господа пессимисты: пир во время чумы был философским. И будет. Трансмодернизм. Философия мутантов.
Философ – это думающая сороконожка. Когда бежит. Философствование начинается с вопроса «почему?», а завершается, когда спрашивают «почем?». И сороконожка останавливается. За(у)мирает.
Когда любой вопрос становится философским? Или считается таковым. Когда на него нет однозначного ответа. Теперь вводят тестирование. Однозначный выбор. Если в других дисциплинах тестирование – 
это их патология, болезнь, то для философии оно – смерть. Теперь на кафедрах философии культивируют ее самоубийство. Заставили.
Есть люди с таким путаным и хаотическим умом, что я бы даже не советовал им мыслить. («Вам вредно думать».) Тем более писать. Особенно по философии.
Настоящие философы или сумасшедшие, или много не болеют. Это не мудро. Как и бояться смер... Это тоже не мудро. Высший критерий мудрости – не бояться ничего. Даже Бога. Но на это способен только Бог. Да и то – бог его знает.
Жизнеутверждающее мировоззрение = философия бытия = реализм.
Жизнепреобразующее мировоззрение = философия становления = модернизм.
Жизнеотрицающее мировоззрение = философия ничто = постмодернизм.
Жизнезаменяющее мировоззрение = философия иного = трансмодернизм.
Постмодернизм не тип культуры. Это ее конец. Превращение в технологию. Которая превращает наше бытие в нечто иное. В Инобытие. Конец постмодернизма – Трансмодернизм.
Века рассуждений, монбланы книг о смысле жизни и назначении человека. Многие жизнь загубили в поисках ее оправдания. Перед кем? Великие мудрецы давали изощренные наставления, как жить, во что верить и каким быть. А все можно выразить несколькими словами. Будь в этом мире добрым, умным и веселым. В несчастье – мужественным. В конце – мудрым: спокойно, любя = философски, уйди в мир иной.
Что сложнее всего на свете? Просто-та/к.
Так какого философского направления вы держитесь? Утром я рационалист, в течение дня эмпирик, вечером экзистенциалист, а ночью Dasein-аналитик.

Вопросы филопсофии

Гляжу на своего Филю и других знакомых собак: животные обретают душу. Параллельно тому, как у людей она распадается на интеллект и физиологию. А тот, у кого она остается, «по душам» может пообщаться только с псом. Недаром их так много заводят. «Для души». Полно семей, в которых только одно живое существо, да и то собака. И любой непредвзятый наблюдатель должен признать, что большинство собачьих лиц благороднее человеческих. Взгляд тоже глубже и внимательнее. Мудрее, наконец. А сколько людей с мордами и пустыми глазами. Поневоле задумаешься, у кого на самом деле лицо.
А как они болеют и умирают: смиренно, терпеливо, молча. Ни раздражения, ни капризов или гнева, поистине по- … (не пишу, боясь обвинения в кощунстве). Философия должна учить умирать, часто вспоминают кого-то из древних. Это надуманность, вслед за древними. Философия должна учить жить! А умирать надо учиться у собак. И теперь, любому хорошему человеку, когда придет срок, с чистой сове­стью можно пожелать: умри как собака.
Раньше собаки охотились на дичь. В этом было их главное хозяйственное назначение. Теперь, если в хозяйстве, они охотятся на наркотики. Дичь нашего времени.
Хвост – улыбка собаки. Особенно у лаек. А сколько людей всю жизнь проходили с опущенными или даже всегда поджатыми хвостами. Собрание стаи. Главный пес Бар/босс (пре-ди-ре-ктор-крат) сидит за столом и сердито виляет хвостом. Периодически лает, временами переходя на рычание. Остальные слушают, поджав хвосты и прижав уши. Некоторые, в ответ на обращенное к ним гавканье, что-то скулят. Из кабинета все выходят (с) (при)опущенными, хотя кое-кто позволяет себе иронически им помахивать. Грустное зрелище. Люди, деграданты вы этакие, виляйте хвостами друг другу. Открыто. Вот как большой рыжий пес, который на станции метро «Двигатель революции» торгует семечками (хозяйка рядом).
А вот наш собственный третий пес Мадрас (назван именем и в честь погибшего от страстей кота). Черный, беспородный, подобран на улице, но очень тонкая натура. Большая, самостоятельная личность. Измывается над нами как хочет. В деревне по 15 раз в день выпускаем, когда пожелает кого-то встретить или облаять. Даже зимой. Когда решит возвратиться, то в дверь не бросается, а сидя в отдалении и негромко гавкнув, ждет приглашения, широкого жеста рукой со словами: войдите, пожалуйста. Естественно, на вы. Входит медленно, с достоинством. В огороде спать предпочитает в цветочной клумбе, среди роз и гладиолусов. Как и люди, бывает беспричинно грустным или веселым, в хорошем и плохом настроении. Когда кто-то из домашних уезжает, дня два ходит, а больше лежит, печальный, положив голову на передние лапы. Переживает. Встречает бурно, с прыжками и целованием. Когда в молодости чувства были свежее, от их избытка падал на землю и катался. За обедом все отнимает. Если не даем, ставит на стол лапы и смотрит требовательным взглядом, что близко лежит – схватит. Если в ответ, перейдя на ты, сурово посмотреть и прикрикнуть с упреком: «Мадрас, да ты совсем обнаглел, иди вон отсюда», обиженной трусцой со слегка приопущенным (ни в коем случае не поджатым, о таком унижении он не мыслит) хвостом удаляется на свою кровать во дворе. Все, пса нет. И, может быть, долго. Начинаем тосковать, куда же эта тварь делась? Чтобы вернулся, надо идти с повинной, гладить и покачать на подушке, которая лежит на пружинном матраце. Уговариваю: «Ваше Собачество, да стоит ли уж так обижаться». Молчит. Дуется. Довольно злопамятный, но минут через десять получаем сигнал, что надо открыть дверь, он готов явиться в комнату. Хозяева прощены.
В общем, со-житель еще тот, себе на уме. Говорят, что собаки все понимают, только сказать не могут. Так это хорошо, иначе бы мы стали ругаться. И человек потеряет своего последнего друга.
Зачем вы держите собаку? Столько хлопот. Ответ: если на моем, обычно озабоченном или печальном лице почему-то появляется и блуждает бессмысленная полуулыбка – это значит, я вспомнил про своего пса.
Хотя собак в городе скоро не будет. Да и в деревне. Места им все меньше, они всем мешают. Машины убивают людей каждодневно и ежечасно (война на дорогах, по России примерно 27 тыс. в год, в афганскую кампанию – за 5 лет 15 тыс.), но никому не приходит в голову предлагать их уничтожить или ограничить скорость 60 километрами. Если же в миллионном городе кого-то укусила собака, по телевидению проводится интерактивный опрос: что с ними делать. Как вообще со всеми существами, которые жужжат, ползают, хотят/просят есть и кусают. Естественно – уничтожать. Убир(в)ать все живое. Чтобы ни малейшего беспокойства: «комфорт без помех».
Потом люди сами перекусают друг друга.
...И все-таки – нет! Давайте думать, что человек не хуже собаки, нет, не хуже. Он тоже чуткий и красивый. Бывает. Если постарается. Ведь все мы т(о)вари/щи Божьи. Котор(ого!)ых, даже ругая, хочется любить.

Рай

Какая самая великая ложь нашего времени? Вера, что для благополучной и счастливой жизни человечеству не хватает средств. Все наоборот. К началу ХХI века на одного человека вещей и благ приходилось в 100 раз больше, чем он имел к началу века ХХ. Не говоря уже о тысячелетиях великой доиндустриальной истории. И все мало, мало, все думаем, что если окончательно отдадим труд машинам, а их число, так же, как домов, удобств и съедаемого мяса, удв(тр…)оится, то станем счастливыми. Будет рай. Хотя материально и так живем в раю, все сказки стали былью. Кругом самодвижущиеся ступы и сапоги-скороходы (ставить уже негде); ковры-самолеты, на которых можно спать и принимать душ; волшебные зеркал(ьц)а, позволяющие видеть все, что делается в любом конце Земли или даже в Космосе; чудесные коробочки, связывающие нас друг с другом в любое мгновение; на каждом углу развернуты скатерти самобранки, на каждом шагу непрерывно доставляющиеся из тридевятых царств золотые, они же молодильные, яблоки, называемые теперь апельсинами (недавно купил из Южной Африки, «от антиподов», так, ничего себе) и т. д. Не говоря уже о великих и чудовищных перспективах трансформации самих людей, открываемых новейшими технологиями. История как детская игра в классики. Скакали-скакали по клеткам-формациям и вот – «Отдых», Рай. Стоим обеими ногами. Изобретаем-потребляем. А куда скакать дальше? Под эти богатства и средства придумываются цели, все чаще чуждые действительному благу человека, смыслу его жизни как стремлению к внутренней радости (счастью) и духовно-физическому самосовершенствованию. Люди истощаются в их достижении и борьбе с последствиями, когда достигнут. Мы страдаем от их избытка. И все менее счастливы. Кенозис – истощение творца в своих творениях. В построении рая, где живут души умерших. Виртуально. Самое страшное в развитии рыночно-технократической цивилизации потребления – 
ее успехи. Рай – ловушка для человечества. Адрай или райад – вот в чем вопрос. Люди – вон из рая! Живите, мучайтесь.

Из будущих книг

Анна ДОЛГАРЕВА

Родилась в 1988 году в Харькове. По образованию химик, по профессии журналист. С 2013 года проживает в Санкт-Петербурге. С марта 2015 года работает на территории Луганской Народной Республики военным корреспондентом («Русская весна», «Ридус», «Журналистская правда»). 
Пишет стихи и прозу. Автор трех книг: «Время ждать» (Харьков, 2007), «Хроники внутреннего сгорания» (Славянск, 2012), «Из осажденного десятилетия» (Москва, 2015).

О ВОЙНЕ И ЛЮБВИ
Записки с луганского фронта (фрагменты)

Предисловие автора

Эта книга создавалась девять месяцев. Как ребенок. Девять месяцев – с конца марта, когда погиб мой любимый мужчина, и до конца этого проклятого 2015 года.
Конечно, она посвящается означенному любимому мужчине, Алексею Журавлеву, капитану Вооруженных сил Новороссии, командиру артиллерийской батареи и вообще самому лучшему, рыжему и хвостатому. 
После его гибели я уехала на Донбасс и стала журналистом. Искала смерти – пока не нашла. Мины над головой свистели, было дело, но все мимо.
Вернуться с Донбасса я тоже не смогла. Война – отравленное серебро в крови, к ней привыкаешь. Война диктует стихи, война жжет под ребрами слева, и на кого же бросать истерзанную эту Луганскую народную республику, ну куда я брошу ее.
Эта книга – про войну и про путь к свету.
Про то, как через кровь, боль, кромешное отчаяние выбираешься в то пространство, где есть только любовь и Бог.
Она состоит из трех частей. Первая, как несложно догадаться, о войне. Вторая – о любви. Третья, заключительная, – венок сонетов «Возрождения».
Песни войны и песни любви перекликаются, сплетаются в одну песню.
Эта песня о тебе, Журавлев. Мы еще встретимся.

Часть 1. О войне

1

друг мой, друг мой
(друже),
когда вы развернете на нас оружие
(коли запалає сніг)
промедли пару мгновений
(помовч хвилину)
и вспомни меня (звернися до мене),
и помни, что куда бы ты не стрелял
(пам'ятай, коли будешь стріляти),
у тебя под прицелом будет моя земля
(перед тобою будуть зморщені хати),
у тебя под прицелом буду я – растрепанная,
с черным от боли лицом, как эта земля
(пам'ятай, моє сонце, коли ти стрілятимеш,
бо стрілятимеш в мене, куди б не стріляв).
потому что я – эта земля и ее терриконы,
и ее шахтеры, взявшиеся за оружие.
(пару хвилин зачекай,
а потім все одно,
все одно стрілятимеш в мене, друже).

2

Потому что я – террикон, сосок на груди земли,
Потому что я – разбитый танк на дороге,
Потому что я – это яблони, что отцвели
и впустую роняли свой урожай под ноги.

Потому что я – этот тощий пацан с Донбасса,
с черенком от лопаты вышедший на автоматы
защищать свою землю от управленцев среднего класса,
защищать ее магию, правду и ароматы.

Потому что я – ребенок, живущий в подвале,
чтобы прятаться от обстрелов, и еще я другой ребенок,
тот, что спрашивал, куда, мол, руки девали
после того, как взрывом их оторвали,
и улыбки не было, и голосок был тонок.

Потому что я – старушка, идущая в церковь среди блокады,
где по-братски делится собранным с огорода.
Потому что все это я – эта жизнь после ада.
Потому что назад – ни секунды, ни метра, ни года.

Потому что я – израненная земля.
Так давай же, мой друг, стреляй же по мне, стреляй.

*  *  *

Таким, как мы, похоже, не показан
Милонов, бланки, штампы, документы,
кредитный «форд», карьеры горизонты,
уменье четко следовать приказам,
молчать, приспособляться или ждать.
Минздрав уже устал предупреждать.

И даже эскапизм, секрет успеха
тех, кто бежит, отодвигая это,
подальше; бог ролевиков, поэтов, –
нам не подходит. Тут уж не до смеха
и сказок. Мы есть плоть и мы гранит.
И нас одно отчаянье хранит.

Нас аккуратно выдернут из мира,
нас соберут по весям и квартирам,
от пробок в улицах; проколотой брови;
официальных браков без любви;
отправят на войну; подальше, мимо
диванных воинов, которых стонет рать,
поскольку помереть необходимо
бывает, чтоб себя не потерять.

Мы соберемся, где огонь и кровь.
Возможно, с пользой. Это скажут позже
(сейчас не скажут командиры даже),
и двинем дальше, в неба серебро.

Покоя тем и мира, кто ушел.
Мы встретимся. Все будет хорошо.

*  *  *

буря была такая –
сложно стоять на ногах,
выбило свет, выбило связь, выбило страх,
были серые тучи, по небу растертые.
губы у тебя были твердые,
очень твердые.

твердые.
улыбались.
но мягкой была щека,
и поэтому я все гладила тебя по щеке,
и потом все пили, не чокаясь, в смертной тоске,
и потом я думала, что будет большая река,

и мы сядем однажды на лодку,
и в ней поплывем,
и уже никогда,
никогда, никогда не умрем,
будем плыть мимо времени,
мимо леса,
мимо троп, где темно,
будем петь и пить
дешевое какое-нибудь вино,
и свет через нас проходит уже, смотри,
этот свет не вовне нас, этот свет внутри,
это свет, что соединяет нас,
никакая смерть не сильнее нас,
так пребудет во веки веков и сейчас,
потому что ни смерти, ни страха, ни времени нет,
только бьющий из самого сердца свет,
бесконечный предвечный свет.
*  *  *

Привыкали к жизни. Привыкнем к смерти.
К безымянным крестикам, к прочим верте-
лам, уготовленным ныне живущим,
сообразно рангам, на свете сущим.

Уходя, не ври, что вернешься скоро.
Привыкали к жизни. Теперь – к дозорам.
Отличать зенитку от миномета
по разрывам снарядов за два километра.

Но всю жизнь – всю жизнь! – привыкали к жизни,
к колебаниям курсов, к дороговизне,
привыкали и к бедности, и к изобилью
и совсем забыли про смерть, забыли.

Привыкали жить и верить любимым
и не верить в смерть. Пролетали мимо
сводки новостей, прогнозы погоды. 
Привыкали жить, не считая годы.

Чернозема вкус касается губ.
Чернозема хватит и вширь, и вглубь.

Я пишу землей по треснувшим окнам:
«Ничего, ничего. Ко всему привыкнем».

*  *  *

В город пришла война.
В город ложатся мины.
В городе разорвало водопровод,
и течет вода мутным потоком длинным,
и людская кровь, с ней смешиваясь, течет.

А Серега – не воин и не герой.
Серега обычный парень.
Просто делает свою работу, чинит водопровод.
Под обстрелом, под жарким и душным паром.
И вода, смешавшись с кровью, по улицам все течет.

И, конечно, одна из мин
становится для него последней.
И Серега встает, отряхиваясь от крови,
и идет, и сияние у него по следу,
и от осколка дырочка у брови.

И Серега приходит в рай – а куда еще?
Тень с земли силуэт у него чернит.
И говорит он: «Господи, у тебя тут течет,
кровавый дождь отсюда течет,
давай попробую починить».
*  *  *

встречаются осенью, детскую площадку заметают листья,
со временем выцветает смех, и глаза, и лица,
узнают друг друга не сразу,
настороженно курят,
переглядываются, словно враги.
при жизни не протянули бы друг другу руки,
но теперь они на другом берегу реки,
и текут облака, и ревут быки.

сколько лет дружили они и сколько лет воевали,
под осколками мин, под дождем из стали,
сколько лет до того дружили, 
покуда жили,
а не из последних сил выживали.

вот стоят они на детской площадке, как стайка детей,
на другом берегу реки, на перекрестке путей,
и кто-то говорит: «а помните, мы здесь были,
вот в таком же холодном, пронзительном октябре,
и звенящий воздух, затянутый нитками пыли,
розовел, как живой, на заре».

и тишина проходит, лопается печать,
и начинают они говорить и звучать,
и смеяться, и вспоминать былое, и совсем не говорить 
про войну,
словно это братство так и было единым,
и летят листки по теням их длинным,
и вода течет сквозь легкую пелену
вечернего тумана, сквозь сияние и тишину.

раздвигаю пальцами воздух, ни пятнышка не найду.
«а помните, ребята, в одиннадцатом году…
а помните, в лес выбирались, а помните, как…»
вдалеке ревут быки, замыкается круг.
дай мне сигарету, мой старый враг,
дай мне сигарету, мой старый друг.

*  *  *

Проходили эпохи, генсеки, цари, 
разгоняйся же, ветер, и пламя – гори, 
саранча проходила и плыли века, 
и текли времена, как большая река.
Оставались земля и деревья на ней, 
деревянные домики между дождей, 
оставалось сплетенье размытых дорог, 
оставались сады, что никто не берег, 
одичалые яблоневые сады, 
оставались старухи да их деды, 
потемневший портрет да икона в углу, 
черный хлеб да похлебка из лука к столу.
Перемешаны чудь, татарва и мордва, 
разгорайся, огонь, разрастайся, трава; 
все цари да чиновники тенью пройдут, 
ну а мы-то навеки останемся тут, 
от курильских морей до донбасских степей 
в эту землю врастем и останемся в ней.

И когда ты по черной дороге придешь 
через мокрое поле и меленький дождь – 
будет теплая печь, будет хлеб на столе,
и не спросят, какой нынче век на земле.

Часть 2. И о любви

*  *  *

Когда тебя положили в землю, я стала этой землей.
Мне не осталось более ничего.
И я лежала, весенняя, влажная. И сверху был голубой
весенний, отчаянно мартовский небосвод.

И я лежала, тебя обнимая, теперь уже навсегда,
слежавшейся, всех принимающею землей.
И снег уходит в землю водою, и я есть эта вода.
И я с тобой, мой хороший, я навсегда с тобой.

*  *  *

Я сижу у окна, в пасть гляжу фонарю.
мой возлюбленный благословен, – говорю,
и мне чудится за спиной у меня движенье.
И земля, на которой его шаги, – 
не остави ты нас, сохрани, сбереги,
и трава, что была под ногами его и тенью.

Жгу свечу на окне – заходи же, мой гость.
Будь же благословен его рыжий хвост
и лукавый прищур его, и большие ладони.
Будь же благословенна его родня,
(я не знаю, в нее ли включат меня,
мой невенчанный вечный жених бездомный).

Будь же благословенна весна и трава,
и земля уготованная – два на два,
где мы тесно уляжемся рядом, словно впервые.
Будь же благословен.  Не скажи «прощай»,
лучше крепче держи меня, не отпускай,
пока мы идем сквозь вороний грай
по-над пропастью, и колосья ржи вокруг золотые.

*  *  *

Тяжелее всего – по утрам за плечи,
вытаскивать себя изо сна в смерть,
напоминая: дальше не будет легче,
но планов много, и надо успеть.

Половина меня смеется и собирается,
раздает шмотье, собирается на войну,
Я такая скотина, что везде прорывается,
думала, что сдохну, но еще протяну.

Половина меня во тьме, за гранью,
половина меня мертва, и ей там неплохо,
ну а если в целом, то стою вот, не умираю,
дел по горло от вздоха до вздоха.

Мой любимый обнимает ту меня, что мертва,
говорит со мной, и я слышу его слова,
на изломе мертвого моего плеча – 
его мертвая ласковая рука,
я целую его, говорю: забери, мол, меня сейчас,
а он говорит: подожди пока.

*  *  *

Остается для меня радостью, жизнью, маяком впереди,
обнимает меня сзади, когда я сплю,
свернувшись калачиком, прижимая его штык-нож к груди,
и все так же слов не хватает, чтобы высказать, как люблю:

это как рассвет над соснами, видный с высоких гор,
это как над камнями течет прозрачный ручей.
Смерть ничего не значит, ничтожен ее приговор.
Я поворачиваюсь и засыпаю у него на плече.
Я всегда засыпаю у него на плече.

*  *  *

Пока было время говорить,
тратили его на всякую ерунду,
обсуждали программирование,
либерализм,
ролевые игры,
войну,
и еще кто будет готовить,
и еще кто когда засыпает 
и будет ли он мне мешать, если будет стучать 
по клавишам.

Как ни странно,
после его смерти
я говорю 
ему 
все о том же:
о войне,
о работе,
о распускающихся цветах,
о смешных надписях на стенах.

И еще примерно то же, что раньше:
«я люблю тебя.
все будет хорошо.
держись, пожалуйста».

Говорю, говорю, говорю изо всех сил,
словно если я замолчу,
он исчезнет,
порвется тонкая ниточка между мирами,
от сердца к сердцу.

Иногда
я чувствую оттуда тепло,
спотыкаюсь,
живу дальше,
продолжаю с ним говорить.

*  *  *

Каждую ночь он снится ей, и каждую ночь одно:
они живут свою жизнь, похожую на кино
то про шпионов, то про романтику, то бесконечный бой,
то на какую-то скучную ленту попросту про любовь.

Каждую ночь ее насквозь проедает страх:
каждую ночь в финале он умрет у нее на руках.
Каждое это «мы» суть обреченное «мы»,
каждую ночь она забирает его взаймы
у бесконечной пропасти смерти, у черного небытия,
хлещет сквозь ночь обреченность, отравленная струя,
каждую ночь ей нужно его возвратить назад,
но если это ад, то она согласна на ад.
О господи, благословенен твой ад.

Зацикленный на репите варьируемый сюжет,
на плечи ложатся сотни непрожитых этих лет,
она повторяет: ад, и ставит свечу на окне,
и снова ложится спать, и жизнь проживает во сне.

И мечется, и дрожит, и сияет ее свеча,
и плачет ее свеча в предрассветный час,
и пламя ее суть вера и суть любовь,
которая может из ада вывести за собой,
поскольку на тысячной ночи прервется круг,
и вспыхнет ярче свеча, и она не отпустит рук
его из своих ладоней и более никогда
ни смерти, ни сну, ни яви его не отдаст,
поскольку любви достаточно, чтобы ад
попятился, отпустил из кольца своего,
поскольку горит свеча и сотни свечей горят,
поскольку любви достаточно для всего.
Любви всегда достаточно для всего.

*  *  *

Есть сказания о любви, в них мосты и реки,
теплый дом, зажженный очаг, сплетенные руки,
запах хлеба и сыра, свет сквозь прикрытые веки,
и смешные, и нежные письма в разлуке.

Есть сказанья о вечной любви, в них вода живая и неживая,
темнота карельских озер и ночной дороги,
и изгрызенные железные караваи,
и железной обувью истертые ноги, 

и далекое солнце, запредельное небесное счастье,
и растущий голос внеземного хорала.
Я иду по камням со свечой, и она никогда не гаснет.
Я не выбирала вечной любви, это она меня выбирала.

Вехи памяти

Игорь ЗОЛОТУССКИЙ

Историк литературы, писатель, исследователь жизни и творчества Николая Гоголя. Родился в 1930 году в Москве. Отец был репрессирован в 1937 году, мать – в 1941-м. Воспитывался в детдоме. Окончил филологический факультет Казанского университета. Работал учителем в школе, корреспондентом газеты «Молодой дальневосточник», Хабаровского радио, «Литературной газеты», обозревателем журнала «Литературное обозрение», редактором «ЛГ» по разделу русской литературы.
Автор многочисленных книг и статей о классической и современной русской литературе, в том числе знаменитой книги о Гоголе (серия ЖЗЛ, издательство «Молодая гвардия»), которая переиздавалась 9 раз и считается классикой биографического жанра. Автор многих телефильмов о наиболее ярких фигурах русской литературы. Лауреат Литературной премии Александра Солженицына (2005), Всероссийской Тютчевской премии (2009), Государственной премии Правительства РФ (2011).
Президент Международной ассоциации творческой интеллигенции «Мир культуры», председатель Гоголевского фонда в Москве, почетный председатель Общества любителей российской словесности. Член жюри литературной премии «Ясная Поляна». Живет в Москве.

ПЕРВЫЙ ПОЭТ НАЧАЛА ХХ ВЕКА

Вышли ангела, Боже,
С нежно-белым крылом!
А.А. Блок

О Блоке я не могу говорить беспристрастно, ведь я родился с ним в один день, двадцать восьмого ноября, с разницей в пятьдесят лет. По народной вере, с этого дня, увидев зиму на пегой кобыле, все нечистые убегают с земли и прячутся в преисподнюю до самых зимних Святок... Хотя какое это сейчас имеет значение?
Александр Александрович Блок появился на свет в 1880 году, за несколько месяцев до события, от которого он сам потом стал вести отсчет Нового времени. Я имею в виду взрыв, который прогремел на Екатерининском канале 1 марта 1881 года и унес жизнь Царя-Освободителя.
Помните, в поэме «Возмездие»:

Все издалёка предвещало,
Что час свершится роковой,
Что выпадет такая карта...
И этот века час дневной –
Последний – назван первым марта.
Родился он в дворянской семье, очень образованной, там были писатели, профессора; его дед был профессор, его тесть – Менделеев – тоже был профессор, мать была литератор, переводчица... Одним словом, он вырос в атмосфере высокой культуры русского дворянства. Не всё дворянство того времени могло составить гордость России, но Блоку повезло.
Есть прекрасная фотография: маленький Саша вместе с матерью, это 1883 год. Очень милое лицо у мамы, которую он очень любил (сохранилась огромная их переписка, пятьсот с лишним писем). У нее большие глаза, а рядом с нею, тоже с большими глазами, – белокурый мальчик, прижавшийся к ней. Он сам называл себя «дитя любви и света». И вот этому ребенку пришлось испытать на себе все, что испытала Россия в конце девятнадцатого и в начале двадцатого веков.
Блок появляется в России в пору затмения. Когда затемняется русское сознание, начинает оседать русское государство, когда поэзия переходит в поэзию конца. Гибель дворянства, интеллигенции, России становится подавляющей темой в русской поэзии конца девятнадцатого века. И в это время в нашей поэзии появляется Блок. На его плечи ляжет ответственность за то, чтобы литература выдержала эту тяжесть и вышла из-под нее живой. Должен сказать, что это единственный пример в великой русской литературе конца девятнадцатого – начала двадцатого века.
Когда родился Блок, еще были живы Гончаров, Лесков, Тургенев, я уж не говорю о Толстом и появившемся на свет немного раньше Блока Чехове. Его еще окружала великая русская литература. Начало его пути так или иначе было связано с апокалипсическими настроениями русской интеллигенции, русской философии и русской поэзии.
Блок начинал как поэт очень отвлеченный, как поэт, воспевающий некую «вечную женственность». Это понятие ввел в свою философию Владимир Соловьёв. Что такое «вечная женственность»? Это будто не реальная женщина, а ее образ, ее идеал, почти сон о ней. И целый цикл стихов Блока, он называется «Стихи о Прекрасной Даме», посвящен прославлению, обожествлению, поклонению, восхищению вечной женственностью неизвестной никому женщины.
Ранняя поэзия Блока еще блуждает в туманах этой отвлеченности, которая никогда не была свойственна русской поэзии девятнадцатого века. В эту поэзию входят и мотивы мирового катаклизма, и какой-то небесной любви, не связанной никак с христианством, и, наконец, предчувствия собственной катастрофы.
Дело в том, что у интеллигенции тех лет – а Блок родился в либеральной интеллигентной семье, воспитанной на либеральных идеях, – пре­обладало мнение, что русская литература одряхлела, потому что нигилизм подточил основы русской культуры, русской нравственности, государственности и всего, на чем стояла Россия, я уж не говорю о религии.
Но Блок творит в пространстве, в котором совершенно отсутствует то, о чем я сейчас сказал. Неопределенные образы, неясные метафоры, расплывчатый, размытый образ красоты – вот черты его ранней поэзии. Надо сказать, что этой своей Прекрасной Даме он посвятил восемьсот стихов. В наследии любого другого поэта это могло бы составить все его достояние. С Блоком так не случилось.
Возникает впечатление снижения в полете, выхода из облаков при спуске с высоты на землю – в начале двадцатого века поэзия Блока и сам поэт опускаются в петербургские переулки, пивные, рестораны, на улицы, во дворы, и сразу в его поэзии появляется облик русского города – да, города упадка, города грядущих бедствий и грядущей крови, но все-таки осязаемого, живого русского города. И через эти переулки поэт выходит затем на площади, и на третьем этапе совершается то, что делает Блока великим поэтом России. Он выходит не просто на площади, а в пространство всей русской земли. В русское поле, в Куликово поле – во все пространство, которое составляет его великая страна. И тогда-то Блок становится Блоком.
Конечно, у него были свои представления об истории, о будущем и настоящем России. Он их выразил в своих статьях, у него есть программные статьи, где он обосновывает свою точку зрения. И главной такой статьей, написанной в 1919 году, является «Крушение гуманизма».
Блок начинает ее с рассмотрения эпохи Ренессанса. Вы помните, что такое Ренессанс, эпоха, когда в центр мира был поставлен Человек, и только Человек. Уже Бога на небе не было, уже человек был – все.
Блок считает это время началом распада великой культуры, завещанной нам сначала древними греками и потом, наконец, началом самого Ренессанса.
Главной идеей Блока как поэта, идеей того, что есть жизнь, что составляет ее сущность и в чем ее смысл, является идея музыкальная. Если дух музыки отлетает от культуры, то гибнет культура.
Музыку создавали великие единицы, гении. Они уходят, и на место гармонии приходит шум и хаос.
Но все-таки Блок считает, что музыкальное начало в истории бессмертно. Оно вернется. Оно очистит мир от той скверны, в которой мир находится до сих пор. И вы, возможно, удивитесь, если я скажу, что это музыкальное начало Блок видит в революции.
Для нас революция – это аритмия. Это разрыв гармонии. Это нарушение мелодии, мотива. Это – конец музыки, это, действительно, шум, а не музыка. Тот шум, который потом продиктует Блоку его великую поэму «Двенадцать».
Но Блок верит в музыкальность масс. Придет варвар, который разрушил Рим и обновил этот гниющий мир. Придет революция, чтобы спасти этот мир, придут массы и принесут с собой эту великую музыку, которая снова соединит людей, очистит их и спасет. Заметьте, что в этих размышлениях Блока совершенно отсутствует Бог.
Его нет. Есть утопическая, красивая, искренняя идея, которой Блок отдал часть своей жизни. Я имею в виду идею музыкальной подосновы истории.
«Безмузыкальная цивилизация», – говорит он о цивилизации конца девятнадцатого – начала двадцатого века.
А я бы сказал – безбожная. Блок придет к этой мысли позже, и поздно. Очень поздно, но поднимется при этом на такую высоту, которая сделает его достойным и Лермонтова, и Тютчева, и Пушкина. Через падение, через упадок (слово «декаданс» и означает упадок) – через декаданс, через грех, соблазн – вверх, такова амплитуда поэзии Блока.
У него есть цикл итальянских стихов. Он писал, что, когда был в Италии, его «обожгло» искусство. В этих стихах присутствует то образ Девы Марии, то русской иконы в церкви, которую он вспоминает в Италии, то просто на стене храма, в фреске или в скульптуре, и всюду поэт вступает с Божьей Матерью в непозволительную связь. Блок впадает в тот же грех, в который впал Пушкин, написав «Гавриилиаду». Пушкин каялся, проклинал себя за эту вещь, и этот грех потом повторился у Блока. И, кажется, что у Блока были все основания для такого отношения – не к Матери Божьей, а к церкви, к религии, вообще к Божеству. Поскольку на его глазах церковь опускалась. Еще со времен Петра она начала опускаться, и опускалась все ниже, ниже, и Блок не раз писал об «икающих попах», о том, что «трезвонят колокола до потери сил», что в церковь идти не хочется. Он может зайти только в пустую церковь. А в церкви, где звучат проповеди, и священник выходит с крестом, икая, он идти не хочет. Блок не ищет спасения там, где его и можно найти. Я, по крайней мере, убежден в этом.
Трагедия безверия, неверия, более того, трагедия обожествления поэта до уровня, когда он становится на место Иисуса Христа! Блок сравнивает поэта с Христом и говорит, что это одно и то же: поэт так же изранен, так же гвоздями прибиты его руки к кресту; и эти страшные переживания Блока, который действительно «дитя света», который тянется к тому, что почему-то соблазняет его, даже изображения Мадонны кажутся ему похожими на изображения демонов, кошек, на плотоядных самок... эти страшные стихи страшно читать. И это великое «затмение» не только Блока, а в его лице опадающей и как бы сходящей с сияющей вершины классики великой русской литературы. Никогда никто из русских писателей не позволял себе этого; никогда Христос не был героем ни одного из произведений русской литературы.
Да, он появляется в «Братьях Карамазовых», но он безмолвное лицо, он ничего не говорит. Князя Мышкина в «Идиоте» мы не можем считать Христом... Отвлекаясь, добавлю, что так же мы не можем считать Христом и Иешуа в романе Булгакова «Мастер и Маргарита».
Потому что не может Сын Божий посылать на землю дьявола, чтоб тот мстил людям за их прегрешения. Сравните короткую поэму Блока «Двенадцать», он ее написал единым порывом, и «Мастера и Маргариту» Булгакова, закатную, «культовую» книгу, где есть образы Евангелия, но нет Христа. Впереди всей этой кавалькады один дьявол. А впереди двенадцати – идет все-таки Христос. Но я забежал вперед.
Музыкальность самого Блока очевидна с первых же его стихов. Это – 
то, что преодолевает неопределенность его метафор, его чувств, его обращений к некой женщине, бесплотной, бесплодной, без лица, без сердца. Все знают знаменитое стихотворение «Незнакомка». В нем метафоризм, отвлеченность, абстрактность идеала соединяются с мощной музыкой стиха:

По вечерам над ресторанами
Горячий воздух дик и глух,
И правит окриками пьяными
Весенний и тлетворный дух.

Вдали над пылью переулочной,
Над скукой загородных дач,
Чуть золотится крендель булочной,
И раздается детский плач.

И каждый вечер, за шлагбаумами,
Заламывая котелки,
Среди канав гуляют с дамами
Испытанные остряки.

Над озером скрипят уключины
И раздается женский визг,
А в небе, ко всему приученный,
Бессмысленно кривится диск.
И каждый вечер друг единственный
В моем стакане отражен
И влагой терпкой и таинственной
Как я, смирен и оглушен.

А рядом у соседних столиков
Лакеи сонные торчат,
И пьяницы с глазами кроликов
«In vino veritas!» кричат.

И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.

И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.

И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.

И странной близостью закованный,
Смотрю за темную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.

Глухие тайны мне поручены,
Мне чье-то солнце вручено,
И все души моей излучины
Пронзило терпкое вино.

И перья страуса склоненные
В моем качаются мозгу,
И очи синие бездонные
Цветут на дальнем берегу.

В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.

Озерки, пригород Петербурга. Кабак, вино, пьяные – и появление этого почти призрака, женщины, очарованная синяя даль... Пройдет немного времени, и Блок скажет, что эта даль русская – цвета крови. Он увидит эту кровь на русском небе. Не очарованная даль, не голубая, а кровавая.
Вот еще одно стихотворение, связывающее нас с нежностью и любовью к русской лирике:

Погружался я в море клевера,
Окруженный сказками пчел.
Но ветер, зовущий с севера,
Мое детское сердце нашел.
Призывал на битву равнинную –
Побороться с дыханьем небес.
Показал мне дорогу пустынную,
Уходящую в темный лес.

Я иду по ней косогорами
И смотрю неустанно вперед,
Впереди с невинными взорами
Мое детское сердце идет.

Пусть глаза утомятся бессонные,
Запоет, заалеет пыль...
Мне цветы и пчелы влюбленные
Рассказали не сказку – быль.

В самые тяжкие минуты чтения безотрадных стихов Блока я вспоминаю это стихотворение и чувствую детское сердце, которое продолжает биться в его груди. Оно ведет туда, куда он должен прийти в конце концов.
А вот еще одно, другой темы:

Ты проходишь без улыбки,
Опустившая ресницы,
И во мраке над собором
Золотятся купола.

Как лицо твое похоже
На вечерних богородиц,
Опускающих ресницы,
Пропадающих во мгле…

Но с тобой идет кудрявый
Кроткий мальчик в белой шапке,
Ты ведешь его за ручку,
Не даешь ему упасть.

Я стою в тени портала,
Там, где дует резкий ветер,
Застилающий слезами
Напряженные глаза.

Я хочу внезапно выйти
И воскликнуть: «Богоматерь!
Для чего в мой черный город
Ты Младенца привела?»

Но язык бессилен крикнуть.
Ты проходишь. За тобою
Над священными следами
Почивает синий мрак.

И смотрю я, вспоминая,
Как опущены ресницы,
Как твой мальчик в белой шапке
Улыбнулся на тебя.
Блока сначала соблазняет, искушает, ломает и заставляет пасть образ матери. Свою мать он очень любил. И Богородица, и мать Блока не дают ему успокоиться, потому что, да, попы с крестами, которые икают в церквах, этот нудный колокольный звон, этот обман официальной религии, все это он чувствует и видит, но этот белый мальчик, которого мать вводит в церковь, – он сам.
Когда Блок опускается с небес на землю, становится поэтом русской жизни, а не вечной женственности, у него появляются такие стихи:

Под насыпью, во рву некошенном,
Лежит и смотрит, как живая,
В цветном платке, на косы брошенном,
Красивая и молодая.

Бывало, шла походкой чинною
На шум и свист за ближним лесом.
Всю обойдя платформу длинную,
Ждала, волнуясь, под навесом.

Три ярких глаза набегающих –
Нежней румянец, круче локон:
Быть может, кто из проезжающих
Посмотрит пристальней из окон...

Вагоны шли привычной линией,
Подрагивали и скрипели;
Молчали желтые и синие;
В зеленых плакали и пели.

Вставали сонные за стеклами
И обводили ровным взглядом
Платформу, сад с кустами блеклыми,
Ее, жандарма с нею рядом...

Лишь раз гусар, рукой небрежною
Облокотясь на бархат алый,
Скользнул по ней улыбкой нежною,
Скользнул – и поезд в даль умчало.

Так мчалась юность бесполезная,
В пустых мечтах изнемогая...
Тоска дорожная, железная
Свистела, сердце разрывая...

Да что – давно уж сердце вынуто!
Так много отдано поклонов,
Так много жадных взоров кинуто
В пустынные глаза вагонов...

Не подходите к ней с вопросами,
Вам все равно, а ей – довольно:
Любовью, грязью иль колесами
Она раздавлена – все больно.

Помню, когда-то в юности эти стихи просто потрясли меня. Сравните их с его итальянскими стихами, страшными отклонениями от христианских святынь. А ведь каждому человеку нужна святыня, без святыни жить нельзя.

БЛАГОВЕЩЕНИЕ

С детских лет – видения и грезы,
Умбрии ласкающая мгла.
На оградах вспыхивают розы,
Тонкие поют колокола.

Слишком резвы милые подруги,
Слишком дерзок их открытый взор.
Лишь она одна в предвечном круге
Ткет и ткет свой шелковый узор.

Робкие томят ее надежды,
Грезятся несбыточные сны.
И внезапно – красные одежды
Дрогнули на золоте стены.

Всем лицом склонилась над шелками,
Но везде – сквозь золото ресниц –
Вихрь ли с многоцветными крылами,
Или ангел, распростертый ниц…

Темноликий ангел с дерзкой ветвью
Молвит: «Здравствуй! Ты полна красы!»
И она дрожит пред страстной вестью,
С плеч упали тяжких две косы...

Он поет и шепчет – ближе, ближе,
Уж над ней – шумящих крыл шатер...
И она без сил склоняет ниже
Потемневший, помутневший взор...

Трепеща, не верит: «Я ли, я ли?»
И рукою закрывает грудь...
Но чернеют пламенные дали –
Не уйти, не встать и не вздохнуть...

И тогда – незнаемою болью
Озарился светлый круг лица...
А над ними – символ своеволья –
Перуджийский гриф когтит тельца.

Лишь художник, занавесью скрытый, –
Он провидит страстной муки крест
И твердит: «Profani, procul ite,
Hic amoris locus sacer est».

Я очень люблю картину Леонардо да Винчи «Благовещение». Она находится в Галерее Уффици во Флоренции. Никто не изобразил так Мать Господа, как это сделал художник. На картине запечатлен момент, когда архангел Гавриил приходит к порогу Ее дома и, преклонив главу, сообщает Ей о том, что Она родит Сына Бога. И столько целомудрия, и столько влекущей женственности в будущей Матери Христа, которая не может нести в душе какие-то черные мысли!
У Блока постоянно символ зла – ястреб, гриф, демон. И он здесь терзает тельца. А поэт как бы стоит за занавесью в этом саду – и что он видит? Страшное стихотворение. Красивое, а оттого еще более страшное. И красота может внушать ужас. Может.
Сейчас мы снизошли до дна, до которого опустилась поэзия Блока, чтобы подняться с него и восстать. Как восстал он. Свидетельство тому – цикл «На Куликовом поле» о победе русского оружия над татарской ордой и, конечно, поэма «Двенадцать», написанная в 1918 году в течение двух месяцев.
Тогда же, в январе 1918 года, написано стихотворение «Скифы», откуда я процитирую только несколько строк:

Вы сотни лет глядели на Восток,
Копя и плавя наши перлы,
И вы, глумясь, считали только срок,
Когда наставить пушек жерла...

О, старый мир! Пока ты не погиб,
Пока томишься мукой сладкой,
Остановись, премудрый, как Эдип,
Пред Сфинксом с древнею загадкой!..

Россия – Сфинкс. Ликуя и скорбя,
И обливаясь черной кровью,
Она глядит, глядит, глядит в тебя,
И с ненавистью, и с любовью!..

Да, так любить, как любит наша кровь,
Никто из вас давно не любит!

Здесь – прозренье о новом столкновении с Европой.
Что же касается «Куликова поля», то Блок впервые в русской поэзии называет Русь «женою»:

О, Русь моя! Жена моя! До боли
Нам ясен долгий путь.

Обычно принято называть Россию матерью, матушкой. Жена – значит, обрученная, дарованная нам Богом, хоть и мать дает нам Бог.
Это особая, высшая близость к России позволяет взглянуть на ее будущее без страха.

И вечный бой! Покой нам только снится...

Над полями России – «закат в крови». Впереди Блок видит пожар. Видение пожара мучает его и в «Двенадцати», и в «Возмездии».

Мировой пожар в крови.

Это – из «Двенадцати».
Из «Возмездия»:

Над всей Европою дракон,
Разинув пасть, томится жаждой...
Кто нанесет ему удар?..
Не ведаем: над нашим станом,
Как встарь, повита даль туманом,
И пахнет гарью. Там – пожар.

Здесь Блок переходит из века «железного», девятнадцатого, в век более страшный – двадцатый, в котором нас ждут «неслыханные перемены, невиданные мятежи».

Двадцатый век... Еще бездомней,
Еще страшнее жизни мгла
(Еще чернее и огромней
Тень Люциферова крыла).
Пожары дымные заката
(Пророчества о нашем дне)...
<...>
...И неустанный рев машины,
Кующей гибель день и ночь,
Сознанье страшное обмана
Всех прежних малых дум и вер...

Поэма «Двенадцать» остается до сих пор загадкой для многих, кто пишет о ней, думает о ней, пытается понять замысел Блока, который, с одной стороны, ясен, а с другой – уходит в туман. Я имею в виду, конечно, образ Христа.
Эти двенадцать безымянны, кроме двух, у которых (Андрюха, Петруха) имена апостолов, а третий – Иван, тоже носит апостольское имя, но он не с ними, он гуляет, и они готовы убить его.
Да, это революция. А точнее, это последняя дуэль поэта с некогда обожествляемой им Революцией. Он выходит с нею здесь один на один. Дело в том, что не только поэты, но и читатели, зрители, любящие литературу люди восприняли эту поэму как апологию революции и апологию большевизма. Ведь Блок в статье «Крушение гуманизма» предлагал услышать и принять музыку революции. Если это и означало сотрудничество c теми, кто взял власть, то лишь как музыкальное сотрудничество. 
Но к тому времени, когда была написана поэма «Двенадцать», стало ясно, что этого не будет никогда. И отчаяние охватило душу Блока. Великая трагедия великого поэта, который даже в падениях и в восторгах своих велик. В сомнениях, в соблазнах, в грехах – тоже велик. Но и в отчаянии, и в разочаровании, и в желании покаяния и очищения он еще более велик. Это и происходит в поэме «Двенадцать».
Корней Чуковский написал о нем книжку, которая называется «Александр Блок как человек и поэт». В ней он рассказывает о том, как была написана поэма «Двенадцать». Да, она отделывалась в течение двух месяцев, января – февраля восемнадцатого, но главную и большую ее часть (сердцевину) он написал буквально в два дня.
«Не поразительно ли, что всю поэму «Двенадцать» он написал в два дня? Он начал писать ее с середины, со слов:
Уж я ножичком
Полосну, полосну! –

потому что, как рассказывал он, эти два «ж» в первой строчке показались ему весьма выразительными. Потом перешел к началу и в один день написал почти все: восемь песен, до того места, где сказано:

Упокой, Господи, душу рабы Твоея...
Скучно!

Почти всю поэму – в один день!»
На самом деле это было завещание поэта. И исповедь его.
Поэма сначала была напечатана в газете, а потом издана в издательстве «Алконост» с рисунками Юрия Анненкова.
Возвращаясь к книге Чуковского:
«Помню, как-то в июне в 1919 году Гумилёв, в присутствии Блока, читал в Институте Истории Искусств лекцию о его поэзии и, между прочим, сказал, что конец поэмы “Двенадцать” (то место, где является Христос) кажется ему искусственно приклеенным, что внезапное появление Христа рассчитано на чисто литературный эффект.
Блок слушал, как всегда, не меняя лица, но по окончании лекции сказал задумчиво и осторожно, словно к чему-то прислушиваясь:
– Мне тоже не нравится конец “Двенадцати”. Я хотел бы, чтобы этот конец был иной. Когда я кончил, я сам удивился: почему Христос? Но чем больше я вглядывался, тем яснее я видел Христа. И я тогда же записал у себя: к сожалению, Христос».
Это – подземная жизнь души поэта, когда он, даже не сознавая, как бы наблюдая со стороны, видит выход существа своего отношения к миру, к свету. Выход на свет, в словах.
Поэма «Двенадцать» как раз не совпадает с музыкальной теорией Блока, потому что Блок говорил, что история – это ритмы, в данном случае ритмы музыки. Ритм «Двенадцати» разрушен. Там все время звучат выстрелы, крики, рычание и скулеж пса. Поэма вся как бы выходит из хаоса, а не из гармонии. Вот эта улица безвестная, по которой идут двенадцать – кто они такие? Солдаты? Да, они с ружьями, у них черные ремни, они ждут какого-то таинственного врага. Революционеры? А вместе с тем Блок пишет, что им бы на спину бубновый туз, как у колодников, преступников. Стало быть, по петербургской улице, в метели и пурге шествуют двенадцать преступников. Эти люди олице­творяют движение времени, революционную поступь, революционный шаг. Вот отношение Блока к тем, с кем он хотел бы заключить музыкальное соглашение. Не получилось. Не вышло. И эта трагедия стала фактом великого искусства, воплотилась в этой короткой поэме.
Пожалейте Катьку «толстомордую», которую убили ее партнеры. «Шоколад Миньон жрала»... Чуковский пишет, что эту строчку Блоку подсказала жена. У Блока изначально было – «Юбкой улицу мела», но Любовь Дмитриевна справедливо заметила, что тогда женщины носили короткие юбки.
Всмотритесь в краски поэмы, в ее цвет.

Черный ветер. 
Белый снег,
Ветер, ветер!
На ногах не стоит человек.
Здесь поэт выходит за пределы России восемнадцатого года. Он выходит во весь Божий мир. Потому что эту катастрофу переживает не только Россия, а переживает цивилизация, европейская и мировая. Так сразу масштаб этих стихов расширяется и увеличивается. Блок обнимает собою все мировое пространство. Это не частное явление, это не частный проход какой-то странной команды по улицам Петербурга. Это страшная поступь зла, которая отдается во всем мире.

Свобода, свобода,
Эх, эх, без креста!

Я думаю, все мы, живущие сейчас, не можем не откликнуться на эти слова, потому что мы получили именно такую свободу, уже сейчас, в двадцать первом веке.
Эти самые «бубновые тузы» и распоясались, а рефрен про свободу без креста все повторяется, и временами появляется ощущение, что они понимают, что творят.

Мировой пожар в крови –
Господи, благослови!

Они все время повторяют Его имя – да как же потом не появиться Ему перед ними? Не во главе их, а перед ними, вот в чем дело.
«Упокой, Господи, душу рабы Твоея» – и непосредственно за этой строкой следует одно слово:
«Скучно!»
Я не знаю в русской литературе сочинения, где бы столь неотвратимо было бы выражено отчаяние от случившегося в России.
Ну и, наконец, что ж:

...Так идут державным шагом –
Позади – голодный пес.
Впереди – с кровавым флагом,
И за вьюгой невидим,
И от пули невредим,
Нежной поступью надвьюжной,
Снежной россыпью жемчужной,
В белом венчике из роз –
Впереди – Исус Христос.

Кровавый флаг в руках не у Христа. Для Него нашлись другие строки. Поэзия Блока снова взмывает в небо, но уже не в книжное, не в метафорическое небо, в том смысле, что оно безлично, бесцветно, неодушевленно. Появляются нежные слова о Том, Кто впереди. Другого спасения для России, для мира, да уж, конечно, и для себя Блок не видит. Вот в чем величие этой поэмы, в чем величие всего того, что сделали великие русские писатели в девятнадцатом веке – чтоб и преемник, каявшись, страдая, кощунствуя, пришел к этой высоте.
Что еще добавить? Если вернуться в наши дни, то недавно в Ульяновске прошел конгресс «Культура как ресурс модернизации общества». На берегах Волги, в центре исторического города, где родились многие великие люди русской культуры, например Карамзин, Гончаров, Языков и другие. «Семь тезисов о русском» произнесли Александр Аузан, президент Института национального проекта «Общественный договор», Павел Лунгин, кинорежиссёр, который в своём фильме о «Мертвых душах» надругался над Гоголем, Виталий Найшуль, директор Института национальной модели экономики, Александр Архангельский, телеведущий, профессор Высшей школы экономики... Я называю их имена не для того, чтобы восстановить читателя против этих лиц, во мне нет к ним персонального недоброжелательства. Но вот какую концепцию модернизации общества на основе культуры они нам предложили на родине Карамзина:
«И никакие факторы традиционности нам не помешают... Хотя стоит отметить, что культурные установки помогают российским работникам в большей степени строить карьеру предпринимателей на малых инновационных предприятиях».
Ах, вот для чего нужна культура – карьеру строить.
«А у тех, кто закончил американскую и европейскую школы, никаких специфически национальных установок в сфере трудовой организационной этики нет».
Стало быть, и у нас, хорошо бы, если б не было?
«Формула культуры имеет значение служить доводом для охранительства».
Ох уж это охранительство, как оно страшно! А что это такое? Это – охрана того, что сделано нашими предками.
«Например, из поколения в поколение в России складывалась склонность к отрицанию стандартов и к поиску нетипичных решений».
Никогда в русской культуре отрицание не играло главенствующей роли. И не складывалась никакая концепция «отрицания стандартов». Если эти «стандарты» – человечность, любовь, сострадание, жалость.
В общем, они ведут поиск новых точек опоры, но этот поиск не должен быть «охранительным»: они революционеры.
«Следствием вытеснения метафизических ценностей является праг­матизм как философия нового поколения».
Простите, какие метафизические ценности имеют в виду авторы этого проекта? Уж конечно, не «Кодекс строителя коммунизма», а «Евангелие». Это оно для них «метафизические ценности». Какая игра ума – правда, невысокого, прямо скажем, – видна в этих теориях!
Музыкальное соглашение с этой компанией невозможно. И как был прав Блок, когда в своем последнем стихотворении написал:

Имя Пушкинского Дома
В Академии наук!
Звук понятный и знакомый,
Не пустой для сердца звук!

Это – звоны ледохода
На торжественной реке,
Перекличка парохода
С пароходом вдалеке.

Это – древний сфинкс, глядящий
Вслед медлительной волне,
Всадник бронзовый, летящий
На недвижном скакуне.

Наши страстные печали
Над таинственной Невой,
Как мы черный день встречали
Белой ночью огневой.

Что за пламенные дали
Открывала нам река!
Но не эти дни мы звали,
А грядущие века.

Пропуская дней гнетущих
Кратковременный обман,
Прозревали дней грядущих
Сине-розовый туман.

Пушкин! Тайную свободу
Пели мы вослед тебе!
Дай нам руку в непогоду,
Помоги в немой борьбе!

Не твоих ли звуков сладость
Вдохновляла в те года?
Не твоя ли, Пушкин, радость
Окрыляла нас тогда?

Вот зачем такой знакомый
И родной для сердца звук –
Имя Пушкинского Дома
В Академии Наук.

Вот зачем, в часы заката
Уходя в ночную тьму,
С белой площади Сената
Тихо кланяюсь ему.

Вот какую свободу призывал Блок. Не явную, не внешнюю, не оглашенную, а тайную. И взрастает она не на улицах и площадях, а в наших душах.
Вот вам финал. Пожалуй, все.

Роман СЕНЧИН

Родился в 1971 году в Кызыле, Тувинская АССР. Работал монтажником, дворником, грузчиком. По окончании Литературного института вел в нем семинар прозы (2001–2003).
Регулярно публикуется в журналах «Октябрь», «Дружба народов», «Новый мир», «Знамя», «Урал». Автор ряда романов и сборников рассказов. Роман «Ёлтышевы» в 2011 году вошёл в шорт-лист премии «Русский Букер десятилетия».
Заместитель главного редактора газеты «Литературная Россия». Живет в Москве.

ДО «ТИХОГО ДОНА»

90 лет назад, в 1926 году, вышли первые сборники рассказов Михаила Шолохова «Донские рассказы» и «Лазоревая степь». Обстоятельства складываются так, что сегодня самое время о них вспомнить.
По моим наблюдениям, в последние десятилетия в общественном сознании укрепляют мысль, что Михаил Шолохов вдруг явился в русскую литературу – двадцатидвухлетним с двумя томами «Тихого Дона». Для одних это пример феномена юного гения, для других – пожалуй, один из главных аргументов того, что Шолохов присвоил себе чужую рукопись.
За громадой «Тихого Дона» почти затерялись без малого три десятка рассказов, написанных Шолоховым в 1923–1927 годах…
Да, обвинения в плагиате, в ложном авторстве преследуют Шолохова с конца 1920-х. На днях появился очередной повод: Шведская королевская академия обнародовала на своем сайте имена конкурентов Шолохова, получившего в 1965 году за «Тихий Дон» Нобелевскую премию по литературе.
На награду, как сообщают СМИ, претендовали 90 кандидатов. Среди них Владимир Набоков, Анна Ахматова, Константин Паустовский. И помимо сетований, что шведские академики вручили премию не тому, раздались многочисленные напоминания: «Не Шолохов писал “Тихий Дон”! Не Шолохов!»
Авторство великого романа присваивали в разные периоды то Федору Крюкову, то Серафимовичу, то тестю Шолохова Громославскому, то Андрею Платонову, то даже Николаю Гумилеву. Менее настойчиво убеждают общественность отдельные филологи и историки литературы, что Шолохов не автор и «Поднятой целины», «Судьбы человека», «Они сражались за Родину». А вот по поводу рассказов споров почти нет. Что в общем-то странно, так как в рассказах присутствуют многие детали, сюжеты, которые будут развернуты на страницах «Тихого Дона».
Давайте вспомним об этих рассказах, тем более что есть причина – 90 лет назад, в январе 1926 года, был издан первый сборник Михаила Шолохова.
В книжку «Донские рассказы» вошло восемь произведений – «Родинка», «Шибалково семя», «Председатель Реввоенсовета республики», «Бахчевик», «Алешкино сердце», «Двухмужняя», «Пастух», «Коловерть». Очень теплое предисловие написал Александр Серафимович, с которым Шолохов, как свидетельствуют документы, познакомился в апреле 1925-го. В конце 1927 года именно Серафимович как сотрудник журнала «Октябрь» возьмет на себя ответственность публиковать первую книгу «Тихого Дона» без сокращений.
А литературная судьба Шолохова началась в сентябре 1923 года, когда в газете «Юношеская правда» (будущий «Московский комсомолец») был напечатан сатирический рассказ «Испытание». Его, как и последующие два – «Три» и «Ревизор», – часто определяют как фельетоны. Но разница между фельетоном и сатирическим рассказом довольно зыбкая. У Зощенко в собрании сочинений подобные тексты – «рассказы», а у Булгакова – «рассказы и фельетоны»… На мой взгляд, эти вещи Шолохова ближе к прозе, хотя еще не высококлассной…
В Москву Шолохов приехал с родного Дона осенью 1922 года. Позади был суд, угроза расстрела: будучи налоговым инспектором, он занижал налог станичникам. Сохранился доклад Шолохова, где есть такие слова: «В настоящее время смертность на почве голода по станице и хуторам, особенно пораженным прошлогодним недородом, доходит до колоссальных размеров. Ежедневно умирают десятки людей. Объедены все коренья и единственным предметом питания является трава и древесная кора. Вот та причина, благодаря которой задание не сходится с цифрой фактического посева».
В итоге Шолохов был осужден на год условно и уехал. В Москве сменил много мест работы, посещал литобъединение «Молодая гвардия», где вели занятия Шкловский, Асеев, Осип Брик… Есть упоминания, что Шолохов еще до отъезда с Дона писал рассказы, но документально установленным его дебютом является рассказ «Родинка», который он принес в редакцию «Юношеской правды» в марте 1924-го. Напечатан же рассказ был лишь в декабре. 
Впрочем, в письме Серафимовичу, посланном в декабре 1926-го вместе со вторым сборником «Лазоревая степь» (издан в июле), Шолохов замечает: «В сборник вошли ранние рассказы (1923–1924 гг.), они прихрамывают. Не судите строго. – И просит: – Если можно, напишите мне Ваше мнение о последних моих рассказах: “Чужая кровь”, “Семейный человек” и “Лазоревая степь”». Значит, какие-то рассказы, помеченные в собрании сочинений по году издания, были написаны на два-три года раньше.
Почему я ковыряюсь в датах? Чтобы понять, когда Шолохов успел написать две книги «Тихого Дона». Ведь если посмотреть на сухую хронологию жизни и творчества, то выходит, что в декабре 1924 года опубликован первый (для многих это то же самое, что и первым написан) рассказ «Родинка», а к декабрю 1927-го у Шолохова изданы три сборника рассказов (в расчет не идет, что они тонюсенькие) и готова половина романа. 
Но получается, что пиком работы Шолохова над рассказами были 1924–1925 годы, а с весны 1926-го он сосредоточился на работе 
над «Тихим Доном». Во второй половине 1926 и в 1927 годах были опубликованы рассказы «Батраки», «Мягкотелый», «Ветер», «Один язык», «Червоточина» и «О Колчаке, крапиве и прочем», но они откровенно уступают «Жеребенку», «Чужой крови», «Семейному человеку», «Лазоревой степи» и написаны, судя по всему, намного раньше их.
Хорошо бы в новом собрании сочинений Шолохова выстроить рассказы в порядке их написания, и тогда мы увидим, как автор взрослел от произведения к произведению…
Кстати сказать, рассказы Шолохова журналы и газеты не рвали из рук, часто не принимали к публикации; некоторые подвергались значительной редактуре. Причем сам Шолохов нередко просил «урезать», поменять название… Он тревожно справлялся о судьбе своих вещей, просил поторопиться с гонораром. То есть по всем приметам был начинающим автором. Человек, носивший в редакции чужие рассказы, вряд ли бы вел себя так.
А теперь собственно о рассказах.
Во-первых, они (почти все) поражают жестокостью, особенно острой даже на фоне таких произведений о гражданской войне, как «Два мира» Зазубрина, рассказов Всеволода Иванова, «Разгрома» Фадеева, «Конармии» Бабеля, «Железного потока» Серафимовича, «России, кровью умытой» Артема Веселого. Тем более что гражданская война в большинстве рассказов Шолохова происходит между жителями одной станицы, одного хутора, одной семьи… В общем-то, та же тема является главной в «Тихом Доне».
В ряде рассказов отцы когда случайно, когда сознательно убивают сыновей. Сами убийства описаны очень сильно, зримо.
«С седла перевесившись, шашкой махнул, на миг ощутил, как обмякло под ударом  тело и послушно сползло наземь. Соскочил атаман, бинокль с убитого сдернул, глянул на ноги, дрожавшие мелким ознобом, оглянулся и присел сапоги снять хромовые с мертвяка.  Ногой упираясь в хрустящее колено, снял один сапог быстро и ловко. Под другим, видно, чулок закатился: не скидается. Дернул, злобно выругавшись, с чулком сорвал сапог и на ноге, повыше щиколотки, родинку увидел с голубиное яйцо. Медленно, словно боясь разбудить, вверх лицом повернул холодеющую голову, руки измазал в крови, выползавшей изо рта широким бугристым валом, всмотрелся и только тогда плечи угловатые обнял неловко и сказал глухо:
– Сынок!.. Николушка!.. Родной!.. Кровинушка моя...
Чернея, крикнул:
– Да скажи же хоть слово! Как же это, а?
Упал, заглядывая в меркнущие глаза; веки, кровью залитые, приподымая, тряс безвольное, податливое тело... Но накрепко закусил Николка посинелый кончик языка,  будто боялся проговориться о чем-то неизмеримо большом и важном.
К груди прижимая, поцеловал атаман стынущие руки сына и, стиснув зубами запотевшую сталь маузера, выстрелил себе в рот...» («Родинка»)
(Кстати, вспомним последнюю часть четвертой книги «Тихого Дона», написанную в 1939 году – спустя четырнадцать лет после «Родинки». 
Вот Ильинична, мать Григория Мелехова, выйдя в ночную степь, зовет сгинувшего сына:
«– Гришенька! Родненький мой! <…> Кровинушка моя!»
А вот Григорий просит мертвую Аксинью: 
«– Ради господа бога! Хоть слово! Да что же это ты?!»
Одни из самых потрясающих эпизодов всего романа.)
«Отпустил я его сажен на двадцать, потом винтовку снял, стал на колено, чтоб рука не дрогнула, и вдарил в него... в зад... <...> Подсигнул он вверх, сгоряча пробег сажен восемь, руками  за живот хватается, ко мне обернулся:
– Батя, за что?! – и упал, ногами задрыгал.
Бегу к нему, нагнулся, а он глаза под лоб закатил, и на губах  пузырями кровь. Я думал – помирает, но он сразу привстал и говорит, а  сам  руку  мою рукой лапает:
– Батя, у меня ить дите и жена...
Голову уронил набок, опять упал. Пальцами зажимает ранку, но где же там... Кровь-то так скрозь пальцев и хлобыщет... Закряхтел, лег на спину, строго на меня глядит, а язык уж костенеет... Хочет что-то  сказать,  а  сам все: “Батя... ба... ба... тя...” Слеза у меня пошла из глаз, и стал я ему говорить:
– Прими ты, Ванюшка, за меня мученский венец. У тебя – жена с дитем,  а у меня их семеро по лавкам. Ежели б пустил я тебя –  меня  б  убили  казаки, дети по миру пошли бы христарадничать...
Немножко он полежал и помер, а руку мою в руке держит... Снял я с  него шинель и ботинки, накрыл ему лицо утиркой и пошел назад в деревню...» («Семейный человек»)
«Степка бился под отцом, выгибаясь дугою, искал губами отцовы руки и целовал на них вспухшие рубцами жилы и рыжую щетину волос…
– Под ребра… бей… – хрипел Яков Алексеевич, распиная Степку на мокрой, росистой земле…» («Червоточина»)
Брат убивает брата, мужчина – любимую женщину, сын – отца, соседи – соседей… Вот кусок из рассказа «Алешкино сердце», о голоде на Дону в то время, когда Шолохов работал налоговым инспектором и занижал налог (пытался помочь землякам):
«…Полька, старшая сестра Алешки, доглядела, когда богатая соседка, Макарчиха по прозвищу, ушла за речку полоть огород, проводила глазами желтый платок, мелькавший по садам, и через окно влезла к ней в хату. Подставив скамью, забралась в печку, из чугуна через край пила постные щи, пальцами вылавливала картошку. Убитая едой, уснула, как лежала, – голова в печке, а ноги на скамье. К обеду вернулась Макарчиха – баба ядреная и злая. Увидела Польку, взвизгнула, одной рукой вцепилась в спутанные волосенки, а другой – зажав в кулаке железный утюг, молча била ее по голове, лицу, по гулкой иссохшей груди.
Из своего двора видал Алешка, как Макарчиха, озираясь, стянула Польку с крыльца  за  ноги. Подол Полькиной юбчонки задрался выше головы, а волосы мели по двору пыль и стлали по земле кровянистую стежку. 
Сквозь решетчатый переплет плетня глядел, не моргая, Алешка, как Макарчиха кинула Польку в давнишний обвалившийся колодец и торопливо прикинула землей».
Конечно, может вызвать недоумение, откуда Шолохов (не будем углубляться в конспирологические теории насчет его возраста – в любом случае он был в 1923–1925-м совсем молод) всё это знал, когда успел увидеть, как сумел облечь в художественную прозу.     
Сейчас нам кажется, что после гражданской войны все уцелевшие белые оказались за пределами Советской России. На самом же деле большинство из них жило рядом со вчерашними врагами. В 1923–1926 годах произошло если не примирение, то некоторое осознание, что убивать дальше друг друга – значит, истребить вообще народ. На время наступило некоторое смягчение нравов.
Известно, что в 1925–1926 годах Шолохов подолгу беседовал с бывшим командиром повстанческой дивизии во время Верхне-Донского восстания, а затем командиром полка Первой конной армии Харлампием Ермаковым, который стал прототипом Григория Мелехова в «Тихом Доне». Уже точно установлено, что очень многое из рассказов (фактов жизни) Ермакова вошло в роман Шолохова, наверняка они стали и сюжетами некоторых произведений 1925–1926 годов. По крайней мере большая часть деталей из шолоховских рассказов была повторена именно в четвертой книге «Тихого Дона», которая посвящена восстанию, приходу Донской армии и последующему отступлению белых на Кубань. И конечно процессам на Дону в 1920–1922 годах, не только свидетелем, но и участником которых был сам Шолохов.  
К тому же добрая четверть рассказов – это именно рассказы людей о случаях из своей жизни, в которых автор (или другой персонаж) выступает как слушатель: «Шибалково семя», «Семейный человек», «Председатель Реввоенсовета республики», «О Колчаке, крапиве и прочем», «Лазоревая степь», «Ветер», «Один язык», некоторые другие…  
Многие, отдельно взятые рассказы Шолохова, не уступающие по силе лучшим страницам «Тихого Дона», прочитанные друг за другом, сливаются в единый ком ужаса и крови. Но в какой-то момент ужас становится не таким ужасающим, а кровь не такой густой… Говорят, что физические пытки действенны до определенного предела, после чего нервы человека, которого пытают, перестают реагировать на боль. 
Наверняка Шолохов почувствовал это и после шедевра «Чужая кровь» (это был один из последних, если не последний, из рассказов 20-х годов) погрузился в романную форму, оставив тему гражданской войны до конца второй, до третьей и четвертой книг «Тихого Дона». Сначала нужно было показать казачью жизнь в мирное, но отнюдь не благостное, время. Жестокости, конфликтов предостаточно и в первой книге романа. Далее Шолохов покажет, какой кровью эти конфликты разрешались.
Но законспектирована эта тема в рассказах.
Ранняя проза Шолохова интересна не только как документ рождения великого писателя, не только как россыпь потрясающих художественных произведений малой формы – это очень важные предостережения нам, сегодняшним, от повторения кровавой мясорубки, которую, как показали события на Донбассе, очень легко запустить. И когда я вижу по ТВ, как две враждующие, истребляющие друг друга стороны говорят по-русски, мне вспоминаются рассказы Шолохова. Это жутко.    

Олег ДЕМИДОВ

Родился в 1989 году Москве. Окончил филологический факультет Московского государственного педагогического института. Поэт, публицист, литературовед. Составитель собрания сочинений Анатолия Мариенгофа (М.: 2013). Подготовил к изданию биографию Мариенгофа. Автор двух книг стихов «Белендрясы» (СПб, 2013) и «Список Демидова» (Таганрог, 2015). 
Живёт в Химках.

МАРИЕНГОФ И МАНДЕЛЬШТАМ 
Судьба часто их сводила вместе

Оба поэта часто публиковались в одних изданиях, выступали на одних и тех же площадках, вынужденно бывали в одних и тех же городах, волей случая отдыхали вместе. И – может быть, это самое главное – интересовались творчеством друг друга.
Всплывёт несколько гипотез. От них никуда не уйти: в биографиях Мариенгофа и Мандельштама ещё остались белые пятна. Поэтому всякий раз мы это будем чётко проговаривать.
В конце 2015 года в журнале «Homo Legens» (№ 4) мы уже обращались к этой теме, только в более расширенном ключе – «Мандельштам и имажинисты». В данной же статье попробуем описать уже все случаи общения двух поэтов.
Будет разговор об альманахах «Исход» и «Явь». В первом Мандельштам публиковался, во втором – мог бы. О журнале «Гостиница для путешествующих в прекрасном», в котором Осип Эмильевич публиковал не только стихотворения, но и свою публицистику. Редактором этих изданий был Анатолий Мариенгоф.
Некоторые современники поэтов, а позже и литературоведы отмечали определённое родство в поэтике Мандельштама и Мариенгофа. Попробуем сказать об этом чуть подробней.
И, наконец, самое интересное – Анатолий Борисович в середине 1950-х годов написал мемуары «Это вам, потомки!». В них встречаются стихотворения Мандельштама – преимущественно 1930-х годов и при жизни поэта не публиковавшиеся. Как они попали к Мариенгофу, если домашней библиотеки он не имел и с Надеждой Яковлевной не общался?
Обо всём этом и поговорим.

«Исход», «Явь» и «Гостиница»

Осенью 1918 года в Пензе выходит первый имажинистский альманах «Исход». Мариенгоф ещё не приехал покорять Москву. Не успел познакомиться с Есениным. И, соответственно, не было общего плана по построению Московского Ордена имажинистов. Всё это произойдёт спустя считанные недели.
А пока в пензенском альманахе появляются первые имажинистские стихи. Об этом почти и не говорилось, но в «Исходе» вместе с местными литераторами состоялась и публикация Мандельштама – его стихотворения «Декабрист» (1917), которое оканчивалось строчками:

Все перепуталось, и некому сказать,
Что, постепенно холодея,
Все перепуталось, и сладко повторять:
Россия, Лета, Лорелея.

В суматохе революционных дней оно казалось актуальным – особенно в крикливом имажинистском альманахе, где тоже перемешались родина, вечность, Бог, апашество и любовь. Кто его туда пристроил? Сам ли Мандельштам дал стихотворение молодым поэтам или они напечатали, его не спросив? К сожалению, ни литературоведы, занимающиеся имажинистами, ни мандельштамоведы не могут дать ответа. Уместны только гипотезы.
Так как поэт в будущем будет тесно общаться со всеми имажинистами – в том числе и с Мариенгофом, – можно предположить, что они уже были знакомы к этому времени. Видимо, поэты успели подружиться либо в дореволюционной Пензе (маловероятно: Мандельштам в это время путешествовал по России, но нет ни одного упоминания о его приезде в Пензу), либо в Москве образца 1916 года, когда Мариенгоф приезжал учиться в Московском университете, либо на фронтах Первой мировой войны (тоже маловероятно: Мандельштам был далёк от линии фронта).
Но так или иначе это был первый признак их общения, растянувшегося на годы.
Позже Мариенгоф и Мандельштам встретятся уже в Москве образца 1918 года. Возможно, когда Анатолий Борисович работал секретарём во ВЦИКе и собирал материал для первого революционного альманаха «Явь», он предлагал среди прочих и Осипу Эмильевичу поучаствовать с подборкой стихотворений.
Ситуация в стране была крайне сложной. Наркомпрос, где, кстати, и работал в это время Мандельштам, поставил задачу: скоординировать литературный истеблишмент, настроенный на создание нового жизненного уклада. Мариенгоф как раз и собирал тех поэтов, которые ещё не успели эмигрировать и которые в начавшейся Гражданской войне выбрали сторону пролетариата. Среди авторов, отдавших новые стихи в «Явь», были футуристы Пастернак и Каменский, символист Белый, представитель «новокрестьянской купницы» Пётр Орешин, имажинисты Есенин, Ивнев, Шершеневич и близкие к имажинизму Оленин, Владычина, Рексин, Спасский, Старцев.
Если отдали свои стихи Пастернак и Белый, можно предположить, что подобное предложение поступало и Мандельштаму. Но это лишь гипотеза. Тесно же он сотрудничал с имажинистами в журнале «Гостиница для путешествующих в прекрасном». В первом номере опубликованы статья «Девятнадцатый век» и стихотворение «Сеновал». При этом стихотворение впоследствии разделилось на два: «Сеновал» без одной строфы и «Я не знаю, с каких пор…».

Образы Мариенгофа и Мандельштама

Литературоведы до сих пор удивляются этому сотрудничеству. Так, Екатерина Иванова (Федорчук), исследовательница Шершеневича, в своей диссертации пишет: «Участие в проекте имажинистов О. Мандельштама может вызвать некоторое удивление, ведь его творческие искания были весьма далеки от направления, избранного имажинистами <…> В приведенном эссе О. Мандельштама есть несколько пунк­тов, которые были близки позиции редакционной коллегии журнала, в особенности А. Мариенгофу: резкая критика самодостаточной методологии, абстрагирования, подмены познания методом, что очевидно и послужило причиной того, что поэзию стала заменять формальная теория».
То есть Иванова сначала удивляется появлению Мандельштама в журнале, а потом пытается это осознать и упорядочить. Выходит, что Осип Эмильевич был в некоторой степени близок Мариенгофу. Это отмечал ещё и Шершеневич в своих мемуарах.
«Левое крыло» имажинистов отрицало любую музыкальность стиха. Но отчего-то держали в круге своего зрения одного из самых мелодичных поэтов – Мандельштама.
На старости лет Мариенгоф вспоминал, что даже при разговоре с Осипом Эмильевичем можно было услышать его сладкоголосую напевность: «Говорил он презабавно – гнусаво, в гайморитный нос, и нараспев: “Вы зна-а-а-аете, Анато-о-олий, сего-о-о-одня вы-ыы-ымя застря-я-я-яло у меня-я-я-я в го-о-о-орле”».
Сам Мариенгоф к мелодичности пришёл не сразу. Потребовалась встреча с Анной Никритиной, будущей женой, – только после этого стали писаться первые тексты, больше похожие на традиционалистские стихи: ритмичные (в привычном понимании) и даже мелодичные. Но на рубеже 1910–1920-х годов он пока этого не замечает.
В статье «Имажинизм» (1920) Мариенгоф проговаривает: «Валявшиеся хворостины символизма и акмеизма нас не пугали, мы ни минуты не сомневались, что колеса нашего искусства сотрут их в порошок». Надо понимать, что новое литературное течение сотрёт в порошок и Мандельштама, но всё было не так однозначно.
Имажинисты были бойки на слова. Когда они нападали на футуризм, то отмежёвывали от него Велимира Хлебникова, а позже били прицельно исключительно Маяковского и Кручёных. Когда же нападали на акмеистов, ставили за скобки Мандельштама. Было что-то сродное в этом поэте имажинизму.
Так, Шершеневич в «Великолепном очевидце» отмечал сближение наших героев: «В спокойствии строк [Мариенгофа] есть какой-то пафос, роднящий его с О. Мандельштамом».
Взять хотя бы то же стихотворение, опубликованное в «Гостинице», – 
«Я не знаю, с каких пор...».

Я не знаю, с каких пор 
Эта песенка началась –
Не по ней ли шуршит вор, 
Комариный звенит князь? 

Я хотел бы ни о чем 
Еще раз поговорить, 
Прошуршать спичкой, плечом 
Растолкать ночь – разбудить. 

Раскидать бы за стогом стог –
Шапку воздуха, что томит; 
Распороть, разорвать мешок, 
В котором тмин зашит. 

Чтобы розовой крови связь, 
Этих сухоньких трав звон, 
Уворованная нашлась 
Через век, сеновал, сон.

Здесь и пафос, здесь и полное соответствие поэтической практике Мариенгофа: смешивается чистое и нечистое – вор, который должен действовать бесшумно, громко шуршит; комар-букашка становится князем; разговор, который должен в себе что-то нести, оказывается «ни о чём» и т.д.
Можно взять другое стихотворение – «Батюшков» (1932). В нём есть такие строки: «Только стихов виноградное мясо / Мне освежило случайно язык...» Сам этот сложный двойной образ – «стихов виноградное мясо» – тоже как нельзя лучше показывает влияние имажинистов.
А другое стихотворение:

Это какая улица? 
Улица Мандельштама.
Что за фамилия чертова –
Как ее ни вывертывай,
Криво звучит, а не прямо.

Кто ещё кроме Осипа Эмильевича и имажинистов грезил своей улицей?
Пафос Мандельштама и пафос Мариенгофа – над-городской, над-человеческий, над-земной, над-временной – пафос космических масштабов. У обоих поэтов взгляд демиурга. Единственная разница (помимо наполненности поэтик) – в созидательности. У Мандельштама – 
строгая гармония, в то время как у Мариенгофа – попытка расшатать эту гармонию.
Это чётко проявляется в образе неба:

Небу, небу я сделаю выкидыш
И выжму из сосцов Луны молоко…

Это Мариенгоф образца 1918-1919 годов. А вот Мандельштам несколько лет спустя:

А небо будущим беременно –
Пшеницей сытого эфира.

Или другой пример.
Мариенгоф «из сердца в ладонях» несёт любовь и журавлиный крик, протягивает ладони затем, чтобы сказать: «Люби. Возьми. Твой. Единый», – кладёт себя в чужие ладони, видит в образе ладоней мостовые и поднебесье. Для него это важный образ, который часто появляется в стихотворениях.
Встречается он и у Мандельштама:

Возьми на радость из моих ладоней
Немного солнца и немного меда,
Как нам велели пчелы Персефоны.

(1920, ноябрь)

Может быть, это аллюзия на Мариенгофа? Есть же у него: «Я из помойки солнце ладонями выгреб», напечатанное в альманахе «Явь», выпущенном годом раньше и наделавшем немалого шума.
Полная гармония Мандельштама и дисгармония Мариенгофа иногда выстраивается на одних и тех образах.
Однако Осип Эмильевич говорил: «Имажинисты! Образ! Да им лишь бы почуднее накрутить. “Корень квадратный из четырех”, где можно просто “два”. Корень из двух, корень из семи – здесь знак радикала уместен». Тут, конечно, Мандельштам немного преувеличивает. Квадратный корень встречается только у Мариенгофа, да и явно не в такой простой ситуации, а в стихотворении «Руки галстуком»:

К пристаням безумия и вчера и сегодня 
Мысли  бросали чалок ленты
И опускали сходни.
Сейчас, сейчас же
Извлеките квадратный корень из коэффициента
Встречи около чужого № в гостинице для приезжающих.

Квадратный корень среди имажинистов больше никто не извлекал. Образ интереснейший и запомнившийся Мандельштаму неслучайно. Как мы видим, он иногда обращался к наработкам имажинистов.
По городам и весям

Мариенгоф и Мандельштам бывали в одних и тех же городах.  В Воронеже Мандельштам находился в ссылке, Мариенгоф же приехал с женой, которая на летний сезон устроилась в местный драматический театр. Оба привезли из этого города чудесные тексты – первый тетрадку стихотворений, второй – несколько поэтических строчек да свой знаменитый роман «Циники».
В Киеве Мандельштам познакомился со своей будущей женой – Надеждой Яковлевной. Случилось это в кафе «Хлам», что находилось в подвалах гостиницы «Континенталь».
Есть у Мариенгофа стихотворение 1940 года, которое мог бы если и не написать, то прочувствовать и принять Мандельштам:

Тогда мне было двадцать пять
И грустный возраст ощущался далью.
Вот Киев,
И опять
Машина подвезла к «Континенталю»:
И тот же номер,
Маленький балкон
Повис над садом ресторана.
И я завидую судьбе знакомого каштана,
Почти совсем не изменился он.
Нет, нет!
Он стал выше,
Я – потише,
Богаче он болтливою листвой,
Беднее я стихами и душой.

Эти сентиментальные сентенции были бы определённо близки Осипу Эмильевичу.
Оба поэта отдыхали в Коктебеле. На писательском курорте они были в одном и том же 1933 году. Тогда создалась небольшая компания, в которую входил ещё Андрей Белый.
Анатолий Борисович всегда отзывался о Мандельштаме с небывалой теплотой. Борис Николаевич, правда, сначала не выделял их: «Приехавши в мае в Коктебель, мы попали в очень милый кружок людей». И только среди прочих он называл «поэта Мариэнгова, оказавшегося милым». Но по мере общения всё приходило на круги своя.
Может быть, они говорили о другом имажинисте – об Александре Кусикове, который увёл у Белого Асю Тургеневу. Может быть, хорошенько выпивали – поэты же. Но определённо точно – маститые писатели делились своими литературными планами. Белый читал статьи, Мандельштам – переводы из Данте, а Мариенгоф рассказывал о будущих пьесах. Много спорили. Может быть, Анатолий Борисович рассказывал, как Бабель читал наизусть Осипа Эмильевича.
О коктебельском отдыхе есть эпизод в мемуарах Анатолия Борисовича «Это вам, потомки!»: «В этом самом Коктебеле, под горячим солнцем, я неизменно спорил с Борисом Николаевичем Бугаевым <…> Вероятно, оба мы были не очень-то справедливы – я по молодости лет, а он по наивности старого мистика с лицом католического монаха XII века. <…> Весьма подозрительная была тут гармония, подозрительное родство душ. Третьим великим спорщиком нашей компании был поэт Осип Мандельштам. Но у него на споры было меньше времени: чтобы читать в подлиннике сонеты Петрарки, он тогда рьяно изучал итальянский язык по толстому словарю, кажется, Макарова, поэт дал зарок ежедневно до обеда зазубривать сто итальянских слов».
Стихи Осипа Эмильевича чуть позже, в 1945 году, встретятся в пьесе «Золотой обруч» Мариенгофа, где сквозь послевоенный советский Крым отчётливо проглядывает Коктебель Волошина, сам Макс, да и остальные поэты, посещавшие его дом. А стихотворение Мандельштама звучит в тот момент, когда пара главных героев, когда-то влюблённых друг в друга, пытаются выяснить отношения:

Еще одно мгновенье,
И я скажу тебе:
Не радость, а мученье
Я нахожу в тебе.
И, словно преступленье,
Меня к тебе влечет
Искусанный в смятеньи
Вишневый нежный рот.

Ещё при описании Коктебеля Мариенгоф вспоминал и Надежду Яковлевну: «… Мандельштам рьяно тренировался, фехтуя со своей рыжеволосой подругой. Она была поразительно ему под пару, сочетая в себе парение в эмпиреях с виртуозностью практической мысли. В самом деле, не могла же она лишить своего “великого поэта” чашки крепкого черного кофе с четырьмя кусочками пиленого сахара! “Умоляю вас, одолжите нам до завтра несколько рублей. Ведь мой Осенька без турецкого кофе…” – и глаза её наполнялись слезами».
Красивый портрет влюблённой женщины. Может быть, Надежда Яковлевна тоже что-то запомнила о встречах с Мариенгофом? Отнюдь. Нет ни единого упоминания поэта-имажиниста.

Самиздат и тамиздат

Удивительно, но имажинисты, пережившие Великую Отечественную войну, к концу своей жизни стали выделять тех поэтов, кого не замечали несколько десятилетий или не воспринимали всерьёз. Для них на первом месте (помимо собственных персон) были Есенин и Маяковский. Но после смерти первого и второго в литературном процессе начали проявляться новые персонажи. Их не воспринимали, зато выделяли в «шуме времени» своих прежних оппонентов: Александр Кусиков – Бориса Пастернака, Анатолий Мариенгоф – Осипа Мандельштама.
В частности, Мариенгоф говорил: «Как известно, на стихи не очень-то прокормишься. Тем более на хорошие стихи. А Мандельштам, на беду свою, писал прекрасные».
Свою книгу мемуаров «Это вам, потомки!» Мариенгоф завершает тремя стихотворениями Мандельштама – «Лишив меня морей, разбега и разлета…», «Пусти ж меня, отдай меня, Воронеж…» и «Куда ж мне деться в этом январе?..». Среди прочего, сам без пяти минут небожитель, храбрился перед ликом смерти и всерьёз размышлял о своей эпохе и о вечности: «В ту эпоху, названную справедливо сталинской, смерть для бессмертных была довольно стандартной: в тюрьме (как Бабель), на этапе (как Мандельштам), в подвале чекушки с дыркой в затылке (как Мейерхольд) или в сумасшедшем доме (как Белый)».
Своей библиотеки Мариенгоф не имел. Издания собственных книг не хранил. Если и были в доме книжные стеллажи, то у его сына Кирилла. Можно, конечно, предположить, что Анатолий Борисович 1930 годов помнил стихи Осипа Эмильевича. Но в таком случае тексты, появившиеся в мемуарах «Это вам, потомки!», имели бы хотя бы малейшие разночтения с оригиналами. Да и, кажется, с 1933-го поэты не пересекались.
Можно было бы предположить, что выше названные стихотворения где-то публиковались. Но Павел Нерлер отмечает, что первая публикация «Воронежских тетрадей» состоялась в 1965–1966 годах в журнале «Подъём».
Вероятней всего, что до Мариенгофа доходили самиздат и тамиздат. В пользу этой версии есть несколько аргументов. Во-первых, Анатолий Борисович был хорошо знаком с первым «сам-себя-издателем» Николаем Глазковым. Во-вторых, он явно знал об издательской деятельности на Западе. В переписке с женой Анатолий Борисович полушутя предсказывает издание в первом томе Собрания сочинений «Писем к жене А.Б. Мариенгофа». И указывает, что книга будет посмертной и изданной на Западе: в качестве места издания значатся – Нью-Йорк, Лондон и Париж.
Самая близкая по дате к мемуарам книга Мандельштама – собрание сочинений, выпущенное в Нью-Йорке под редакцией Г.П. Струве и Б.А. Филиппова в 1955 году. Возможно, что именно по ней Анатолий Борисович читал и сверял стихи Осипа Эмильевича.
А возможно, что общался со вдовой поэта – Надеждой Яковлевной. Но, как мы уже говорили, она сохранила бы хоть пару строк об этом. Этого не случилось. Значит, можно смело сделать предположение в пользу тамиздата. Весной 1950 года Сергей Образцов как раз ездил в Венгрию: мог достать нью-йоркское издание Мандельштама.
Эти рассуждения – конечно, гипотеза и не более. Пока.

*  *  *

Инна Лиснянская как-то пересказывала впечатления Арсения Тарковского от встречи с классиками: «[Мандельштама] видел всего однажды, в полуподвальной квартире у Рюрика Ивнева. Мы пришли вместе с Кадиком Штейнбергом. Помню, там был и Мариенгоф. Я боготворил Осипа Эмильевича, но и, стыдясь, все-таки отважился прочесть свои стихи. Как же он меня раздраконил, вообразил, что я ему подражаю».
Рюрик Ивнев (зная натуру поэта, мы можем предположить) восхищался молодым человеком и тонким голоском обещал большое будущее. А Мариенгоф, как отмечали многие его друзья, всегда с большим интересом выслушивал опусы нового поколения.  Для них этот эпизод прошёл незамеченным. А молодые Аркадий Штейнберг и Арсений Тарковский на один вечер оказались в компании трёх классиков.
Приятельские отношения Мариенгофа и Мандельштама начали складываться, видимо, ещё до революции. С наступлением оной оба оказались по одну сторону баррикад. Часто судьба их сводила вместе. Ещё чаще предлагала им одни и те же вешки: Киев, Воронеж, Ленинград и т. д. Были совместные вечера. Печатались в одних и тех же журналах. Ревностно следили за творчеством друг друга. Одалживали деньги. Отдыхали вместе в Коктебеле.  О крепкой дружбе не могло быть и речи – всё-таки слишком разные поэты, – но о взаимном уважении и непременном чтении друг друга говорить можно.

Всеволод ГРЕХНЁВ 
(1938–1998)

Доктор филологических наук, профессор кафедры русской литературы ННГУ, выдающийся пушкинист, исследователь русской литературы XIX века, а также творчества Тютчева, Боратынского, Фета, Жуковского; член Пушкинской комиссии Академии наук Российской Федерации, член Ассамблеи Всероссийского Пушкинского общества, член Союза писателей России. Вся жизнь В. А. Грехнева была связана с филологическим факультетом ННГУ. Он прошел творческий путь от студента (окончил историко-филологический факультет Горьковского университета в 1961 г. по специальности «русский язык и литература») до признанного ученого, крупнейшего пушкиниста, блистательного лектора, пользовавшегося неизменным успехом у студентов и учительства города.
Всеволод Алексеевич Грехнев являлся лауреатом премии города Нижнего Новгорода в области науки, постоянным участником Болдинских чтений, автором известных в научном мире книг: «Мир пушкинской лирики», «Болдинская лирика А. С. Пушкина», «Лирика Пушкина. О поэтике жанров», «Этюды о лирике Пушкина», «Словесный образ и литературное произведение», «В созвездье Пушкина» и более 150 статей.

В ЛУЧАХ ЛЮБВИ ПЫЛАЕТ СЛОВО...

ПОЭТ ВСЕВОЛОД АЛЕКСЕЕВИЧ ГРЕХНЁВ

О том, что Всеволод Алексеевич пишет стихи, мы догадывались. Так, как он, никто не чувствовал лирику и не говорил о ней. На лекциях часто читал наизусть Пушкина, Тютчева, Фета, Боратынского... Позже одна коллега вспоминала: Всеволод Алексеевич прочитал ей стихотворение и спросил: «Чье?» – 
«Тютчев», – нисколько не сомневаясь, ответила она. И услышала: «Мое». Это единственный известный мне случай, когда он прочитал кому-то свое стихотворение.
Когда его не стало, Галина Михайловна, жена, рассказала о его стихах, их пытались опубликовать, но почему-то тогда это не получилось.
Пожалуй, впервые лирика Всеволода Алексеевича объемно была представлена на радио «Образ». Валентина Глинина пригласила на свою передачу Ларису, дочь Всеволода Алексеевича, и у них получился разговор о нем не только как о человеке и ученом, но и как о поэте. Теперь-то, когда стихи Всеволода Алексеевича прочитаны, я понимаю, что именно так – поэтом – он и воспринимал себя. И был им. Он остро чувствовал движение времени и считал, что истинный поэт обречен на конфликт с ним. Вот как Всеволод Алексеевич пишет об этом в своей статье «Лирический поэт»: «Мощь человеческой индивидуальности – почва для неизбежного конфликта со средой и эпохой, даже в тех случаях, когда поэт вовсе не расположен вступать с ними в конфликт. Но субъективность поэта означает не разъединение с миром и истиной, а, напротив, пронизанность тем и другим, и личностное в нем тем крупнее, чем шире оно распахнуто в область всеобщего».  Собственно, время и станет сквозной темой лирики Всеволода Алексеевича, а точнее, сложное, глубокое взаимодействие с ним. Не конфликт и противостояние – бунт против неизбежного хода времени бессмыслен, – а вглядывание в него, стремление объяснить для себя происходящие перемены, назвать их, дать оценку.
Что такое время в понимании Всеволода Алексеевича? Это и время собственной жизни, и время как эпоха, и время как вечность. А главной категорией, через которую он ощущал время, стало мгновение. Именно его он стремится не пропустить, уловить в жизненном потоке и воссоздать в своих стихах. Тот неизданный сборник назывался «Мимолетность». И название сборника несло в себе несколько смыслов.
Мимолетность – это и пролетающая жизнь, и меняющаяся действительность. Это изменчивость природы, но и внутренних состояний человека. Это и мгновения творчества, когда вдруг слова начинают складываться в стихи:

Что за веселая работа
Крутить строку и так и сяк,
Пока не сцапала зевота,
Запас терпенья не иссяк.

Глядишь, и в этом-то верченьи
Вдруг искра смысла занялась…
Раздуй ее! Лови мгновенье!
И тут вся мука началась…

Ценность мгновения – в его уникальности, неповторимости, хрупкости, а вместе с тем незаметности и неотфиксированности. Поэту дана способность уловить, почувствовать эту мимолетность, эти скрытые, неявные перемены в вечности. Вот как эта мысль выражена в стихотворении «Не шелохнулся лист…»

Не шелохнулся лист, песчинка не сместилась,
Не пробежала рябь по зеркалу пруда.
А между тем, все изменилось:
Мгновение исчезло навсегда…

Небес невозмутима бесконечность,
Слезой не катится звезда.
Твой взгляд безоблачно-беспечен,
Но миг умчался навсегда.

О чем это стихотворение? О вечности и ускользнувшем мгновении. О конечности человеческой жизни. И о пережитом чувстве. 
В стихотворении «Однажды в юности как будто вихрь промчался…» мгновение – это прорыв в собственное будущее, которое осознается не как цепь событий, а как предвидение тех эмоциональных состояний, которые определят жизненную позицию, сформируют внутренний мир, систему ценностей:

Однажды в юности как будто вихрь промчался
В моей душе, и приоткрылась даль,
И понял я, что путь мой увенчают
Свобода, одиночество, печаль….
Его лирика обращена к универсуму, всеобщим началам бытия. Но постепенно в ней начинают звучать и гражданские мотивы – Всеволод Алексеевич выражает свое отношение к переменам, которые происходят в стране и обществе в тот период, который получил название «перестройка». Однако он не захвачен всеобщей эйфорией, а воспринимает происходящее как смуту. Вот как в стихотворении «Среди грозных бедствий века…» он определяет состояние, в котором оказался человек: «Помрачился образ человека, // Тень ночная пала на него. // <…> И сердца забыли о свободе. // Рабский страх сковал умы. // А в толпе безмолвного народа // В крестных муках умирала мысль». Но что удивительно! Стихи, начинающиеся как инвектива и рисующие безрадостную картину всеобщего страданья, превращаются в молитву о стране и народе: «Господи! Дай веры и терпенья! // Только б луч надежды не угас». А свою позицию во всеобщем хоре озлобленья поэт определяет так:

...Дай мне спокойствие мысли и слова,
И да постигнет меня немота
В час, когда в желчной усмешке готовы
Для поношенья раскрыться уста!

Что же спасает человека? Откуда он черпает в себе внутренние силы? Что составляет истинную ценность? Природа и искусство. И прежде всего музыка. Ей посвящены многие стихотворения. Речь в них идет и о силе эмоционального воздействия музыки на душу человека («Русский романс», «Цыганская песня»), но и о том, какие бездны и глубины она в себе заключает, как происходит чудо рождения звука, способного преобразить мир и выразить его. Музыка несет в себе некий высший смысл, к которому мучительно пробивается слово. Именно об этом речь идет в стихотворении «Бах».
Всеволода Алексеевича-поэта мы открываем для себя только теперь. У большого ученого нам посчастливилось учиться. Его анализы, разборы литературных произведений поражали теми глубинами, которые он в них открывал нам. Иногда это были две-три фразы, которые врезались в сознание и определяли твое восприятие часто очень известного, хрестоматийного текста, в котором, кажется, новых смыслов открыть уже и невозможно. Так было, например, с Одиссеем. Приведу небольшой фрагмент из книги «Словесный образ и литературное произведение», в котором раскрывается художественная функция постоянного эпитета: «…закрепляя за персонажем “опознавательный знак” устойчивого эпитета, Гомер как бы настаивает на нерушимом “хитроумии” своего героя даже там, где он совершает оплошности и поступки далеко не хитроумного свойства. И все же… Развертывая пеструю ткань судьбы Одиссея, Гомер ставит его в такие положения, в которых устойчивое ядро его сознания начинает излучать какой-то новый свет. Ошеломляющие переломы (перипетии) его бытия, соединяя героическое с трогательным, высекают в этих сопряжениях неожиданное для нас ощущение печали. Не ужаса, не трепета перед грозными стихиями судьбы, а именно печали, вплетенной в переживание захватывающего разнообразия бытия» . А теперь прочитайте стихотворение «Одиссей». И сразу становится понятным, что научная статья и художественный образ у Всеволода Алексеевича имеют одну природу, один исток – глубокое личное переживание. И какие новые грани вдруг открываются в приведенном выше стихотворении «Однажды в юности как будто вихрь промчался…» Чье это переживание – героя, поэта?
Творчество Всеволода Алексеевича Грехнёва только приходит к нам. Поэт Грехнёв сохранил нам те мгновения, из которых складывается человеческая жизнь и которые и делают ее уникальной.

Ирина ЮХНОВА, 
доктор филологических наук
Бах

Когда в гармонии светил
Родился звук – души основа,
И толщу звездных лет пробил,
И на земле облекся в слово,

Ты дословесной сути той
Постигнув тайное значенье,
Ее божественной игрой
Наполнил каждое творенье.

И вот во всем раскрылся дух,
Его безмолвное звучанье…
И слышно дальную звезду,
И гор суровое молчанье…

Русский романс

3атосковавши о просторе,
На зов минувшего спеша,
Стряхнув с себя сугробы горя,
Ликует русская душа.

В слезах и в вихре вдохновенья,
Забытый воскресив язык,
Она готова к обновленью,
Как степь под натиском грозы.

В лучах Любви пылает Слово,
Летит над миром вечный Звук –
И словно сброшены оковы
Прикосновеньем нежных рук.

И словно дорогие тени
Встают в тумане вешних дней.
Восторг, и трепет, и смятенье...
И сердцу дышится вольней.

*  *  *

О, время вражды и глумленья!
Теряется разум во мгле...
Но бродят великие тени,
Как прежде, по русской земле.

Среди одичанья людского,
Беспамятства и пустоты,
Как прежде, великое Слово
Над нами звучит с высоты.
*  *  *

Волной могучей наплывает фуга...
Навстречу ей, преграды сокруша,
Рванувшись из обыденного круга,
Освобожденье празднует душа...

В водовороте этих звуков
Былинкой малою кружась,
Соединенья и разлуки
Душа нащупывает связь.

И под ветрами вдохновенья
Пускаясь в очистительный побег,
Она вступает в круг самозабвенья
И... возвращается к себе.

Ноктюрн  Шопена

Вьются хрупкие звуки, сплетаются,
Свет звезды зазвучал на земле,
Крылья темных ресниц поднимаются,
Чьи-то очи сияют во мгле,

Чья-то тень грациозно-небрежная
В летних сумерках тихо скользит,
Чья-то речь очарованно нежная
Обещанием счастья звенит,

Обещаньем всего, что не сбудется
В этой темной юдоли земной
И в чем сердцу доверчиво чудится
3апредельный, нездешний покой...

Одиссей

Он очи лишь смежил на миг,
И перед ним поплыл в тумане
Непостижимо пестрый мир
Его немыслимых скитаний...

Эол резвился в парусах,
Сверкало море, выгнув спину...
Лукавы были небеса:
То вознесут, то в прах низринут.

Как песнь сирены на скале,
Мир был губителен и сладок,
И даже в бурной грозной мгле
Таилась странная отрада.
Мир был опасен, свеж и дик,
И не было конца дороге,
И что там будет впереди,
То знали лишь судьба да боги.

Они изволили шутить...
Их олимпийских шуток пленник,
Он был избавлен на пути
Во всяком случае… от лени.

И понял он, что спор с судьбой –
Слепой гордыни наважденье,
Что путь один – к себе, домой,
Что жизнь – есть только возвращенье.

И вот он дома. И над ним
Звезда знакомая мерцает,
И от жаровен сладкий дым,
Струясь, в бездонном небе тает...

И Пенелопа рядом с ним...
Смешались вечность и мгновенье.
Текут его часы и дни,
Как у блаженствующих теней.

Но, боги, что ж это ему
Под лепет дряхлой Эвриклеи
Все снится, разрезая тьму,
Призывно страстный взор Цирцеи?..

Но очи лишь смежит на миг,
И перед ним плывет в тумане
Непостижимо пестрый мир
Его немыслимых скитаний...

*  *  *

Мне снилось в детстве: от погони
Я убегал. И в бешенстве немом
Она все ближе, и сейчас догонят,
И сердце падает, и разум изнемог.

Но за спиною вдруг раскрылись крылья,
И я в последний миг взмываю ввысь –
Уже внизу беснуется бессильно
Толпа гонителей, как стая злобных крыс.

Вот так бы и лететь, не ведая сомненья,
Одной звезды лишь признавая власть,
И чтобы вольный ветер вдохновенья
Дышал в лицо, под крыльями струясь.

*  *  *

Неисчерпаемо мгновенье.
В нем отблеск множества миров.
Смешались прах и вдохновенье.
Над явью реют тени снов.

Здесь все пространства в малой точке
Таинственно пересеклись.
В ней мировое средоточье,
В ней бездна – то же, что и высь.

Как будто в солнечную плотность
Слились незримые лучи.
И вот пылает мимолетность
Звездой падучею в ночи.

*  *  *

Давно понять пора настала,
Что слишком призраки люблю...
            Н. Рубцов

Довольно б, кажется, мучений
От несбывающихся снов,
И все ж за призрачною тенью
Я снова ринуться готов,

За дорогим для сердца звуком,
В котором прошлое з вучит,
И за волшебным легким стуком
Хрустальных туфелек в ночи,

За недоступным отраженьем
Душе приснившихся высот,
За тем, что лишь в воображеньи
Цветком полуночным цветет.

*  *  *

Не шелохнулся лист, песчинка не сместилась,
Не пробежала рябь по зеркалу пруда.
А между тем все изменилось:
Мгновение исчезло навсегда…

Небес невозмутима бесконечность,
Слезой не катится звезда,
Твой взгляд безоблачно-беспечен,
Но миг умчался навсегда.

И времени не сбилась поступь,
Не дрогнула громада лет,
Но миг – на «мировом погосте»,
Его здесь нет.
*  *  *

Катит жизнь свои стылые воды,
Все безлюдней, мрачней берега…
Только детская песня природы
Неизменно душе дорога.

Только все лучезарнее Слово
И пред ним расступается мгла,
Только Слово вернуть нам готово
Все, что жизнь навсегда отняла.

Август

Холоднее туман на рассвете,
Гуще росы ложатся в траву...
Перезревшим подсолнухом лето
Над плетнем наклонило главу.

Словно холод тускнеющей стали
Подмешали в небесную синь.
Все прозрачней, отчетливей дали.
Все пленительней пахнет полынь.

Все таинственней небо над нами...
Гуще звездный сверкающий дым,
Восходящий над смертными снами.
Чаще шорох падучей звезды…

Гамлет

Кому силки и сети я готовил,
Лелея мести сумрачный полет?!
Средь них немеет мысль и слово,
Едва родившись, тотчас же умрет.

Что за каприз насмешливого рока?
Что за собранье постных рож?
Невольники на игрищах порока…
Средь них король и хам – одно и то ж.

Нас губит немощь пониманья!
Отпав от воли, ум готов
Увидеть призрак боли и страданья
В бездушии злодеев и глупцов.

Они сильны сплоченьем стаи.
В ней глупостью подточенное зло,
Приумножая силы, возрастает.
Свирепо зло, что стаей взращено.

О боже! Это месть за размышленье:
Меня зовет страдальческая тень...
Все тот же томный лик и запах тленья...
Умолкли звуки мира, гаснет день…

А там, вдали, виденьем белой птицы
С последней мукой в неземных очах
Девичий образ (или это снится?)
Застыл в мерцанье лунного луча...

Раздумья прочь! В мышленьи нет отрады.
В нем лишь безволья тайный яд.
Я сокрушу последнюю преграду,
Последнюю приманку забытья!

Не ради мести. Там она бесплодна,
Где корень бытия гниет –
Но чтобы безбоязненно свободно,
Не заслонив лица, шагнуть в небытие.

*  *  *

Это старины благоуханье,
Или только скуки перегар?
Матушка провинция глухая – 
Словно по нашествии татар.

Серые термитники – «хрущобы»,
Знаменуя «городскую жись»,
Роскошью поваленного гроба
Над толпой избушек вознеслись.

Скука. Запустение. Химерой
Выглядит весь прочий мир…
Посреди заплеванного сквера
Коренастый вздыбился кумир…

Но как откровенье неземное
Высится доступный всем ветрам,
Чудом уцелевший от разбоя
Вдохновенно кроткий божий храм.

Звук

Звук необманчив... если не фальшив, –
Но звук фальшивый режет ухо,
В нем правду не сокрыть. – Все ж истина души
Доступна не для глаза, а для слуха.

Когда душа впитала все,
Когда она с душою мира слита
И полноту свою несет
Ему навстречу трепетно открыто,

Тогда и звук, рожденный в ней,
Как гость из неземного града,
Летит на солнечной волне
Посланцем правды и отрады.

Но есть и голос тишины.
В нем все полно особого значенья:
То «Звук» безмерной глубины,
Язык намека, а не выраженья,

Молчанье душ, открытых для отрад,
Перед которыми бессильна лира.
Они стоят у царских врат
Иного, выспреннего мира.

*  *  *

Старые комнаты. Скрип половицы.
Мечутся тени берез за окном.
Вновь шелестит дорогими страницами
Милого детства прочитанный том.

Жду, когда в хаосе пляски березовой
Брызнет, пронзая зеленую мглу,
Сумерки комнат младенчески розовый
Искрами пыли пронизанный луч.

Сдвинутся вещи, раскроются двери,
Время замедлит чеканный шаг,
И заколдованный сон недоверия
В эти минуты отринет душа.

*  *  *

В смутную пору, когда нестроенья
Рваные раны болят на Руси,
Боже, избавь меня от озлобленья
И от злоречья спаси!

Дай мне спокойствие мысли и слова,
И да постигнет меня немота
В час, когда в желчной усмешке готовы
Для поношенья раскрыться уста!

Стихи по кругу

Владимир УГРЮМОВ, Новокузнецк

*  *  *

Я слышу нелепости. Я говорю
Нелепости – будто уже к январю,
Весной, ближе к лету, точней в сентябре
Изменится всё, что меняется. Впредь
Я верую в это. А мог бы, а мог
Поверить в другое, купить эскимо,
Разглядывать лица прохожих. Поди
Я мог бы поверить, что я не один
Решился пожить, не спеша баловать
С подобными мне на подобных словах.
И думать всерьёз, что нестройна, пуста
Земля только с виду, и Дух подустал
Носиться над бездной, творить и морить
Нелепости с вечера и до зари.
Марать, разрывать  –  беловик, черновик.
Мне жалко прохожих, я так не привык –
Так красноречиво. Я многое б смог,
Но адский по телу ползёт холодок.

*  *  *

«Каково поживаешь?» – спрошу не шутя. 
И услышу ответ: «Таково поживаю».
Дождь пошёл, перестал и вернулся опять.
«Привыкаешь к дождю?» – повторю. «Привыкаю».
К переменному свету, к обещанной тьме,
к ныне здравствующим и ныне усопшим.
«Я его не застал», – это так обо мне,
и, пожалуй, достаточно сказано, в общем.

*  *  *

Голоса повторялись и смолкли.
Жизнь входила в права и прошла.
Сладкозвучия и кривотолки
Одолели меня без числа.

Я подумаю, думать несложно:
О несметном копаясь в душе, 
О возвышенном пустопорожнем.
Невозможном, возможно, уже.

Нестерпимом, родном, вековечном…
Думать буду о птицах и псах,
Обо всём, что припомню за вечер
И сожгу, словно сор, в небесах.

*  *  *

И повествование – это же всё 
О сердцебиении нашем.
О том, что я день по прямой пересёк,
Прожил и отправился дальше.

Подальше от прожитого, в побег,
Решительный, как запятая.
Почти наугад привыкая к тебе,
К себе заодно привыкая.

Так перебирают цепочку минут –
Негромкие звенья покоя. 
Прислушаюсь: вдруг и меня позовут, 
Но имя кричат другое.

*  *  *

Захочешь, как принято, хочешь, и не проживешь.
А надо бы, сам говорю себе часто – что надо.
Вот день, он сегодня действительно очень хорош,
И ангелы вместе, и музыка в воздухе рядом.

Не стану спешить. Я успею, но лучше быстрей
Прожить этот день. Знаю – принято жить, даже надо.
И как доказательство – много красивых людей
Навстречу мне выйдут, и это окажется радость.

И выйдут поэты, и выйдут сантехники в мир,
Раздуют стремительно бойкие медные трубы.
И я вдруг пойму, что сейчас вострубят до-ре-ми,
Разгонят всех ангелов, музыки с нами не будет.

*  *  *

Какую мне линию в небе прочертит летящая птица?
Пока я смотрю, и она продолжает полет.
Смотрю на неё, и со мной ничего не случится,
Но в птичьем движении многое произойдёт.
Увижу я мир под её неожиданным взглядом,
Безудержный свет и его покаянную тьму,
И проговорю: «Так смотреть совершенно не надо».
И стану гордиться, что видимо – быть по сему.
И мне не придётся хитрить, упираться, перечить,
Готовиться к людям и радость людей перенесть.
Я сам для себя назначаю желанную встречу,
На птицу смотрю и уверен, что вот она, есть.

Александр ШИНЕНКОВ,
селе Надёжино, Нижегородская область

Дрёма предзимья

От Ярославля до Мурома,
Вскачь от Москвы и назад
Свистнуло, дунуло, плюнуло,
И посветлело в лесах.

И посветлело, и замерло
Стылой луной в тополях.
Праведно или неправедно –
Дожили до ноября.

Печь растоплю по-старинному
С треском лучин и берест.
Скоро седыми равнинами
Вьюги помчатся окрест.

С крыш подовьёт завирухою
Серость короткого дня.
В трубах завоет, заухает,
Старой заслонкой звеня.
___

Здесь или чуть отдалённее,
С войском идя на Казань,
Кушевал грузди солёные
Грозный Руси государь.

Пробовал вина заморские,
Потчевал верных дворян;
Пол с ненадёжными досками
Скрипом сапог вымерял.

Анастасию любезную,
Юность старался забыть.
Звякали кольца железные:
«Близкому ханству не быть!»

Гордо стоял под знамёнами,
Щедро дары раздавал;
Радовал бога поклонами,
Иноком крест целовал.
Нравы бояр переменчивых
Сдерживал строгим перстом...
Нет той церквушки бревенчатой,
Стёрлась и память о том.
___

Сколько нас бедных отмаялось,
Сколько еще родилось!..
Мерно качается маятник –
Крутит извечную ось.

Грустная местность за окнами –
Спуск до реки среди ям.
Будто светлеет за стёклами,
Мягким шуршит по ветвям.

Отблески пламени бурого
Оный навеяли век...
От Ярославля до Мурома –
Снег!
Уже падает снег.

Поле Куликово

Если новая орда обступает снова –
Про былое вспоминай, бойся, да не трусь:
Над Непрядвою туман, поле Куликово –
Как нам жить и кем нам быть? – на распутье Русь.

Знатный воин Челубей, он не знает страха.
На слабейшего в степи – стая воронья.
Всё сумел бы богатырь супротив монаха,
Но железом не отбить божьего копья.

Конь с погибшим поскакал. Полосою алой
Отсеклась от тьмы веков будущего мгла, –
Где орде совсем не быть – ни большой, ни малой,
А Руси великой стать и вершить дела.

Для какой такой орды нынче бьют куранты?
И обиды в голове застят белый свет:
«Почему Волынский князь не даёт команды?!
Умираем, но стоим... А подмоги нет!»

Даже отроки спешат вставить ногу в стремя,
Даже руки стариков тянутся к мечам.
Но Боброк неумолим: «Не приспело время!» 
Вот уже и левый полк тает, как свеча...

Но поднимется рука, и взовьётся снова
По-над Доном чермный стяг, в золоте края…
И покатится орда с поля Куликова –
Тёмной силе не отбить божьего копья!
Юрий МАКУСИНСКИЙ, Санкт-Петербург

Телепрограмма

Прямоугольник – звук и цвет. Железо. Пластик.
Футбол, фантастика, балет, потом – ужастик.
В буржуйских Каннах – бенефис на всю Европу
мужей экранных и актрис из агитпропа.

Программа «Время», сериал, вечерний урка,
кино – Чапаев проскакал в казацкой бурке,
потом – Майдан и москали, война за сало
и лопоухий пуп земли – веселый малый.

Немного драмы по ночам и много крови,
ток-шоу – жертвы, палачи, зятья, свекрови.
Хорошим деткам – мульт-привет, плохим – наказы,
для взрослых – культ- и секс-просвет про все и сразу.

Как хорошо, что мы могём и даже могем
свистать и щелкать соловьем, и славить Бога:
в 17.30 разъяснит нам Символ Веры
благочестивый содомит из блогосферы.

К десерту – фильмы про хамон и пармезаны,
но не срослось: опять – ОМОН и партизаны.
И стены древнего Кремля все выше, выше:
гуляй, рванина, от рубля – на кризис спишут.

Полночи славим сатану – вождя эстетов,
к рассвету – бредим про страну, которой нету,
в которой быдло сплошь и лишь одни уроды:
не повезло боярам, слышь, опять с народом.

Я ненадолго прикорну, растаю в дреме,
обняв любимую жену назло рекламе,
и мне приснится старый сад, живое солнце,
что светит сотни лет подряд в мое оконце.

Памяти Алексея Германа

В весеннем воздухе рассвет неуловим,
над папертью, где по ладоням стертым
скользят монеты, плачет херувим
по нашим душам: по живым и мертвым.

В эфире – новости политики и спорта,
хоронят гения – спешит проститься с ним
бомонд и плебс. Над траурным эскортом
дождит февраль – по мертвым и живым.

Звенит в ушах надежды глас четвертый,
но стынет кровь, глазам немолодым
уже и солнце кажется лучиной.
С трудом вдыхая смерти воздух спертый,
за дым отечества я принимаю дым
над пепелищем родины пустынной. 

Вероника, Нижний Новгород

Вершите добрые дела!

Чтоб мы, не мудрствуя лукаво,
Признали – в жизни повезло,
Должна душе открыться правда:
Добро перерождает зло…

Творцом Всевышним обозначен
И выстелен добром наш путь,
Наверно, это много значит,
Чтобы идти не как-нибудь…

Ведь только добрыми делами
Мы сможем ближнему помочь
Или себе поможем сами…
Но равноправны день и ночь!

Добро повсюду насаждая,
Не истребить нам корень зла:
Всё равновесно – жизнь такая –
Душа бы это поняла!

Да, да, со злом бороться надо,
Но, чувствуя его нутром,
Встречать добросердечным взглядом –
Пускай очистится добром!

Не прогоняйте – будет хуже –
В сто крат оно вернётся вам:
Душе общение с ним нужно –
Впустите зло в душевный храм!

И с добротою посадите
Его за праведным столом,
И пусть души вашей обитель
Согреет зло своим теплом…

Зло приручится – это ясно, –
Оно подружится с добром,
Исчезнет вечная опасность,
Мы скажем: «Как нам повезло!»

Я не прошу принять решенье
По поводу добра и зла,
Но всё же – в виде исключенья –
Вершите добрые дела!

Литпроцесс

Андрей РУДАЛЁВ

Родился в 1975 году в городе Северодвинске Архангельской области. Окончил филологический факультет Поморского государственного университета, два года работал там же на кафедре литературы. После был охранником в ночном клубе, замредактора в рекламной газете, корреспондентом «Северного рабочего», пресс-секретарем Совета депутатов Северодвинска.
Участник Форумов молодых писателей в Липках. Лауреат литературной премии «Эврика!» (2006 г.). С критическими заметками выступает во множестве периодических изданий.

«БОЛЬШАЯ» КНИГА 
С АЛХИМИЕЙ МОДНЫХ ВЫКРОЕК

Каждый выстраивает вокруг себя свой храм, свою планету или футляр, или нору, а после силится примерить эти стандарты ко всему миру. Кто на что способен. Кто-то видит повсеместно бесов, и они будут его окружать, кто-то ангелов. Есть и те, кто ни то ни сё...
Открытием Года литературы все дружно называют дебютный роман Гузель Яхиной «Зулейха открывает глаза». Книга уже сорвала внушительную премиальную гроздь, в том числе и первую премию «Большой книги».
Критик Павел Басинский (http://www.rg.ru/2015/12/14/basinskij.html) в связи с романом рассуждает о сложной «алхимии литературного процесса». Тут надо понимать не только «алхимию» текста, но и его восприятия, которое зачастую «делает» текст не меньше, чем его автор.
По его мнению, успех текста иллюстрирует читательский спрос: первый тираж, вышедший летом, быстро разошелся. Подивившись этому обстоятельству, Басинский сам же и отвечает на причину этого читательского успеха: роман Яхиной – «женская проза», а читают сейчас в основном женщины. Кстати, в свое время гигантский читательский спрос не стал аргументом, чтобы литсообщество приметило книгу Тихона Шевкунова «Несвятые святые». Интерес к этой книге до сих пор не угасает. Но, видимо, применительно к духовному лицу не пристало рассуждать об «алхимии»…
Басинский приходит к выводу, что «литературный успех той или иной книги и сегодня, и, вероятно, завтра будут определять женщины». Получается, что весь секрет состоит в том, чтобы писать, например, под Улицкую, как будто по выкройкам журнала кройки и шитья. Этакая литературная «Бурда моден». Сделаешь все точно по предложенной схеме, и успех тебе обеспечен. И на самом деле, в последнее время строй этой неотличимой женской прозы только умножается. В ней все, как под копирку. 
Начав рассуждать об алхимии, Басинский переходит на магию. «Магию художественного реализма», которую он увидел в книге с ее первых страниц. Магия такова, что, по мнению критика, это открытие литературного года вполне можно сравнить с «Тихим Доном». К слову, на этом сравнении, как бы невзначай, настаивает и сама автор в своих интервью. Сравнить, конечно же, можно все и с чем угодно, но в данном случае разве что с телевизионным сериалом по мотивам шолоховского шедевра. Книга Яхиной, на самом деле, построена по принципу сериальности, как сценарий для «мыла».
«Какое время, такие и масштабы» – завершает свои рассуждения Басинский. Фатализм понятен. Других у нас открытий чудных нет. Но ведь и ответственность же должна быть. За то, что сидишь себе барином и тычешь пальчиком: этот у нас будет Шолоховым наших дней, этот – Толстым. Корысть литсообщества понятна: таким пальчикоуказанием вводить себя в анналы вечности, но литературе каково? Каково литературе после того, как романом года в свое время назначили «Цветочный крест»? Литсообществу прикольно, не побоялись, стали возмутителями спокойствия – дерзкие люди. Но как быть с ответственностью, или она окончательно погребена под толстым слоем пыли?..
В какой-то мере лавры и хвалебные оды роману Яхиной можно счесть за реванш за прошлогоднее уязвление. Триумф прилепинской «Обители», которая обошла на «Большой книге» саму Светлану Алексиевич, ошарашил прогрессивную литобщественность. Она восприняла это в качестве обидной пощечины. И вот теперь статус-кво восстановлен. Успех «Обители» можно списать на медийность автора, теперь же явилась настоящая магия текста…
Книгу Яхиной благословила сама Людмила Улицкая, написавшая предисловие к «мощному произведению, прославляющему любовь и нежность в аду». Верный признак прогрессивной точки зрения – описание тутошнего ада. Особый знак и фишечка, которую у нас активно используют, а то и фарцуют.
Следуя этим заветам, литературный дебютант, не жалея красок, рисует этот кромешный адский ад, от которого не спрятаться и не скрыться.
Роман начинается с того, что главная героиня 30-летняя Зулейха рано утром открывает глаза, а кругом «темно, как в погребе». Пятнадцать лет своей замужней жизни она скользит, как маятник, по избе.
Начало романа вообще очень сильно походит на советскую экранизацию сказки «Морозко». Вместо злой мачехи – слепая столетняя свекровь – Упыриха. У нее то ли умерли, то ли были съедены все дети. Остался один Муртаза – муж Зулейхи.
Зулейха с утра до вечера погружена без продыху в непосильную домашнюю работу, а та ее еще и честит лентяйкой да строит ей всяческие козни. В сказке отец по велению мачехи уводит дочь в лес. У Яхиной Зулейха вместе с мужем едет за дровами на санях, забираются в самую чащу, где «обиталище диких зверей, лесных духов и всякой нечисти». Темнеет, начинает смеркаться, Зулейха вместе с мужем таскает бревна, а после и чуть не заблудилась в лесу. Вернувшись домой, обращается к духу, как Настенька к Морозко: «Извини, что часто беспокою… Ты уж и в этот раз – помоги, не откажи».
Потом новая напасть-приказ: затопить баню, мыть Упыриху, «Зулейха утыкает лицо в ладони» и причитает, «где взять силы». В бане свекровь 
отчитывает за безропотность, за то, что гниет, а потому ее и не жалко. Предсказывает Зулейхе смерть и попадание в ад. Хотя куда уж адовей?.. 
На десерт Упыриха оговаривает Зухейху перед мужем Муртазой, который «учит» ее черенком метлы в бане, а после исполняет супружеский долг и прогоняет спать к себе на сундук.
Таков один день Зулейхи Валиевой. Темный, как в погребе. Кругом ад, в котором царствует Упыриха. Из него можно выбраться только через смерть. Яхина говорит, что Зулейха из деревни никуда не выезжала, только в лес или на кладбище, где могилки умерших в младенческом возрасте дочек.
В одном из своих интервью Яхина говорит, что эта первая – «деревенская часть романа — это в какой-то мере мое детство. Я просто сгустила краски, сместила акценты». Сгустить краски и поиграть с акцентами – это также очень распространенный и почитаемый ныне прием. Причем делается это «просто». Также просто, к примеру, смещает акценты и нобелевский лауреат Светлана Алексиевич. В этом смещении в Москве ей видятся только молебны во славу ядерного оружия, православные таксисты, высаживающие неправославных, и казаки с нагайками. По крайней мере, об этом она поведала в интервью испанской газете «La Vanguardia». Но как поступать иначе, если рисуешь повсеместное адище и хороводы бесов?..
Но вскоре вся эта деревенская «идиллия» кончается. Начинается иго Орды. Красной. Красноордынцы – советская власть – стали собирать дань. Красноордынец Игнатов застрелил Муртазу, а саму Зулейху в качестве кулацкого элемента выселил из дома и отправил в новый «светлый» мир. Орда увела ее в полон.
Конечно же, не в прогрессивном стиле будут критиковать Яхину за педалирование этим красным игом. Да и сама она утверждает, что отношения России и Татарстана ее вовсе не интересовали, и в книге только любовь и ничего национального. Но вот мы почему-то возмущаемся, что одним из столпов национальной идеологии на Украине стал голодомор. Что если в Татарстане закрепится схожая идеология избавления от красного ига? Но зачем об этом думать? Мы ведь честные, открытые, мы за правду, и какая разница, чем эта наша «правда» может обернуться через какое-то время. Просто сгустим краски и сместим акценты, поиграем в открытия года и большие книги. Красноордынцы, так красноордынцы.
Красная Орда – это адовый ад. Теперь мы понимаем печаль Алексиевич по поводу возвращения «красного человека». Здесь «смерть была везде». Не зря получается, что Упыриха предсказывала погибель Зулейхе, вот она и попала на территорию смерти: «гигантского алого пятна» Советского Союза на карте, похожего на «беременного слизня». Думается, автор был очень доволен этим своим образом-находкой.
«Смерть была вездесуща» – это откровение пришло на пересылке в Казани. Яхина пишет, что Зулейхе «казалось, что она видит жизнь. Поз­же оказывалось, что видела смерть». Везде живые мертвецы. Смерть да смерть кругом… Хотя, если брать информацию только на сайте Сахаровского центра, то так и выйдет.
Писателю все можно. Все претензии – пошлость. Вот только к писателю, а не к сценарной предзаданной схеме, которой нарастили словесное мясо, произведя очередного Франкенштейна. Может быть, это магия? Но уж никак не реализма, а сгущений и подмен. Здесь можно вспомнить книгу Зои Прокофьевой «Своим чередом», повествующую также о раскулачивании и переселении. Сравнение будет явно не в пользу дебютанта-открытия. У Прокофьевой – живая литература, где и жизнь и красота присутствует. У Яхиной – схема, которая ничего, кроме смерти, произвести не в состоянии. Души героев сокрыты для нее.
Яхина вовсе не пытается понять происходившее тогда, понять время, вжиться в него. Вместо этого использует набор штампов, которые не трогают. К примеру, история сумасшедшего профессора Лейбе, от которого с помощью доноса освобождают вожделенную жилплощадь корыстные простолюдины, втесавшиеся в доверие. Чем не очередной извод фильма «Елена» Андрея Звягинцева? Прогрессивные люди скажут, что эта истории в России вечна…
Вот и возникает вопрос: откуда такая тяга к подобным сюжетам у нас, откуда истовая страсть к самобичеванию, доходящая до фантасмагории? Откуда эта оптика, через которую все окружающее воспринимается как адовый ад? Ведь это вовсе не реальность, а сгущения и подтасовки. Почему мы так страстно готовы аплодировать этому адищу и чем адовей он будет представлен, тем азартнее наши овации? Почему, смотря на карту, видят там «красного слизня», размазанная на асфальте фекалия становится важней и ценней, чем свет и солнце? Или так ведется борьба с игом?
Возможно, все намного банальнее: перед нами простая игра на первичных реакциях, чувствах. Выдавить нехитрыми способами слезу, заставить переживать и следить за скачущим галопом действом. Разве это не инструментарий телевизионного «мыла»? «Птичку жалко» – заплакал навзрыд Шурик из «Кавказской пленницы» после рассказанного анекдота. Яхина насобирала, нет, не анекдотов, но историй о зверствах, где-то когда-то уже читанных, слышанных. Бывших в употреблении историй, причем, многократно, и сшила из них лоскутное одеяло. Если заходит речь о войне, то непременно применяются необходимые вешки из прогрессивной обоймы: выселение крымских татар, попытки выслужиться и потешить свое карьерное тщеславие чекистов…
Отлично высказался о романе на страницах «Литературной России» критик Сергей Морозов. Он пишет, что за арифметикой автора о бесконечном количестве пересыльных, сгинувших людей, не чувствуется «трагизма, боли, без которой невозможна большая литература». По мнению Морозова, перед нами сценарий, который выдан за наспех слепленный роман. Он не блещет искусством слова и не поражает глубиной идейного содержания. Все поверхностно, штамповано, в русле «телесериального канона».
«В мире её романа, действительно, страшно, но не потому, что там описывается что-то из ряда вон выходящее, а потому что никакой трагедии там нет. Сюжет бодро шагает по трупам (вагон туда, баржа сюда)…» – пишет Морозов.
Случай с романом Яхиной показывает, что наша современная литература сильно завязла в инерции «цветочных крестов» – искусственного, безжизненного, выморочного подобия. В этих сорняках нет литературы, а только одна темнота погреба. Нет в них и жизни, а одно скольжение по поверхности пестрых сюжетиков, которые никак не хотят сорганизоваться в общую и стройную картину. В финале Зулейха открывает глаза: уже не темнота погреба, а солнце «режет голову на части».
Каждый силится что-то выстроить вокруг себя: кто-то храм, а кто-то нору. Оптика у людей разная. Вопрос: какая станет доминирующей в обществе. Модный и удобный тренд адского ада или…

Владимир ЯРАНЦЕВ

Родился в 1958 году в Калинине. Окончил гуманитарный факультет Новосибирского государственного университета. Публиковался в журналах «Гуманитарные науки Сибири», «Сибирские огни», в еженедельниках «Литературная газета» и «Литературная Россия». В многочисленных статьях, обзорах, рецензиях поднимает острые проблемы текущего литературного процесса. Автор книги статей и эссе «Еще предстоит открыть» (Новосибирск, 2008).
Член Союза писателей России. Кандидат филологических наук. Живет в Новосибирске.

БЫТЬ ПРИЛЕПИНЫМ
О неизбежности моветона в литературе

Куда деваться в «Обители»?

Можно ли осознанно написать такую книгу, о которой говорили бы все? А не только критики журнальные, интернетные или «премиальные»? Попытки разогреть интерес к той или иной книге, безусловно, есть, как например вокруг романа А. Понизовского «Обращение в слух» или, совсем недавно, – несколько горячих мнений по поводу «Завода “Свобода”», победившего-таки в розыгрыше одной популярной литпремии.
Но все это, как и большинство подобных им, все-таки литэксперименты: автора, авторской воли / волюнтаризма там больше, чем жизни; постмодернизма как голого бунтарства, альтернативности любой ценой, – 
больше, чем литературы как удобочитаемого, вменяемого чтения. Настоящее произведение ведь пишется не только автором, но и вопреки автору, когда А. Пушкин не понимал, почему его Татьяна вдруг берет и выходит замуж, И. Тургенев с изумлением видел, как его Базаров превращается из «Асмодея нашего времени» в нигилиста-праведника, а перо А. Блока само вставляет «Иисуса Христа» в безбожную поэму «Двенадцать». Настоящее произведение, таким образом, пишется в соавторстве с эпохой, с ее таинственной, не всегда очевидной правдой.
Таким произведением, достойным того, чтобы о нем говорили и писали бы все, является роман Захара Прилепина «Обитель». Ибо в нем налицо все признаки сопротивления материала писателю. На наш взгляд, это происходит у З. Прилепина, когда 27-летний узник СЛОНа на Соловках Артем дерзко овладевает Галиной, сотрудницей администрации этого сурового зэковского учреждения. И особенно когда они устраивают побег, столь же романтический, сколь и нелепый. Можно ручаться, зная З. Прилепина по его суровой прозе и тяге к политике, всякой романтике глубоко чуждой, что автор «Обители» при этом пытался одернуть сам себя: «Господи, что я пишу, зачем здесь, в этой “соловецкой” книге ТВ-сериальщина, почему иду на поводу своих влюбчивых героев?» Но острому ли писательскому чутью благодаря или, наоборот, прагматике трезвого аналитика и медийного лица, видимо, почувствовал, что герои получились живыми и мешать им лучше не надо. З. Прилепин, до того не писавший настоящих романов, тем более 720-страничных, здесь явно нашел свою тему, своих героев, и все, что раньше, при попытке создать вещь большого жанра, рассыпалось на фрагменты и «рассказы», в «Обители» вдруг выстроилось в достаточно цельное повествование, в полноценный роман.
Очевидно, оттого, что автор «политического» «Саньки» и «лирического» «Греха» впервые посягнул на большую тему, укрупнил масштаб, выйдя за рамки данной эпохи, данного города, квартиры, двора. И эпоху 1920-х гг. взял сразу «за горло», за самое больное место конца 20-х–начала 30-х гг., когда социалистическая переделка человека и государства должна была стать нормой, повседневностью. Для этого и собрали всех «тварей» тогдашнего строящегося социализма далеко не «по паре»: «белые» и «красные», крестьяне и рабочие, интеллигенция творческая и научная вкупе с духовенством, вчерашняя элита армии и чиновничества, блатные и даже спортсмены, и кого там, на Соловках, еще не было, – переплавить все это в одну новую породу, в советского человека. «Ингредиенты», правда, оказались слишком разнородны, чтобы получить из них жизнестойкий сплав: каждый так и остается тут при своем «сословии», при своих классовых интересах. Об этом говорит и заговор «каэров», и привычный диктат блатных над остальными зэками, и непреодолимый барьер между начальниками с их сатрапами и лагерниками, и деление на «фракции» и «страты», наглядно присутствующие в специализации отрядов соловчан: канцелярские (10-й отряд), легавые (9-й), шпана (8-й), артисты (7-й), духовенство (6-й), пожарники (5-й), музыканты (4-й), чекисты (3-й), специалисты (2-й), администрация (1-й), мастеровые (15-й). Поэтому для романа важнее оказались не социальные роли персонажей, а человеческие качества, их человеческая суть. Именно ее-то и воплощают Артем и Галина, хотя и в разной степени.
Артем является в романе готовым, точнее, подготовленным всей прозой З. Прилепина. Это все тот же «Санькя», и в новой (т. е. старой) для себя эпохе не утерявший своих «ударных» качеств: ни блатные, ни чекисты, ни несвобода не мешают ему бить по врагу, не задумываясь о последствиях. Но читатели З. Прилепина знают, что за этой готовностью пустить в ход кулаки таится большая и тонко чувствующая душа, лиризм почти сентиментальный. В лагере с такими крайностями не выжить, и потому до поры до времени он предстает человеком гармоничным, по крайней мере в глазах лагерников: «лишних вопросов не задает», разговаривает «мало и по делу», «не груб и не глуп», труд ему «дается», что «редкость для человека с умом и соображением». Такой Артем нужен и писателю, чтобы ввести читателя в курс дела, познакомить с лагерем, его порядками и обитателями. Но как только дело доходит до принципиальных вопросов, образованный, примерный зэк становится «Санькой». Гармония зэковской идиллии разрушается, и мы вдруг узнаем циничного прилепинского героя, без экстрима 
не мыслимого. Он им рожден и вне экстремальных ситуаций и обстоятельств существовать не может.
Но едва ли не впервые этот герой З. Прилепина, по сути своей всегда драматический, фатально одинокий, живет в большом социуме, среди самых разных (см. выше) его представителей. Пусть он чаще не живет, а уживается, терпит всех этих: Василия Петровича, своего однокорытника, и его кружок (белогвардейских интеллигентов Бурцева, Мезерницкого и пр.), поэта-вора Афанасьева, неизбежных блатных Ксиву, Шафарбекова и целый ряд работяг: Лажечникова, Сивцева и др., или даже нечаянного однокелейника, ученого Осипа Троянского или боксера Бориса Лукьяновича, а более всего, непосредственных начальников, вроде Крапина, Кучеравы, сотника Сорокина, но Артем получает необходимый для его взросления кругозор, и как тут не начать думать не узким путем «личной» правды, а широко, эпохально.
Тем не менее, в романе за него думают другие, как им и положено по статусу. «Белый» Мезерницкий, например, считает, что «красные», допустившие их к административным должностям и на воле, и в неволе, «постепенно, шаг за шагом», сдадут свои позиции, и «мы их заменим везде и всюду – от театральных подмостков до Кремля». А «владычка» Иоанн проповедует, что СЛОН – лучшее для всех сословий место, некий огромный храм покаяния в общих грехах: «Только обида и сердечное смятение, вместо того, чтобы покаяться – и если не за те грехи, что вменили нам неразумные судьи, так за другие». Близок этой церковной проповеди, но на свой лад начальник лагеря Эйхманис, внезапно приблизивший к себе Артема: «Это не лагерь, это лаборатория», пирамида, где сверху чекисты и каэры (наука, культура, «воспитательная работа в кружках», лекции в клубах), «попы и монахи», снизу пролетариат, который «мы обязаны перевоспитать и поднять наверх». Ему вторит и герой: «Здесь не тюрьма. Здесь создают фабрику людей… Либо становись человеком, либо… тебя сотрут в порошок». Но в этой идеологической ипостаси Артем из главного героя превращается во «вспомогательного», вроде Чичикова, Алеши Карамазова или Клима Самгина: ездит, ходит, слушает, присутствует он только для выявления мнений и мыслей других персонажей, выстраивающих идеологию произведения. Которая, в общем-то, близка соборной, церковной: очищение от грехов, невиданное по своему размаху, «коллективности», масштабам, равным всей стране, и которого, однако, не получается. В силу того, что место такого покаяния одновременно и храм, и тюрьма, а само это покаяние граничит и рифмуется с окаянием. И вот доказательство: спасает Артема от гибели не Бог и не моление-радение зэков в жуткой тюрьме на Секирке, а Галина, его чекистская любовница. И вот парадокс: в конце романа, вернее, книги, есть приложения, смещающие оптику взгляда на роман, в котором Артем – лицо лишь косвенное, проходное, главное же – она, Галина Кучеренко. Но и она не последняя инстанция: героем ее дневника является тот самый Эйхманис, который построил пирамиду СЛОНа, лабораторию по переделке человека, а на самом деле самый странный в мире лагерь, «необычайное место», «парадокс Соловков».
Не тот же самый ли парадокс создал З. Прилепин своей «Обителью», где вместо ожидаемых разоблачений чекистов и всей советской власти в духе «Архипелага ГУЛАГа» и акцента на христианстве и монашестве как спасительной национальной идеологии читателю задана загадка, а точнее, вопрос, которым и завершается книга. Суть его в том, что был бы другим роман, «история», если бы главным героем были Эйхманис, Галина, Бурцев, Мезерницкий, Афанасьев? «Или все та же?» Ибо в дневнике Галины главным героем является революция, ее очистительный пафос, убеждая в ее спасительной необходимости. Насмотрелась она на своей допросной должности на этих людишек, грехи которых не отмоет ни одна церковь: все они лгуны и лицемеры, готовые «целовать мне сапоги. Когда я их вижу, я начинаю больше любить нашу революцию. Она стоит за мной, как стена». А за революцией стоит Троцкий, в знаменитом поезде которого Галина и познакомилась с Эйхманисом. А что попы? Тот же владычка Иоанн льстит ей, а значит, и революции: «Россия нуждается в аскезе, а не в разврате, и вы это даете. Вы поместили в свой монастырь за колючку всех русских людей, дав всем аскезу и возможность стать иноками, равными Пересвету и Ослябе». Но кто в начальниках этого аскетического заведения? Ответ опять в дневнике Галины: «Банда кретинов, садистов и психопатов переоделась в чекистскую форму, в красноармейцев, получила должности в руководстве – и мучают людей, жрут поедом…».
Что же должен думать читатель, куда ему деваться в этом романе З. Прилепина? Не лучше ли оставаться с Артемом Горяиновым, этим дитем природы, «естественным человеком», просто человеком, проходящим кругом ада Соловецкого, а на самом деле советского? И если он будет, как автор, смотреть на события глазами не Галины или Мезерницкого, то останется на стороне правды человеческой, а не идеологической или прочей. Ибо какой бы ни была эта другая правда, она так или иначе абстрагирована от человека и живой жизни. Но и тут его ждет очередной парадокс. З. Прилепин так долго, целых 50 страниц после финала заканчивающий роман, поставил точку на таких вот словах: «Человек темен и страшен, но мир человечен и тепел». Оказывается, роман для З. Прилепина является формой парадокса, право разрешить который он предоставляет читателю, который и должен, в отличие от писателя, мыслить ясно, логически, безоговорочно, в том числе и над последней этой фразой, отрицающей сначала человека, а потом мир в пользу человека.

Леонов и обезьяна

Есть лишь один выход из этого тупика «Обители» – взглянуть на предшествовавшие ей, близкие по времени тексты З. Прилепина 3-4-летней давности, тем более что роман он писал, конечно, не один год. И тут нас ждет нечто вроде ключа к столь неприступной для понимания, хотя с виду довольно ясной, «Обители». Это нешуточная увлеченность З. Прилепина писателем Леонидом Леоновым, его жизнью и творчеством, ибо написать ЖЗЛовскую (в серии «Жизнь замечательных людей») биографию этого писателя с ярлыком соцреалиста значило для автора «Саньки» не «отбыть номер», а переосмыслить, едва ли не полностью, все, что он сделал и прожил. А это почти весь ХХ век, с конечным для 95-летнего Л. Леонова 1994-м годом. Можно сказать, что это был настоящий подвиг вдумывания не только в творчество писателя, но и в события всего века, сменившего царскую Россию на советскую, а потом на ельцинскую. Значит, уже тогда, в пору зарождения своей славы «нового Горького», неореалиста и автора прозы на стыке агрессии и лирики, З. Прилепин был заинтересован в расширении и углублении своих произведений, остававшихся рассказами, при очевидной устремленности к чему-то большему, крупному.
Преодолеть малый формат и мелкожанровость З. Прилепину, видимо, и помог Л. Леонов, чья «игра («с вождями и соцреализмом») была огромна», а «мир – непомерным». «Ничего ясного» в «случае с Леоновым» «вовсе нет», «реку» его жизни надо «переплыть заново», хотя все равно она останется «куда сложнее» того («тех набросков»), что З. Прилепин напишет в этой ЖЗЛовской биографии. И книга получилась увлекательной. Собственно, это почти что роман еще до «Обители», который интригует чуть ли не с первых страниц, где Л. Леонов за год до революции идет к В. Брюсову с поэмой «Земля», главным героем которой является дьявол, он же «черный ангел» и «Вор», обнаруживая явные следы знакомства 17-летнего писателя с апокрифической Книгой Еноха. Значение этого события для всего дальнейшего творчества Л. Леонова было решающим, так как эта Книга ляжет в основу его итоговой «Пирамиды» с основополагающим тезисом: «…Именно ангелы научили людей богоборчеству и греху», и «последствия их деяний остались: значит, снедаемое грехами человечество неизбежно погибнет».
Вот с какой занозой засевшей мыслью, писал, оказывается, Л. Леонов свои мнимо советские романы,начиная с «Барсуков»: идеальных людей, а стало быть, непогрешимой идеологии и образцового государства существовать не может, все обречены, потому что изначально греховны. Спасти всех может только чудо или целительный катаклизм той же природы. Узнав и другую потрясающую новость, что Л. Леонов писал в «белые» газеты и даже служил в «белых» частях в чине прапорщика в 1918–1919 гг., читатель убедится, что в этой своей дореволюционной мысли Л. Леонов наверняка только укрепился, и не ослабевала она в его пьесах и романах 20–30-х гг., что автор ЖЗЛовской книги и увлеченно доказывает. Та же, по сути, еретическая, «Еноховская» мысль и в романе «Обитель»: нет там праведников, все зэки, т.е. кромешные грешники, включая «воспитателей»-чекистов, все они и жертвы и палачи – роли могут мгновенно меняться, между обителью и тюрьмой уже нет различий, а значит, и спасения тоже нет. И даже любовь, обычная, земная, грешная, не спасает, а наоборот, усугубляет страдания.
В этом свете и другая книга З. Прилепина «предобительных» лет – «Черная обезьяна» предстает столь же леоновской, как и «Обитель». Хотя, казалось бы, что в этом «чернушном» романе размером в повесть может быть от автора «Пирамиды»? Одно название отталкивает. Да и содержание под стать: самое популярное слово здесь – «мясо», заменяющее человека как образ и подобие Божие. Это «мясо» проституирует, как вчерашняя сельчанка Оксана, признает только деньги любой ценой, как ее сутенеры или вокзальная полиция, и может только поглощать другое мясо (в широком смысле слова) как пищу или предмет агрессии, насилия. Оно мерзко выглядит и пахнет, у него нет возраста: главная тема книги – появление целого поколения детей-убийц без «человеческой» молекулы оксицитина в ДНК, – от него никуда не уйти и не убежать.
Но главный герой «Обезьяны», типично прилепинский герой – «добро с кулаками», упорно доискивается истоков зла. Однако, как и в «Обители», эти истоки обнаружить невозможно, так что и политические намеки на известный молодежный лагерь на Селигере, инкубатор юных агрессоров (вожаков то ли резервации, то ли тюрьмы для юных убийц зовут Сэл и Гер) повисают в воздухе. Как и главный претендент на злодея-производителя этих жутких деток Велемир Шаров, влиятельный человек из администрации президента, явно прототипичный (намек на Владислава Суркова). На этом фоне явно выделяется профессор-«специалист» по детской агрессии Платон Анатольевич, который практически решил проблему детей-преступников, для которых убийство – обычная функция организма («нечто естественное»), обнаружив генетическую мутацию (отсутствие той самой «молекулы»).
Но тот факт, что его сын оказывается «непоправимым» идиотом, заставляет его разувериться в науке и своих выводах: «Мы ничего не знаем», – почти идиотически смеется профессор. Остается назвать его фамилию – Скуталевский, которая только одной буквой отличается от героя романа Л. Леонова «Скутаревский» об ученом-электротехнике, работающем «над передачей мощных напряжений», которые должны противостоять энтропии («тепловой смерти», по второму закону термодинамики) и дать мощный импульс развитию социализма (встреча с Лениным, горячо заинтересованным в электрификации страны). Но у этого ученого-фаната («кроме электронов, не интересовался ничем») возникают проблемы в личной жизни, постепенно оттесняющие научные куда-то на периферию. Это платоническая любовь к девушке Жене, приводящая к семейному конфликту, и сын-заговорщик, оппозиционер, из-за которого Скутаревским интересуется следователь. Социализм теперь двигают более молодые, «генетически» не связанные с дореволюционным прошлым профессора.
Не правда ли, сходство двух Скутаревских, прилепинского и леоновского, достаточно очевидно? Особенно в теме быстрой эволюции от оптимизма к пессимизму по поводу чисто научного решения проблем с большим человеческим содержанием. Советская критика начала 30-х гг. сразу заметила этот антисоветский дух «Скутаревского», о чем З. Прилепин же охотно пишет в своей ЖЗЛовской биографии Л. Леонова: «Многомудрый Леонов неприметными мазками показал советскую действительность прямо-таки “убогой”! Зато эмигрантская критика в лице Г. Адамовича хвалила за художественность: “В нем есть беспокойство, которое рождается только присутствием мысли. В нем есть “дрожжи”. После сотен “лживых страниц” он вдруг “взлетит” и в нескольких строках искупит свои грехи». С чем согласен и сам З. Прилепин, считающий, что роман сделан «на редчайшем уровне литературного мастерства».
Так открывается еще один секрет того, как «сделана» «Черная обезьяна» – З. Прилепин испытывал здесь на качество собственное мастерство как ту составляющую литературного произведения, романа, которая ни в чем не должна уступать его «идейности». Стоит посмотреть с этой точки зрения на «Обезьяну», и сразу станет заметна тщательность именно литературной отделки сюжета о «кровавых мальчиках». Писатель не упустит возможности художественно описать не только людское «мясо», но даже свои носки, почему-то всегда оранжевые. «Оранжево» же, т. е. неожиданно и всегда парадоксально, выглядят и сравнения / метафоры З. Прилепина, благодаря этому получающие некоторую протяженность, сюжетность, они, можно сказать, повествовательны: «Я приложил к стеклу ладонь и с минуту смотрел, как подтаивают линии моей жизни и моей судьбы»; «немножко посмотрел сквозь ресницы на солнце – ближе к вечеру это как лимонада попить вчерашнего, без пузыриков почти»; «руки (гастарбайтеров) грязные настолько, словно они спят, закапывая ладони в землю»; «повторил я голосом, противным мне самому, словно я чьи-то волосы пожевал».
Необходимость Шкловского

Для таких сравнений нужна дерзость «нацбола» и литератора, склонного к рискованному эстетизму на грани безвкусицы. Невольно начинаешь перебирать в памяти тех мастеров-метафористов, которые жили в самую благоприятную для этого эпоху – 1910–1920-е гг. Однако долго мучиться не придется – уже на 60-й странице «Обезьяны» можно прочитать весьма узнаваемое: «Этим летом, когда на жаре я чувствую себя, как в колючем шерстяном носке, даже в двух носках… меня клинит особенно сильно». Ну, конечно, это же почти что знаменитое, «шкловское»: «Я живу плохо. Живу, как в презервативе». И тут вдруг для читателя, взявшего в руки книгу «Третья фабрика» (1926) Виктора Шкловского, так и посыплются открытия, обнаруживающие необычное сходство произведений З. Прилепина и В. Шкловского. Вплоть до подозрений в плагиате, ибо уже на 2-й странице «Третьей фабрики» В. Шкловский, нежно любящий своего сына, «впускает» в свою книгу «красного слоника» – не столько детскую игрушку, сколько себя самого, который «отучился в своем гнезде от длинного дыхания» и только «пищит», т. е. думает и пишет коротко, обрывисто.
Смысл «Третьей фабрики» в поиске «длинного дыхания», третьей жизни, «фабрики», которая и есть подлинная, настоящая, реальная жизнь. У З. Прилепина – «черная обезьяна» из одноименного романа, длиннорукая, пластмассовая, вместо безобидного красного слоника, и любит его герой своих детей хоть и тоже нежно и по-настоящему, но есть в ней и черная тень от тех серийно-лабораторных детей-убийц, которых он пытался обнаружить и разоблачить их «конструкторов». Потому и «черная», потому и «обезьяна»: беспримесно чистых чувств, даже родительских, не осталось, остается имитировать, «обезьянничать» в надежде на инерцию чувства. Тема «детского» завоевания «взрослого» мира, хоть и не напрямую, но рифмуется с вставной новеллой из «Третьей фабрики» «Бухта зависти» о том, как российские мореплаватели XVIII века открывали в Новой Гвинее остров для любовника императрицы Мордвинкина, а открыли остров с деревней одичавших матросов, остро нуждавшихся в гвоздях. И это тоже некая антиутопия об одичавшем после катаклизма человечестве.
Есть в книге В. Шкловского и трагизм одиночки, не фатальный или экзистенциальный, как у З. Прилепина, но тот, который еще можно исправить, преодолеть, если принять новую, советскую действительность. Лейтмотивом проходит через книгу В. Шкловского самобичующее сравнение: «Я лен на стлище», и, почти по-прилепински, добавлено в одной из глав: «Смотрю в небо и чувствую небо и боль». Подошло бы к литэстетике З. Прилепина и такое высказывание литературоведа-любителя (правда, высшего качества): «Литература… почти случайна. Писатель фиксирует мутацию». И уже совсем в духе автора «Саньки» такая ЛЕФовская («формалистская») мысль: «Не скрещиваясь с вне­эстетическим фактором, нельзя создать ничего». Т. е. не только к произведениям, но и к людям в творчестве надо относиться «производственно». Отсюда один шаг к «идеологической», тенденциозной литературе, к А. Проханову и литературному лагерю журналов «Москва» и «Наш современник».
Так оно и вышло: одну из недавних публикаций в «Нашем современнике» (2013, № 11) З. Прилепин так, вызывающе, и озаглавил: «Почему я не либерал». Главная мысль тут в этом и состоит: либералу не надо никаких идеологий, кроме «инстинкта личного самосохранения», не-либералу же надо быть умнее, взрослее, «политичнее», чем вечно аполитичный либерал. В литературе в этом самом либерале преобладает «художник», в не-либерале – «публицист». Поэтому З. Прилепину в этой статье без конкретных публицистических мишеней – авторов статей из «глянцевых» и прочих подобных журналов – не обойтись. По сути, это уже обзор свежих публикаций в «их» прессе, пусть и «случайных». И уж совсем не случайно вырвалось у автора «Саньки» его заветное, вечно нонконформистское: «Революция уж точно имеет не меньшее отношение к природе, чем эволюция». З. Прилепин – природный революционер и не только с точки зрения той, социальной, 1917 года. Он революционер и в литературе, хотя прежде всего это выражалось только в главном герое, вечном бунтаре, зачастую без какой-то ясной цели. Вот и детей-убийц в «Черной обезьяне» – как одно из толкований – 
мог просто выдумать, чтобы оправдать свою активную бесцельность.
«Обитель» – это тоже революция, но уже в сфере литературной стратегии. От метафор-«галлюцинаций», погружающих сюжет «Черной обезьяны» то ли в бред, то ли в миф, в «Обители» З. Прилепин переходит к панорамному, толстороманному повествованию, где чудаковатые метафоры про лимонад или носки просто неуместны. Сюжет, по В. Шкловскому, тут стал «производственным», «внеэстетическим», возбуждающим споры о палачах / жертвах, тюрьме / храме и их обратимости в пору тоталитаризма. Да, он во многом «сделан» – без любовной интриги не стал бы романом, но «сделан» по-толстовски, ибо у Л. Толстого в «Анне Карениной» и тем более в «Воскресении» любовь и трагическая случайность, и необходимость, дающая проблему во всей ее предельной наглядности. Пусть даже в ущерб художественности. Так как тот же Л. Толстой писал, что «чем выше эстетическое наслаждение, тем большую оно оставляет неудовлетворенность. Все хочется чего-то еще и еще».
В. Шкловский в «Третьей фабрике» не случайно выписал эту толстовскую цитату для своей книги. Он чаял третьей фабрики как третьего пути: кроме стремления «уйти, окопаться… и дома писать для себя» или «описывать жизнь и добросовестно искать нового быта и мировоззрения», есть еще путь «скрещивания с нелитературным материалом, работа вне литературы, но ради новой литературы» («тогда будет новая литература»). Ради этого В. Шкловский однажды произвел весьма сложный эксперимент по описанию своей жизни в эмиграции через факт собственной несчастной любви к Эльзе Триоле и одновременно к собственной жене, не без влияния В. Розанова. И вновь читателя 
З. Прилепина и его «Черной обезьяны» поразит внезапное совпадение: прилепинскую героиню, водящую за нос главного героя, лицемерно не любящую его, зовут Аля, как и адресата писем В. Шкловского, откровенно признающуюся ему в нелюбви. В. Шкловский сделал из этого книгу об эмиграции «Zoo, или Письма не о любви», ибо несчастная любовь совпала с эмигрантским настроением пессимизма, который он лечит самоиронией и метафорами. В чем и по-розановски признается в предисловии: «Это обычный прием для эротических вещей: в них отрицается ряд реальный и утверждается ряд метафорический». А если этого недостаточно и все-таки «очень больно», то «переводи все в космический масштаб, возьми сердце в зубы, пиши книгу». Но вряд ли нужно писать много, так как В. Шкловский, написавший эту маленькую книгу, знает: «Человек, пишущий большую вещь, – как шофер 
на трехсотсильной машине, которая как будто сама тащит его на стену. Про такие машины говорят шоферы: “Она тебя разнесет”».
З. Прилепин, написавший такую «трехсотсильную машину» романа «Обитель», справился-таки с ее управлением, она его вроде бы не «разнесла», и сам он устоял. Но дорогой ценой, заслужив упреки в искусственности, «сделанности» по образцам коммерческого чтива. Например, от П. Алешковского: «Прилепинский роман, на мой взгляд, типичный триллер, слепленный по жестким американским шаблонам», смотреть / читать его приятно, но триллер все-таки не отнесешь «к разряду серьезной литературы, скорее, к развлекательной, какие бы ужасы и “глобальные” проблемы не были в них затронуты» (Дружба народов, 2015, № 1). Известный прозаик, автор «Рыбы» и других произведений «серьезной литературы», В. Шкловского явно не читал. Потому что его мысль о создании «новых форм в искусстве путем канонизации форм низкого искусства» достаточно известна, глубока и труднооспорима, по отношению к З. Прилепину, «канонизирующему» жанр «американского триллера», в том числе. Не говоря уже о мастерах «низких» жанров, виртуозно совмещающих их с «высокими», В. Пелевине и В. Сорокине. Конечно, известные тезисы «формалиста» В. Шкловского о том, что «Пушкин произошел от малого искусства альбомов», «Некрасов – из водевиля, Блок из цыганского романса, Маяковский – из юмористической поэзии», кажутся сейчас скорее слишком категорическими, провокативными, «розановскими», чем строго научными.
Зато прав В. Шкловский и его соратники в другом: «Культа мастерства в России не было», умения писать сюжетные, читаемые вещи всегда недоставало. И мы продолжаем настаивать, что З. Прилепин В. Шкловского не мог не читать, а «Сентиментальное путешествие» и подавно. Ведь если продолжить цитату об отсутствии «культа мастерства», то дальше В. Шкловский пишет о М. Горьком, что «…Россия, как тяжелая, толстая кормилица, заспала Горького». Ибо только «недавно» (в начале 1920-х гг.) он «сумел написать не для Михайловского», т. е. историков и теоретиков социологии, «либерализма», «этнографии» и т.д., чего угодно, только не литературы, и З. Прилепина, которого вот уже лет пятнадцать называют «вторым Горьким», это не могло не задеть, во всяком случае, заставить задуматься. Ведь и его любимый 
Л. Леонов М. Горькому был немало обязан, и в Сорренто за «благословением» ездил («ехал, чтобы найти человека и опору себе отыскать – в человеке. И, кажется, нашел ее», – сообщает З. Прилепин), и В. Катаева, нечаянного попутчика, ради этого терпел.
Не заставляя больше читателя морщиться от наших предположений («читал» / «не читал»), мы в заключение темы укажем на истинно «прилепинские» места из 1-й части «Сентиментального путешествия» – 
«Революция и фронт», живо напоминающей «Патологии» З. Прилепина жуткой физилогичностью войны. А вернее, околовоенной жути, где зверства так неотличимы от подвигов, что иначе как «патологиями» это не назовешь. И все это видел и описал тонкий теоретик литературы, ко времени своего пребывания в Персии в 1919 г. автор «Воскрешения слова», в голове которого уже зрели книги о В. Розанове и «сюжете как стиле». А тут он пишет, как курды «резали персов и засовывали половые части в рот убитого врага», как «собирали и составляли из кусков разорванные тела товарищей», как «женщины, спасаясь от насилья, мазали себе калом лицо, грудь и тело, от пояса до колен», а «их вытирали тряпками и насиловали», как он разгонял базарных погромщиков и спасся только чудом, бросив им шубу, как в его руках разорвалась граната, и, не веря, что он выживет, в больнице ему щупали ноги, не холодеют ли они, как у покойника.

Неизбежность мовизма

Все это делает В. Шкловского весьма далеким от кабинетного, эстетствующего литературоведа. Вряд ли и З. Прилепин, с его омоновским прошлым и опытом писания литературоведческих статей и книг, написал бы роман чисто «американский», коммерческий. Да и В. Шкловский был переиздан как раз в преддверии написания З. Прилепиным «Леонида Леонова», «Черной обезьяны» и «Обители» – в 2008–2009 гг. в популярной серии «Азбука-классика» популярными тиражами в 7 и 5 тыс. экз. Сам В. Шкловский «дождался» книги о себе в не менее популярной серии «ЖЗЛ» только к 30-летию со дня смерти и спустя 121 год со дня рождения, в 2014 г. Едва ли не одновременно с «Обителью», что символично. Ибо автор «Виктора Шкловского» Владимир Березин весьма кстати (для нас) удивился, что про «этого человека не написано еще подробной книги, фундаментальной биографии». Потому что «био­графия его – что авантюрный роман». И В. Березин такого соблазна – 
написать биографию как «авантюрный роман», конечно, не избежал. Пусть даже «наполнена событиями» оказалась только «первая треть» его жизни: к 1941 г. автор подойдет только в главе 26-й своей 36-главовой книги. То есть больше двух третей ее посвящены довоенной половине его жизни (с постоянными экскурсами туда на протяжении всей книги). Жизни «авантюриста» (или «Скандалиста», как его окрестили «Серапионовы братья»), каковым он являлся, писателя, а не ученого.
Это по сути развязывает руки В. Березину, тем более что он называет В. Шкловского своим «учителем в литературе». И пишется эта ЖЗЛовская книга языком самого В. Шкловского – фразами-абзацами, придающими тексту необходимую для вольной мысли отрывочность. Вольно или невольно, по такому же принципу эссеистического монтажа (или монтажной эссеистики) автор монтирует и всю книгу. Многочисленные мемуаристы той густонаселенной писателями эпохи, современники, соратники, друзья, следуют один за другим: Е. Шварц, В. Ходасевич, Б. Пастернак, К. Чуковский, Л. Брик, вперемежку с современниками нашей эпохи: А. Найман, Ю. Карабчиевский, В. Соснора, О. Лекманов, М. Свердлов, составляя «пеструю ленту» этой книги. Серебряный век, век литературный прежде всего, диктует именно такую подачу материала – так ведь многие книги о той эпохе и пишутся, ничего не поделаешь. Но трудно представить, чтобы, например, А. Варламов, известный мастер жанра «ЖЗЛ», писал своих «Александра Грина», «Михаила Пришвина», «Михаила Булгакова» и тем более «Андрея Платонова» языком этих писателей. Единственный уникальный опыт связан с именем Валентина Катаева и его полумемуарами «Алмазный мой венец». Но на то он и был «мовист», чтобы писать «плохо» (в переводе с французского), т. е. беспорядочно, смешивая стили и коверкая композицию, и пристрастно, придуманно, воссоздавая образы своих великих со­временников. «Изображение несет службу повествования», «что увидел, то и нарисовал, не стараясь вылизать картину», – это и о Гомере, и о мовизме махом пишет В. Катаев не в предисловии и не в примечаниях, а прямо посреди своей повести, маскирующей его мемуары. 
Получилось же нечто вроде записи сна на грани бреда, на что мельком намекается: «Мы жили в весьма странном, я бы даже сказал – противоестественном, мире нэпа, населенном призраками». Потому тут и не Багрицкий, Есенин, Булгаков, Олеша, а «птицелов», «королевич», «синеглазый», «ключик».
У В. Березина это все-таки В. Шкловский, хотя и удвоенный за счет авторского подражательного стиля: о Шкловском по-шкловски. Мовизм тут проявляется в «мовизмах», т. е. местах книги, где автор слишком уж явно начинает писать под своего героя. Например, об айсорах-ассирийцах в современной Москве в связи с персидским знакомым (или соавтором?) В. Шкловского Л. Зервандовым, строя свой синтаксис «шкловской» лесенкой: «А я видел московских айсоров, иначе говоря, ассирийцев. // Их, кажется, сейчас в Москве тысяч пять. // Двое из них пришли ко мне вставить оконное стекло (…). // Не такой народ айсоры, чтобы пропустить в этой жизни человека (Л. Зервандова), как песок сквозь пальцы. // В этом слишком много гордости» и т. п. «Лесенка» В. Шкловского оправдана его эпохой, жизнью, мировоззрением. «Лесенка» В. Березина может быть оправдана только стремлением проникнуть в дух и суть своего героя хотя бы и таким неуклюжим, прямо скажем, образом. Мягче сказать, избыточным. В книге, которая хотела бы (смогла ли?) быть авантюрным романом, это вполне «романный» прием. И для задачи написать о В. Шкловском-писателе, одном из плеяды литературных «звезд» 20-х годов, неизбежно тянущем за собой шлейф из десятков мемуаристов, это тоже оказалось неизбежным. По крайне мере, для автора.
И все-таки удивительно было, если бы З. Прилепин произведение о тех же «шкловских» временах (конец 20-х гг.) написал бы языком Л. Леонова. Или Вс. Иванова, В. Катаева, М. Зощенко, «отличившихся» при создании книги о другой «обители», но уже начала 30-х гг. – «Беломоро-Балтийского канала имени Сталина» (1934). Одним из самых активных ее авторов был, между прочим, тот же В. Шкловский, брат которого был ее заключенным-«каналоармейцем», или «схимником», по З. Прилепину. Но для этого В. Шкловскому надо было «сломаться», порвать с «формализмом», ЛЕФом, В. Маяковским, Л. Брик, «покаяться» в своих ошибках на I съезде советских писателей («мы недооценили человечности и всечеловечности революции»). З. Прилепин написал свою книгу совершенно в других, совсем не экстремальных, в чем-то и комфортных условиях. Пока что «Обитель» остается только фактом литературной биографии самого писателя, премиальной хроники 2014 г. и рейтинга продаж книжных магазинов и библиотечных выдач. В. Шкловскому и его биографу о такой славе и не мечталось. Ждет ли книгу-фаворита нечто большее, чем читательский успех, или З. Прилепин, убоявшись стать заправским триллермейкером, вернется к «ЖЗЛ» (документальные «Приложения» к «Обители» в этом смысле весьма симптоматичны), как всегда, покажет время.

Владимир ПИМОНОВ

Родился в Донецкой области в 1964 г. Учился в Московском геологоразведочном институте. Работал слесарем на металлургическом заводе, помбуром, буровым мастером, чернорабочим в монастыре, корреспондентом провинциальных газет, менеджером. Издавал литературный журнал «Родомысл» (Донецк-Москва). Сейчас работает в корпоративном издании журналистом. Живет в Сергиевом Посаде.

ПРИКОСНОВЕНИЕ К ОБРЕЧЕННОСТИ
О  романе  Елены  Сафроновой  «Жители  ноосферы» 
(М.: Время, 2014)

Роман необычен. Это первое, что приходит на ум после его прочтения, хотя на протяжении всей книги мыслей о необычности не возникало. 
По мере погружения в произведение некогда было задумываться о самобытности слога, о сермяжной правде, о жанровых инновациях. Жизненные перипетии, с которыми сталкивалась главная героиня журналистка Инна Степнова, держали, что называется, на коротком поводке. 
Но вот книга прочитана, и ты вдруг задаешься вопросом «А что это было?» Может быть, реинкарнация поэмы Венечки Ерофеева «Москва – 
Петушки»? По форме сходство просматривается. В поэме главный герой движется на электричке от станции к станции; Инна Степнова в «Жителях ноосферы» тоже движется – от мужчины к мужчине. Как говорил Иосиф Бродский, «взгляд, конечно, очень варварский, но верный». 
Елена Сафронова разбила роман на три части – «Виртуальное зачатие», «Жители ноосферы», «Круговорот». У каждой из частей свой слог, своя структура. Но есть и общие черты: повествование всегда ведется от лица главной героини Инны Степновой, которая тоже меняется, точнее, эволюционирует, набираясь жизненного опыта, и любая часть связана с каким-то мужчиной в жизни героини. 
Первая часть «Виртуальное зачатие», завязка романа, подошла бы и любовному бестселлеру. Березанской журналистке Инне Степновой, специализирующейся на мелодраматических текстах, подбросили младенца – девочку, которую она после долгих мытарств удочерила. Это дочь её бывшего возлюбленного и молоденькой хиппарки. Инна обретает ребёнка и гонит прочь явившегося гулёну. Автору бы успокоиться на этом happy end. Но она, развивая сюжет, выбирает сложное продолжение, связывает между собой параллельные плоскости. Поначалу такое соединение обескураживает, но в конце романа понимаешь, что этот прием – «фишечка» автора – соединять несоединимое, объяснять необъяснимое. 
Несмотря на противоречивость натуры и «свободу нравов» (в постельном смысле тоже), Инна Степнова – положительный персонаж. Журналистика стала опорой в ее жизни не только в материальном плане, но и в метафизическом. Героине присущи «ртутная мобильность, ишачья выносливость, дизельная работоспособность, шпионская наблюдательность». Подкупает стремление Степновой помогать людям, порывы к доброте. Инна не зациклена на себе. Даже когда на неё ложится ответственность за благополучие дочери Лены, Инна параллельно умудряется «повесить себе на шею» более крупных и серьёзных нахлебников – то так называемого мужа Константина Багрянцева, типичного альфонса, то столичного поэта, гордого своей принадлежностью к племени «жителей ноосферы», таких важных для автора, что в их честь назван роман. 
Необходимость содержать семью заставляет Инну уехать в Москву на заработки. Здесь и выясняется, что Инна – человек чести, порядочный и принципиальный, не терпящий компромиссов. Она не прощает предательства не только по отношению к себе, но и к другим, даже незнакомым людям. Такие не умеют делать карьеру, устраиваться в социуме. У Инны обрести «место под солнцем» не очень-то получается. Да и женское счастье – тоже. Из-за своей честности Степнова не застрахована от ошибок, особенно в отношениях с возлюбленными. 
Во второй части «Жителей ноосферы», самой продолжительной в романе, получается квест – здесь много действующих лиц и любовных связей Инны. Каждый мужчина, с которым героиню сталкивает судьба, как бы переход на новый, более сложный и запутанный уровень. И на протяжении всего квеста – неостывающая любовь к профессии, которая зовет на подвиги, задает головоломные задачи. Одна из таких задач, которую Инна сама себе поставила – понять, что произошло с талантливым журналистом-поэтом из города Волжанска Всеволодом Савицким. Поехала туда за свой счёт, обошла дом Всеволода, редакцию, милицию – и докопалась!.. Безнадёжная дурость или безнадёжная доброта?.. Но кому стало лучше от раскрытия правды, в которой мистика сочетается с пошлостью жизни? Поэт Савинский любил коротать ночи на пустыре, так как считал его для себя сакральным местом, и здесь пьяные подростки швырнули ему в голову бутылку-«огнетушитель»… Прообразом Савинского стал один из талантливейших студентов Лит­института (мастерская Татьяны Бек) – Леонид Шевченко. 
Будучи еще начинающей журналисткой, Степнова определила для себя правило «любить героя репортажа, даже если ты его ненавидишь». В принципе, все встретившиеся на её жизненном пути мужчины – мужья и любовники – своеобразные репортажные герои, которых есть за что ненавидеть и держаться от них подальше. Но Инна их не только терпит, но и по-настоящему любит. «Трудно? А я любить умела», – говорит она сама себе.
От любви до постельных сцен – один шаг. При их описании Елена Сафронова не то чтобы целомудренна, нет, откровенности достаточно, но не оставляет ощущение, что автор стыдливо опускает глаза.
Эмоциональный фон в каждой из частей свой. В первой – оптимизм обретения ребёнка как оправдания жизни. Во второй части фон меняется от главы к главе. А в третьей – депрессивный из-за ухода второго мужа, настоящего возлюбленного Инны. Автор пересказывает последний телефонный разговор Инны с Ильёй, в диалоге звучит рефрен про кляп во рту женщины и петлю на шее (всего 16 раз повторено!) – это уже что-то истеричное, предпараноидальное. 
Сложнее всего по замыслу вторая часть, где героиня два раза входит в контакт с потусторонним миром (в том числе на пустыре, где погиб Всеволод). От этого душа уходит в пятки, и не покидает ощущение присутствия какой-то жуткой магической силы. 
Все части «романа-триптиха» (таково авторское определение сего текста) соединяет эпилог. Он логичен, но концовка бьет наотмашь: Инна стареет в одиночестве, приёмная дочь вырастает в большого учёного, изобретающего выход «в ноосферу» посредством компьютера. До этого к образу Ленки были вопросы. Точнее, не к самому образу, а к сюжетной линии Инна – дочь, которая прочерчена пунктиром. Ленка с середины романа находится на периферии повествования. Если в первой части материнский инстинкт героини бил фонтаном, то во второй и третьей части он отсутствует напрочь. Моментов, где появляется чадо, немного, и они, на мой взгляд, не совсем убедительны. До прочтения эпилога. Но эпилог расставил все по местам. Инна – вовсе не мать. Она – 
человек, поддержавший большого учёного. Меценат. 
«Для тех, кто в танке», автор в эпилоге прямо рассказала, о чём писала роман. Это важно, потому что у читателей могут возникнуть разные версии, и наиболее стандартная – «роман о тяжелой судьбе со­временной женщины». «Набор» персонажей и их «расклады» отчасти подтверждают: да, это книга о любви и семье. В романе ярко показаны губернские нравы и душещипательные моменты на тему «Москва слезам не верит» – через призму «дамского» восприятия мира. Героиня самоотверженно бьется за свое бабское счастье. Она, влюбляясь, будто в омут прыгает, в бездну – безоглядно, безотчетно, поначалу не замечает в своем партнере недостатков и даже патологий, намеков на способность к предательству и коварству. Потому так больно ей каждое расставание. «Любовь не завидует, не ищет своего», – учил апостол Павел. Такое ощущение, что у партнеров Степновой любовь и завидует, и ревнует, и ищет какой-то выгоды.
Шаржи на творческую тусовку столицы придают оригинальности этой стереотипной женской истории. В большинстве таких романов писатели героинь «связывают» отнюдь не с литераторами, а с бизнесменами, врачами, военными. Наш автор с изрядной долей ехидства и издевки пишет о литературной страте и об избранниках героини. Особенно достается поэтам Константину Багрянцеву и Пашке Грибову, да и Инне рикошетом: с ней два раза случилось «помутнение рассудка от упоения обращенных к ней рифмованных строк». Выходит как в анекдоте: вышла Золушка замуж за Принца, тут и сказочке конец. Елена Сафронова пишет о том, что после сказки. 
Стиль изложения, выбранный автором, – задорный, с вызовом, дерзостью и юношеским максимализмом. При этом речь журчит ручейком. Автор ловко передает диалоги – продуманно, без повторов, без мучительного поиска глагола. Они мастерски исполнены, держат в напряжении, где надо, разгоняют или наоборот, сдерживают повествование, с их помощью сжимается и растягивается время. 
Каждый персонаж Сафроновой – это самостоятельная история, часто обозначенная одним росчерком, мазком. Вот, допустим, небольшая картинка о российской глубинке в духе раннего Ван Гога: «Женщина 
в китайских тренировочных штанах, …взгляд очень и очень недобрый. Но как ее винить, она всей жизнью приучена никому не верить и не ждать ничего хорошего».
А сколько милых сердцу, узнаваемых и переживаемых мелочей! «А вещи свои стирала под краном, часто в холодной струе, когда горячее водоснабжение отключали».
Но откуда же в этом реалистическом тексте философские посылы? Откуда пафосное название «Жители ноосферы»? 
«Отсутствие формы почти всегда и отсутствие ясного символа веры», – так в 1956 году драматург Евгений Шварц охарактеризовал писательницу Александру Бруштейн. Имеется ли форма у прозаика Елены Сафроновой? Да, имеется. Автор старательно ей следует, но порой ее заносит. «Виртуальное зачатие» и «Круговорот» представляют собой ясный и законченный текст, а центральные «Жители ноосферы» как бы распадаются, кажутся разбросанными и хаотичными. Форма тут отсутствует, намешано несколько жанров, но при этом какие мощь и эмоция!
В «Жителях ноосферы» чувствуется неуверенность автора, как будто повествование следует не выбранному сюжету, а влечется по зигзагообразной траектории, точно сорванный ветром осенний листок. В этом нет символа веры, но есть щемящее чувство прикосновения к обреченности. 
Слово «ноосфера» впервые мелькнуло ближе к середине книги в ходе интеллектуального спора с упоминанием Довлатова. Кстати, если посчитать все упоминания известных литературных и исторических персонажей, получим цифру 55. Среди них 45 – это мужчины (Высоцкий, Пушкин, Остап Бендер, Басков, Вернадский, Карл Маркс, Лужков и т. д.). Похоже обстоит дело и с персонажами самого романа. Мужчин, их в «Жителях ноосферы» 77, гораздо больше, чем женщин, которых всего 43. Роман рассчитан на мужскую часть населения? Вряд ли. Напротив, это женщины его читают взапой. Проверено на моей семье.
Но обратимся к ноосфере, которую автор романа, похоже, не только считает реальностью, но и тонко чувствует. «Вместилище человеческой информационной памяти» – характеризует её Елена Павловна, повзрослевшая дочь Инны. По Вернадскому, ноосфера – это «высшая стадия эволюции биосферы, становление которой связано с развитием общества, оказывающего глубокое воздействие на природные процессы». А католический философ Пьер Тейяр де Шарден считал, что конечным путем развития ноосферы является слияние с Богом. 
Инна Степнова видит этот мир по-другому, он больше напоминает альтернативную Вселенную, то есть параллельный мир, при вхождении в который впору вспомнить о дьяволе и читать в качестве защиты православные молитвы. 
«Сгину я, меня пылинкой ураган сметет с ладони», – пел, срывая горло, Владимир Высоцкий. Что там дальше, за ураганом? Похоже, что автору «Жителей ноосферы» подвластно заглянуть за грань. «У человека есть душа, и чем бы она ни являлась – сгустком энергии, консистенцией мысли или искрой Божьей, сейчас моя душа трепещет, отчаянно цепляясь за земной воздух, а его ткань рвется по ниточке…» – так начинаются «странности» на пустыре, где погиб Всеволод Савинский. Возможно, Елена Сафронова выдумала этот параллельный мир, скомпилировала его из данных разных источников, сложила паззлы множества историй, начиная с библейской про «мене, текел, упарсин»? «Прикрыла глаза, потом открыла и разницы большой не почувствовала. Но в долю секунды, когда опустила веки, я увидела начертанные на полотнище тьмы огненные буквы…». Это похоже на личный опыт, от которого мороз по спине.
Вполне вероятно, что на почве нашей литературы в очередной раз расцвел цветок под названием «магический реализм». Стойкое убеждение в этом возникает где-то в середине романа. Художественный метод, используемый автором «Жителей ноосферы», вполне соотносится с этим стилем. В нем магические моменты вписаны в реалистическую картину мира. И хотя у Сафроновой нет заморочек в духе «Мастера и Маргариты» Булгакова или «Альтиста Данилова» Орлова, но есть холодное дыхание другого мира и пристальный взгляд оттуда: «Стылый ровный ветер дул в направлении преисподней, грозя снести живую частицу в царство теней».
Я спросил автора, не страшно ли ей писать такие тексты. На что Елена Сафронова мне ответила: наша реальность порой гораздо страшнее.