Нижегородский почерк

Елена КРЮКОВА

СОЛДАТ МАКАР

Я, солдат Макар, фамилию не скажу, зачем она вам, добрался-таки до куска земли, где шла война. Смешная эта война, я вам скажу, смешная и страшная, ну, там, где смех, там и страх. Было бы над чем смеяться. Я сначала на попутных машинах, потом на железных колымагах, еще называемых по старинке автобусами, трясся, и все на юг, и все к морю. Дотрясся. Там, в Городе пять, Лемурия-Квадрат-девятьсот-шесть, уже собралась хренова туча солдат, для отправки в Гондвану.
Нас было много, слишком много, чтобы нам было хорошо в черном масленом, вонючем трюме. Не лайнер, конечно, океанский, но простая баржа, грузовая, унылая. Жуткий кораблик. Нас всех туда загнали, как скот, мне даже показалось, взмахивали кнутом. Нет, конечно, какой кнут. Вместо кнута – крики, и их хватало.
Плыли. Ели. Из-за пазухи куски вынимали. Разные, иногда и тухлые. Вгрызались. Хотелось пить. Капитан молодец, распорядился взять в дорогу полные баки воды. Вода пахла тухлятиной, но все же это была вода. Мы, качаясь, подходили к баку, открывали кран и просто подставляли пригоршню. Пили. И умывались. Вода текла по шее за пазуху.
В трюме было холодно, потом стало душно. Невозможно дышать. Народ задыхался. Солдаты кричали: выкиньте меня за борт, я задыхаюсь, уж лучше утонуть!
Долго плыли. Голодали. Один парень умер с голоду, в корчах. Причалили. Вышли, шатаясь. Голова моя гудела. Под ногами земля, и я не сдох от голодухи. Здесь над головами летали самолеты. Я их до этого в Лемурии видел только раз. Вот второй раз увидел. Меня охватил дикий страх. И я тут же заржал над ним. Встал, пальцем указал солдатам на летящий низко самолет и возопил: ха, ха, летающая рыба, ха, ха!
И все следом за мной захохотали, так громко, как могли. Я хохотал и не мог остановиться.
Мы долго шли пешком. Пехота, она и есть пехота. Странно велась эта война. После Первого Великого Сражения, когда люди впервые применили самые страшные бомбы, и насовали их в разные углы земли, и все облучились к чертям, а города разрушились и торчали к небу скелетами, я видел фото, наш город уцелел, зато радиация докатилась и до него, люди мерли как мухи, так вот, после того Сражения все поняли: так нельзя, и если выживем, то больше никогда. Ни черта не поняли. Замутили Второе Великое. И, кроме тех адских бомб, бросали друг на друга еще и другие. Свалится такая – разрушений нет – а все дохнут на лету. На бегу! Изощренный человечек, выдумщик дрянной, сколько видов смертей для себя придумал. А мы все еще живы. Проклятье! И ничему-то мы не научились. Все знаем, все видим, но никак не расстанемся с прежними иллюзиями.
После второй войны очухивались дольше. Ни железных повозок, чтобы бегать по земле, ни стальных стрекозок, чтобы летать в небе. Ну, остались, конечно, в закромах у владык. Владыки ведь все эти войны развязывали, не народы. И вот третья.
Как это умные дядьки сказали бы: локальная.
Нет, это не всемирное сражение. Страны-то давно подохли. А вот два полушария остались. Воюй не хочу. За что? За землю? За волю? За море? За лед и пустыни? 
А может, просто за воздух, а то на земле скоро нельзя будет дышать отравой?
Да нет, не локальная все же, а опять мировая. Лемурия против Гондваны. Гондвана против Лемурии. Убожество, но правда. Тут уже никому не солжешь.
Вот шли, шли, и вдруг впереди машины. Много машин, грузовики. Я такое количество грузовиков никогда не видал. Нас в кузовы загнали. Укрыли брезентом, как вещи. Как вроде бы ящики с оружием. Грузовики потряслись по каменистой дороге. Ехали долго. Въехали в город. Я поднял брезентуху и держал ее на вытянутой руке, чтобы товарищи могли видеть, где едем. Да, оглядывался я по сторонам, ничего себе городок. Одни руины. Значит, оружия еще вдоволь осталось! И у владык Лемурии, и у господ Гондваны. Веселятся. Играются в страшные игрушки. 
А мы кто такие? А мы...
У нас жратвы уже давно никакой не было, ребят от тряски и слабости рвало пустотой, а кто-то рядом катил на мотоцикле и орал: терпите, потерпите, сейчас приедем, накормим от пуза! И вдруг – швырк! – летит к нам в кузов бутылка коньяка. Старинного, сделан еще до Первого Великого Сражения. Ну, мы ее откупорили! Вот она была – 
да сплыла! Нету! Все! Выпили в считанные секунды!
Кому повезло, а кому нет. Кому не повезло, сидели угрюмые, на везунов косились.
Здесь, кстати, никакое не тепло, а мороз. А я-то думал, Гондвана теплая земля. Теплая, говорили мне, да в других краях, севернее. А мы по морю пропахали далеко на юг, и, может, тут рядом такая ледяная глыба, раньше Антарктидой называлась. Да, я слыхал это название где-то, когда-то. В детстве.
Завели нас в дом. Половина разбомблена, половина целая. Мы воздух нюхали: а радиация? Она же не ощущается! «Сдохнем все, как пить дать!» – орал солдатик, он рядом со мной в грузовике трясся.
Поднялись по лестнице, она крошилась под ногами, везде торчала арматура. Мы пытались шутить. Затолкали нас в зал. Пустой. Ни стульев, ни занавесей. Пыль на полу, осколки. Пол паркетный, как в старину. И над нами люстра такая колоссальная, круг такой тяжелый, хрустальный, и как не свалилась при взрывах, крепко ввинтили ее в потолок, гляжу, и ощущение, что она скособочилась, и что дом этот накренился, вот-вот рухнет, а люстра взмоет ввысь и станет мощным таким звездным колесом! Бред, да. Это от голода.
Но все мы, солдаты голодные, военное жалкое мясо, все задрали башки и наблюдали эту чудовищную люстру.
А я-то другую люстру вспомнил. Родную! На нашем вокзале железнодорожном.
Да, там у нас была всем люстрам люстра. Могучая! Висюльки с нее хрустальные свисали, а больше золотые. Да, бери выше, золота в ней было больше, чем стекла! Ну там позолота, козе понятно, но такая красота! Даже и не красота. А не знаю как сказать. Эта люстра мало того что была громадная, не обхватишь ни руками, ни глазами. Во весь вокзальный потолок! Она была, знаете, как обещание чего-то великого. Того, что не сбудется никогда. Но это все равно. Оно есть, и на него, на несбыточное, можно поглядеть, и уже хорошо, спасибо. Она тихо звенела золотыми сосульками, вспыхивала хрустальными колоколами, плыла, вздрагивала, как живая, и тогда сразу, мощно звенела всеми своими золотыми водорослями, золотыми надкрыльями золотых жуков, всеми хрустальными рюмками, праздничными или поминальными, а, все равно, вся колыхалась и звучала, и ты стоял под ней и даже переставал слышать эти вокзальные гундосые объявления: «Уважаемые пассажиры! Поезд триста сорок семь Санкт-Петербург – Уфа отправляется со второй платформы шестого пути в семнадцать часов пять минут! Просьба провожающим выйти из вагона!» А ты ничего не слышал, ты стоял под сверкающей гигантской люстрой и глядел, как медленно она поворачивается над тобой. Светлая! Огромная! Вся жизнь!
Ничего-то ты не сознавал тогда. Ни того, как твоя жизнь сияет и вот сейчас рухнет на пол, от взрыва, не удержится на потолке, и разобьется на миллион золотых кусков, никчемных слитков, на горькие твои слезы.
А как мы плакали тогда! Когда в первые раз все началось!
Ну да толку что вспоминать.
Я про другое. Про другую войну.
Вошли в зал люди в черной военной форме, в черных касках, обвешанные оружием. Мы почувствовали себя нищими при дороге. Ни у кого ничего. Ну, кое у кого в карманах ножи, может, бритвы, может, комья свинца. Ну это ерунда.
Люди вкатили за собой тележки. На тележках лежала зимняя одежда. Мы-то плыли в трюме не сильно экипированные, кто-то из теплых городов Лемурии прибыл, ну, большей частью в куртках и в кепках, кто-то с голой головой. А тут нам выдали зимнее обмундирование, по всей форме: камуфляжные куртки на меху, бараньи ушанки. Уши на затылке завязаны. Мы быстренько оделись во все это. А то у иных уже зуб на зуб не попадал.
Люди в черных гимнастерках и черных кожаных куртках молча, строго смотрели на нас, как мы одевались. Потом дверь в зал распахнулась шире, и вкатили самую огромную тележку, величиной с автомобиль, там в ряд стояли алюминиевые плоские кастрюльки, они стояли друг на друге, кажется, раньше такие назывались судки, или я ошибаюсь. Удобно, берешь за ручку, а под ручкой десять кастрюль. И в них – что? Суп? Пахло супом, да. Пахло рыбой! Люди в черной форме разгрузили тележку, поставили судки на пол, в пыль и осколки. Мы ждали. 
У нас, как у зверей, слюни текли. Человек в черном махнул рукой: можно! Налетай! И мы налетели.
Мы-то мы, солдаты, а на меня из угла зала глядели чьи-то глаза.
Я этот взгляд почувствовал и обернулся.
Взгляд жег меня.
Я сжимал в руках судок и хлебал уху через край.
Глаза от меня не отрывались. Глаза ели вместе со мной.
Я не мог этого вынести. Оторвался от хлёбова. Встал, держал крепко кастрюлю, и пошел, переваливался в своих пропыленных сапогах, прямо в этот угол, где сидели яркие глаза.
– Ты что тут? – спросил я глаза. – Чего пялишься?
На корточках передо мной сидела девочка. Не то чтобы малютка, но и не взросленькая. Возраст я бы не мог определить с ходу. Лет десяти, может.
В коротком платьишке, еле колени прикрывало, легкое, в цветочек.
– Я просто смотрю, – тихо ответила она.
Я устыдился. Меня прошибло! Я протянул ей судок с остатками жидкой ухи.
– Похлебай, – сказал я смущенно, – тут еще осталось.
Девочка эта взяла судок у меня их рук так тихо, будто у нее не руки были, а крылья стрекозы, и вежливо поднесла ко рту. Она пила через край эту уху, так красиво пила и глотала, я засмотрелся. Это так красиво, когда люди едят.
Ну что сказать? Нельзя же солдатам девчонку с собой. Это против всех военных правил. Я взял у нее из рук пустой судок, перевернул и постучал в алюминий, как в бубен. О, сказал я весело, на кастрюльке теперь можно играть, давай я тебе лезгинку простучу? И застучал в судок костяшками пальцев. Я хотел девчонку потешить.
Она шептала мне: дяденька, а что такое лезгинка? А это музыка или нет? А это не опасно, если так стучать?
Да, напугана она была сверх меры, ну шутка ли сказать, война грянула, и скорей всего, как все войны, на ровном месте.
Люстра, девочка, жратва, все смешалось в башке, спать мы после еды захотели ужасно. Нам – команда: «Ложись на пол и спи!» Мы увалились прямо в пыль, в битое стекло. Кого мне напоминала эта девочка?
Я лег на бок, рядом, сзади и спереди, легли солдаты и плотно прижались ко мне, мы лежали как сельди в бочке, или там как шпроты, лежали и дышали, в теплых, на меху, куртках мы согревались долго, но все же согрелись, холодрыга стояла в этом пустом огромном зале, зал и люди на полу, спят, или делают вид, что спят, кто-то вовсе не спал, пытался уснуть, пытался думать и жить. Делать вид, что живешь. Это же так просто.
Вот я закрыл глаза. И перед глазами сразу же встал Город сто двадцать пять, где с почтамта я давал в Гондвану телеграмму. И эта старуха, по имени Хельга, имя такое твердое, как лед хрустит на зубах, или как стекло. Вы глотали когда-нибудь толченое стекло? Я – глотал. И меня еле спасли. Врагу не пожелаю. Нет, врагу, наверное, пожелаю. Враг должен умереть. Ненависть к врагу, она превыше всего. Вот если вы ненавидите кого, вы же его хотите уничтожить? Умертвить? Ну, если не убить, так растоптать морально? Чтобы он, мерзавец, и головы не поднял! И исчез, униженный, из мира людей. И, главное, из вашего мира. У вас так было? Вы так ненавидели кого-нибудь? У меня так было. Я ужасно возненавидел своего учителя по истории. Он жутко унижал меня, топтал, размазывал по тарелке манной кашей. Издевался надо мной, вслух, перед классом! Бил меня моей тетрадкой по лицу. Я маленький был, мне очень больно было. Не от битья по щекам больно было: в душе, внутри. Я так ненавидел этого дядьку! Подлого, гадкого! Я воображал, как я подстерегу его около подъезда, как рассмеюсь ему прямо в лицо, а потом швырну ему под ноги гранату-лимонку. А сам отбегу и брошусь ничком. 
И закрою уши ладонями, чтобы не слышать взрыва. И зажмурюсь, чтобы не видеть крови. Так я впервые в жизни захотел убить человека. И мысленно его уже убил. Да! вскоре, взорвалось это Первое Великое Сражение. И учителя моего, гада,  армию забрали. И я потом спросил одного одноклассника, где, мол, этот, и по имени его назвал. 
А одноклассник мне цедит сквозь зубы: его, мол, на севере убили, во льдах, там, где ледяной океан, он на кораблях служил, корабли торпедировали, и его корабль тоже. Никто об этом ни в давнишней Сети не сказал, ни в газетах не написал. Газеты тогда еще выходили, потому что типографии работали. Молчок, зубы на крючок. Никакой не герой. Погиб на войне, и все. Тысячи так погибают. Миллионы. 
И, знаете, я в лицо этому другу, ну, однокласснику, засмеялся. А сам, когда один остался, заплакал. Горько мне стало, горечи был полон рот, будто полыни наелся.
Лежим тесно. А все равно холодно. Ко мне прижимаются чужие мужики. Чужие тела, а все равно ведь все человеки. И значит, все вроде как родные. Жалко всех. Я не слащавый тюфяк. Я вообще в жизни очень мало плакал. Но тут тепло справа, тепло слева. И завтра пойдем под выстрелы, и это тепло станет холодом. Война! Она велась сейчас как встарь, бомбы становились не в моде, использовали последние запасы патронов и снарядов. Старые добрые снаряды, старая добрая артиллерия. Ничего нет лучше. Зарядишь пушку – и вперед. Конечно, самолеты это тоже класс. Да на каждого бомбардировщика найдется свой дикий истребитель. 
Лежим. Кто-то постанывает. Спит уже. Сон видит. А может, разжарило его, разобрало. Ведь тела вокруг. 
А человек, он же живой. Я вроде как сплю. И вроде как не сплю. А Хельгу, старуху, перед собой вижу. Как она перемещается, как выходит из-за почтового окна, отражается в стеклах, медленно, грузно идет ко мне, переваливается. Как я ее под ручку домой веду. Как мы сидим за ее бедняцким столом и едим мои консервы. Деликатная бабка! Лишнего не проглотит. Так изящно жратву из банки брала, на кончике вилки.
И тут слышу: шорх, шорх. Легкий такой шорох. Будто бы зверек легонький коготочками по полу шоркает. Ко мне пробирается. Проклятье! Кто?! Я привскочил. Приподнялся на локте. Смотрю. А это девчонка та. Которую я ухой кормил. Ко мне продвигается, через спящих солдат осторожно перешагивает. О, думаю, надо встречать гостью! Вот жизнь! Не успел на войну прибыть, как тебе тут же ребенка подсовывают. Своих-то у меня не было никогда. Да мне говорили, ухмылялись: ты того знать не можешь, мужик, есть у тебя дети или нет. Дети! Да на что мне сейчас они! Мир гибнет, а тут еще дети. Вот если мы мир вызволим, из пропасти выдернем, тут можно и поговорить о детишках. А так ни к чему. Да и баб, где они, наши бабы? Нет наших баб. Старухи эти, что по городам шастают, по разрушенной вдрызг Лемурии? Смешно. Старухи годны лишь на то, чтобы вспоминать. О том, о сем.
А, старуха моя... Хельга... Так явственно я тебя тогда видел. Твое лицо; старое, да красивое. Гордое такое. Будто ты не два Сражения пережила, а сейчас подкрасишься, подмажешься – и на сцену выйдешь, и рот откроешь, и запоешь. Я тебя видел почему-то певицей. Или там артисткой! В черном таком, с блестками, длинном платье. 
И платье за тобой тянется по полу, льется черной нефтью. Девчонка эта, что мою уху ела из судка, хлебала из походной миски, чем-то на тебя смахивала! Не знаю, чем. Не уловил. Может, глазами. Глазки такие блестящие, восторженные! Даже странно, зачем восторг. Война кругом. Люди мрут. А тут глазенки так горят, как лампочки в ночи. Сейчас в городах фонари не горят. Света нигде нет. Если есть, это чудо. Люди жгут лучины, как при царе Горохе. Вот бы на того царя Гороха поглядеть! Как он выглядел!
Все ближе, ближе. Перешагивает. Вздыхает прерывисто. Я вздохи те слышу. Битое стекло хрустит под ее ногами. Вот уже почти подкралась. Я не шевелюсь. Мыслю так: надо прикинуться крепко спящим! Тогда ей влом будет заговаривать со мной. Ей придется меня разбудить, а она побоится. Потому что проснутся другие.
Вот она уже рядом. Садится возле меня на корточки. 
Я, сквозь ресницы, смотрю на нее снизу вверх. Хорошенькая девочка. Если бы ей еще судьба дала пять, шесть лет, я бы такую дождался, а она бы – меня дождалась, и мы бы поцеловались и все такое. И, может, я бы такую даже в жены взял. Жены! Мужья! Бред. Такого больше не будет никогда. В смысле, свадеб, пирушек, венчаний всяких. 
А если будет, так что-то другое. По-иному будут соединяться люди. Если будут. До Первого Великого Сражения, я знаю, соединялись люди одного пола. Парни с парнями, девчонки с девчонками. У нас в школе тоже такое случалось. Мы над этим громко смеялись, а втихаря расспрашивали: а что, это большое удовольствие? Или так-сяк?
Старуха Хельга моталась у меня перед закрытыми глазами, а сквозь частокол ресниц я видел эту военную девчонку, и как-то странно они в моем сонном сознании слились. Девчонка блестела глазами, они горели, как масло, как лампы в елочной гирлянде, в кромешной тьме разрушенного зала. Она посидела передо мной на корточках и встала на колени. Ну, чтобы ловчее наклониться.
Наклонилась. Лицо приблизила. Я чувствовал ее дыхание. Оно было теплым и пахло рыбой. А еще немного цветами резеды. Вы помните, как пахнет резеда? Я – да. А вы-то, наверное, забыли. Это такой светлый цветок, лепестки заворачиваются, тычинки очень пахучие, как у лилии. И ниже склоняется, и еще ниже. И совсем рядом с моим ее лицо, теплое такое. Тут я – раз! – и открываю глаза! Я хотел ее этим испугать. А она обрадовалась. Она еще сильнее засияла своими черными камешками-глазами, черными углями. И шепчет мне, тихо, чтобы другие солдаты не слышали:
– Возьми меня с собой! Я тоже хочу воевать!
Я так и обалдел. Ну, думаю, влип! Чего захотел ребенок! Воевать!
– Ты еще ребенок, – шепчу ей, – тебе нельзя.
А она мне, теплыми губами прямо в ухо:
– Я умею твою уху варить! И суп варить! И птицу жарить! И даже хлеб умею печь! Я все умею! Я вас там всех буду кормить! Только возьми!
Я оторопел. Ну, думаю, не отвяжется.
Шепчу:
– Ты вот что... на войне – убивают... а если подранят, так – 
на всю жизнь искалечат... Ты что, калекой хочешь жить? Не выйдет... я – не позволю...
А она знай свое:
– Возьми... Возьми... Не пожалеешь...
Я зажал ей рот рукой.
– Тише ты... Всех тут перебудишь... – говорю. – И тебя командир возьмет да застрелит.
– Нет, – отвечает, – не застрелит, я ведь добрая. И он добрый.
Я разозлился.
– Что, – спрашиваю беззвучно и скалю зубы, как зверь, – 
а войну тоже развязали добрые люди?
И знаете, что она мне отвечает?
– Да, добрые. Они только притворились злыми. И зверь, – 
говорит, – тоже добрый, даже самый злой. Вот волк, он добрый. Это человек его сделал злым. И он хочет загрызть человека не от злобы, а от страха. Ну, что человек его убьет. Ну, и кто первый убьет. Важно опередить, кто кого.
Так вот она шептала, а я слушал, как дурак. Как Петрушка над красной тряпкой.
Пока она шептала, я на нее смотрел. Глаза светятся, лоб такой чистый, высокий. Мирный такой лоб. Ангельский. 
Я потрогал кончиками пальцев ее лоб. Гладкий. Как мраморный. Только горячий.
– Что щупаешь? – шепчет мне и смеется. – Нет у меня температуры.
– Ты на одну тетку сильно похожа, – говорю.
– На какую тетку? – спрашивает.
– Ну, не на тетку, на бабку. Одна старуха есть. Очень далеко отсюда, в Лемурии. Ты ее не знаешь. И никогда не увидишь. Занятная такая старуха. Благородная. Из бывших. Глазами вот так же блестит, как ты. На стене у нее снимки висят. Ну, как раньше, это называлось фото. На бумаге отпечатанные люди. Ты такие видала? Да? Я уж редко видал. Я эту старуху своим пайком угощал. Она ела, и у нее руки дрожали. Я ее воспринял, ну, трудно сказать, но как мамашу свою. Да, как мать.
Девчонка задумалась. Она сидела сейчас передо мной, скрестив ноги, и заплетала кончик косы. У нее с затылка свешивались две тонкие черные коски.
– А у тебя с собой этого ее, ну, снимка, нет? – так спросила.
– Нет, – говорю, – она у меня только в голове отпечаталась. Я ее никогда не забуду. Она, знаешь, стихи мне читала. Свои собственные.
– А что такое стихи? – спрашивает.
А я и не знаю, что ответить.
– А ты что, не знаешь?
– Нет. Да. Знаю. Вроде.
Так тихонько говорили. Спящий рядом со мной замычал: девчонка уперлась ему коленкой в бок. Места там было мало, сидеть, посреди людских шпрот. Холод гулял по залу, а она сидела передо мной в легком платьице в мелкий цветочек и даже не ежилась.
Я говорю:
– Тебе холодно?
Кивает.
Я ей:
– Ложись со мной.
Вы не подумайте чего. Она послушно и быстро легла рядом, словно ждала приглашения. Я накрыл ее полой камуфляжной куртки на меху, овечьем там или собачьем, а какая разница, крепко прижал к себе и шепнул: грейся. Согревайся. Я чувствовал ее тельце, и как она замерзла. И ощутил, как дрожит. Я поцеловал ее в макушку и укутал в меховую куртку еще плотнее. Все, не дрожи, шепнул я девчонке, все хорошо и лучше быть не может. Нас не убьют, а ты поспи. И я посплю.
Мы прижались друг к другу и так заснули. Во сне она обняла меня за шею, как взрослая. И спрятала лицо у меня на груди. А я стеснялся, тоже во сне уже, что от меня воняет потом, все тут давно не мылись, сто лет.

*  *  *

Утром всех разбудили диким криком: подъе-о-о-ом! – глядь, а девчонки-то и нет. Убежала. Отогрелась, выспалась и слиняла. Ну, думаю, все как надо, все к лучшему. Она здешний житель, будут бомбить это место на карте, разбомбят, так умрет вместе со всеми, а вдруг и выживет, где-нибудь в подвале. А если осада, умрет с голоду. Тоже ужас, конечно. Но не брать же ее с собой в бой! Зачем нам всеобщая дочка! Хлопот с ней в окопах не оберешься.
Нас построили и повели. Вышли мы из этих руин, где ночевали, вон. Я последний взгляд кинул на люстру. Мне показалось, что она еле держится на потолке на одном тонком ржавом канате. И сейчас сорвется. И рассыплется в прах на моих глазах. И я поспешил отвернуться от нее, громадной и хрустальной, и уйти. Так только в памяти и сохранил этот гигантский звездный круг над головой.
Идем, огибаем пыльные строения, суша как выжженная, хотя холод стоит знатный, мороз такой, как на севере, в Лемурии, а здесь сказали, юг, да видать, наврали. Движемся, все вперед и вперед, ветер поднимается, все натянули ушанки на лбы, ветрило пронизывающий, до костей, заворачиваем по дороге – и – бабах! – перед нами океан. Темная вода. Белые буруны. Ветер мнет темно-синюю, страшную воду. Мнет и швыряет, и швыряет, и вода бешено взвивается и рушится на острые скалы. Скалы как зубы. Торчат из земли. Небо сожрать хотят! Да слабо им. Слабо нам всем! Войну опять заделали! Командиры врут: война локальная, не всемирная, Третьего Великого Сражения 
не будет! Ой, вранье. Местная битва запросто перерастет в гигантскую. И ржавый канат оборвется! И люстра свалится. И никто уже, слышите, никто осколков не соберет. Некому будет собирать.
Нам кричат: спускайся к океану-у-у-у! Зачем, думаю, ни пристани, ни корабля, ничего. Видать, там укрытия какие. Убежища. Или скалы так сгруппировались удачно, можно надежно спрятаться. Человек такая хрупкая букашка! И давно уже изобретено оружие, которым можно всех нас, букашек, враз – и вжик!
Спускаемся по узкой тропе. Замедлили ход. А командиры торопят: быстрей! Боятся, что по нас вдарят до того, как мы все спрячемся. Пустынный океанский берег, кому тут что надо? Где тут цель? Я понимаю, город. Или оружейная база. Или ракетодром. Или электростанция. Или радары, я знаю, еще кое-где у властей сохранилась техника. Мы горохом сыплемся с тропы на каменистый берег. Вот он океан. У, какой синий! Глаза синь выедает. Синяя тьма. Не хотел бы я утонуть. Уж лучше пулю в грудь. Или сгореть в пламени. Огонь, это больно, верю. Но не больнее глотка соленой воды, когда тонешь.
И тут – хлоп! – оборачиваюсь – и что вижу! Мою девчонку!
Ексель-моксель! Вот это номер!
Кричу ей: ты что тут делаешь! Она мне кричит в ответ: а что хочу, то и делаю! И смеется! Во весь рот! Неудержимо! Смех, он всегда действовал на меня, как удав на кролика. Я гляжу, как она смеется, и сам смеюсь. Она подкатывается ко мне, ногами перебирает, вот уже рядом, вот обнимает меня крепко и утыкает голову мне в живот. Солдатик, кричит, возьми меня с собой, я же все равно за тобой увьюсь! Я гляжу по сторонам: командиры этого безобразия пока не видят. Надо гнать ребенка прочь, пока он цел! Кричу: беги отсюда, тебя застрелят! Она мне: а не увидят, я за тебя спрячусь!
И знаете, ужас в чем, и смех и грех, и правда она так ловко за мою спину спряталась, и шла со мной в ногу, след в след, как волчонок, и острые камни побережья я чувствовал даже сквозь толстые подошвы сапог, а она бежала за мной в таких тонких туфельках, матерчатых, и, кажется, намазанных мелом или чем-то белым, может, белилами, может, клеем. Мы подошли к самой кромке сине-черной соленой смерти. Командиры указали вперед, мы поглядели туда. За скалами по камням, по песку распластался низкий одноэтажный дом, величиной с большую баржу. 
У окон выбиты стекла. Маячила, издалека на солнце блестела стальная дверь. Нас погнали к этому каменному бараку. Дверь открыли, зазиял черный зев, и нас стали вталкивать туда, одного, другого, третьего, сотого, как выталкивают парашютистов из люка самолета. Убежище, догадался я, бомби не хочу, враг, хорошее укрепление. Выживут все. Или большинство. Девчонка так и просочилась в убежище следом за мной. Командиры делали вид, что не видят ее. Я закрыл ее спиной. Сел на лавку. Там лавки длинные стояли вдоль стен. Девчонка нырнула мне за спину, присела на корточки и едва дышала.
– Они, знаешь, увидят, как я хорошо сражаюсь. И даже дадут мне орден, – так бормотала.
Я еле слышал это глупое бормотанье.
Прекрати болтать, прошипел я ей, заткнись и сиди тихо. Она послушалась. А потом я опять услышал ее шепот. Она шепотом читала стихи. Я теперь знал уже, что стихи – это когда складно, как музыка. Раньше стихи клали на музыку. Я помнил.
Что ты там лепечешь, бросил я ей зло, и тут вдруг затих – этот лепет пронзил меня до костей, вошел в сердце и вышел под лопаткой, я не знал, что со мной, закрыл глаза и слушал детский лепет, как сладкую старую музыку, из-под век у меня, о стыд, слезы текли, я говорил себе: брось хныкать, ты же мужик, что ты как распустился, это негоже, но голос ребенка, этот невнятный нежный шепот проникал в меня, и я себя чувствовал бессильным сахаром в стакане крепкого, забытого кофе, – весь растворялся в том горячем, чему лишь одно имя было на земле, да я не хотел его здесь вспоминать.
Никогда не бойся остаться один, никогда не бойся остаться одна, просто жизни своей не ты господин, просто ты не муж, и ты не жена, просто вы, как травы, на миг сплелись, как солдаты, в избу вошли на постой, у иконы заплакали, во тьме обнялись, утром крикнули: куда ты, постой. Просто мир такой непорочный Содом, на поминках по счастью накрытый стол, а любовь, что любовь, она просто дом, куда ты вошел и откуда ушел. Ты прости, прости, если что не так, вот она за окном, звездных воинов рать. Наша жизнь, да, вся, стоит ржавый пятак, но мне жалко, так жалко тебя покидать.
Клянусь, она не знала, что такое икона, тем более что такое Содом, и вряд ли знала, что такое поминки, и уж совсем не догадывалась, что такое пятак. Деньга, наверное, какая-то старинная. Монета. Раньше были монеты и бумажки вместо денег. Потом появились обычные деньги, невидимые, их машины перечисляли людям на карты или снимали с карт. А железные монеты и ветхие бумажки люди коллекционировали. Водились, давно, среди людей такие собиратели, старые безумцы. А девчонка моя все бормотала, и я все слушал, и все плакал, будто я не мужик, а баба. Но почему она это читала? Неужели она это спела сама? Без никого? Сама придумала?
Как люди складывают слова, да так, чтобы певуче и мелодично? Для меня это всегда была загадка. Я не мог ее разгадать.
Я обернулся к ней через плечо. Она сидела на корточках на бетонном полу и шептала. Потом прекратила шептать.
– Стихи, – прошептала она. И умолкла.
Я нашел рукой ее руку и молча сжал. Спасибо, сказал я, утирая другой рукой нос и щеки от мокрятины, а теперь замолчи, или я тебя вышвырну вон и утоплю в океане. Хочешь? Нет, не хочу, прошептала она и тихо, весело засмеялась.
Мы все еще держались за руки. У меня никогда не было детей, я же вам говорю. А тут у меня образовался ребенок, да еще он читал мне стихи, совсем чудеса.

*  *  *

Война, каждый о ней когда-то слышал, когда ее не было, о ней рассказывали детям взрослые, а взрослые вспоминали рассказы своих дедов, тех, кто ее переплыл. Хорошо о войне рассуждать, когда ее нет.
Когда она есть – всех святых выноси.
Так говорила когда-то моя мать, а я спрашивал, что такое святые и почему их надо выносить всех, и откуда, а мать смеялась и говорила: так твоя бабка говорила. А бабке так говорила прабабка, и так далее. Про войну передают длинные, тайные, зашифрованные слезами и проклятьями слухи, передают ее пакеты и донесения из прошлого из рук в руки, так память о войне живет, и люди о ней не забывают.
Но не поэтому не забывают. А потому, что у нас в природе ненависть. А ее, я часто думал об этом деле, рождает зависть. Вот что по-настоящему страшно, так это зависть. Чертовщина это неподдельная. И человек не убежит от нее, как ни старается, во все времена. Старайся, ломайся, бейся, кувыркайся! А все равно кто-то будет лучше, чем ты, и ты ему будешь завидовать. Хочешь не хочешь, позавидуешь, если он – всяко-разно лучше тебя!
Чтобы ни разу не позавидовать, ты должен быть ну я не знаю кем. Таким спокойным, как слон. Или как тот, кого люди раньше называли Богом. Бог, это уважительное имя, я помню, некоторые даже закрывали глаза и втыкали в себя благоговейные пальцы, когда о Нем заговаривали. А некоторые расстилали коврик, становились на колени и утыкались лбом прямо в землю. И выкликали Бога по имени. Имен у Него было много, я это тоже помню, разные называли, но какие, я не запомнил. Я тогда очень маленький был. Гораздо меньше, чем моя военная девчонка. 
Я воображал себе: Бог сидит на небесах и командует людьми. Один Бог, а рядом с ним второй, а еще поодаль третий. 
И где-то вдали, за облаками, четвертый. Может, есть и пятый, и шестой, и сотый Бог, их, наверное, много, столько же, сколько людей. Это я так ребенком думал.
А потом Бог умер сам по себе, и я уже не думал ничего.
Зависть – злоба – ненависть – месть – ну, и война. Цепочка тут простая. Как дважды два четыре. Есть люди, для которых и дважды два – пять, и шесть, и даже десять, кто больше. Причем они доказывают тебе свою правоту. 
Не спорь, а то убью! Человек хочет бы правым во что бы то ни стало. И потом война – ну да, сначала позавидовал, потом возненавидел, потом собрался с духом и подготовился к нападению, а потом напал, и тебе так хорошо от этого нападения, потому что так выходит наружу твоя злоба, злость ты не можешь долго держать в себе, она тебя на куски разорвет! Вот ты напал! Обрушил на врага своего всю свою военную мощь! Ты ему – мстишь!
И наслаждаешься. О, как ты счастлив! Месть! Это же такое счастье!
Ну вот скажите, вас обидит кто, плюнет вам в душу, а может, прямиком в рожу, вы что, ему морду не набьете? Еще как набьете! И – душу отведете! Да изо всей силы вдарите, от всей души, так, чтобы морду обидчика вашего злого в красную кашу расквасить. И все! Вы отомстили!
И вы – рады.
У вас открылось второе дыхание. Вы освободились. Вы отомстили за боль, за унижение, за злобу, за ненависть. Вы сами стали ненавистью и ударили! Все! Финиш! Разбомбили! В пух! Стерли с лица земли!
Убили? Да нет, вы только избили! А бывает, и убивают. Месть, это частенько убийство. Человек человеку волк, слыхали такие слова?
Вот так же и войны рождаются. Просто они рождаются. Как цыплята из яиц в инкубаторе. А мы все дурачки, мы все мечтаем, когда они кончатся. Да никогда. Мы для этого слишком не боги. Мы люди. А люди это звери. Все живое страдает и мстит. Поедает друг друга. Еда, это наслаждение. Вот и месть это удовольствие. Еще какое. Словами невыразимое. Вот и я помолчу.
Спросите, мстил ли я кому? А зачем вам это знать?
Вот мой военный ребенок точно никому не мстил. Думаю, девчонка моя даже не знала, что такое месть. Вот проживет на свете еще немного и узнает. Если раньше того ее не убьют.

*  *  *

Я подошел к командиру. Я не надеялся на чудо. Ни на какие чудеса я вообще никогда не рассчитывал. Но когда подходил, даже дышать перестал. Все внутри горело. Трудно было задать вопрос. Еще труднее попросить. Еще страшнее – признаться. Но я сначала признался, потом спросил, а потом попросил. Звучало это примерно так: командир, ко мне в городе девчонка пристала, я ее пригрел, и солдатам забава, можно ли ее оставить в роте? Пожалуйста! Короткая речь, сам знаю. Но я бы другой не держал.
Стою и жду. Командир у нас такой классный. Суровый, щеки колючие, а взгляд пробирает тебя насквозь, серо-зеленый, осенний. Болотные глаза. Кричит громко, глотка луженая.
Думаю: сейчас закричит. И я оглохну.
Я уже и руки чуть приподнял, согнул в локтях, чтобы уши ладонями защитить.
Стою и жду. Вскинул глаза. Командир молчит. Не кричит. Болотными своими, птичьими глазами глядит. И вот-вот закричит – не по-человечьи, а выпью.
Что за девчонка, тихо так бросает мне, хорошо ли знает свое ремесло, а может, и мне сосватаешь, когда время будет, что ж, пока держите рядом, только чтобы солдаты ни-ни, ни словца, а то на сражение должен прибыть генерал, из Лемурии-Квадрат-восемьдесят-восемь. К тому времени, надеюсь, натешитесь?
Я опешил, потом понял. Тут же отвечаю, и навытяжку стою: командир, никак нет. Неправильно вы поняли. Не за ту приняли. Она ребенок!
У него глаза на лоб полезли. Ребенок?! Отставить! Ребенка – вон отсюда! Ребенок, вон что выдумали!
Я тут как баран уперся.
Ей некуда идти, говорю, и сочиняю на ходу: у нее родителей убили, бабок-дедов убили, одна, жалко, а мы тут накормим, и все под присмотром, да все под крышей, в убежище. Оставьте, разрешите, а там посмотрим. Конечно, дети не должны с солдатами, но так получилось.
Он меня передразнил грубо: так получилось, так получилось!
И махнул рукой: э, да ладно, пусть живет. До первого боя!
После боя – в город машина пойдет, отправлю, пусть прибьется к кому хочет! Дети в действующей армии – не дело!
Я откозырял: сам знаю, что не дело, так точно, командир!
Он мне кричал в спину: вольно! – а я уже бежал в убежище. Сообщить моему ребенку, что его – со мной – оставили.
Вбегаю в барак, скатываюсь по лестнице. Девчонка моя сидит в бетонном бункере, скрестив ноги, около лавки, рядом с ней, в кружок, сидят бойцы. А у нее в руках колода карт. Старинных! Дама, король, тузы яркие, как морские звезды. Она колоду тасует! А солдаты глядят на нее, не спуская с нее глаз. К полу как присохли. Не шевелятся. Она карты сдает. Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять, в бога-душу-мать. Я стою у железной двери в бункер. Смотрю. Все взяли карты. В них уткнулись. А девчонка как засмеется! У бойцов рты раскрылись, брови на лоб ползут. Карты эти не карты, а дрянные картинки. Неприличные! Обнаженка, переды, зады. И где только такие раздобыла! Командир-то в яблочко выстрелил, вот тебе и забава солдатам! Я подскочил, у солдат из рук карты стал вырывать, рвать пытался, они плотные. Девчонку мою за шиворот схватил. Приподнял с пола и тряхнул, как пыльную кошму.
– Ты что это?! – кричу.
А она смирно стоит, невинно так глядит. Черные коски между лопаток змеями ползут.
– Что, – говорит, – грубый какой? Ты раньше ласковый был. Ты что, смеяться не умеешь? Ведь это же так смешно! Голые человечки!
И сама смеется во весь рот. Хохочет. И бойцы хохочут. Ржут. И я стою, как дурак, оплеванный. И сам, волей-неволей, начинаю хохотать. Так все смеемся. Голос над нашими затылками летит: смешочки отставить! Да куда там! Разошлись не на шутку. Утихнуть не можем.
Я теперь знаю, как смеются перед смертью.

*  *  *

Нас построили. Мы пошли. Не стреляли. Не бомбили. Тихо было.
Я оглядывался: нигде девчонки моей не было.
Ну и шут с ней, подумал я, так даже лучше.
Останется тут и боя не увидит, а просто так помрет, от бомбежки, от шальной пули.
Эх, подумал весело, у нас еще водились пули и водился огонь в старых автоматах. Старьем воевали. Новья-то неоткуда взять. И здесь, в Гондване, еще летали самолеты. Железные бочонки с острыми крыльями, с тупыми, а то с острыми мордами. Железные, а может, живые, я уже путал.
Идем. Взрыхляем сапогами пыль. Утро раннее, холод лютый. И не скажешь, что юг. Темный океан сердито плещет в каменный берег, в скалы. Буруны кипят. Вода такая страшная, цвета темной крови. Вот, и океан кровавый, думаю, на черта мы вообще воюем? И с кем? Не сами ли с собой?
Ого, меня прошибло просто до костей, ну да, выходит так, сами с собой.
А ноги идут. Они должны идти. Командир приказал. 
А девчонки нет.
Нет и нет! И наплевать.
Я топал, глаза были открыты, но я вроде как спал. И увидел на ходу, в смутном этом, грохочущем сапогами сне, ту старуху. Хельгу. Глаза ее приблизились ко мне и превратились в глаза девчонки. Я сделал над собой усилие и пробудился от стоячей спячки. Вовремя: я уже валился наземь, солдат рядом меня поддержал и выругался.
И я оглянулся. В последний раз. Безнадега!
И тут увидел ее.

*  *  *

Она бежала за нами, за всей ротой, за нашим тупым топотом и пылью, в этом своем ситцевом, в цветочек, платьишке, босые ноги мелькали в пыли, холодно ей было босиком, надо было сварганить любую обувку, да и ноги изранит, закровят, кровь заразится пылью и воспалится, черт, вот она, вот же она, тут! Моя! Бежит! Сломя голову!
Откуда вынырнула? Может, подстерегала? Сидела за камнем у нас на пути?
А, да не все ли равно!
Бежит! За мной! Со мной!
Тут такое со мной сделалось, не описать. Все во мне перевернулось и заплясало.
А я не знаю, как ее зовут!
Все равно ору:
– Ты! Девчонка! Моя!
Солдаты оборачиваются. Ржут.
– Твоя, твоя!
– Дождался!
– Да уж больно мала, килька!
– Развращение малолетних!
Мне плевать на эти все иголки, загоняйте под кожу глубже, не почувствую. Оба еще живы! А бой завтра! Вот она бежит уже с краю колонны, в ногу со мной, рядом. Вот пробирается, проталкивается меж солдат. И со мной вместе – ать-два, ать-два! Строевым шагом – идет! Потом как захохочет! И просто так опять побежала рядышком: ножки-то маленькие, в ногу с большеногими шагать.
Я руку ее нашел. Сжал. Никто не видит, командир далеко впереди.
– Догнала!
– А то! Я быстроногая.
– Тебя как звать-то?
Задрала голову, бежит рядом, на меня глядит. Лицо, как вымытая тарелка, на пыльном солнце сияет.
– Роза!
– Ух ты! Как цветок!
– А тебя?
– Макар!
Солдаты идут рядом, хохочут.
– Розочку нашел!
– Береги теперь!
Волны лупили в каменные зубы скал. Берег воевал с водой. Так всегда.
Я набрался духу и спросил:
– А ты не боишься помереть? Ну, убьют вдруг тебя?
– Боюсь! – крикнула она. 
А потом добавила:
– Ну и наплевать!
– Ну и наплевать, – повторил я за ней.
Как ночные стихи.
*  *  *

Мы воевали по-старому. По-древнему. Так было проще и страшнее.
Выбрали место. Противник тоже не дремал.
Каменное плато, поблизости мрачный океан, песок и скалы, за нашей спиной – горы, если что, уйдем туда. Все при нас: артиллерия, минометы, танки тоже имелись, но танков немного. Не разживешься. Что у противника, мы не знали. Откуда нам знать? Об этом знали командиры, да нам не сообщали.
Не знали, когда начнется.
Ну вот, началось.

*  *  *

Что толку рассказывать бой? Бой, он и есть бой. Страшен он. Так дик и страшен, что болтать о нем – вроде как себя предавать. Только начну говорить, и горло как веревкой перехватывает. Не могу. А уж взялся, так хоть что-нибудь сказать надо.
И что? Лупанули из-за окрестных гор. Мощный огонь встал. Мы лупанули ответно. Потом видим – у них пехота побежала, все хорошо защищены, в старинных касках. 
У нас тоже кое-кто в касках щеголял настоящих. А у кого не было таких, вот у меня, к примеру, те самодельные пялили. 
Я смастерил себе каску из рыбацкого котелка – на берегу океана подобрал. И очень даже подошел по размеру. Малень-
кий, я к нему завязки проволочные приделал. Девчонке моей заповедал: вон блиндаж, тихо сиди, не высовывайся!
Что ж... Началось...
И продолжилось... длилось... все длилось и длилось...
В бою секунда – как год, а минута – как жизнь.
А если бой идет час, день, месяц – ты, если жив остаешься, проживаешь в бою тысячу жизней. И, значит, ты уже бессмертен. Ты уже вроде как Бог.
Бог? Кто такой? Я еще помнил. А все забыли. Ну, почти все. Наверняка кто-то помнил, как я.
С Ним было легче помирать, факт.
Лица плыли и косели от ужаса. Щеки надувались, как пузыри, и лопались. Волосы вставали дыбом и на ветру катились колючим перекати-полем. Суставы выходили из пазов и сочленений, руки рвались, как свежий хлеб, ошметки летели по черному ветру. Рты разевались шире печного зева. Зубы изо ртов выпадали на землю и тут же всходили кровавыми ростками, и красные ветки и листья бились, лопались и вытекали в черноту красной лавой. Я не могу рассказать это, но все люди внезапно стали чудовищами, и эти чудища на огромном плато близ океана дрались не на жизнь, а на смерть, и как еще от нас и от них что-то под тусклым солнцем оставалось, я не понимал. Башка моя перестала варить. Война, это когда тебе кричат: «Умри!» – и ты послушно помираешь, ведь это приказ. Но помираешь не в одночасье, так-то оно хорошо бы, а долго, всю оставшуюся жизнь. К черту жизнь, скорей бы смерть. Так – тогда – было.
Я видел, как над чужим бруствером восстали из-под земли нагие фигуры; я не различил, мужики это были или бабы, откуда в бою бабы, да оттуда же, откуда и моя девчонка. Голые люди шли, будто по воздуху, по земле и ямам, над землей и водой к нам, грешным и злым. В бою важно быть злым. Злость спасает. Не молитва. Наплевать уже на молитву. Жизнь все равно сейчас оборвется. Так надо хорошенько обозлеть напоследок.
Злость! Это другая сторона зависти.
Кто кому позавидовал на нашей гиблой земле? Опять, в который уж раз?!
Я-то не знал. Мне на это было плевать.
Но я точно знал: один владыка позавидовал другому, а может, дрянь, украл у него что-то. Ну, к примеру, военные разработки. Или, скорей всего, позавидовал просто тому, что у другого – просторы шире. Недра богаче! Леса и угодья изобильнее! А места для жизни все меньше, а у этого, другого, гляди-ка, сколько у него земли, где еще можно – жить! Пойдем на него войной!
Думаю, так все оно и началось. Третье Сражение.
Бог троицу любит, а может, последнее. После него, небось, и Земли никакой не будет. Все, конец. Недолго музыка играла.
Голые людишки уже подбредали к нашим окопам и к нашим минометам. Провались все на свете! У них горели волосы! Дыбом вздымался огонь на башках! Я обалдел. Себя ущипнул! И сами их телеса все в волдырях. Обожженные. Они еще шли! Еще могли идти! Я видел, как они валятся на землю и вдруг превращаются в бобров. Толстые хвосты-лопаты подрагивали, еле шевелились. Бобры на глазах стали кучами черного пепла, из него торчали кисти рук, ступни, подбородки. Головы стали голыми черепами и скалились сверкающими и гнилыми зубами. Я закрыл лицо ладонями и застонал. Сейчас нас погонят вперед!
И погнали!
Я, будто с небес, услышал дикий вопль: «В атаку!» – и вокруг поднялся грохот и вой, людской дым заклубился, полетел вперед, люди, обращенные в булыжники и железяки, покатились вперед, туда, куда ушел дикий крик, меня подхватила железная, орущая, потная волна, я побежал вместе со всеми, это была атака, и мне было глубоко наплевать, умру я как герой в атаке или в окопе, прижавшись пузом к земле, в грязи валяясь, и атака не слава, и окоп не позор, на войне все равно, все как во сне, все потустороннее, это только кажется, что войду ведут люди с людьми, нет, войну ведут чудовища с чудовищами, я понял.
Мы бежали в атаку, и я только повторял про себя: вперед, вперед, – а потом уже и это слово повторять перестал, бесполезно. Бежал, а казалось, перебирал на одном месте ногами. И не трогался с места, буксовал. Может, я стал машиной? Танком, и завяз гусеницами в грязи?
Бежал с закрытыми глазами, и тут открыл вдруг глаза.
И увидал: на нас, вставших в атаку, на всех, кто бежал вперед, надвигалась стена из железа. Пушки торчали. По обе стороны железной реки бежала вражья пехота. Танки и пехота вместе, да они с ума сошли, но правила военного искусства нарушил кто-то чудовищный и гадкий. А там, за бегущим на нас врагом, горели в скалах, в горах лютые, громадные костры. Они светились, огненные колеса. Катились. Сейчас ветер сорвет их с места, и они покатятся на нас. И нас сожгут. Этим все кончится.
Я представил себе огненную смерть, и понял: счастливые люди, что погибли в тех, Первых Сраженьях: раз, и нет ничего, и тебя, главное, нет. Не успел осознать, где бытие, а где его нет уже. Счастливчики. Раз, и в дамках. 
В каких дамках? Так мой дед говорил. А что такое дамки, я не знаю. Карты, может?
Враг катился на нас, смерть колесом катилась, и я не знаю, что тут со мною сделалось. Не могу объяснить! 
А, нет, могу. Когда-то давно, когда я еще жил в Лемурии, мальчишкой, я стал свидетелем одного события. Одной странной и страшной уличной сцены. Я болтался, как все мальчишки, на улице. Спустился вечер. Стемнело. Зажглись фонари. Улица узкая была, помню. И вот из-за угла вывернулся волк. Настоящий! Я затаил дыхание: черт, из зоопарка? Или охотник не добил? Или кто-то тронутый – ручного дома держал, а зверь сбежал? Факт, что сбежал. Откуда, да все равно. Волк шел осторожно и глядел вперед своими тускло горящими, светло-желтыми глазами. Я застыл и проследил за его взглядом.
И понял, что он идет за женщиной.
За красивой женщиной, я был пацан, однако хорошо понял, что женщина красива. Большие глаза, высокая шея, красивые ноги и руки, походка такая летящая, как у моей военной девчонки. Женщина шла и не видела зверя. Потом остановилась и как-то странно, зябко повела плечами. Она, видать, почуяла его взгляд.
И волк встал. Так стояли: она и он.
Потом она пошла вперед, и волк пошел. Потом волк побежал, вытянув хвост, и женщина в испуге оглянулась и тоже побежала. Я бежал следом за ними. Мне так стало интересно, что тут творится! И вдруг женщина куда-то делась из виду. Я пробежал немного вперед и увидел чудо. Она достала зеркальце, помаду... и красилась! Да нет, не поняли вы, не подмазывалась по-бабьи! Нет! Она торопливо размалевывала свое лицо, превращая его в кровавую маску клоуна! Чудища с красным, до ушей, ртом! В маску человека-зверя! И этот новый, красный зверь – смеялся!
Ее страшная рожа смеялась!
И смех этот, на лице нарисованный простой помадой, был страшнее железной стены танков и дивизии зверей-солдат со штыками наперевес!
Вот так поворот! Я замер. Глядел. Прохожие спешили, кто шел мимо, а кто и останавливался, тоже смотрел на все это дело. Вместо женщины навстречу волку шел Смех.
Волк остановился и глядел желтыми глазами в глаза безумного Смеха.
И тогда Смех раскинул руки и сам засмеялся. Во все горло.
Растопырив руки, пошел на врага. На волка! Шаг! Еще шаг! Ближе! Ближе!
Волк превратился в глыбу серого льда.
Люди собирались, выныривали из подворотен, бежали с площади, да, широкая площадь была тут, рядом, узкая темная улица впадала в нее, в ночную звездную ширь, и мы все смотрели, что будет, и тут кто-то всунул в руки этой бабенке – живого красного петуха! С размалеванной помадой рожей, с красным петухом на руках стоял посреди толпы Смех, и его от смеха колыхало, и люди стали тоже все смеяться вместе с ним, а Смех смеялся громче всех! Петух на руках у Смеха закричал свое кукареку. Люди пускались в пляс. Они стали одержимы смехом. Весельем! Смех заразителен! Он сильнее ветра, сильнее снежной бури! Он тебя так заметет красным снегом – не заметишь! По горло! По макушку! Красной водой затопит! Красной землей засыплет... тебя, еще живого...
Я понял, что надо делать. А может, не надо. Но было уже поздно. И все равно.
Я на бегу выхватил из кармана военный нож. Выстрелил лезвием. Резанул руку чуть пониже локтя. Брызнула кровь. Я окунал в свою кровь пальцы и размалевывал себе лицо. Котелок этот рыболовецкий с затылка сбросил! Лоб мазал красным, щеки! Разорвал гимнастерку на груди, раскрашивал себе грудь красными военными узорами! 
Я был одновременно и воин, и Смех! Последнее, что сделал я с лицом, это нарисовал кровью себе вместо губ чудовищный красный, громадный рот – в красной, до ушей, идиотской ухмылке. Все! Я – Смех! Я смеюсь над врагом! Смеюсь над собой! Глядите на меня! Эх, жаль, красного петуха сегодня нет!
Смех бежал на врага.
Это я бежал.
Солдаты рядом со мной падали под выстрелами. Валились в ямы. Царапали ногтями землю и камни. А многие бежали рядом со мной. Я держал в руке старинный автомат и угрожающе тряс им, то я не стрелял. Я ведь был Смех! Я – сам над собой смеялся! Над тем, что вот я воюю, я несу смерть, сейчас кого-то убью, или убьют меня, а я смеюсь над врагом, кто родной, кто чужой, эй, на первый-второй рассчитайсь!
И вот я так бегу! Кровавый ртище мой скалится!
И зубы-то у меня красные! И грудь в потеках крови, в красных ручьях!
Ну, убейте меня! Я же ваш Смех!
Вы же свой Смех – не убьете! Даже сквозь слезы!
А я все иду! Бегу! И хохочу! Во всю глотку!
Смех, это же песня! Это... стихи! Их мне Роза читала!
Слушайте, хохочите! Сами над собой! Вы смешны, потому что вы злы!
Ваша ненависть смешна!
Ваш обман смешон!
Ваша злоба не стоит ни гроша! Лишь потешиться над ней!
Ваша месть жалка и смешна, и я смеюсь над вами до слез! Месть ваша помрет вместе с вами, и никто вашу ненависть и месть ни разу не вспомнит!
А ваша война?!
Ваша война – просто умора! Беспомощная игра! Кошмарный и дикий сон, а проснешься – веселье охватит! Вот что такое ваша чертова, дрянная война!
Смейтесь над ней вместе со мной! Не пожалеете!
Я смеюсь над войной! Я высмеял ее навек! Я...
Загрохотало, и я упал и отключился.

*  *  *

...очухался, под спиной холодно, то ли земля, то ли камень, не разобрал. Темно. Во тьме – ходят огни. Да, пахнет землей, и под ладонью скользит и плывет. Грязь. Окоп, скорей всего. Лежу в грязи. Хлопаю глазами. Внутри тепло, горячо даже. И больно. Где, не пойму. А только здорово болит. Шепот слышу. Лица не вижу. Очень темно. Огни далеко, будто на том свете. Ходят и гаснут, ползают, как яркие клопы по ветхому ковру.
– Ты, очнулся. Макар...
Голос девчонки моей. Розы.
Ее самое не вижу. Только огни.
– Я жив?
– Ну, сам видишь. Я спасла тебя. Ты так хохотал. На все поле боя. Все перестали стрелять и глядели на тебя. 
И слушали, как ты ржешь. Как конь. Потом в тебя выстрелили. И подстрелили. Издалека. Наверное, снайпер. И все опять побежали вперед и заорали. Куча мала! Каша такая! Все всех убивают. Я теперь знаю, что такое бой. Слушай, я тебя спасла от смерти.
– Как...
– Лежи уже! Молчи! Я вытащила тебя из-под бегущих. В меня тоже стреляли. Да не попали. А в меня разве попадешь. Я ловкая. Отовсюду вывернусь. Тебе пить дать?
– Дай. Куда я ранен?
– В грудь. Да брось, ничего не задето. Пуля навылет прошла. Еще в руку. В левую. Немного полежишь, и опять стрелять будешь.
Я услышал ее тихий смех.
Она еще могла смеяться. Я уже нет.
В окопе появлялись странные люди. Солдаты, кто в камуфляже, кто в болотных гимнастерках, кто в кафтанах с кружевами и в атласных перевязях, и смутно, перламутрово и печально мерцали на атласе почетные ордена. Офицеры, увешанные знаками былого отличия, я не различал их, только видел: военный горн заткнут за муаровую ленту, эполеты неслышно шелестят на пожарищном ветру витыми золотыми нитями. Мальчишки, они держали копья наперевес, а я сквозь ресницы плохо видел и подумал, автоматы. Старики, их сморщенные лица текли и перевивались сырой дубовой корой, будто шел дождь, и с мокрого старого дерева наземь стекали капли. Старики были в старинных кепках, такие еще до Первого Великого Сражения носили, в ржавых касках с завязками под колючими подбородками, а кое-кто щеголял в тюрбане. Тюрбаны туго наверчены, поднимаются вверх, горы цветного яркого снега. Сейчас растают. И еще затесался меж людьми знаменосец, он тяжело держал знамя, кривился от натуги, знамя весило больше, чем он сам, чем все тут, вместе взятые, раньше в атаку ходили со знаменем, я знал. Знаменосец смотрел на меня, красное лицо, красный нос, будто хорошо выпил. А может, вроде меня в бою, вымазался кровью. А я? Я все так же смеюсь или уже тихо лежу и плачу? Краску смыли! Кто смыл? Моя девчонка? Из толпы вышел вперед человек, я разглядел у него на плечах погоны капитана. Гимнастерка нынешняя, а штаны бархатные, в складку, и внизу, у голенищ сапогов, оторочены грязными, в крови, кружевами. Ужас крепко обнял меня. Бред, я бредил, у меня было право бредить.
Между ног, локтей и животов всех этих непонятных людей возник свет. Приблизился. Превратился в девчонку. Коски по плечам, глаза блестят. В белом платье, вроде как в марлевке. А может, из военных бинтов пошитом. Длинное платье, до самых пяток. А к поясу привязана ощипанная птица. Я прищурился и рассмотрел. Курица! Голая! 
В пупырышках! Девчонка беззвучно смеялась. Трогала мертвую голую курицу тонкими пальчиками. Губы девчонки то вспыхивали красным, будто намазанные помадой, то заворачивались внутрь, под зубы, как у старухи. Ее лицо меняло возрасты, времена. Коски черные, а вдруг становились золотыми и излучали свет, бросали в толпу пучки света, а то мерцали тусклым серебром, старая, седая пакля. Роза, вышептал я, Роза, ты Роза?
Моя Роза наклонилась надо мной. Слишком низко. 
Я мог в подробностях разглядеть ее лицо. У нее на носу рассыпались конопушки! А между бровей залегли морщины, как у взрослой. Она приоткрыла губы, я видел, как поблескивают ее смешные, слишком крупные зубы. Видел родинку на щеке, под глазом. Она была слишком родная. Вроде как моя мать, только в детстве. Или моя жена, и осталась юной навсегда, а я лежал, старик, и тут умирал. Я ощутил ее пальцы на своем теле. И нежное шуршание.
Она перевязывала мне рану.
Пыталась перевязать. Втыкала мне пальцы под ребра.
– У тебя здорово накровило. Бинт весь мокрый. И повязка кровью пропиталась. Я сменю.
Я попытался привстать, чтобы ей легче было залезть мне под спину. У меня не получилось.
– Не суетись, – сказал я ей, – не суе...
И опять вырубился.

*  *  *

Думаете, один бой пережили, и все? Война это война. Она – бой непрерывный. Война не делится на бои. Это глупо, делить время войны, отрезать от него куски, как от копченого мяса. Война, это время, которое убили. Это труп. И вот он лежит и смердит, а все вокруг думают, что он встает и бежит в атаку, и сражается, и сам убивает. Все бредят. А он уже нет. Время погибло и остановилось.
Так надо. Кому – надо? Мне? Им?
Никому оно не надо. Только война все никак не помрет навеки.
Мы-то думали, второе Великое Сражение последнее. 
А ведь и это невеликое. Что говорить. Это малютка-война, ей до всемирной семь верст до небес, и все лесом. Так моя бабка говорила. Я помню бабку. Я ее застал. Не все сейчас помнят своих бабок и дедов. Значит, я счастливый.
Много всего видели. Хлебнули мы. Моя девчонка в руинах города, что мы освобождали, подсмотрела: солдаты насилуют бабенку. Когда солдаты отступились и исчезли, бабенка встала, растрепанная, в изорванном платье, поглядела вокруг, нашла на земле острый камень и им, каменным рубилом, вскрыла себе грудь. Облилась кровью и умерла. Роза рассказывала это, жмурилась, тряслась и всхлипывала: «Она там еще долго корчилась! На камнях! А я ничем ей не могла помочь!» Я обнимал мою девчонку за плечи и утешал жалкими словами. Слова на войне не значат ничего.
Я бы мог рассказать вам, как на наше орудие, как на коня, залезала древняя старуха, она сошла с ума от войны и рвала на себе изношенное платье, и плясала на пушке, как молодая на свадьбе или на празднике в толпе. Как тощий мальчонка взбирался на мертвый танк и полз по стволу пушки, а танк оживал и стрелял, и пацан падал вниз, полз по земле, а вокруг снаряды взвивали вверх черные веера земли, а белые камни лежали, как голые кости. 
И снаряд настигал парня, стряпал из него красную лепешку, а Роза моя на это глядела и прижимала ладонь к губам, заталкивала крик в глотку, а глотка все равно кричала, не унять. Как на плато, под взрывы, выбегали скелеты и поднимали вверх кости рук, и лягали воздух костями бешеных ног, они плясали, и это было смешнее моей раскрашенной кровью рожи, опять скажете, бред, да не я один видел это.
Я хотел одеть скелеты потеплее, надвигалась зима, в этих широтах Гондваны она обещала быть крутой, круче только зима Лемурии на северных морях, я там был, на лемурийских северах, там ходят по зеленому льду белые медведи, они после второго Великого Сражения еще остались жить среди снегов. Я кричал: Роза, давай сошьем им шубы! из шкур врага! – девчонка хохотала громко, а может, рыдала в голос, я не разбирал. Я шептал: а кто такой враг? может, враг это друг? может, враг это врач? и он вылечит нас всех от ненависти? Однажды ночью я увидал Розу в мужском наряде; гимнастерка, заляпанная коричневой засохшей кровью, штаны до колен подвернуты, и рукава тоже закатаны, выше локтей. Только что не в сапогах: босая. Босиком, да по таким острым камням, по сухому снегу! Ноги обморозит! «Ноги обморозишь», – хотел сказать я ей и не мог: рот у меня замерз, и губы склеились. Роза-солдат подошла ко мне, лицо ее было слишком суровым. Я такого лица не видал у нее никогда. Ты вот что, сказала она жестко, разберись, с кем ты, с нами или с ними. Ты все время говоришь мне о них жалеючи. Это враг! Убей врага! Где увидишь – там и убей! Мне страшно было заглянуть в ее лицо. Но я смотрел. И видел там ненависть.
А утром проснулся – лежит Роза и мирно спит. В девчачьих тряпках своих. А чужая гимнастерка и чужие портки аккуратно сложены рядом. С мертвеца сняла и примерила. Развлеклась.
Она хотела стать мужчиной и воином.
Да не могла.
И я понимал: печально ей от этого было.
Зима надвинулась вплотную. Я мог бы рассказать вам, как пачками гибли наши солдаты от холода, просто лежали под падающим медленно, плавно жутким снегом, на морозе, и сладко засыпали. Как орали обмороженные, когда полевой хирург отламывал им от рук мертвые пальцы. Как мы ловили пингвинов и убивали их, чтобы пожрать, потому что закончились и консервы, и галеты. Как умирали солдатики просто с голоду, а вот я не умер, и Роза не умерла, мы живучие оказались. Как умерших с голоду кого хоронили меж скал, кого сбрасывали в пропасть, кого бросали в океан, чтобы он навеки потонул там, в темной синей соли, а кого взрезали стреляющими солдатскими ножами, чтобы выпотрошить, разделать и зажарить. Да, мы делали так! Ревели, как быки, и делали это! Мы хотели жить.
Жизнь опять оказывалась сильнее смерти, и сильнее порядка, и уж точно сильнее стыда и забытого Бога.
Мы сидели у костра, огонь прыгал и плясал, выхватывал из тьмы лица моих товарищей и лицо Розы, она сидела слишком близко к огню, засовывала в огонь руки, я кричал: убери лапы, сожжешь! – она отдергивала руки и беззвучно смеялась. Я, в сполохах огня, видел привязанную к ее поясу курицу, с обмотанными проволокой лапками, и я понимал: брежу опять. Одна половина башки мыслит, другая видит. То, что видеть нельзя. Не положено.
Одна коса у Розы туго заплетена, другая развилась. Волосы сползают по спине, ветер относит их к костру, огонь поджигает концы, и пахнет паленым рогом. Спиртное давно закончилось, травяной чай тоже. Солдаты в котелке на костре кипятят снег и лед. Кипяток пускает детские пузыри. Я гляжу: это моя бывшая каска, над костром. 
В ней кипятят пустой чай. Чай, старое название, но так надо. Чтобы люди ничего не забыли. А то забудут очень быстро. И даже забудут, что они – люди.
Я уже давно хожу не в железном котелке, а в настоящей вязаной шапке. Мы расстреляли, не нарочно, так получилось, 
заброшенную деревню в горах. Погибли люди, овцы и ламы. Лам и овец мы освежевали. Из шкур смастерили куртки и душегреи. А Роза нашла в одной хижине, за печью, целый ящик вязаных шапок. Может, хозяйка торговлей шапками промышляла. Скорей всего. Немногим солдатам посчастливилось. Мне тоже. Мы красовались в шапках из шерсти ламы и даже чуть гордились этим. Иногда давали поносить товарищам с отмороженными ушами.
Все, знаете, было ненастоящим. Ну, таким, как во сне. Мне часто чудилось, что я сплю. Тогда я больно щипал себя за руку или за ногу, и потом на этом месте расплывался синяк. Синяк был подлинный, и все вроде было реальным. Нет. Не все. Кое-что было нереальным.
Я делал выводы: нереальной была сама эта война.
И я ужасно, до боли хотел проснуться.
Я орал во сне: эй! Макар! что дрыхнешь! позор тебе! проснись! ну, быстро проснись! – и просыпался оттого, что меня сильно трясли за плечо. От боли в ране просыпался. Задыхался и кашлял кровью. Я мог ходить и мог уже стрелять, но рана болела, и Роза привязывала к ней неизвестные мне сухие травы – о лекарствах не шло и речи, когда умирали и выживали наудачу. Травы помогали. Лицо Розы наклонялось над моим.
– Эй, слышишь, что так орешь! Других перебудишь. Проснись!
– Я проснулся, – говорил я, язык заплетался, – ты же видишь, проснулся, про...
– Нет, – рот Розы зверино скалился во мраке, – нет, ты не проснулся. Тебе кажется, что ты проснулся. А ты спишь. Тебе снится ужасный сон! Ну давай, давай, разлепляй глаза!
И она опять вцеплялась мне в плечи и трясла меня, а потом еще для верности вскакивала и пинала меня босой ногой в бок.
Я вскидывал руки и смеялся.
– Хочешь, опять стану Смехом?
Девчонка мотала головой.
– Ну тебя! Ты будешь страшный! Не Смех, а Ужас! Ты человек. Хватит спать!
И тогда я делал над собой последнее, ну совсем страшное, ужасное усилие, и растаращивал глаза, и выкатывал их из орбит, и глаза мои из-под черепа вылезали и ползли по щекам, и откатывались от меня вбок и вдаль, и катились сами по себе, и я уже не видел их, моих глаз, зато они видели все: и снизу, с грязного пола казармы, что командиры устроили в каменном старом сарае, и сверху, из-под потолка, и с неба, где медленно вращалась чертова звездная люстра, я все ждал, когда она упадет и разобьется, полетят во все стороны света хрустальные иглы и комья, свет расплещется вширь по тьме, и тьмы не станет, костер света все зажжет, и все в нем сгорят, и всё сгорит – и льды, и синий жестокий океан, и пингвины, и орудья врага, и сигнальные сиротские огни в горах, и надежда, и проклятая вера, мы ведь все еще верили во что-то тайное, в то, что нам всем еще можно верить, – и глаза катились все дальше, закатывались из пространства во время, шныряли между скал, как между мертвых ребер, и земля поднималась из могилы скелетом, и пыталась плясать, опять плясать и смеяться, под звездной гигантской люстрой, как на старинном вокзале с железными поездами, напялив маску Смеха, и руки поднимала под погибельным звездным колесом, земля уже не боялась никакой смерти, и смерти мы все тоже ни черта не боялись, мы ее счастливо пережили, и мы все, вот ужас, уже были, наверное, зомби, а может, наоборот, вечно живые, святые, мы все воскресли, и солдаты, и мирные жители, и командиры, и бедные мохнатые ламы, и трусливые овцы, и старики, и дети, все-все, нас слишком много толклось тут мертвой огненной мошкарой над ярко горящим костром, и бесполезно, горько горел огонь, и плакали мы, танцевали, друг у друга кость жизни выхватывали, обгладывали, как звери, бросали в костер костяными дровами: гори! до зари! – и девочка рядом со мной плясала, за руки меня хватала, шептала: все начнем сначала, сначала, – и я шептал ей: ты дура, ведь кончается все, океан и огонь, и твоя ладонь, и война, и время без дна, а она мне шептала в ответ, и скалила зубы, смеялась опять: а ты дурак, тебе ничего не понять, а я, жизнь твоя, одна у тебя, одна.
И бормотал я девчонке, крепко в пляске, как в сказке, сжимая руки ее у костра: это что же, стихи? стихи, да, скажи? И шептала она мне, сжимая мне руки во взрослой, будущей светлой ласке: да, стихи, это наши грехи, наши молитвы, они глухи и тихи, лучше ты обними меня, согрей, не дрожи.
Ночное небо, знаете, вертелось над нами, катилось на нас, падало и все никак упасть не могло.
И я обнял девчонку. В ночи, на войне, у костра. Небес расширялась дыра. И мне стало сразу так покойно, тепло.
И по лицу соленое, стыдное потекло.

*  *  *

Мы просто воевали. Если бы нас спросили: из-за чего война? – мы бы не ответили, никто. Есть вопросы, на которые нет ответов и никогда не будет. Из-за чего, или из-за кого, или там почему, зачем, неважно, и главное, неважно, кого с кем. У нас просто были командиры, они отдавали приказы, и мы шли в бой. И все. Так все просто.
А если даже и сложно, для нас все равно все было просто.
Война, да ведь это же месть. Месть, натурально! Ты у меня нечто стащил – неважно, что: кусок золота или коробок спичек – так я тебе отомщу. Я тебе – морду набью! 
И вот люди бьют морду друг другу, и страны тоже бьют. Теперь на земле стран нет, есть суша Лемурия и суша Гондвана. И Гондвана и Лемурия друг другу морды бьют. Видать, одна перед другой в чем виновата. В чем? Не нашего ума дело. Солдат не рассуждает. Раньше ходили в бой за родину. У нас теперь родины нет, есть Лемурия-Квадрат-такой-то, Гондвана-Квадрат-сякой-то.
Плохо это? Не знаю. Хорошо? Опять не знаю. Я ничего не знаю, не рассуждаю, иду в бой по приказу.
Правда, иногда всплывают, в наших байках у костра, призрачные слова, они обозначают тайну, но не называют ее. Нет имени нашего правителя. Нам нельзя его слышать и повторять. Он где-то тут, в Гондване, сидит; может, спрятался в горах. Может, торчит в батискафе на глубине, в океане. Синяя толща ужаса укрывает его. А мы тут. Бегаем, клопы. Крысы в военной форме. Нет нам спасенья. Все равно все умрем. Мы привыкли к этой мысли. И к этому чувству. Я – привык. Не страшно.
Мир устроен так или сяк, все равно. Иногда мне кажется, я иду по земле, и земля обо мне думает. Да если так прикинуть, мыслит все. Мыши, черви, змеи. И змея не хочет умирать. И хорошо чует смерть.
А мельчайшие козявки? Хуже того: вот коробок старинных спичек, ими же мы до сих пор пользуемся, может ли он думать? Ха, ха! Кому расскажи, освищут. А то командир в лазарет отправит, а это верная смерть, еще вернее, чем в бою, врачи сумасшедшим сразу черный укол, раз – и нет солдата. У нас уже такие случаи были. У черного Кельвина крыша накренилась, его увезли в лазарет на машине командира, мы думали, полечат, а ему черный укол, и кранты. Милосердия давно нет.
Поэтому Роза у меня – чудо. Я никогда не думал о чуде. А оно вдруг само пришло.
Засыпаю, глаза закрываю, она подползет, как зверек, под бок мне закатится. Я понимаю, ей отец нужен. Или старший брат. А я кто? Воспитатель? Вождь? Да, я веду ее. Глаза закрыты, тепло Розы рядом на меня льется, командиры молчат про завтра, может, еще продлится затишье, а под веками у меня скачут-прыгают маленькие пятнышки. И я думаю: вот, я мозгом своим вижу свои клетки. Ну, мельчайшие частицы, из которых состою. Не глазами вижу, чем-то другим. И вдруг – удар: нет, это я вижу иной мир! Подземный, может. Там копошатся насекомые, жуки, личинки. И они тоже мыслят. Они – мыслят – мной.
Вернее, они мыслят своими словами и говорят друг с дружкой на своем языке, а за долгие века этот язык стал человечьим, и мы все на нем теперь говорим. И думаем.
Вот почему земля меня понимает, думаю я, засыпая.
Месть, да, месть. Владыка Гондваны поссорился с владыкой Лемурии. И один другому сказал: ты мне насолил, и я тебя убью! И Лемурия будет моя! Ну хорошо, захватит он Лемурию. Ляжет на всю Лемурию его тень. И что? Станет владыкой всей земли. И что? И что, что?
Что дальше?
Какого беса ему вся земля?
С кем теперь-то воевать будет?
А букашки эти, жучки-паучки, а эти малюсенькие частицы, из которых я, дурак, состою, они что, друг с другом тоже ссорятся, мстят друг другу, воюют? Ого-го! Еще как! Там тоже войны будь здоров. Вот человек болеет. Ясно как день, что в нем, внутри, в это время кто-то подрался. И дерется с врагом насмерть. Малые фитюльки, огромные зверюги, оголтелые народы – все дерутся. Мстят! Завидуют, идиоты, друг дружке, что ли!
Я подозреваю так, что и планеты воюют. Мы только не видим. Нам в детстве мать рассказывала сказку о существах с других планет, или там со звезд, ну, что они к нам прилетали и с нами воевали. И нас вирусом войны заразили. Я так думаю, это просто страшная сказка. На самом деле все проще. Война – она в крови течет.
Война течет у нас в крови, и ненависть течет, и месть.
И нет против этого никаких уколов. Ни черных, ни белых.

*  *  *

И знаете, дайте-ка я закурю, посмолю немного, что самое странное, страшное? Я все время вспоминаю Люстру.
Думаете, люстру, просто люстру, гору из кучи ламп и стекляшек? Так вот нет же. Именно Люстру. Потому что, знаете, она была живая, и когда-то в своем городе, в метельные непроглядные, черно-белые вечера я шастал на вокзал, чтобы под ней, под Люстрой, немного постоять.
Пес его знает, зачем. Стоял под ней, голову закидывал, она бросала в меня снопы медного света, такие длинные световые медные иглы, и я ежился, и она была как еж, царский гигантский еж, царица света, а может, колесо, гремящее золотом и болью, временем, золотыми застылыми слезами. Красиво говорю? Ну так я же от Розы научился. Она время от времени говорила стихами, и я за ней повторял.
Люстра, царица. Я приходил на железнодорожный вокзал, стоял, задрав голову, и глядел, и слушал. Я слышал, как она звенит. Всеми, знаете, такими плоскими, длинными золотыми пластинами. Они золотой щеткой свисали с нее, сквозняк их колыхал, и они звенели тонко и прощально. Люстра знала, что я уеду на войну. Вообще она знала все. Что грянет Второе Великое Сражение. Что людская ненависть вырастет с огромного волка, будет бегать по миру и загрызет мир. Она понимала меня, Люстра, а я ее не понимал. Хотя мы с ней говорили на одном звенящем языке.
Роза научила меня говорить на разных языках. С комарами – по-комариному. С крабами – по-крабьему. С водой – по-водяному. С песком – по-песчаному. С огнем, ох, да, опасный разговор, – по-огненному. Со звездами – по-звездному. С оружием – по-смертельному. С одеждой – по-тряпичному. И только с людьми не научила балакать; люди все, каждый, говорили на своем языке, а думали, что все говорят на одном.
Люстра, она была моим тайным безумием. Я был вроде нормальный парень, и с виду сильный, крепкий, кулаком мог задиру с ног сшибить, и надолго. Но вот поди ж ты, втрескался в Люстру, уж лучше бы в бабу. Ах, дым. Как вьется! Вот не в первый бой уже иду. К войне привык. 
А перед боем, завтра он будет опять, и в мозгах у меня вздрагивает и катится живое золотое колесо. И тихо звенит.
Тишина, проклятье, какая тишина. Так всегда перед боем. Солдаты спят. Они изголодались, измучились. Кое-кто уже умер с голоду. Роза спит. Я слышу ее тепло. Над бетонной крышей военного барака, над уродливым убежищем от неминуемой смерти спит небо. Оно живое, и круглое, как та моя Люстра, оно катится, переливается, горит и вздрагивает, и медленно крутится, показывая безлюдью все горящие, звенящие бока, – то застынет золотым льдом, то оживет и засверкает, задрожит, как испуганное, всеми звездами. Всеми серебряными ведрами. Всеми медными коромыслами, сетчатыми шуршащими крыльями, бронзовыми жесткими надкрыльями. Нет счастья? Вот же оно!
А где я? На вокзале? Почему же не плачут поезда? Почему 
нет мне прощенья? И нам всем почему прощенья нет, за то, что мы сделали? Кто нас проклянет за эту войну? 
А за все прошлые кто проклял? Прокляли и забыли. И друг друга убили, и некому вспоминать.

*  *  *

Однажды моя девчонка рассказала мне рассказ. Он был вроде сказка, а вроде бы и стихи. Она так говорила, что я ничего особенно не понял, но было красиво. И страшно. 
В ее рассказе речь шла о страшных и простых вещах.
Она сидела, скрючив ножки, на холодной и сухой земле, и ее заливало с зенита холодное солнце.
За словом в карман она никогда не лезла. Так прямо сразу и схватила быка за рога.
– Знаешь, Макар, далеко, высоко в горах живет один зверь. Ну, он вроде как человек. С виду человек. На самом деле зверь.
– Волк? – глупо спросил я.
Надо же было о чем-то спрашивать.
– Нет. Не волк. А может, волк. Кто его знает. Он живет один. В такой маленькой пещерке. У него там запасы еды. На всю жизнь. Он ест вообще мало. Худой, но очень сильный. Поджарый, и правда как волк. У него злое лицо, хотя он улыбается. Он любит стоять на ветру и слушать, как ветер шумит в ушах.
– И что? – опять глупо спросил я.
Роза вздохнула. Я видел, ей не хотелось говорить, но она говорила.
– Он ненавидит всех людей. И весь мир. Это он устроил нам нашу войну. Мы боремся с врагом, враг борется с нами, все это неправда. Мы все одно, и мы боремся сами с собой. А зверь сверху, с гор, глядит на нашу войну, как льется кровь и все умирают, и усмехается.
– Откуда ты это все знаешь? – опять нелепо спросил я, и мне стало стыдно.
Девчонка дернула плечами.
– Ниоткуда. От верблюда, – она вскочила с земли, раскинула руки и побежала к океану. Он, широкий и страшный, медленно и угрюмо накатывал черно-синие волны на желтые кости прибрежных камней.
*  *  *

Командир вперся к нам в выстывший за ночь зал, влетел, как мина, и завопил, взорвался: противник двигает к нам корабли, заходит с океана, я получил радиограмму, завтра встречаем шквальным огнем вражеский флот! Не дадим ни единому солдату вражеской армии высадиться на побережье! Я как услышал это, так у меня все внутри захолонуло. Корабли, это серьезно. Они обстреляют нас густым огнем. А потом, у них явно на борту старые самолеты, наверняка сохранилась палубная авиация, может, они как раз для обстрелов портовых городов и селений все эти сокровища и приберегали. Плохо наше дело, думаю, а как же моя девчурка? Сильно привязался я к ней, присох. Роза, говорю, слышишь, Роза, завтра снова бой! Не боишься? Она мне: а чего бояться? Железки загрохочут, огонь полетит, а мы будем тоже стрелять и прятаться! И глазенки озорно блестят. Она уже была такой настоящий ребенок войны. Раньше мирные дети ужасно боялись войны и смерти. Эти – ничего не боятся. А если боятся, так об этом не скажут.
Вечером, как стемнело, я разжег костер на берегу океана. В моем вещмешке оставались еще одни консервы. 
Я свято сохранил их еще с тех времен, когда толкался в моем городе в Лемурии. Вот странно, здесь у нас в роте была половина солдат из Лемурии, а воевали мы почему-то за Гондвану. Или, черт, против Гондваны? Почему? То-то и оно. Не было ответа. А мы не задавали вопросов. Я один все перепутал. А может, так кому-то вышнему надо было, чтобы меж людей все перепутать. Пусть, мол, их, волки, грызутся. Костер разгорелся, Роза сидела поодаль и ждала, пока пламя оживет, я подозвал ее пальцем, она подбежала и села у огня, крепко обхватив руками колени. Она всегда сидела так у огня. Я любовался ею.
Я вертел банку, катал в ладонях. Роза без слов показала на банку: открой! Отсветы огня плясали на ее смуглом личике. Я достал мой прекрасный стреляющий нож и быстро открыл банку. Я не знал, с чем она. Мясной запах, с перцем и лавровым листом, ударил в голодные ноздри. 
С тушенкой. Мы с Розой ели тушенку с ножа. Я протягивал ей банку и нож, она подцепляла ножом мясо и с наслаждением жевала. Потом я это же проделывал. Хлеба у нас не было: пайковые галеты мы благополучно съели утром. Потом весь день постились. Еды в армии становилось все меньше. Командиры визгливо предупреждали: солдаты! готовьтесь! Если наши корабли со жратвой не придут – с голоду помрете, а не от бомб противника! А кто-то возьми и выкрикни: не помрем! Друг друга жрать будем! Командир осекся, а все кругом захохотали. А Роза моя не смеялась. Сидела, голову опустив, в дальнем углу пыльного, в стеклянных осколках, зала барака, ставшего казармой.
Роза втягивала ноздрями запах тушенки. Мясо, выдохнула, как вкусно. А меня вдруг покоробило. Я представил, какие из человечины можно смастерить консервы. От говядины не отличишь. Или там от свинины. Мы быстро съели тушенку. Я даже, как зверь, вылизал пустую банку. Я бы еще три таких банки съел, пять, десять. Вспомнил, как в Лемурии угощал старуху Хельгу, ту, с почты, консервами, помидорами и салом. Девчонка глядела на меня сначала смешливо, а потом испуганно, как на зверя. Глазами той Хельги, почти позабытой. Я бросил банку в скалы. Она ударилась о камни и зазвенела. Роза засмеялась вместе со звоном жести о скалу. Но смех этот был печальный.
Она протянула руку, взяла у меня из руки нож и облизала нож. Вернула мне.
– Все, – сказала тихо, – конец. Хочешь, тебе про себя расскажу?
Я не мог говорить, кивнул. У меня сдавило горло.
– Я родилась здесь, на побережье. У меня были родители. Я слышала ночью, как они любят друг друга. Иногда они ссорились. У мамы не было платьев, только камуфляж. Отец однажды сам сшил, на руках, матери камуфляжную юбку, из армейских штанов. Мама смеялась и била его по рукам. Говорила: брюки удобнее, а под юбку мужики лезут, тебе же неприятно. Я знаю, что мой отец родом из Лемурии. Вот как ты. Он пел мне колыбельные песни на каком-то другом языке. На котором на побережье не говорят. А вот ты говоришь на нем. И твои друзья тоже. Я никогда не видела карту, на которой есть суша и море. Отец только упоминал про такую карту. Кажется, она у него была. Он сжег ее на костре. Жег и плакал. Так он мне сказал. Сказал: я сжег на костре свою родину. Ее больше нет. Он шептал мне: Роза, я скучаю по своей матери, она у меня такая хорошая, бабка твоя, жаль, ты ее никогда не увидишь. И вынимал из кармана гимнастерки мятую бумажку, там просвечивало лицо какой-то старой женщины. Отец совал этот бумажный квадрат мне под нос, чтобы я посмотрела. Но различить там, знаешь, ничего уже нельзя было. Женщина вся вытерлась. Бабка моя.
Она прерывисто вздохнула. Я взял длинную ветку и поворошил хворост в костре.
Мне будто кто рот заткнул мокрой тряпкой.
– А отец говорил: если бы ты знал, как она читает стихи! И поет песни! Она, говорит, поэт. Поэт это тот, кто поет? Да?
Я опять кивнул.
Она взяла у меня из рук ветку, сама ворошила головешки.
– Отец говорил: как плохо, я не знаю, жива ли она и где она сейчас. А потом прилетел снаряд и убил мою мать. А потом пришли солдаты, много солдат, и поставили старинную пушку на берегу океана. И стали стрелять по кораблям, корабли подплывали. И с кораблей в солдат стреляли. А всех солдат, кто из пушки стрелял, перебили, и все лежали под пушкой, много мертвецов. И я как с ума сошла, взбежала на пушку и давай на ней прыгать! Меня с кораблей было хорошо видно! Стреляй не хочу! Но вдруг перестали стрелять. И я танцую на пушке в полной тишине. А все эти враги на меня смотрят, я их глаза чувствую! А мне весело! Но это, знаешь, такое веселье, плохое. Странное! Никакое. Тебе весело, а вроде как и не весело, а наоборот, плохо и страшно. А потом...
Я ждал. Костер догорал. Пламя становилось красным, и лицо Розы тоже становилось красным.
– Потом начали стрелять. Все враз! И я свалилась с пушки, упала прямо на мертвецов. А дальше не помню. Помню дом, и я лежу, и в голове гудит. Потом, когда бой закончился, среди мертвых я искала отца. Не нашла. 
Пропал и пропал. Может, живой где. И не знает, что я тоже живая.
Я положил руку ей на плечо.
– Я буду твоим отцом, – сказал я, еле выдавил.
Так плакать хотел.
Но держался.
Она тихо засмеялась, почти без звука. Смеялась, будто шептала.
– Да ты и так уже мне отцом стал, – сказала, – или, может, старшим братом. У меня никогда не было брата. 
А это, оказывается, так здорово.
Я крепко прижал ее к себе.
– Не боишься?
– Чего?
– Завтрашнего боя?
Я опять ее об этом страхе спрашивал, не нужно было. Но это я сам боялся. За нее.
– А что бояться? Бой как бой. Опять будут с океана стрелять. Это все уже было.
Я понимал, она хотела сказать: это все уже у меня в жизни было, и я уже к этому привыкла.
Я прижимал ее к себе все крепче. Все дороже становилась мне эта приблудная девчонка. И она притиснула головенку к моему плечу. И вот тут я заплакал, позорно, стыдно, слезы сами лились, без удержу, не было никакой возможности затолкать их обратно в глаза.
Она подняла ко мне лицо, и на ее лицо закапали мои слезы.
Она не удивилась, не рассмеялась.
По ее лицу мои слезы текли.
Это было так классно. И так ужасно.
– Ты плачешь мной, – сказала она, – а я плачу тобой. Мы плачем друг другом.
Мы обнялись крепко, как перед разлукой.
И то правда, завтра утром нас там, за скалами, на кромке мелкой гальки, могла запросто ждать разлука навек.
Такая разлука называлась просто – смерть, тут долго думать не надо, убьют, и все.
Поминай как звали.
*  *  *

Мы еще долго сидели у костра, под холодными звездами. Не помню, о чем говорили. Кажется, я говорил ей взрослые вещи. О том, что сейчас настало время подлогов и вранья, и может, нам все врут, что идет война Лемурии с Гондваной: может, по правде мы сами лупим друг по другу, и наша армия убивает сама себя. Нас всех запутали, а вранье на вранье сидит и враньем погоняет.
Я говорил о том, что время – спичечный коробок, ты пережжешь все спички, и коробок пустой, а с виду он вроде полный, если его не открывать, так вот, шептал я ей, время не надо открывать, иначе пустота ударит тебе в лицо, и ты поймешь, что погиб: огня, чтобы согреться, уж не зажжешь. Я, кажется, болтал о том, что наш правитель – тайный волк, и другой, вражеский владыка – тоже тайный волк, засекреченный, человеком прикидывается, что они оба прячутся далеко в горах, один в одном дворце, другой в другом, людям до них не досягнуть, руки мы все обломаем, пока до них дотянемся, а они затаились и ждут, чтобы прыгнуть. А когда они прыгнут, тихо спрашивала Роза, скоро? Нет, мотал я головой, они дождутся, пока мы все друг друга перебьем. И некем будет управлять. А солдаты тоже волки, спрашивала Роза. Да, кивал я, еще какие волки. Только на самом деле они люди. Любой солдат прежде всего человек, затем уж волк. Давай спать.
Мы пробрались в казарму, перешагивали через спящих солдат, добрели до своего угла, где девчонка все время спала у меня под мышкой, согревалась. Я расстелил кошму. Ложись, шепнул. Завернул ее в кошму, чтобы ей было теплее, она стала похожа на шерстяную колбасу, я лег рядом и притиснул ее к себе крепко, крепко. Она уснула сразу, приоткрыла рот, слегка похрапывала. Во сне улыбалась. Может, ей снились живые отец и мать. Я согревал ее через кошму своим смертным, никчемным телом. Лежал рядом с ней на каменном пыльном полу, усыпанном осколками звезд. Это Люстра разбилась. Лежал и во сне стерег девчонку, крепко обнимал. Лежал и плакал.
*  *  *

Знаете, что мне время от времени стало приходить в голову? Мысль такая: да все неправда, подлог. Все происходящее – обман. Подделка.
И владык нашей Земли, маленькой, круглой небесной юлы, сейчас не два, а один. Да, один! Это всеобщий обман, что борются двое. Две фальшивые армии. Два фальшивых генерала. Да и сама эта война – фальшивка. Театр; только пули и мины настоящие, и декорации настоящие – камни, скалы, горы, море, соль, ветер. Театр! Жестокий, кровавый. А режиссер один. За кулисами. И беззвучно хохочет. Согнулся от смеха. Прячет лицо в ладони. Спина трясется, вроде бы плачет. А на деле смеется. Над собой? Над спектаклем?
Над всеми нами?
Наша война – подделка. Не думай так, твердил я себе и зубами скрипел, жестоко крошил цинготные зубы в осколки, ты дурак, вернее, ты слишком умный и, если будешь так думать, быстро сойдешь с ума. А любовь разве подделка, спрашивал я себя и ужасался, разве я не люблю эту, вот эту девчонку, Розу, ни отца ни матери, военную сироту, с непонятным, ночами, складным певучим лепетом, это стихи, шепчет она, а что такое стихи, спрашиваю я тоже шепотом, а она говорит: это Бог, а я – не верю? Разве нельзя верить в любовь? Разве нельзя верить в то, что кончится война? 
И одумаются люди, и построят себе новый дом, полный смеха детей и любви? Как же я глупо мечтал! Как горько я мечтаю. Я сам – подделка. Мысли мои – притворство. Улыбка моя – ложь. Я запросто могу ее снова, кровью, нарисовать на пыльном, холодном лице. Битва моя – видение. Зеркало и сон. Я вспоминаю громадную Люстру над головой на старом вокзале. Подделка звездного неба. Фальшивка времени. Маска Вселенной. Война моя – обман, командиры – оловянные солдатики. А мы, кто мы все такие? Зачем нас так много, кормить чужой обман? Чужую подлую игру?
Это обман, что мы друг с другом боремся! Нам только кажется, что друг с другом! Лупим друг друга, снарядами молотим, артиллерией, штыками колем, огнем косим и косим, да, друг друга, живые люди, чтобы обманная жизнь стала подлинной смертью. А бой – обман! Страшный сон! Полуденный кошмар! Вся эта война – чудовищное, величиною с целый мир, развлечение одного-единственного человека; он спрятался там, высоко в горах, от чужих глаз, он сам себе господин, он ест и пьет в свое удовольствие, сделал запасы на всю оставшуюся жизнь, и через дальнюю связь, через драконьи дальнобойные окуляры следит, как мы тут, средь пыльных, в трещинах, белых камней, под океаном страшного, густого синего неба, понарошку убиваем друг друга.
На самом деле – нет, не друг друга.
Мы все, каждый, убиваем – себя.
И это самый главный обман нашей маленькой жизни.

*  *  *

А может быть, это никакие не владыки дерутся? Никакие не враги?
Может быть, и правда чертову войну нашу развязал один, имя-его-не-называй-никогда? Сам с собой?
Нас всех друг на друга натравил, дрянь, и потешается.
Празднует одинокий праздник смерти.
И никто никогда эту сволочь, владыку этого тайного, в глаза не видел.
Прячется в горах. Сидит в пещере. А может, в батискафе на дне океана.
Сидит, сгорбленный сучонок, и смеется. Хохочет.
Над нами.
Да.
Над всеми нами.

*  *  *

И тут, знаете, тут со мной случилась одна вещь.
Одна. Вещь.
Не было такого со мной и больше не будет.
Как бы про эту вещь рассказать поточнее? После последнего боя у меня немного мутится в голове, это правда. Но так-то я все помню. Ну, почти все. И все же чего-то не помню. Значит, так устроена наша память. Она бережет лишь то, что потом прорастет. Как зерно. А мертвое она хоронит. Зачем плодить мертвечину.
Сначала я увидел его. Ну, его. Владыку. Ха! Да нет, не человек никакой он оказался. Просто – зверь. Так я и предполагал. Да никакой не владыка мира, это я так с вами шучу. Что, уж пошутить нельзя? Я постирал золой в соленом прибое исподнее и сушил его под холодным солн-
цем, на ярких белых холодных камнях. Сидел на камне голяком. Смотрел на черные волны. Поднимался ветер с океана. За мной послышался шорох, и я весь будто оледенел, я не хотел поворачиваться, вдруг стал двигаться очень медленно. Я чуял: мне в спину глядели глаза. И я, знаете, я нюхом ощутил, понял: за моей спиной зверь. Какой? 
Я не знал. Камни осыпались и падали вниз с обрыва с тихим мертвым шорохом под его ногами. Лапами? Когтями? Копытами? Брось, говорил я себе сухими, наждачными на соленом ветру губами, это просто лама, мохнатая глупая лама сюда забрела и боится обрыва, и сейчас поскачет прочь, может, тут, в горах, приткнулась, осталась еще жить под солнцем чья-то нищая хижина. Ну же! Оборачивайся! Только медленно!
Так бесслышно, внутри себя, орал я себе.
И да, да, медленно, очень осторожно я обернулся на каменный шорох.
Передо мной стояло чудовище. Не дай бог вам такого зверя увидеть. Я тогда подумал: все, смерть моя пришла. Волк, да, огромный дикий пес, широкий череп, глаза – два красных угля. Шерсть длинная, лохмы с брюха до земли висят, грива могучая, топорщится, а уши маленькие, как пельмешки, может, прижал их, страшась, ведь он меня наверняка тоже боялся. Нет! Не боялся. Смотрел злобно и надменно. Я тихо привстал, выпрямился. Теперь мы оба глядели друг другу в глаза. Кто кого переглядит. Я понимал краем сердца: если отведу глаза – мне хана. Только глаза мои останавливали его. Что-то ведь такое есть в человеческих ли, в звериных глазах, что без жалости убивает – или так уж пылко любит, что мертвец оживет. Глаза в глаза! Так стояли. Ветер шевелил его длинную шерсть. Трепал мои волосы. Плетями сек мне голые телеса. Пилотку я тоже выстирал. А каска, проклятье, валялась в бараке.
Стоим, глядим. Сражаемся глазами! И вдруг он подался ко мне, вытянул узкую, длинную морду вперед и показал зубы. Вывалился язык. С языка капала слюна. Он был весь очень красив и страшен, и на морду тоже. Шерсть на щеках торчала, и от этого широкая его морда походила на расписную древнюю маску. Я такие когда-то видал в музее.
А я, сам не знаю почему, испугался, может, или, наоборот, захотел его пугнуть, поднял и вытянул вперед руки. 
И тоже вытянул шею и оскалился по-зверьи.
Стоим друг против друга, два зверя. Человек это зверь. В иные минуты он Бог. Иногда человек. В любви точно человек! И часто, не счесть как часто – зверь. Только он сам не знает, что зверь. Думает: я человек. А зверь, вот чудеса, ничего ведь не думает. Просто – живет. Или думает? О чем он думает?
Когда я, давным-давно, зеленым юнцом, работал вышибалой в одном ресторане, и стояли мы курили, с одним там охранником, у него пистолет на боку в кобуре спал вечным сном, а смолил он всегда одни и те же сигареты, «Мальборо» назывались, и я что-то такое ему сказал, не помню про что, но начал так: я так думаю... – а он – хлоп! – ударил меня по руке рукой с горящей сигаретой, пепел осыпался и мне руку обжег, и насмешливо так бросает мне: ты так думаешь или ты так живешь? И я заткнулся. И стоял как дурак, и пытался это обдумать. Покраснел как помидор. 
И не знал, что ответить.
Под холодным солнцем длинная каряя шерсть просвечивала красными, золотыми нитями. Я не отводил глаза. Он тоже.
И тут, вот точно не пойму, почему, я разлепил высохшие на морском ветру губы и сказал волку слова. Наши, людские слова. Я же не мог прорычать. И броситься на него тоже не мог. Я ничего не мог. Оружие мое лежало на камнях, рядом с мокрым моим бельем. Я мог только раскрыть губы и сказать ему слова. Два, три слова. Они звучали как стихи Розы. Знаете, я эти стихи забыл. Вот тут я все забыл. Ну так ведь как страшно мне было. Страшно, но я стоял и глядел на него. И говорил ему слова. Единственные. Таких больше в жизни никому не скажешь. Ни человеку, ни зверю.
Забыл, какие. Простите.
И, знаете, он понял. Или это я его понял? Мы оба поняли друг друга. Я понял: он сейчас уйдет. И он сначала поджал под себя переднюю лапу, так постоял, как охотничья собака в стойке, а потом сделал шаг в сторону, еще шаг, повернулся и тихо, неслышно заскользил меж камней. Пошел прочь.
Я смотрел ему вслед. Около огромного валуна, на краю зренья, мне почудилось: из-за костяных белых камней вышла девочка. Она погрузила руки в мохнатую шерсть на холке волка. Он остановился, как послушная собака. Так они стояли. Девочка и волк. Кажется, она была одета в тамошние полосатые вязаные чулки. И в мягкие неуклюжие мокасины. Может, это была Роза. А может, она мне только казалась. Я не знаю. Честно, не знаю.

Олег РЯБОВ

УЗЕЛКИ 

Белеет парус

Очень приятно рано утром при хорошей погоде гулять по Откосу. Конечно, для этого надо жить на Откосе или, по крайней мере, рядом. А я вот не очень рядом живу. И всё же иногда с утра добираюсь до этой замечательной площадки и любуюсь заволжскими далями.
Вот стою я как-то раз у ограды чугунной, любуюсь и не сразу заметил, что рядом остановилась симпатичная девочка с беленькой собачкой, выгуливает, верно. Девочка –  ну так, лет двадцати пяти или тридцати, но для меня, а я уже внучку замуж выдал, всё равно девочка.
Она вся в белом –  футболка белая, джинсики, скорее штанишки тоненькие, тоже белые, и тапочки, полукеды такие, тоже белые с желтой подошвой узенькой. И собачка белая –  болонка, наверное. Сама она вся такая аккуратненькая, волосы сзади хвостиком, попка круглая и лицо доверчивое и приятное даже без всякого макияжа. Я такие называю –  утреннее лицо.
Воздух стоит, не шелохнется. Даль прозрачна. По Волге вниз плавно скользит парус, это –  швертбот, я разбираюсь в этих делах.
Решил пококетничать. Не разворачиваясь к девочке, начинаю декламировать:

Белеет парус одинокой
В тумане моря голубом!..
Что ищет он в стране далекой?
Что кинул он в краю родном?..
– Клёвые стихи, –  вдруг обращаясь ко мне, говорит симпатичная незнакомка.
– Михаил Юрьевич, –  говорю я ей, чтобы продолжить.
– Да, ладно вам! Что уж сразу по имени-отчеству, давайте проще: вас –  Миша, меня –  Юля.
До вас дошло? До меня сразу дошло, что она никогда этих стихов не читала и не слышала, и даже не знает об их существовании, и кто такой Михаил Юрьевич, она тоже не знает. И мне так стыдно стало! Будто я, как пьяный или сумасшедший, разговаривал с пластмассовой куклой или со статуей. Слава богу, никто не видел!

Коллективные письма

Самое интересное, что все эти коллективно подписанные письма двигаются в обоих направлениях.
Сам был участником этого течения подписантства в 60-е, когда на некоторое время сблизился с участниками группы «Движение», возглавляемой Львом Нусбергом. На регулярных, чуть не ежедневных встречах-вечеринках присутствовали многие прославившиеся потом личности: Силис, Недбайло, Инфанте, Холин, Сапгир и прочие. На этих встречах обсуждались как творческие художественные проблемы, так и политические –  без этого было невозможно в те годы!
И вот как-то раз весной 1968-го (помню точно, началась «Пражская весна») Лев Нусберг вдруг ни с того ни с сего дает мне небольшой текст, написанный в виде письма, и предлагает подписать его со словами:
– Галансков в лагере объявил голодовку. Сейчас по Би-би-си сообщили. Надо письмо написать в защиту.
Слава богу, я знал, кто такие Добровольский, Галансков и Лашкова, а жить мне предстояло в ближайшие дни чуть ли не в квартире Саши Гинзбурга, к тому времени уже арестованного, но до этого не дошло, да и к делу это не относится. На листе уже стояло подписей двадцать или тридцать. Письмо я подписал и спрашиваю:
– А кому письмо-то направим?
– Его по Би-би-си зачитают.
Тут я тихонько вспотел.
– И наши фамилии будут перечислять?
– Да кому нужны ваши фамилии. Если бы тут были фамилии Симонова и Михалкова, то другое дело. Хотя кто знает –  кто-нибудь из этих подписантов когда-нибудь и заменит их.
А вот о другом случае «подписантства», а скорее «неподписантства», рассказал мне мой друг Толя Смелянский. Пришли как-то раз к Олегу Табакову, а Толя в то время был его помощником, другом и советником, два майора с голубыми глазами и просят:
– Олег Павлович, подпишите, пожалуйста, вот это письмо –  нам очень нужно авторитетное имя.
– Ребята, –  ответил им Табаков, прочитав письмо и откинувшись по-барски, как он умеет, в кресле, –  я, конечно, подпишу ваше письмо, но что же вы делаете? Ведь я вам еще могу пригодиться, а вы сегодня решили всё испортить!
Светлоглазые майоры переглянулись молча и, забрав письмо, удалились.

Про тёщу

1. Жена профессора Григория Фёдоровича Тихоновна  сшила красивое синее пальто из ратина и пришла по-соседски похвалиться обновой к моей тёще.
– Да, очень хорошее пальто! Наверное, до самой смерти носить будешь!
Так ведь и угадала.
2. Тесть с тёщей прогуливаются по скверу и встречают знакомую, которая прогуливает в коляске полуторагодовалого внучонка.
– Очень красивый мальчик, и румяный –  что значит свежий воздух! –  говорит мой тесть.
– Да ладно, свежий воздух, –  недовольно, как всегда, перебивает его тёща, –  мандаринами накормили, вот и весь румянец! Аллергия это!
3. У моей тёщи было три дочери, в том числе и моя жена. Так она, бывало, приговаривала:
– И что же вы все у меня такие некрасивые –  все в отца!
О слюне

Вот уже много-много лет, да всю жизнь ловлю рыбу. Люблю ловить классическим способом: поплавок, крючок, червяк, и сидишь на берегу. Торопиться некуда –  
чего только не надумаешь: и о рыбе, и о политике, и об искусстве, и о погоде. Но вот только сегодня догадался, зачем мы, рыбаки, плюём на червяка перед забросом удочки. Знаете эту привычку – поплевать на червяка? Так вот –  догадался! В слюне содержатся ферменты, и рыба очень чётко реагирует на эти ферменты. Когда хочется кушать –  слюноотделение сильнее, и у рыбы запах этих веществ тоже вызывает аппетит. Слюна голодного человека вернее любых прикормок. Рекомендую –  ловить рыбу на червя с предварительным поплёвыванием на него перед завтраком, то есть 
натощак!

Хлопунцы

Взять ту же охоту –  вечерком у костра или в избе за столом начинают мужики травить про всякие случаи охотничьи: и не врут вроде, а всегда всё интересно и удивительно!
Вот мой старший товарищ по перу и патрону Женя Миллер, бывало, как завернёт, так и подумаешь, что врёт! Ан нет – выкрутится. Говорит:
– Я всё уже стрелял, что только можно придумать!
– Что –  и льва стрелял? –  спрашиваю я.
– Стрелял я льва! –  говорит Женя.
– Что ж это –  в Кению, что ли, ездил на охоту? –  подзуживаю я.
– Да, нет, –  говорит, –  Помнишь, когда-то в 60-е у нас в Пушкинском садике каждое лето располагался зооцирк?
– Помню, –  говорю.
– Так вот –  я был тогда председателем областного охотничьего общества, и раздается у нас в конторе звонок. Звонит директор зооцирка, говорит, что заболел у 

них лев. Ветеринары приезжали, но усыпить его не смогли –  в клетку со шприцем усыпляющим зайти боятся, а ружья такого специального, чтобы ампулой с усыпляющим препаратом выстрелить, у них нет. Надо прийти и застрелить больного льва: официальная заявка будет сделана, и акт о приемке выполненных работ будет составлен и подписан. Вот так я и застрелил льва, пусть больного, но очень большого. У меня дома даже фотография этого льва есть. Не убитого, конечно, а нормального, живого.
И у всех мужиков эти истории охотничьи всегда интересные такие, что завидно. А у меня за всю жизнь и было-то всего два смешных случая, и за оба стыдно.
Один раз помню: гончар наш Добыч, слышу, гонит зайца, промелькнул с голосом в ёлках, а через минуту и затих. Потерял,  думаю. А сам стою около поваленной старой берёзы, гнилой, без сучьев уже, и вижу, как вдоль берёзы маленькими шажочками ко мне прыг-прыг тот заяц, которого гнал наш гончар. Я ствол-то вскинул, а заяц уже у моих ног – и сел. Думаю –  пну-ка я его, а вдогонку-то и стрельну. Пнул –  и ногу вывихнул, ударив ею о ствол. А заяц убежал! Так и прохромал семь километров до деревни, опираясь о сук какой-то да на товарища.
А за второй случай ещё стыднее. Вот кто-нибудь, кроме Мюнхгаузена, убивал одним выстрелом трёх уток? 
А я убивал! Август, вижу сквозь кусты ивняка, как на озерцо заросшее садится выводок молодых уток. Осторожно пробираюсь, высматриваю и вижу, как в осоке мелькает утиная головка. Так сквозь траву и стрелял! Сапоги болотные натянул повыше, залез в воду и обалдел: в траве лежали три хлопунца – утята, ещё не вставшие на крыло. Стыдно стало, не хотел даже забирать трофей такой позорный, но взял. Думаю: утка и утка, ну чего же особенного. Так нет: как назло, Вовка Соколов увидел меня с этой добычей и вот стыдить меня.
Нет,  нечем мне похвастаться у вечернего охотничьего костерка.

Скоба

Культурных точек, где можно было бы культурно отдохнуть, у нас в центре города в середине шестидесятых было очень мало. В Москве, Питере –  достаточно, а у нас мало. Могу припомнить консерваторию, Ленинскую библиотеку и театральное общежитие на Грузинской.  Потому, когда открылся пивной бар «Скоба» (это где сейчас «Безухов») с раками и официантами в белых курточках, либеральная часть общества (в смысле студенты) возликовала. Оформлял предприятие художник Юрий Мазанов, мой хороший друг –  
он паяльной лампой обжигал деревянные столы и стулья, а на стене повесил резное панно с патриотическим сюжетом, освещающим жизнь и деятельность великого князя Георгия. На открытие заведения Мазанов меня пригласил.
Но главное событие, связывающее меня и «Скобу», случилось спустя пару лет после открытия этой замечательной пивной. Поспорили мы как-то с Юркой Кореловым, что я выпью двенадцать кружек пива за час. Спорили мы на литр водки. Нашими секундантами были Юлик Богданов и ещё кто-то, не помню. В общем, пришли мы в «Скобу», заняли столик, заказали пиво, засекли время, официанта Борьку Вельдяя предупредили, чтобы он серьёзно отнёсся к нашему мероприятию.
Я пью пиво, и друзья мои пиво пьют. Только я выпил сразу пять кружек и жду –  когда почки заработают. А заработать они должны через двадцать минут. Пацаны пиво пьют, анекдоты травят, а я жду, когда почки заработают, а они не работают. Двадцать минут не работают, полчаса не работают…  заработали через сорок минут. Вот тут я поднапрягся: кружку выпью и –  в туалет! Кружку залпом выпью –  и в туалет! Туалет говённый в «Скобе» был –  почти в полном смысле этого слова, но Юлька Богданов каждый раз со мной в тесноту эту залезает: следит, чтобы я не блевал, а только мочился.
Только всё равно я не успел –  не по времени, а просто за пятьдесят минут выпил я десять кружек пива, а потом скучным мне всё это пиво показалось, и послал я нашего официанта Борьку Вельдяя за водкой. Спьянился я, не выдержал марафона, а потому и был признан проигравшей стороной.
Кстати, через неделю ровно Юрка Корелов спокойно выпил двенадцать кружек за час.
И ещё –  могу дать совет для желающих: минут за пятнадцать до «марафона» надо выпить пару кружек, и тогда почки начнут работать вовремя и как часы.

«Хеннесси»

1

Помнится, когда первого нашего губернатора забрали в Москву, а его место занял бывший наш мэр Петрович (в народе его звали только так), забеспокоился генеральный директор ВАО «Нижегородская ярмарка». Ярмарка была в те годы самым центровым местом в городе. Вызвал он к себе на совет двух своих замов, Юру и Серёжу, и спрашивает у них:
– Что у нас будет пить новый губернатор?
– Водку он пьёт, –  ответил первый зам Юра.
– Это он раньше водку пил –  пока мэром был. А теперь что он будет пить? –  повторил генеральный.
– Да как пил водку, так и будет пить водку, –  ответил первый зам Юра.
– Неправильно это! –  отрезал генеральный.
– «Хеннесси» он будет пить, коньяк такой, –  внезапно решил Серёжа, второй зам генерального.
– А вот это правильно! А что это за «Хеннесси»? 
В наше время в «Берёзках» только «Камю» да «Наполеон» были, а других-то мы и не пробовали!
– Я не пробовал тоже. Тоже только «Наполеон» пил. Просто вчера по телевизору фильм показывали «Список Шиндлера» –  так там главный герой, чтобы ублажить нацистских генералов, заказывал для них «Хеннесси».
– Юра, ты иди, работай, а ты, Серёжа, занимайся «Хеннесси». Кровь из носа –  добудь его.
В тот же день второй зам генерального выяснил, что «Хеннесси» в городе нет! А кроме того, он выяснил, что ещё 
кое-кто, и даже многие, разыскивают также коньяк «Хеннесси» для губернатора. Видимо, Марина, очаровательная и миниатюрная секретарша генерального, поведала своим товаркам по профессии о закрытом совещании руководства «Нижегородской ярмарки». А вот на другой день начальник станции Горький-Сортировочный по строжайшему секрету доложил Серёже, что «Хеннесси» есть.
Серёжа поймал генерального во дворе, когда тот садился в машину.
– А сколько брать? –  успел он задать единственный вопрос.
– Чего брать? –  не понял генеральный.
– «Хеннесси» сколько брать?
– Бери всё! Сколько есть –  всё бери.
Серёжа знал, что генеральный не любит повторных вопросов и не любит идиотов, которые не понимают с первого раза.
Серёжа взял всё.
Вагон «Хеннесси» –  это всё.
Говорят, что в подвалах Главного ярмарочного дома до сих пор лежат сотни коробок с этим прекрасным напитком.

2
 
Сам я высокотолерантный абстинент –  пусть простят меня ревнители родного языка, но этот порок я могу выразить только иностранными терминами. А потому не знаю я, каким образам, правдами или неправдами, но именно с той поры в нашем доме стал появляться благородный напиток «Хеннесси»: моя супруга с некоторых пор пила кофе только с ним. То ли кто-то у неё был на Ярмарке, то ли тоже «Список Шиндлера» посмотрела.
В советские годы, когда библиотекам и музеям выделялись кое-какие деньги для закупок раритетных экспонатов у населения и в комиссионных магазинах, я был экспертом по оценке в этих госучреждениях. И помня о таком факте, меня однажды пригласили в известный дом на Воробьёвке, чтобы произвести оценочную экспертизу большого количества антикварных изделий, изъятых на таможне. Работа была большая: писали списки и акты с капитаном каким-то, имя у него –  Иван Николаевич. 
(И вообще, вы не замечали, что там у них у всех имена какие-то надёжные: или Алексей Александрович, или Владимир Петрович –  ни одного Вильгельма Карловича или Альберта Анатольевича не встретишь!)
Три дня работали мы. Потом начальник, полковник, наверное, руку мне жал, благодарил:
– Не можем мы вам за работу заплатить: если по ведомости как премию проводить, ваши знакомые разведают –  бог знает что подумают. Решили мы вас вот так отблагодарить.
И протягивает мне большую подарочную коробку «Хеннесси».
– Товарищ полковник, –  говорю, –  я ведь не пью.
– А мы знаем, что вы не употребляете, но мы также знаем и то, что ваша жена употребляет только «Хеннесси». Так это – ей!
Поразился я тогда: значит, сохранились кадры там, работают люди, всё знают про нас.

Обожествление

Никто не обращал внимания на любопытный факт –  у русского народа героизация великих ученых достигает уровня обожествления, по крайней мере, часто их статус поднимается до уровня местночтимых святых. Я понимаю, когда у девочек-пэтэушниц в общежитии кнопками на стенку присобачены портреты Киркорова, Овечкина или артиста Джека Николсона –  это естественно!
А вот как вам такой факт –  когда в глухой деревне рядом с иконой святой Матроны Московской или с Николаем Угодником Мирликийским Чудотворцем, так же аккуратно кнопочками прикнопленные, как в общежитии, а то еще и в приличных рамках, под стеклом, висят портреты селекционера Мичурина, академика Павлова, конструктора Королёва или отца радио Попова?  Такое и радует, и в то же время повергает в многотрудные размышления.
Английская болезнь

Вчера краем уха слушал отрывки какого-то интервью по TV и понял, что существует какая-то «еврейская болезнь», о которой я ничего не знаю. Даже подумал, что вот до каких фантазий люди дошли! А потом подумал, что антисемитов до эфира допустили. Но потом всё же пошёл смотреть в интернете –  что такое «еврейская болезнь». Нашел! Ну и бог с ней, с этой болезнью.
Хотя вспомнил, что в детстве была у нас во дворе дворничиха тётя Паня. Так вот, когда надежды на лучших педиатров города Пальмова, Мурашко, Гуревича иссякали, мамаши к своим больным чадам приглашали тётю Паню. Тётя Паня приходила, издали посмотрев на больного, лежащего в постели ребёнка, садилась на кухне, закуривала свой «Беломор» и объявляла –  «английская болезнь». Я это точно помню –  прямо картинка перед глазами. Эта «английская болезнь» оставалась для меня загадкой тёти Пани шестьдесят лет, до сегодняшнего дня. И вот сегодня я узнал, что «английская болезнь» –  это рахит! Вот почему нас, послевоенных детей заставляли пить рыбий жир, заедая его черным хлебом, посыпанным солью. А иногда даже кусочек селёдки давали. Вот оно что!
Конечно, существуют «французские болезни» –  это понятно от чего. Есть «русская болезнь» –  я имею в виду стакан. Есть и «американская болезнь» –  это вроде чесотки нашей, то ли от клещей, то ли от клопов. И вообще –  в медицине такое количество загадок.

Сапоги

Давно это случилось, лет пятьдесят назад, я только-только женился. И вот, как и полагалось в те стародавние времена, поехали мы с моей ненаглядной уже поздней осенью на барахолку покупать ей зимние сапоги. Тогда такие предметы вроде бы повседневного быта, как правило, покупались в Молитовке –  там располагалась главная барахолка города.
Раннее утро, сумерки только-только рассосались, осень совсем не золотая в тот раз была, а серая-серая, и то ли дождик моросит, то ли туман такой –  в общем, мерзко вокруг и несъедобно. Бродим мы, бродим среди ларечков по лужам грязным, расспрашиваем про нужный нам товар, и вдруг вижу я –  посреди главной площадки базара стоит белый рояль. Подходим –  действительно: прекрасный кабинетный белый беккеровский рояль. Как же я вспоминал потом этот белый кабинетный беккеровский рояль под дождём, когда Володя Зива просил меня найти для него такой же. И хозяин у рояля есть, пьяный –  стоит, опираясь на крышку, как положено, в ватнике и кепке, правда, качается, как шланг, того и гляди рухнет. Тогда и спрашиваю я у него:
– Хозяин, а что рояль-то –  не ворованный?
– Что это? –  отвечает мужичок, ещё крепче хватаясь за свой замечательный инструмент. –  Сам собрал!
Надо было, конечно, купить тогда этот рояль –  сапоги-то нужные, хорошие мы всё равно не нашли. Только –  куда бы я его положил!

Толстая

Встречался я с ней дважды. Один раз в  Париже на книжной выставке, когда она нелестно о Захаре Прилепине отозвалась: мол, недавно совсем в рот заглядывал, чего я на завтрак съела, а сейчас –  купил американские ботинки и уже через губу разговаривает. Мне было неприятно –  
Захар был моим другом. А второй раз виделся я с ней в кафе «Безухов», тогда там устраивались встречи с видными писателями.
Ну, видный Татьяна Толстая писатель или нет –  не знаю, но народу набилось немало. И знакомые мои, смотрю, за столиками сидят, и друзья. А Толстая стала нам рассказывать байки про своих друзей литераторов, да про жизнь в Америке, да про то, как правильно 
употреблять матерные слова. А мы уши развесили, рады –  
деревня!
Заикнулась она и про отъезд Бродского, которого вроде как знала ещё по жизни в Ленинграде или какие-то деликатные детали его поспешного отъезда знала. И тут мой хороший знакомый, кстати –  физик-теоретик и профессор, и даже академик настоящий, и большой интеллектуал, знавший лично когда-то Иосифа Александровича, спросил у приезжей писательницы её мнение о какой-то детали, связанной с отъездом будущего нобелевского лауреата, хотел кое-что уточнить. Хотя он и сам мог много чего любопытного рассказать про поэта.
– Ой, да вы просто не поймете, тут надо знать всю обстановку, которая была в те времена в стране и в столицах. А вы же тут… Ну что я буду с вами? –  с унылым снисхождением ответила моему другу заезжая звезда, как будто щенка в ведро с водой опустила.
Мой друг-профессор-интеллектуал, сидевший за соседним столиком, был просто потрясён таким безапелляционным хамством; покрываясь красными пятнами, он встал из-за стола и, что-то бормоча про себя и извиняясь, стал пробираться на выход.
Я уже тогда оценил великосветское хамство Татьяны Ильиничны. Оценил я и то, что друг мой профессор Саша ушел оскорблённый. Не понимаю –  почему не ушел я!

Груша

Давно это было, в студенческие годы ещё –  поехал я как-то раз в Москву по каким-то своим личным делам. Останавливался я в таких случаях обычно у брата, который снимал в Москве квартиру. Он был уже женат, и были у него замечательные и очаровательные по моим понятиям дети: Анютка и Володя, где-то пяти-семи лет, мои племянники. В качестве комплимента или презента я купил им загодя на базаре две здоровенные и красивые груши: то ли дюшес, то ли бере –  не помню уже, но граммов по двести они были. Ну, такие были груши, про которые Карцев говорил, что они –  «но по пять!»
И вот прямо с поезда рано утром еду я к брату –  там все ещё спят. Дверь открыла мне жена брата, то есть невестка моя, Наденька. Прошли мы на кухню, и, пока она стала жарить мне яичницу, я отправился привести себя в порядок, то есть умыться. А вернувшись на кухню через три минуты, я обнаружил с удивлением, что Наденька до-
едает вторую грушу из тех, что я приготовил для племяшек своих.
– Наденька, –  обратился я гневно к своей невестке, –  зачем же ты съела груши, которые я привез для ребятишек? Это нехорошо!
– Это очень хорошо, Олег, –  отвечала мне Наденька, вытирая все мокрые от грушевого сока ладони о свой передник, –  и груши очень хорошие тебе попались. Ты где такие брал? А вообще запомни: если мать будет сыта, то и дети у неё будут сыты. А вот у голодной матери –  и дети будут голодные.
Вот я и подумал…

Про зубы

Дмитрий Дмитриевич Арсенин был когда-то знаковой фигурой в нашем городе: друг Бориса Штоколова и Валентина Пикуля (как-никак вместе служили, будучи юнгами Северного флота), а Илья Сергеевич Глазунов прямо-таки жил в его мастерской и там же работал. Мастерская Дим Димыча была сказочным музеем, и представителям властей удавалось изредка использовать её, приводя высоких и необычных своих гостей к нему как на экскурсию.
Мне повезло: мы дружили с Дим Димычем.
Потом с ним случился инфаркт. Как многие сердечники, он боялся ночевать один, и, когда его Лида уезжала к дочке в Москву, он всегда звонил моей Лене и просил её отпустить меня к нему ночевать. Я приходил вечером, мы пили чай, и Дим Димыч рассказывал мне всякие истории.
Однажды он встретил меня на пороге мастерской и что-то стал говорить мне, шамкая губами, но я ничего 
не понял. Оказывается, он решил капитально отремонтировать себе всю ротовую полость, благо знакомый зубной врач у него есть: девчушка молоденькая, которая иногда позировала ему в качестве натурщицы.
Работала эта знакомая Димина в детской поликлинике, и, когда Арсенин явился к ней и уселся в кресло, она замахала руками –  никакой анестезии у неё не было, и вырвать восемь передних Диминых зубов, как он того требовал, она не могла: она раньше удаляла только молочные, ниточкой. Дима долго её уговаривал, объясняя, что его цинготные зубы «юнги Северного флота» держатся во рту на честном слове и вынуть их нетрудно.
Зубной врач упала в обморок на шестом зубе.
Два оставшихся Дим Димыч собирался идти вынимать на следующий день.

И про мотор

А рассказал мне историю эту профессор Пиковский, хирург известный. Решили они в своем дачном кооперативе, в котором и профессор участвовал, завести сторожа постоянного, чтобы следил он за имуществом ихним, то есть за домиками. Рассуждали дачники, рассуждали на эту тему и пришли к выводу, что надежнее всего будет нанять местного жителя и желательно с криминальным прошлым, чтобы шпана из деревни ближайшей уважала его. Решили так, нашли такого, с двумя судимостями, и пригласили к себе на правление –  познакомиться, поставить задачу и вообще вопросы какие-то задать. И вот профессору Пиковскому показалось знакомым лицо соискателя, а потому он и спросил у него:
– Скажите, пожалуйста, а я вас не лечил случайно –  что-то мне кажется, что мы с вами встречались? Может, оперировал я вас?
– Да нет, –  ответил местный житель, претендент на должность, –  я здоровый, и лечиться мне у вас не приходилось. Просто я когда-то у вас мотор лодочный украл, и вот в суде-то мы с вами и встречались. Потому вы меня и запомнили! Я вас тоже помню.
Брекеты

Есть у меня хорошие друзья, супружеская пара, а у них есть дочка Настенька, девочка пятнадцати лет, симпатичная, умненькая, игривая. Вот я как-то и говорю маме её:
– А ведь скоро у вас ой как много проблем будет с дочкой-то!
– Что ты нас пугаешь? Что за проблемы такие? –  отвечает мне её маменька.
– Ну как –  такая красавица, да пятнадцать лет: мальчики, подъезды, целования!
– Да ты что? –  отвечает мне мама Настенькина. –  Какие проблемы, подъезды, мальчики, поцелуйчики! Я ей брекеты поставила титановые на передние зубы на три года. 
А вот восемнадцать исполнится –  я брекеты с неё сниму и сразу же замуж отдам!

Игорь БЕЛОКАМЕННЫЙ
Красные Баки, Нижегородская область

ОБИДА

По пыльной летней тропинке, петляющей между столбов воздушной линии электропередачи и одиноко стоявших деревьев, шла пожилая женщина в тёмном ситцевом сарафане, в накинутом на голову светлом платке.
В её походке угадывалась сельская труженица, привычная к тяжёлому физическому труду. Подойдя к зданию районного военного комиссариата, она поднялась на высокое крыльцо и вошла внутрь.
– Это опять вы? – спросил её дежурный офицер, недружелюбно глянув на женщину.
– Товарищ начальник… – начало было женщина, но военный в звании старшего лейтенанта оборвал её речь, сказав: – Я не начальник, а дежурный офицер.
– Товарищ дежурный офицер, вы только гляньте, может, среди бумажек есть сведения о моём сыне. Того быть не может, чтобы человек вот так – раз, и пропал, – разводя руками сказала женщина. 
На что офицер, не поднимая головы и продолжая перебирать какие-то листы бумаги, только усмехнулся.
– Может, на войне всё может. Идите домой и не мешайте работать. Будут сведения – сообщим, – отрезал дежурный офицер.
Женщина ещё потопталась у окошка, за которым старший лейтенант стал раскладывать пачку бумаг, недовольно поглядывая на женщину, поправила платок и пошла вон из здания.
Лишь в конце лета 1943 года Клавдия Ивановна Устимова наконец-то получила весточку о своём сыне в виде официального извещения, в котором говорилось, что её сын Устимов Николай Петрович, находясь в воинском эшелоне, по пути следования к месту дислокации пропал без вести. Также бумага сообщала, что воинский эшелон № 913 тридцатого  декабря 1942 года попал под массированный авиационный налёт противника в районе железнодорожного перегона между станциями Н-ская и Ново-
Н-ская и был полностью уничтожен. А среди погибших тело сержанта Устимова Н.П. обнаружено не было.

С тяжёлым железным лязгом грохнул остановившийся в тупике воинский эшелон, и сержант Устимов Николай Петрович, раздвинув двери в железнодорожной теплушке, выглянул через проём, в который сразу же ворвался свежий декабрьский воздух, полный щемящим душу знакомым запахом.
Ухватившись одной рукой за скобу, он с волнением стал оглядывать знакомые очертания станционных зданий и сооружений, мельком глянув и на свой эшелон, где открытые платформы с новенькими «тридцатьчетвёрками», чередовались с вагонами, наполненными всевозможным воинским имуществом. 
– Это Курень, да? – обращаясь не то к окружающим, не то к самому себе, спросил он.
– Наверное, – ответил рядом с ним стоявший солдат, пытающийся потеснить Устимова и тоже высунуться из теплушки. – Старшина гутарил, что у нас тут стоянка намечается часов на десять.
«Господи, – подумал Устимов, – неужто Господь Бог даёт мне возможность с родными повидаться? Нет… это просто случайность. Да какая к чёрту случайность, если мы уже стоим на станции? Это судьба».
Он оглядел всё вокруг и задумался, оценивая обстановку: «Дела… Ну и что же? Куда я сейчас смогу пойти, когда вокруг меня есть самое настоящее военное время? Что я могу сейчас, даже находясь в десяти километрах от родной деревни и самых близких мне людей? Разве что постараться найти знакомого на станции и через него сообщить знакомым и родным, что я тут, совсем рядом и к тому же командир новенького танка. Встречай, народ, своего героя. А дальше что?.. Сиди-ка и не дёргайся. К тому же на груди твоей нет того, чем ты мог бы похвастаться перед своими односельчанами».
Николай  отвернулся от уже ставшей ему ненавистной  станции, о встрече с которой мечтал последние несколько дней, но навязчивая мысль не отпускала его и как колокол стучала ему в мозг: «Домой, домой, надо заглянуть. Может быть, в последний раз. Ведь дальше будет война, и никто не знает, останешься ты в живых или нет».
– Да чёрт с ним… Попытка не пытка, – сам себе сказал Николай и стал прокручивать возможные варианты.
Всё дальнейшее произошло удивительно складно.  Как будто некие высшие силы услышали его мысли и решили помочь Николаю. Вдруг появился какой-то гражданский чин в овчинном мужицком полушубке, но в дорогих светлых валенках с прошитыми по швам кожаными ленточками.  Точно такие Николай видел как-то раз на одном генерале, когда тот наездом побывал в его танковом батальоне.
Чин выпрашивал у его командира помощь – вытащить провалившийся в лесу трактор, ценность которого в военное время могла запросто приравниваться к человеческой жизни.
Командир вначале наотрез отказал чину, но затем чин привёл какого-то железнодорожного начальника и после недолгих переговоров добился-таки своего.
Николай не верил своим ушам, когда командир ставил ему задачу: проследовать на танке за гражданским чином и вытащить застрявший в лесу трактор.
– Ты ведь местный, Устимов, знаешь здешние места, смотри не подведи, – напутствовал командир Устимова, после чего он как-то странно посмотрел на Николая и, завершая свой приказ, определил время на его исполнение.
«Господи, – подумал тогда Устимов, – неужели это судьба?»
Всё, что было связано с вытаскиванием застрявшего в болотной жиже трактора, заняло у экипажа не более получаса. Уже направляя танк обратно к железнодорожной станции, Николай вдруг подумал: «А что если мне в деревню свою всё же махнуть? Времени у нас вагон и ещё одна тележка. На танке это часа в два обойдётся, не больше. А за то какой подарочек родне будет? Уму взорваться можно. Ведь никто не знает, сколько времени мы потеряли с этим трактором, а с экипажем я договорюсь. Народ у нас в деревне приветливый, угостят так, что в обиде никто не будет».
– Семён? – крикнул в шлемофонный ларингофон Устимов.
– Ага? – ответил его механик-водитель.
– Глуши мотор, дело есть, – приказал командир танка.
Как только в танке стало тихо, Николай толкнул в плечо наводчика ефрейтора Севостьянова, и они поочерёдно спустились к механику-водителю. Сняв с себя танкистский шлем, сержант сперва оглядел свой экипаж, а затем без предисловий изложил причину остановки:
– Значит, так, мои боевые друзья. У меня появилась возможность встретиться со своими родными, а у вас расслабиться, отдохнуть по-человечески, хоть с бабами, хоть с девками. У нас село большое, красивых девок хватает, да и вдов война наверняка понаделала уже. Ну как?
Первым на предложение отозвался сибиряк Севостьянов, выглядевший лет этак на тридцать пять, хоть было ему всего двадцать два годика с хвостиком. Он посмотрел внимательно на командира, усмехнулся краешком рта и сказал:
– Ты это сейчас придумал или когда мы со станции выкатились?
– Считай, что на станции я об этом мозговал, – ровным голосом ответил Николай.
– Да-а, дела… Я вообще-то парень рисковый, но в дезертиры никак не пойду. Хошь обижайся командир, хошь нет, – угрюмо высказал своё решение наводчик.
От таких его слов у Николая зачесалось в носу. Он чихнул в голос и, утирая лицо снятой рукавицей, заговорил:
– А кто тебя в дезертиры агитирует? Я, что ли? Ты что, меня не знаешь? Думаешь, я готов чужой бедой свои дела обделовать? Эх ты… Если б я не был уверен в успехе, стал бы я предлагать? А ты, Семён, что молчишь? То рот у тебя не затворяется, а сейчас будто воды набрал. Говори и ты, что об этом думаешь?
– А я что? Я как вы. Машина хорошая нам досталась, мотор поёт, аж душе приятно, – затараторил механик-водитель, боясь, что его не выслушают до конца и он не успеет сказать самое важное. – Я, командир, с тобой хоть в огонь, хоть в воду. Да и невесты у меня никогда не было и нет. Глядишь, обзаведусь ненароком, будет кому письма писать. Севостьянов, давай соглашайся, а? – обратился механик к наводчику. 
Но наводчик твёрдо стоял за своё решение, и лишь когда стали обсуждать возможность общения с женской частью Николаевых односельчан, красочно представленной самим Николаем, Севостьянов дал своё согласие.
Устимову тогда показалось, что наводчика к этому подтолкнуло что-то другое, и он вспомнил свой первый бой, ставший первым и для всего его экипажа.
Они тогда неожиданно выскочили прямо на немецкую батарею, и Семён, вместо того чтобы раздавить пушки, змейкой прополз между ними, давя гусеницами орудийные расчёты, а затем ловко ушёл от снаряда вражеского танка и в мгновение ока с разворота нырнул в заросшую высоким кустарником балку, тем самым спасая экипаж от неминуемой гибели. Николай тогда как командир растерялся, и, похоже, не он один.
Опосля они, избегая глядеть друг другу в глаза, порешили не посвящать никого в произошедшее, понимая, что награды за раздавленных несколько вражеских артиллеристов точно не будет, а вот наказание – это кто как поглядит. А «глядельщик» тогда у них был самодур и редкой злобности человек из оперативного отдела.
Как ни странно, но воспоминания укрепили его в желании не только повидаться с родными и близкими ему людьми, но и радушно отблагодарить свой экипаж, ставший ему почти родным. И тогда он скомандовал:
– Экипаж! Слушай мою команду! Приказываю следовать до моего села, это что-то около десяти километров отсюда. Пойдём дорогой, по которой наши сельчане лес на станцию доставляют. Дорогу эту я знаю. Единственное опасное место на ней – это река Руста. Думаю, что сейчас на ней лёд крепкий и дорога накатанная, в ночи проглядная, пройдём наверняка без ЧП. Всю ответственность беру на себя. Помните, вы выполняли мой приказ, и только как фронтовых друзей вас прошу. А сейчас давайте не будем терять время зря, оно у нас и так ограничено, а приятных событий предстоит пережить стогом, это я вам обещаю.

В село танк въехал в четверть десятого, с высоко поднятым стволом 75-миллиметровой башенной пушки. Лихо промчавшись мимо сельсовета, Николай направил машину вправо, нарочно делая лишний круг, дабы побольше оставить односельчанам след от танка, который изрядно расширял проезжую часть уличной дороги, высоко выбрасывая по бокам белые клубы перемолотого снега звонко лязгающими траками.
Не преминул он проехаться и по улице своей ненаглядной, как он предполагал, будущей невесты, умышленно снизив скорость у её дома.
И вот наконец танк остановился у добротного высоко стоящего дома. То, что произошло дальше, мало чем отличалось от описанных в многочисленных романах подобных встреч. Мать, повиснув на Николае и всё ещё не веря собственным глазам, расплакавшись жалостливо бормотала:
– Коленька, Коленька, сынок мой дорогой!
Отец, поспешно вышел из соседней комнаты, когда Николай влетел в дом распахнув тяжёлую деревенскую дверь. Он степенно развёл руками, приглашая своего сына принять объятие родителя.
Змейкой метнулась чья-то тень по избе.
– Колька, как это ты? Откуда? – суетливо изводилась его сестрёнка Натаха, заметно повзрослевшая за полгода, что прошли с момента его ухода на войну.
– Чего не запертые спать ложитесь? – почти по-хозяйски, неожиданно для себя, спросил Николай.
– Дак это, деда ждём. Он с утра в район наладился с рыбным обозом, вот до сих пор пока нету. А должон быть, – 
как будто оправдываясь, ответил за всех отец: – А-а, вот и шаги слыхать, похоже, дед идёт.
За дверьми послышалось шарканье ног, и немного погодя в открытую дверь вошло Николаево воинство в лице таких же молодых русских парней, как и он сам.
– Маманя, батяня, знакомьтесь, это мой боевой экипаж, – 
едва сдерживая подкативший к горлу ком, сказал Николай, поднимаясь с табурета навстречу вдруг смутившимся наводчику с механиком.
– Семён Катышев, Игнатьич, – поспешил сам себя представить механик-водитель. – Я это, танк вожу и вообще ремонтирую его, если что, – смущённо затараторил он, не без любопытства оглядывая домашнее убранство Колькиного дома.
– А это мой наводчик, Севостьянов Иван Савельевич, серьёзный танкист и меткий стрелок, – представил Николай второго члена экипажа, справившись с вдруг накрывшим его волнением.
Пока мужчины здоровкались, пожимая друг дружке мозолистые сильные руки, мать Николая что-то шепнула на ухо Натахи, и та, живо набросив на себя плюшевую чёрную кацавейку, мигом кинулась в двери, на ходу повязывая голову видавшей виды тёмно-синей шалью. Но не прошло и минуты, как дверь в избу вновь отворилась, и в неё влетела очумевшая Натаха:
– Маменька, тятенька вы гляньте на улицу, там танк стоит огромный и самый настоящий, честное комсомольское слово, не вру!
– Я тебе что наказала? Беги, глашенная, скорее, – грозно прикрикнула на неё мать.
Натаха глянула на молоденьких танкистов своего брата, игриво сверкнула девичьими глазками и снова бросилась вон из избы.
Затем, уже сидя за большим крестьянским столом, уставленным всевозможными деревенскими яствами, собранными по домам соседей, многочисленных родственников и просто хороших знакомых, экипаж «тридцатьчетвёрки» делился с селянами фронтовыми новостями и всякими историями, не составлявшими военной тайны.

Народу в избе скопилось как на свадьбе. Одной из первых в избу пришла Люба, предполагаемая невеста Николая, и он с горечью отметил, что разлука не сделала её красивее. Его боевые друзья, наоборот, высоко оценили достоинства невесты, с уважением подмигивая Николаю. Они уже совсем освоились в обстановке  и с удовольствием принимали участие в разговорах, которые им наперебой предлагали подвыпившие сельчане.
И вот грянула своим неповторимым перебором тульская гармошка. Люди сами собою оттеснились к стенам, образовав посреди светёлки свободный круг, в который тут же плясом пошли молодухи, приглашая к танцу Николаево воинство.
Люба, подхватив под руку Николая, увлекла его в круг, плывя в танце словно лебедь белая. Николай не сводил с неё глаз, отбивая каблуками сапог в такт с музыкой плясовую дробь. Враз протрезвев от увиденных в танце Любиных женских прелестей, волнующих воображение и манящих одуряющей нежностью, он явственно ощутил себя мужчиной. Люба уже не казалась ему обыденной, она уже стала для него желанной.
К его удивлению, в танцах он не увидел Семёна, который, как оказалось, вышел проверить оставленную на улице боевую машину и, окружённый детворой, а также сельскими старожилами, так с ними и остался, найдя в них настоящих слушателей. Сказалась его врождённая стеснительность перед женским полом, заполонившим большую часть Николаевой избы. К тому же он никак не мог оправиться от взгляда  Люськи – подруги сестрёнки Натахи, которая посмотрела на него так, как ещё никто не смотрел на него из женского сословия, из числа потенциальных невест, тем самым совершенно приведя Семёна в полное смятение.
Его  наводчик, напротив, лихо отплясывал с молодой белокурой вдовой, потерявшей мужа в Финской войне и известной на селе своей женской привлекательностью, 
рукодельем и не только.  «Ну, тут дело сложится», – по-
думал Николай и глянул на ручные часы, вызывавшие у односельчан одновременно, и зависть и уважение. Часы показывали без четверти два.

Луч фары, пробивая ночную мглу, запрыгал по ухабам снежного зимнего тракта, широко и основательно укатанного тыловой деятельностью сельских жителей. Танк с лёгкостью преодолел последний пригорок обширно раскинувшего зимнего поля и, ревя мотором, въехал в лесной массив.
– Командир? Надо бы башню развернуть. А то, неровён час, наскочим на лесную красавицу, – весело прозвучал в наушниках шлемофона голос наводчика.
Передав механику команду «стоп» посредством собственной ноги, Николай высунулся из башни танка и, пока наводчик разворачивал башню стволом пушки назад, оглядел место остановки.
То была до боли знакомая развилка, от которой вправо уходил накатанный снежный тракт, ведущий в райцентр, налево виднелись штабеля заготовленного свежеспиленного кругляка, а прямо лежала лесная широкая дорога, не менее укатанная хлыстами вывозимого с делянок спиленного леса. Пахло лесным снегом, древесной смолой, хвоей и опилками, во множестве лежащими под деревянной эстакадой.
Николай вначале хотел повернуть танк вправо, чтобы вернуться на станцию той же дорогой, но, немного помедлив, он принял решение двигаться прямо, намереваясь вдвое сократить дорогу и тем самым компенсировать время, потраченное на визит в родное село.
О том, что он ещё на станции имел разговор с ответственным офицером, в котором попросил того разрешить заехать почти по пути домой и повидаться с родными, Николай никому не сказал. Да оно и понятно, прямого разрешения он так и не получил, но офицер намекнул ему, что если они с трактором быстро управятся, то он будет не против, возложив всю ответственность при этом на самого Николая.
«Слава богу, всё обошлось», – подумал Николай, и лёгкая улыбка пробежала по его лицу.
– Механик, машину веди прямо на максимальной скорости. Да смотри гостинцы не побей, это тебе не американская тушёнка, – скомандовал Николай, а затем продолжил: – 
Мне эти места с детства знакомые, так что можешь не бояться, в яму не свалимся. Сейчас километра три пройдём по кварталам, а там перемахнём через реку возле сторожки сплавщика, и, считай, уже на станции. Что нам пять километров по чистому полю, а? Да с таким танком и таким механиком только чихнуть два раза, так, что ли, Сеня?
– Командир, пока не тронулись, вопрос есть, – обратился к Устимову механик.
– Ну что ж, вопрошай, – весело согласился Николай.
– Ты это, девушку, ну ту, что с сестрёнкой твоей крутилась, невысокая такая, юркая и глазастая… знаешь? – смутившись, затараторил механик, выплёвывая фразы, словно косточки от вишни.
– Я на своём селе всех знаю, а что, понравилась, что ли? То-то, я смотрю, ты рано из избы исчез, с ней, что ли, якшался? – не скрывая иронии, спросил Николай.
– Да я, это, думаю ей письмо написать. Как ты думаешь, ответит? – всё ещё смущаясь, стал допытывать Семён Николая.
– Не только ответит, но ещё и ждать будет. Я её с детства знаю. Люська деваха правильная, и на работу скорая, и плясунья каких поискать. Нет, надо же, наводчик, ты глянь на нашего механика, а? Какую девку зацепил! – уже серьёзно удивляясь, обратился к наводчику Николай.
– А я тоже женюсь. Вот ей-богу. Если живой останусь, то приду в твоё село Николай и женюсь на вдовушке. Ох и женщина, мартеновская печь отдыхает. Дожить бы вот только, – с грустью в голосе, не то своеобразно отвечая на вопрос командира, не то обращаясь к самому себе, ответил наводчик.
Они ещё помолчали немного, докуривая самокрутки и думая о чём-то о своём, далёком и обязательно счастливом. Но тут командир голосом, привычным к боевой обстановке, стал ставить задачу своему экипажу:
– Экипаж, внимание! Механик, идём на повышенной скорости, направление прямо и направо по команде. Выйдем к реке – особое внимание, там местами берег высокий, можем в глубокий сугроб угодить. Наводчик, мы с тобой по очереди будем с башни за дорогой наблюдать. 
Я – ориентирные точки, ты – остальной путь. Вопросы есть? Тогда вперёд, славяне.

Пройдя первую контрольную точку в виде здоровенной сосны с двумя вершинами, Николай направил танк вправо, обходя топкие места, знакомые ещё с детства своими ягодниками.
Выведя танк вновь на квартальный просек, он залез в башню, передав наблюдение наводчику. «Надо же, – вдруг подумалось ему, – за какие-то часы свершилось такое, что годами свершается. Это война, она, злодейка, торопит людей, не даёт оглядеться и подумать хорошенько. То, что у наводчика так всё сложилось, это понятно. Я сразу приметил, как у него лицо изменилось, когда вдова ожгла его своим взглядом. Она это умеет, ей ли занимать, вот только надолго и по-серьёзному ли? Не знаю. С его стороны сразу видать – надолго и всерьёз. Он мужик уральский, если сказал, то так оно и есть. Ну а она? За ней, почитай, полсела бегает, а вот слухов об избраннике я до сих пор не слыхивал. А хороша женщина, сам бы женился, да родители не дозволят, да и Любаня».
При мысленном упоминании её имени у Николая сжалось сердце и комок подкатил к горлу, сдавливая дыхание. «А я гад, сволочь… и надо было этой Светке явиться?»
С головой окунаясь в далёкое прошлое, он вспомнил, как каждый раз сдерживал дыхание и шёл словно на ватных ногах, когда проходил мимо Светы – первой красавицы на селе, неприступной, да и недоступной для таких, как он. По селу ещё тогда ходили слухи, что Светлану родители готовят в Москву к своим родственникам с перспективой её дальнейшего там обустройства. То, что она была красавицей, не вызывало ни у кого сомнений, а вот с учёбой она явно не дружила, получая хорошие отметки исключительно за внешний вид и умение держать себя. Ну и родители своё дело делали.
И тем не менее в вуз она так и не поступила, окончила в Москве курсы машинистки и вернулась в родительский дом незамужней, а в село – в качестве секретарши-машинистки при районном лесничестве.
У Николая сердце оборвалось, когда в открытых дверях вместе с входящими в неё двоюродными сёстрами по материнской линии он вдруг увидел Светлану, смело посмотревшую ему прямо в глаза своими завораживающими очами, в которых явно блеснули искры ведьминской ворожбы.
А потом, когда сестрёнка Натаха попросила вернуть с улицы Семёна, безнадежно застрявшего в окружении подростков и стариков, пробующих крепость брони танка своими костылями, у него мелькнула мысль о причастности к этому Люськи-веселушки.
Вскоре, проходя тёмные сени, он почувствовал, как чья-то рука мягко подхватила его под ручку, и он очутился под лестничным маршем, ведущим на чердак дома, в объятьях неприступной Светланы.
Пот прошиб Николая, едва он вспомнил все детали этой встречи. Её правильные мягкие и удивительно нежные губы буквально впились в его рот. О существовании таких поцелуев Николай и не подозревал, целиком отдаваясь во власть не по возрасту женственной девушке. Это он потом всё же не удержался и спросил её: «Это где ты так, Светка, целоваться научилась?» На что она, ничуть не смутившись, ответила: «Это у меня от бабушки, наследственное. Баба Нюра до революции в городе жила и была в большом уважении у мужчин».
В ту минуту Николай забыл обо всём. Он не верил, что это происходит с ним самим и полностью подчинил себя красавице.
Как оказалась Люба возле них, он так и не понял. Вдруг Светлана резко отвернулась от него, оттолкнув от себя и поворачиваясь спиной. Вот тут он впервые увидел глаза любимой на пылающем гневом лице, освещённом лунным светом, пробивающимся через небольшое оконце в сенях. То были не глаза, то были какие-то необыкновенные очи, излучающие горе от увиденного и горечь от осознанного. Они не осуждали его, нет. Они кричали криком раненой лебедицы о непоправимой беде, вдруг заставшей её на пути к предсказуемому счастью.
Николай заметил, как глаза у Любы мгновенно наполнились слезами и те каплями стали стекать по её лицу, падая с длинных девичьих ресниц. Он хотел что-то сказать, но слов не было, их и не могло быть в этой ситуации. Вот тогда он решился на подлость, сказав: «Ты это что, следишь за мной? Я это, так по-дружески… Если не веришь, то думай как хочешь».
Тогда Люба ему ничего не сказала, просто повернулась и пошла прочь, осунувшаяся, ставшая вдруг маленьким и неприметным человечком. Он что-то ещё говорил ей в спину, боясь отвергнуть Светлану от себя, неожиданно ставшей для него почти невестой.
Позже мать совестила Николая за то, что он обидел любимую, он же понял, что о произошедшем в деталях никто ничего не знает, в ответ сделал матери замечание по поводу её зазнайства за сына, не героя, а всего лишь волею случая оказавшегося среди своих односельчан в исключительном положении. Мать же обиделась.
А когда он и его экипаж уже садились в танк, загружая обильные гостинцы в виде домашнего сала и прочих вкусностей деревенской кухни, Светлана принародно поцеловала его в щёку с пожеланием вернуться героем, а Люба просто подошла и сказала: «Если сможешь, сбереги себя».

– Командир, контрольная точка? – оборвали воспоминания слова наводчика. Николай вылез из люка башни и стал внимательно вглядываться в ночную мглу, отыскивая знакомые очертания молчаливого леса. Впереди в свете фары явно виднелась развилка в виде рогатки, которую Николай видел впервые.
Остановив машину, он мысленно прошёл весь пройденный путь, абсолютно уверенный в правильности выбранного им направления. Такая развилка, как эта, ему была незнакома. «Тут, наверное, чужаки поработали. Наши так лес не заготовляют, чужая рука – факт», – подумал Николай и направил танк направо, поближе к реке, которую они уж никак не проглядят. Сама же дорога шла налево, очертания которой терялись в ночной темноте.
Всё, что с ними затем произошло, можно было назвать одним словом – судьба. Совсем неожиданно свет от фары пропал, растворившись в воздушном пространстве открывшейся речной поймы, и танк, с ходу выскочив на высокий берег, опрокинулся на большую снеговую шапку и громадным утюгом, увлекая за собой массы снега, пополз вниз, к ледяной речной глади. Напрасно Николай пинал ногой в шлем Семёна, заставляя того остановить машину, которая в толще снега ударила своим зубилообразным передком брони в лёд, проломила его и с нарастающей скоростью стала погружаться под воду, сначала рыча, а потом хрюкая и визжа вдруг взвывшим на бешеных оборотах движком.
Он не видел, да и не мог видеть, как Семён пытался вытолкнуть ногой обломок льдины из лобового люка, в который  вместе с намокшим снегом хлынула холодная речная вода.  Как наводчик пытался открыть крышку башенного люка, которая упираясь в речную ледяную корку, позволяла лишь высунуть руку, впуская внутрь танка потоки всё той же речной воды.
Живое билось за жизнь, а он вначале нащупал рукоятку своего ТТ, а потом спокойно стал ждать свою смерть, стараясь успеть проститься с теми, кому он дорог и кто ему дороги.
Последнее, что отразилось в его голове, охваченной ледяной стужей речной воды, это была его мать, а вернее образ матери, удаляющейся в светлую даль и кричащей: «Коленька, сынок, как же это?», а за ней любимая Любаша, которая глянула на него уже из темноты своими безумно красивыми глазами и сказала: «Прощаю».
А он всё продолжал просить прощения у неё, мамы, отца, своих друзей, пока смерть не оборвала его мысль.

В августе 1947 года местные рыбаки Н-ского района обнаружили утопленный танк в реке Руста, в семи 
километрах от села вверх по течению. К месту происшествия по прибытии местных властей была подтянута техника. После того как танк был вытащен из реки, стало понятно, что это Т-34 образца 1942 года. Из танка были извлечены останки экипажа, по медальонам которых стали известны их имена. Среди уцелевших вещей находились наручные часы, показывающие время не то четверть четвёртого, не то пятнадцать-пятнадцать.
Военная прокуратура возбудила дело, выяснила, каким образом танк оказался в этом месте. Однако причину и ответственных лиц по этому делу установить не удалось. Прокуратурой был вынесен вердикт, что в действиях экипажа состава преступления не обнаружено. Экипаж погиб в результате несчастного случая, о чём родственники погибших получили официальное уведомление.
Танк подвергли полной ревизии, после которой он своим ходом дошёл до станции, был погружен на железнодорожную платформу и отправлен по назначению.
Останки танкистов похоронили на сельском кладбище в братской могиле. Похороны прошли скромно по причине отсутствия достоверных данных. В последний путь экипаж провожали родители и родственники сержанта Устимова да несколько сельчан, среди которых была Любаша, красивая вдова и несколько зевак.

Эта история хоть и заканчивается трагедией, но всё же не имеет страшных последствий военной юриспруденции. Танкистам повезло, что их эшелон был уничтожен немецкими самолётами и они всего лишь пополнили список без вести пропавших, к тому времени исчислявший  сотни тысяч советских людей.
Если бы эшелон дошёл до фронта, то наверняка танкистов и  родственников экипажа ожидала бы другая участь, прописанная жёсткой рукой военного законодательства.
Вероятнее всего, военный трибунал осудил бы их как дезертиров, а гражданский суд наказал бы их родственников как причастных к изменникам Родины, лишивших фронт такой боевой единицы, как танк .

Наивно полагать, что кто-либо поверит в искренность твоих сыновних чувств, когда ты бежишь с фронта, чтобы повидаться с родными.

Вот и с моим отцом тоже случилась история, которую он вспоминал в восьмидесятых годах прошлого столетия с ненавистью к своему командиру. Произошло это летом 1945 года, тогда отец с эшелоном  двигался по железной дороге на восток принимать участие в войне с Японией. Эшелон проходил родными местами и, как на грех, остановился прямо на железнодорожной станции всего в трёх километрах от его родной деревни, где в то время проживала его мать, почти год не видавшая своего сына.
Никто не знал, сколько простоит эшелон: час, полчаса, а может, пять минут? И всё ж отец решил попросить командира отпустить его повидаться с матерью, ведь что такое для солдата шесть километров – полчаса делов. Офицер, конечно, не разрешил, понимая, что эшелон может в любой момент отправиться в дальнейший путь и что тогда будет с моим отцом, если он отстанет от эшелона.
Оценив сложившуюся обстановку, а также учитывая возраст и характер моего отца, командир приказал запереть батю в вагоне, пока эшелон не тронется дальше. Четыре часа батя сидел под замком, проклиная всё и всех, накачивая себя злобой, которую он носил всю оставшуюся жизнь.
Со своей матерью он так и не повидался. После победы над Японией отец задержался в городе Комсомольске-на-Амуре, а когда через два года приехал домой, матери в живых уже не было.
Раньше я разделял его негодование, но после того как узнал историю этих танкистов, понял: следует безропотно принимать условия войны и благодарить Бога за то, что он тебе определяет в суровые годы военного лихолетья.

Владимир ЛЕБЕДЕВ

ВАДИК И ДАША 

У меня есть сестричка Даша, а у нее есть брат Вадик – 
это я. Мы живем под Москвой, в Химках. Я старше сестренки на целых четыре с половиной года, и поэтому мама всегда со мной как со старшим советуется. Например, какой шарфик повязать, что купить – ландринчик или ириски, в какую игру играть, какую сказку читать перед сном. Ведь мне уже пять лет и восемь месяцев, а Даше недавно стукнул годик и две недельки. Мы живем хорошо, и у нас всё по-настоящему – и до́ма, и на улице, и в магазине, и в нашем маленьком дворе с большой бельевой площадкой и маленькой песочницей, и в тихом парке между деревьев с толстыми стволами и огромными ветками, на которых любят сидеть вороны и громко кричать «Карр!» 
И уж, конечно, у большой-большой воды, где мы в выходной бываем, чтобы посмотреть на пароходики, которые приплывают сюда. Потому что здесь, в Химках, есть большой канал, через который они плывут дальше.
Мама любит нас обоих. Но мне больше нравится, когда она считает меня главным в нашем треугольничке. Нет, мы живем не втроем – нас четверо. Как говорит мама, у нас квартет. Четвертый – это папа, но он всегда рано уходит на работу и поздно возвращается, поэтому квартет играет только в воскресенье, если папу, конечно, опять срочно не вызывают на его важную работу. Мама не очень сильно ругает его за это, потому что ему все равно надо уходить, а до этого еще успеть сделать зарядку, побриться, позавтракать, надеть свою военную форму, почистить сапоги  и сразу же, как он говорит, без разбега и ворчалок, делать марш-бросок. Да-да, он военный, самый настоящий офицер, и мы живем недалеко от гарнизона, в котором он целыми днями и пропадает. Зато когда ему никуда не надо пропадать, это просто здорово. Мы бесимся и играем в самые интересные игры, которые он придумывает. И дома, и во дворе, и в парке, и по дороге в парк, и вообще…
Но в последнее время папа стал приходить домой очень грустным, и в выходной его вызывали всё чаще. И вот как-то в воскресенье его вызвали, и он опять ушел.  А днем мы включили радио, и мама услышала, что началась война. Она сразу очень расстроилась, потому что боялась за папу. А я сказал: чего бояться, он же большой и сильный и всех победит. А она ничего не ответила и только прижала нас с Дашей к себе, а из глаз капали слезы. Папа долго не приходил, а когда пришел, сказал, что он через два дня уходит на эту войну защищать нас и прогонять проклятых врагов, которые пришли убивать и грабить.
И он ушел. На прощание всех нас расцеловал и сказал, что скоро вернется, и наказал слушаться маму. Так мы остались без папы, в своем треугольничке. Прошло несколько недель. Война не кончалась, и было очень страшно. В Москве часто объявляли воздушную тревогу. Мы даже здесь видели над головой самолет с черными крестами на крыльях. Говорят, в Химках даже ловили немецких шпионов. В магазинах разобрали все продукты. Люди стали хмурые и совсем не улыбались. Мы не знали, что с папой: от него приходило только одно коротенькое письмецо. Он писал, что беспокоится, всё ли у нас в порядке.
Через несколько дней ночью вдруг всё загрохотало, затряслось, мы проснулись и увидели в окно большой столб пламени. Над Химками летали немецкие самолеты. Это было ужасно. Ведь здесь делали оружие для Красной армии: гранаты и зажигательные бутылки. А еще они целились в завод, где ремонтировали самолеты. В другой раз они хотели  разбомбить станцию и железнодорожный мост через канал. Мы видели, как взлетали вверх фонтаны воды, как они, высоко поднявшись, застывали и возвращались обратно, падая большими и маленькими лепешками на кипящий канал.
Бомбежки не прекращались, и мама каждый день думала, как нас спасти. Она родилась и провела детство на Украине, но потом все переехали  в Воронежскую область. Там сейчас и жили бабушка с дедушкой, к которым мама собиралась нас увезти: ведь в тех местах не летали самолеты с бомбами  и не убивали маленьких  детей и взрослых. Ехать было далеко, а доставать билеты очень трудно, но ей помогли папины знакомые. Маме было очень тяжело: ведь надо столько везти всего с собой. Но наши  любимые с Дашей игрушки – машинку, мишку и обезьянку – я нес сам. Мама даже не взяла два своих самых красивых платья: одно в горошек, а другое  с цветочками.
Мы добрались до большого вокзала в Москве, где было очень много народу. Люди стояли у кассы и в проходах, сидели на чемоданах и тюках, без конца ходили туда-сюда, задевая друг друга, и даже ругались. Все возмущались, почему не объявляют, где будет посадка. Когда наконец объ-
явили, что поезд на третьем пути, сердитая толпа бросилась туда. Попасть в вагон было очень трудно, но высокий дядя в очках рядом с нами крикнул, чтобы сзади не напирали и не толкали маленьких детей. Так мы сели на поезд.
Поезд шел очень медленно, потому что часто останавливался. Он пропускал другие поезда – с красноармейцами и платформами, укрытыми брезентом. Мама сказала, что это очень важные поезда: они идут туда, где папа, чтобы разбить врага. На них под брезентом – пушки, танки, самоходки, военные машины. А поезда эти называют литерными. Мы видели в вагонах у барьера совсем молодых бойцов в форме. Они ехали воевать. Увидев нас, красноармейцы махали нам руками.
Соседи напротив сказали, что нам повезло, потому что давали кипяток, и мама ходила в очередь за ним. В дороге мы ели лепешки, которые мама испекла из последней муки, а специально для Даши она сделала маленькие блинчики.
Как-то раз в окно мы увидели летящие самолеты, потом услышали взрыв, и поезд остановился. Оказалось, это были немецкие самолеты и одна бомба упала недалеко от поезда. От взрывной волны вылетели стекла в последних вагонах и покорежило обшивку. Вагоны быстро осмотрели, тяжелораненых не нашли, перебинтовали пассажиров, которых порезало стеклами, и мы поехали дальше. В вагоне было очень душно, в туалете отключили воду, нельзя было умыться и вымыть руки. Женщина напротив нас не знала, куда девать пропахший узелок пеленок маленькой Танюши.
Когда прошло два дня и три ночи, мы наконец приехали на станцию, где смогли сесть на «кукушку». Это совсем коротенький поезд, который шел по узкоколейке. В городок  к маминым родителям мы приехали на нем. Паровозик вез один запыленный вагончик с людьми и еще два с каким-то грузом.  
Баба Поля и деда Павлуша нам очень обрадовались, всех крепко поцеловали. Дашу деда поднял высоко над собой, а меня три раза подбросил к самому потолку. Потом нас усадили за стол и накормили. У них была коза, и мы напились молока, по которому очень соскучились. Но скоро баба и деда завздыхали и сказали, что обстановка очень трудная и опасная, потому что немец так и рвется дальше на восток. Деда то и дело подходил к репродуктору и прислушивался, что говорят по радио. Бабушка в последние дни не знала, куда себя девать: их сын Дима, мамин брат, был на фронте,  а писем от него она совсем  не получала.
Бабушка с дедушкой горевали и охали  и очень ругали фашистов. Мы тоже ничего не знали о папе, который сражался против врагов за нас и нашу страну. Мама собиралась написать соседям по дому, которых она попросила вынимать почту, потому что он больше месяца не присылал нам никакой весточки.
По ночам мы слышали стрельбу и взрывы, а потом узнали, что на той стороне реки были немцы. На нашей половине городка находились красноармейцы. Как сказала мама, живем на пороховой бочке. Да и сейчас в небе хулиганят немецкие летчики. Их «мессеры» и «фоккеры» изрезали всё небо, как будто здесь хозяева. Часто их самолеты опускаются так низко, что можно видеть, как летчики кривляются перед жителями и показывают кукиш. Если им кто-то внизу на земле отвечает тем же, сразу получает новогоднюю гирлянду – пулеметную очередь. Они бомбили наш берег три раза. Погибло много красноармейцев: зениток не хватало, а наши самолеты всё не прилетали. Горели дома, не все жители успевали прятаться, и многих ранило осколками. Некоторых ранило насмерть.
И мама стала собирать нас и бабушку с дедушкой в дорогу. В Горьком, в Автозаводском районе, жила мамина тетя, сестра бабушки. Горький был далеко от фронта, и мы решили бежать туда, где, как говорил папа, Ока как дочка бежит навстречу своей маме, Волге. Делать было нечего: фашисты могли каждый день прийти сюда, а жить в оккупации мама ни за что не хотела. Бабушка с дедушкой сначала не соглашались: как бросать дом и как в такое ужасное время мучиться в дороге – ехать тяжело, могут и разбомбить, но мама их уговорила. По секрету она узнала, что на следующий день должна пойти «кукушка» или что-то такое, на чем можно ехать, а к поезду довезет грузовая машина. Утром она разбудила  нас – бабушка с дедушкой уже не спали – и собрала нас в дорогу. Мы подошли к грузовой трехтонке, которая ждала напротив, нас посадили в кузов и довезли до станции. Там стоял паровозик и три вагона. Вообще-то это были не вагоны, а открытые платформы. Мы обошли их все и выбрали ту, которая получше. На ней под брезентом стояли какие-то тяжелые штуковины, которые не должны доставаться врагу. Мама огляделась, не видит ли кто нас, помогла залезть по металлической лесенке бабушке с дедушкой, передала им Дашу, потом забрался я и за мной мама, которая занесла вещи – большой чемодан и две сумки. (Если бы она знала, что в Горьком хулиганы на Ромодановском вокзале вырвут из рук чемодан и сумку и всё украдут!) На платформе никаких лавочек и сидений не было, и мы все сели на большой деревянный ящик.
Скоро пришел машинист, раскочегарил паровоз, и наша большая «улитка» поехала. Мама очень радовалась, что мы уезжаем в спокойное место, где не стреляют и не разрываются бомбы. Мы, конечно, не думали, что Горьковский автозавод тоже начнут бомбить.
Утро было ясное, светило солнышко. Паровозик старательно пыхтел, он шел на подъем сначала между неубранных полей, а потом вдоль длинного холма с молодыми сосенками. Мама поправляла нам старенькие выцветшие шарфики, чтобы не продуло, и даже вынула одеяло и стала нас укутывать. Нечаянно она заглянула в щель между досками ящика, на котором сидели. И вдруг ахнула:
– Мы же на снарядах сидим! Спокойно, не суетиться, ничего не трогать!
Неожиданно в небе из-за пушистого облака показалась темная точка, которая двигалась в нашу сторону. Это был самолет. Когда он приблизился, мы поняли: он летел убивать нас. Машинист остановил поезд, выскочил из паровоза и побежал в сторону перелеска. Самолет зашел на второй круг, стал резко снижаться и пошел на нас. Он летел низко-низко, мы даже видели сидящего в кабине немца в летном шлеме. Вот-вот он выпустит свою гирлянду из пуль на нас. И потом будет рассказывать своим Гансам, как он поиздевался, а потом расправился с нами.  Вот, мол, дал жару русским недотепам! Даша увидела этого змей-Горыныча, услышала шум мотора, задрожала и громко заплакала. Летчик пикировал на нашу платформу, как будто специально хотел протаранить ящик со снарядами. Сейчас этот склад вместе с нами взлетит на воздух! Вот немец, ухмыляясь,  уже смотрит через кружок своего прицела. Еще миг и… Я зажмурился и крепко прижался к маме.
И тут мама схватила плачущую Дашу обеими руками и резко подняла ее вверх: 
– Вот, смотрите, изверги, кого вы убиваете!
Самолет взмыл вверх, развернулся и – улетел за горизонт.

ГОД КРЫСЫ 

Послевоенное время. Тягучее, немилосердное. Как жить: кругом одна разруха, мирные дела не налажены, есть почти нечего, одежда сносилась: рубаха с прорехами, штаны протерлись, пятки сверкают, ботинки каши просят. Мальчишки в отцовских пиджаках и ватниках щеголяют, купить брюки или платье – неподъемное дело. Достать маечку или трусики для ребенка – мечта! Хлеб – по карточкам, картошка – если только  со своего огорода. В сорок шестом, сорок седьмом – голодуха, даже травы не найти. Повысушила всё засуха проклятая. Так что если у кого корова или хотя бы коза, тот не просто с  молоком, а с мозолью в голове, чем их кормить. Вот так и выходило: не жить, а мычать. Но если у кого мужик какой-никакой начальник или даже маленький начальничек, особливо по части снабжения, то есть шанс, и очень даже неплохой. А вот остальным как?..
И в это сложное время наученные горьким опытом бережливые и прижимистые хозяйки умудряются откладывать на черный день. Фантастика, да и только!
Было у тетки Прасковьи пятеро детей: мал мала меньше. Все мальчишки. Мужа на войну взяли – остались они одни с мамкой. Вот уж помыкались – не позавидуешь. Ну да все выжили. Выпестовала она их. И не бродяги какие-нибудь стали, не хулиганы: ладили меж собой, не валяли ваньку –  помогали, старшие за младшими смотрели. А то и подкармливали друг дружку по мелочи, чем придется.
 Когда уж больше года после войны прошло, отец  из армии вернулся. Хоть и немало здоровьишка там, на фронте, с глазу на глаз с фашистом да в окопах под боком у смерти оставил, трудиться стал, какие-то крохи зарабатывать, натурой чего-то приносить. Ребятишки, глядишь, не весь день с присохшими животиками бегали. И по хозяйству как-никак возился: чинил что-то, сапоги подшивал, дровишек запасал, сенца накашивал. 
Ну, в общем, маленько лучше жить стали. И так незаметно день за днем. Но помня, как несладко приходилось в самые тяжкие годы, стала Прасковья какую-то мелочь на черный день откладывать. Сначала в кубышке, то бишь в старой рукавице, держала, а потом задумалась, куда бы понадежней спрятать. И решила свои денежные купюрки, что потом и кровью достались, под половицу отложить. Так и сделала. Ну, положила, доской этой закрыла, и ладно. Дескать, и близко, и надежно. Если что, сразу в расход. Мало ли, вдруг после серых дней  черный день нагрянет.
Долго она  обходилась без этих купюр. И Обезьяны год  прошел, и Собаки, и Свиньи. Мужик уж и на работу не ходит – ни денег, ни харчей не приносит. Старые кости его ноют, и раны с войны спать не дают.            
Наступил год Крысы. И понадобились Прасковье ее деньги: старшие сыновья из пальтишек своих выросли, одежка у малых обносилась, пора со старших снимать и малым отдавать, чтобы донашивали, а старшим новую покупать. Подняла она половицу.  Ага, вот он, сверток. Берет его – что такое: весь ободранный да обкусанный банк ее беспроцентный. А денег-то нет – труха одна! Ба, грызуны обглодали!  Ахнула Прасковья, а дензнаки не вернешь. Кому иск предъявлять – мышам или крысам? Не иначе с голодухи грызли.  Видно, неслучайно: их год наступил – мышино-крысиный. Они его наличкой и отпраздновали.
Так и пришлось  для старшого  отцовский бушлат наизнанку выворачивать и Нюру-портниху просить, чтобы ушила его. Второму Прасковья сама заплаты на его старое пальтишко наложила – кое-как обошлись. Ну, а потом  оба старших помогли вдове с их улицы: огород вскопали да забор подлатали – она Прасковье для младшеньких  и подбросила одежку от собственных внуков: ее-то дочка  на швейной фабрике в городе работала.
Вот так Прасковья и выкрутилась. А сама как была в телогрейке, так в ней и ходила.

А ГДЕ РУССКИЙ УЧИЛ?

Предложение было неожиданным. Учебный год подходил к концу, все зачеты приняты, и я раскрепощенно ходил по коридору своей альма-матер. Миновав факультетский стенд, остановился у двери в деканат и увидел незнакомого мужчину средних лет, который не очень уверенно, глядя по сторонам, поднимался по лестнице. Чувствовалось, что он здесь впервые. Мужчина подошел к деканату.
– Вы не  скажете, где здесь можно найти переводчика с немецким языком? – обратился он ко мне.
– А какой перевод вам требуется? – задал я встречный вопрос. Преподавая немецкий язык в вузе, я с энтузиазмом брался за редкие предложения поработать гидом или устным переводчиком с гостями города. Это было всегда заманчиво и увлекательно. Перевод – это отличная языковая практика, уникальное познание нового, общение и взаимопонимание.
– Устный, – ответил мужчина. – В нашу компанию приезжают два журналиста из Германии. Они поедут в Арзамас, чтобы познакомиться с малым бизнесом.
– Тогда я могу вам помочь.
– Вы здесь работаете?
– Да. Здесь же учился. Диплом с отличием. Впервые переводчиком был еще на пятом курсе.
– А потом?
– Когда Горький стал открытым городом. Довелось и экскурсии по городу водить – для немецких туристов.
– Можно ваш телефон записать?
Через два дня я на «жигуленке» ехал с гостями из Штутгарта в один из крупнейших городов нашей области. Который, кстати, несколько лет был даже областным центром. Да, в пятидесятые годы на карте появилась Арзамасская область. А теперь мне предстояло переводить беседы с самыми различными людьми в этом городе и его округе.
И вот мы на месте. Заканчивался первый день моего переводческого труда. Пообщавшись, как намечено, с начинающими представителями малого бизнеса, гости задумали заглянуть на рынок, чтобы посмотреть, что и как, и прикупить что-то на ужин. Мы шли вдоль рядов с разным товаром и беседовали по-немецки. Когда  журналисты надумали, что купить, у одного из торговых столов остановились. Я спросил продавца, сколько стоят овощи, которые выбрали гости.
И тут мужчина с ассортиментом огурцов, лука, укропа и петрушки вскинул на меня свои удивленные глаза и воскликнул:
– А по-русски-то где научился говорить?
Что я мог ответить? Где я научился говорить?  Вот тут, в 80 километрах от Арзамаса, где родился, рос, бегал в школу, смотрел фильмы, где герои с русской душой, читал со сцены басни, даже как-то пел песни в хоре. И всё  на русском. Написал первые стихи. После десяти лет учебы окончил школу, получив пятерку за сочинение. Тоже на русском. Правда, с пятого класса был еще и немецкий. Кажется, от одного до трех часов  в неделю. А уж потом отправился в город, поступил в вуз, в котором каждый студент учил два иностранных, и пошло-поехало… А когда сам стал работать в вузе, однажды во время отпуска даже преподавал русский для иностранцев – за рубежом. Вот так и выучил его.

МЕРЗАВЧИК

1971-й. Мы впервые едем преподавать русский язык как иностранный. И не куда-нибудь, а в Дрезден – на родину «Сикстинской Мадонны», город, знаменитый своей картинной галереей, архитектурными шедеврами, дворцами. Город, приговоренный в феврале сорок пятого англо-американской авиацией к бессмысленному уничтожению, город, переживший огненный ад, но восставший из пепла. Нашими слушателями будут немецкие учителя русского языка земли Саксония, приехавшие на курсы повышения квалификации.
Среди нас преподаватели вузов Москвы, Ленинграда, Горького, Магнитогорска и других городов – все специалисты по русскому языку, я – единственный, изучавший как специальность немецкий язык. Мне решено дать группу слушателей с наиболее слабой подготовкой по русскому. Почему? А что делать, если саксонские учителя не будут понимать преподавателя, поскольку у них более слабая подготовка? Ведь я им смогу объяснить все трудные для них моменты на немецком – родном для них языке. Тем более, что мне куда легче сопоставить какое-то явление в русском языке с  немецким. Тем более что они могут задавать мне свои вопросы опять же на их родном языке.
Работа началась. Каждый день я убеждался в том, как все-таки труден наш великий и могучий: в нем уйма разных правил и видимо-невидимо исключений. Но как же мы его любим – за изящество формы и глубокое содержание, за утонченную морфологию и всемогущий синтаксис, за уникальное словообразование и удивительные оттенки значений. Показать всё это немецким учителям было нашей задачей. Конечно, невелик срок, в течение которого мы в пригороде Дрездена вели разговор о и на родном нам языке – всего лишь три недели, но сколько интересного случилось за это время: и общие языковые мероприятия, и сочинения на русском языке, и музыкальный вечер, и вечер русского чая, и другие тематические вечера. Мы старались показать немецким коллегам все лучшее, что таит и несет в себе наш единственный и неповторимый язык.
Но вот последний урок был дан, и мы распрощались. Наступило время  отъезда из Дрездена в Берлин. Мы садимся в автобус: нам предстоит экскурсия по Берлину, знакомство с достопримечательностями, прием в Министерстве образования. В автобусе царит дружеская обстановка. Все оживленно обмениваются впечатлениями, настроение приподнятое.
С нами едет один из слушателей, немец – общительный мужчина, который, используя свои знания русского языка, активно применяет их на практике. Его очень интересно слушать. А по сделанным стилистическим ошибкам, как я не раз замечал до этого, можно изучать немецкий. Он говорит о своих русских друзьях, с которыми часто общался. А в конце распахивает куртку и показывает во внутреннем кармане нечто оригинальное – маленькую, сувенирную бутылочку коньяка. И, демонстрируя непревзойденную эмоциональную силу русского слова и свои уникальные познания в изучаемом языке, доверительно сообщает: 
– Мерзавчик!

Галина ТАЛАНОВА

МАЙСКОЕ ТЕПЛО 

Стоял первый тёплый майский день, уже по-настоящему летний. И хотя тугие почки  только неделю тому назад выстрелили за один день, словно шариковые авторучки школьников по команде «Диктант», но уже белые пенные шапки окутали деревья – издалека казалось, что снова вернулся снег, осыпавший молодую зелень своими резными снежинками. Кладбище было старым –  и многие памятники покосились, некоторые железные надгробия совсем облезли до ржавчины и стояли среди деревьев, словно высохшие пеньки сосны… или какие-то древние глиняные кувшины, найденные при раскопках. Сверлящей болью в сердце отозвалась увиденная Леной надгробная скульптура красивой молодой женщины с утончёнными чертами лица. Голова её была закутана в шаль из белого мрамора, сделанную так искусно, что прохожие почти физически ощущали прохладу лёгкого газового шёлка.  Теперь лицо этой прекрасной женщины, казалось, было изъедено серыми оспинами и язвами прокажённой. Памятник стоял в самой начале аллеи – и Лена всегда любовалась этой красавицей, печалясь, что смерть иногда не щадит ни цветущей молодости, ни тонкости, ни красоты. Последние годы женщина наклонялась к земле всё ниже и ниже, немного вперёд и вправо – и Лена каждый год ждала, что памятник выпрямят, но, видимо, никто к ней больше не приходил. Любимый человек, поставивший этот памятник, умер, или забыл, или уехал… Сейчас женщина лежала боком на траве и с тоской глядела пустыми глазами на дорогу…
Кладбище было огромное, холмики могил стояли, словно кровати в солдатских казармах, тесными рядами, номеров не было – и найти могилу родственника было частенько очень непросто, даже если регулярно её навещали. Лена слышала от многих знакомых, что могилы близких здесь просто затерялись. Обкатанные морем жизни голыши, похожие друг на друга…  
Участок кладбища, где лежал отец, был совсем заброшен, там оставались в основном только покосившиеся и проржавевшие памятники, некоторые из них давно упали. 
У папы был новый памятник из чёрного гранита, небольшой и скромный, с портретом и веточкой берёзы с серёжками. На него свалилось огромное дерево. Вернее, на цветочницу в двух сантиметрах от памятника. Лена была очень рада, что – не на памятник, но подумала о том, что всё имеет свой срок. И память тоже. Поколение любимых и помнящих тех, чьи памятники  превратились в ржавое железо, ушло. 
А рядом с папиным надгробием была могила, на которой стоял памятник из нержавейки с чёрно-белой овальной фотографией пожилой женщины с гладко-зачёсанными назад волосами, которые были собраны сзади, по-видимому, в пучок. На фотографии у женщины были выколоты глаза. Две белые слепые точки, прочерченные острым гвоздём. И это тоже была память, злая, мстительная, беспощадная в своей ненависти даже к давно умершему человеку.
 Вообще было очень много упавших деревьев, отживших свой срок. Они лежали поперёк могил, сразу на нескольких, закрывая их своими сухими ветками, похожими на прутья шалаша. Сучья никто не убирал – и, чтобы пройти к какой-то могиле, приходилось перешагивать через сушняк, глубоко впившийся в землю от удара и распластавшийся на несколько метров.
На дереве сидел чёрный ворон и каркал, но как-то совсем не зловеще. Потом Наташа услышала, что ему отвечает ворон поменьше, по-видимому, самка… Ворон продолжал своё токование. «Стихи читает», – умилилась Лена. Этот предвестник беды и печали жил своей любовной жизнью, радуясь солнцу, преобразившему всё вокруг, так что даже в тёмный кладбищенский лес то тут, то там по первым листьям стекали ручейки света, будто капли дождя, пробившиеся в чащу от грозового ливня. 
Казалось, всё это было так недавно… А на самом дела прошло более полжизни, на другие могилы уж и не ходят давно. Ниточка оборвалась… Хорошо, если помнят по нечётким чёрно-белым фотографиям, снятым будто фотоаппаратом со сбившимся фокусом: стекло диафрагмы фотоаппарата – как залито проливным дождём…
Кто-то приходил  сюда целыми семьями, но таких было мало. После уборки на могиле они частенько выкладывали перекус на старенькие, сгнившие под осенними дождями и снегом столы, хрустели огурцами и распространяли на всю округу запах копчёной колбасы… Жизнь продолжалась… Слёзы высохли, а глаза блестели лишь от ветра, несущего пыль с могил и труху от прошлогодних опавших листьев. Но все понимали, что ещё немного – и ты тоже станешь таким же опавшим листом, закопанным в землю, сначала забравшим с собой запах соснового дерева, перебивающий запах тлена, а потом и вовсе растворишься в небытии.

Валерий МАККАВЕЙ

НЕУДАВШИЙСЯ ФОКУС 
В ГОД КРАСНОЙ ОБЕЗЬЯНЫ

Случай этот произошел в городе, который называли «карман России», в год коронации императора Николая II.
В тот самый год там проходила Всероссийская промышленная и художественная выставка, где публике представили первый российский автомобиль, который планировали пустить в серийное производство. Автомобиль был совместным проектом машиностроительного завода Яковлева и экипажной фабрики Фрезе. Он представлял собой трехсоткилограммовую самодвижущуюся коляску на бензиновом двигателе, способную разогнаться до скорости в двадцать один километр в час.
В том же году было запущено движение электрического трамвая, железные рельсы которого соединяли оба берега Оки и плотным кольцом сжимали сердце этого города – ярмарку, учащенно пульсирующую с ранней весны и до поздней осени.
Это был год открытия городского драматического театра построенного по проекту главного архитектора императорских театров академика Шретера.
Ранним октябрьским утром конный экипаж въехал в город с большой Арзамасской дороги.
На Монастырской площади, набухшими грудями торчали ввысь водонапорные резервуары, нахально отражаясь 
в пустых глазницах вдовьего дома. В стенах Крестовоз-
движенского женского монастыря, лениво просыпались сестры, чтобы исполнить утреннюю молитву.
Через сплетение ямско-покровских улиц приезжие рысцой спустились на плашкоутный мост, который уверенно вспарывал брюхо притихшей Оке, зажатой между окоченевшими берегами. По деревянному настилу моста пересекли реку и, миновав казачий дозор, смоливший им вслед отсыревшими папиросками, подъехали к цирку братьев Никитиных.
Это было огромное, со вселенским размахом устроенное каменное здание, впервые в России освещенное электрическими фонарями. Цирк вместе с Большим театром и театром «Фантазия» являлся главным местом культурного развлечения публики на Нижегородской ярмарке.
Натянув поводья и крикнув звучное: «Тпрру-у!», ямщик остановил повозку. Две пары ног в жестких кожаных калошах спрыгнули на промерзший песок и исчезли в белокаменных стенах цирка.
 
*  *  *

На Покров выпал первый ненадежный снег, полежал пару дней и растаял, залепив мостовые сероватой студенистой кашицей. Порфирий Петрович Преображенский уверенно шагал по этому месиву в своих до блеска начищенных сапогах. Сегодня он был в веселом расположении духа. Ещё с утра ему сообщили, что вскоре он будет назначен околоточным надзирателем, и уже в обед, приняв по этому поводу анисовой, он гордо расхаживал по кабинету, всем видом демонстрируя значимость своей особы для государства.
Порфирий Петрович значительно вырос в собственных глазах за минувший год. Помимо женитьбы и неслыханных успехов в карьере ему льстило, что он лицезрел самого императора с супругой, посетивших Всероссийскую выставку; присутствовал на открытии городского театра, где была представлена опера Глинки «Жизнь за царя», в которой главную партию исполнил молодой оперный певец Федор Шаляпин. Порфирий Петрович мало что понимал в оперном искусстве, но приличия ради дольше всех аплодировал своими мясистыми руками и громче всех выкрикивал «Браво!», обдавая публику застоявшимся запахом антрактного перегара.
Сегодня Порфирий Петрович выходил в свет один. Машенька была на сносях и по рекомендации врача осталась дома. Через пару недель их небольшая квартирка наполнится детскими криками и новыми заботами. При этой мысли сердце Порфирия Петровича радостно подпрыгнуло и по телу разлилась приятная теплота. 
На пересечении Александро-Невской и Нижегородской улиц, на круглом столбе, среди пестроты приклеенных афиш, в глаза бросались крупные буквы:

ДАМЫ И ГОСПОДА!
ВЕЛИЧАЙШИЙ ФОКУСНИК ВАЛЬТАСАР,
ПРОЗВАННЫЙ – ВЕЛИКОЛЕПНЫМ,
ИМЕЕТ ЧЕСТЬ ПРИГЛАСИТЬ ВАС
НА ЕДИНСТВЕННЫЙ И НЕПОВТОРИМЫЙ ВЕЧЕР
В ЦИРКЕ БРАТЬЕВ НИКИТИНЫХ!
ВАС ЖДУТ:
– НЕВИДАННЫЕ ФОКУСЫ,
– СМЕРТЕЛЬНЫЕ НОМЕРА,
– И МНОГОЕ ДРУГОЕ!

На жёлтом плакате, растворившись за ярко-красной надписью, можно было увидеть окольцованных игральными картами – терракотового чёртика, целящегося из капсюльного пистолета в клоуна с бубенцами на черно-белом колпаке.
Удовлетворенно хмыкнув, Порфирий Петрович с глуповатой улыбкой на раскрасневшемся лице последовал дальше.
В наружной башенке цирка, справа от центрального входа, находился трактир. Порфирий Петрович мимоходом забежал в него, пропустил стаканчик беленькой и, жуя румяный пирожок с печенью, вкусно пахнущий сдобой, в приподнятом настроении вошел в здание цирка. Внутри было шумно и светло; пахло свежими опилками и навозом.
С трудом прокладывая себе путь локтями, как галера веслами, он пробрался к цирковой арене и грузно плюхнулся на жесткую деревянную скамью первого ряда.
 
*  *  *

После того как громогласный шталмейстер объявил их выход, на сцену под оглушающий рёв толпы и несмолкающие аплодисменты вышли двое. Один из них, невысокий мужчина сорока с лишним лет, с лихо закрученными напомаженными усами, был не по сезону одет в черный облегающий двубортный сюртук, длинные брюки того же цвета и высокий цилиндр. Его спутник, моложавый высоченный верзила, носил огненно-рыжую бороду, веером распахнутую на его широком добродушном лице, вязаную фуфайку и подрясник.
«Леди и джентльмены…» 
Пробираясь по закоулкам ушных раковин, обрывки фраз достигали сознания Порфирия Петровича. Он мутноватым взором окидывал происходящее на сцене в надежде разгадать все тайны мирозданья.
Фокусы ярмарочной каруселью нагоняли друг друга: кролики появлялись из ниоткуда и отчаянно прыгали по арене цирка; игральные карты разноцветными конфетти кружились над манежем; огненные шпаги, как нож в топленом сале, исчезали во внутренностях Вальтасара. Дамы безудержно хлопали в ладоши, а их кавалеры с едва заметной улыбкой наблюдали за происходящим, предвкушая утехи наступающей ночи.
Порфирий Петрович закрыл глаза. От выпитого раскалывалась голова. Под опущенными веками, как в рождественском калейдоскопе, в разные стороны расходились разноцветные круги. Кровь тяжелым молотом стучала у него в висках. На мундире, под мышками, выступили темно-серые пятна пота.
Наступившая тишина вырвала его из власти некстати навалившегося сна. На арене Вальтасар с расстояния в несколько метров целился из пистолета в голову своего ассистента. Прозвучавший выстрел заставил Порфирия Петровича вздрогнуть. Пороховое облако плотным туманом окутало фигуру Вальтасара. Все взоры устремились на его помощника. Широкая улыбка от уха до уха разрезала добродушное лицо, обнажив рыжеватые зубы, среди которых нашла свое место крошечная пуля, зажатая массивными челюстями.
Подобно раскатам грома грохнули дружные аплодисменты. Порфирий Петрович оживился. Среди жёлтого зарева электрических ламп, давящей на уши барабанной дроби, возбужденных людей и блестящих глаз он вдруг почувствовал себя частью этого волшебного мира. Он озирался по сторонам, хлопал в ладоши и шумно сопел, скрывая за щёткой усов свою полупьяную улыбку.
Внезапная мысль заставила его подняться. Рука потянулась к кобуре, и под звучащие аплодисменты оглушительно громыхнул еще один выстрел. Во лбу рыжебородого образовалась черная, как январская ночь, дыра. Кровь клюквенным соком побежала по сломанной переносице. Женщины в зале истошно заверещали.
Порфирий Петрович Преображенский в недоумении опустился на жесткую деревянную скамью первого ряда.

Лирический портрет

Николай РАЧКОВ
Тосно, Ленинградская область

...НАШ ДУХ ВОЗВРАЩАЕТСЯ ВНОВЬ 
НЕИЗМЕННО НА ЗЕМЛЮ

*  *  * 

А какой небосвод голубел надо мною!
А какие летели вдали журавли!
Справа поле овсяное, 
слева ржаное.
Полевая дорога в горячей пыли.

Ну а дальше – волнистого леса громада,
Принакрытая облака серым плащом.
А за речкой паслось разноцветное стадо:
И коровы, и козы, и овцы еще.

Я сегодня отчетливо вижу все это,
Это я где-то там по дороге бегу.
Зазвенело подойником цинковым лето
В клеверах и ромашках на жарком лугу.

Почему там теперь все иное, иное?
И куда, и зачем унесли журавли –
Справа поле овсяное, 
слева ржаное,
Полевую дорогу в горячей пыли?
Засадный полк 

Мамай пришел на поле Куликово,
Простер над ним воинственную длань.
Воскресла Русь? А он ее в оковы!
Она ему за все заплатит дань.

И дрогнула земля. Пошла работа.
Пошла страда – нет тяжелей страды.
Вот даже генуэзская пехота
Уже вломилась в русские ряды.

Уже и сам он в гущу битвы рад бы.
Преподает он русичам урок.
Уже их потеснили до Непрядвы,
Сломили!..
Но взмахнул рукой Боброк.

Засадный полк рванулся из дубравы
Молниеносно, страшно, на ходу
Рубя с плеча налево и направо
От крови очумевшую орду…

Нас учит жизнь наглядно и жестоко.
Сегодня, чтобы Родину сберечь,
Необходим засадный полк Боброка.
Надежная рука. Надежный меч.

Нужна такая сила, чтобы вправе
Решить исход за несколько минут.
Пусть потаенный полк стоит в дубраве.
Иначе скопом хлынут.
И сомнут.

Болдинский этюд

Из тех приснопамятных лет
Сияет, вошедший в преданья,
Таинственный болдинский свет
Осеннего очарованья.
Там в парке нетленны следы
Поэта, хотя и незримы.
Темнее и тише пруды,
Господнею волей хранимы.

Там трепетно нежен и чист
Легко на плечо одиноко
Нежданно березовый лист
Посланьем летит издалёка…

*  *  * 

Кричали, что давно его пристало
В поэзии низвергнуть с пьедестала –
Империю воспел. Воспел царя.
Он был. Он устарел. Его не стало.
Других талантов занялась заря.

Какие споры, страсти были в зале
О том, кто нами с детства был любим…
Но где вы все, кто Пушкина свергали?
Взгляните: он стоит на пьедестале –
Задумчив. Незлобив. Неколебим.

И что ему вся ваша непогода!
Его глагол рассеивает тьму.
Его не снять,
как солнце с небосвода,
Его не вырвать из души народа –
Нигде.
И никогда.
И никому.

Весна

Вновь в скворечниках скворцы,
На березах почки.
Тают в лужах леденцы
После стылой ночки.
Солнце глянуло –
                               и вот
Из распахнутых ворот
Вновь Весна к нам,
расцветая,
Юная и нежная,
Золотая-золотая,
Как ольха прибрежная.
Ой, Весна!
Ясна, чиста,
Волосы ручьистые.
У нее певцы в кустах
Звонкоголосистые.
Глянет влево, глянет вправо,
О любви радея,
Ненаглядна –
как Купава
В царстве Берендея!

*  *  *

Не теряй того, что найдено,
Эта истина проста.
Не бери того, что крадено,
Чтоб душа была чиста.

В щелку к ближним не заглядывай.
Лучше черствый хлеб, да свой.
Сколько счастья ни угадывай,
Срок придет – мешок пустой.

Зри поглубже в настоящее,
И в паденье, и во взлет.
О высоком думать чаще бы,
Низкое всегда найдет.

*  *  *

Мы дети Земли, мы не боги, но мы не тли.
Зачем изначально тоскует душа одиноко?
Зачем глубоко так, зачем мы в глубины Земли,
В глубины Вселенной уходим зачем от истока?

А жизнь коротка… Никакой всемогущий прогресс
Бессмертья не даст, да и счастья прибавит едва ли.
Стоит за плечами грехов наших сумрачный лес,
В котором в столетьях чего только мы не видали.

Враждуем ли мы, торжествуем ли мы на пирах,
Томимся ль в быту, стрелкам времени лихо не внемля,
И даже когда мы сгораем в небесных мирах,
Наш дух возвращается вновь неизменно на Землю.

Сверкнем мы и канем недолгой росою в листве,
О нас истекает по осени кровью рябина.
Мы дети пространства, живем, сопрягая в родстве
И Небо и Землю своею душой воедино.

Ничто не спасет, никакой дорогой оберег,
Хоть нищ, хоть богат, хоть ума золотая палата.
Не важно, судьба отпустила года или век,
Понять бы, что мы от рассвета живем до заката.

Мы Землю бы в рай превратить очень скоро смогли,
Но стонет Земля, вся истерзана нами до срока.
Зачем глубоко так, зачем мы в глубины Земли,
В глубины Вселенной уходим зачем от истока?..

Евгений ЭРАСТОВ

ЖИЗНЬ, СМЕРТЬ, ЛЮБОВЬ – 
ВСЁ ЭТО ТАК ЕДИНО

Артемисия

И так любила мужа своего,
Что прах его водою растворила
И выпила. Теперь его могила
Внутри нее, и все бы ничего,

Да только одиночества плоды
Что твой дичок – кислы и тошнотворны.
Прибой гудит подобием валторны,
И тяжелее не было беды.

Всю плоть его в себя она взяла,
Как теплое, трепещущее   семя,
И  кровью стала мертвая зола,
И за окном остановилось время.

А петухи кричали на заре,
И, как всегда, лидировал горластый,
Высокий, остроносый, голенастый,
Всех кур топтавший на своем дворе,

С мужичьей шеей, наглый и рябой,
 С высокомерным взглядом господина.
…Жизнь, смерть, любовь – всё это так едино
И целокупно, как морской прибой.
*  *  * 

Хорошо быть свободным поэтом!
По тропинкам блуждать луговым.
Нескончаемым солнечным летом
На охоту ходить за сюжетом,
За доверчивым словом живым.

Это самая лучшая доля!
Ах, как ухают в роще сычи!
Хорошо ли искать ветра в поле
Или спонсора в русской ночи?

Я хожу по лугам и болотам,
Где камыш до звезды достает.
В нашем слове есть тайное что-то –
Восприимчивость к высшим частотам,
Византийский загадочный код.

Я хожу, ощущая с годами
Свой особый, причудливый путь.
…Если песенный дар тебе дали,
Остальное ты должен вернуть!

Разнотравья непризнанный гений,
Захудалый сорняк чистотел
Государственной тайны растений
Мне никак выдавать не хотел.

Он на солнце глядел, как на идол,
Прославляя свою колею,
Но однажды не выдержал, выдал
Тонкоствольную тайну свою.

И держа словари наготове,
Погружаясь в родной перегной,
С чистотелом мы братья по крови –
Мы повязаны тайной одной.

Гадание русскому пленному. 
Вена, 1918 

Скользит под юбкою колено
У австриячки  молодой.
«Вы погадаете, Мадлена?
Смотрите, как нависла пена
Над тазом с мыльною водой!»

Мадлене нравится вниманье.
И, в предвкушении гаданья,
Всю пену вылила в Дунай.
«Тебе, красивый русский Ванья,
Без деньги буду я гадай!

В России  жизнь теперь двоится –
Владимир справа, слева – Лев.
И ваша кровь для них – водица.
О, с ними лучше не водиться!
Ты мог бы жизнью насладиться
В Череповце, у Дамы Треф.

О, сколько зависти на свете!
Кругом шестерки – посмотри!
Тебе совсем не будет дети,
Но дамы будет сорок три.

А смерть, скорей всего, от пули.
Ну да, пробита голова.
Казенный дом. Конец июля.
Знамена. Лозунги. Москва.

Король Червонный. Сколько света!
Священна к родине любовь!
Но у Бубнового Валета
На алебарде  ваша кровь.

О Ванья! Не беги из плена!
В Москве крамола и измена,
Там каждый миг грозит бедой!»
«Довольно сказок нам, Мадлена!»,
Воскликнул русский молодой. 

В конце июля он родился
И помнил нянюшку в чепце,
Как он читать, писать учился
У дьякона в Череповце.

Он так любил в полях ромашки
И стрекозу на рукаве
Домашней клетчатой рубашки,
И треск кузнечиков в траве!

Весь мир июльской полон жажды!
Как набухает в поле рожь!
 Но было сказано, что дважды
В одну ты реку не войдешь.

И в мире, где так мало света,
Где никаких не будет тайн,
Он много раз припомнит это –
Гаданье, Вену, Madelein,

Дунай извилистый и мглистый,
Притихший вальс и темный храм,
И в садике жасмин душистый…
…Вот и закончен путь кремнистый –
Арест, Лубянка, девять грамм.

*  *  * 

Заросли черемухи душистой
Над оврагом девственным, немым,
Этот Символ Веры пацифиста,
Веры той, что вечно будет с ним.

Этот запах приторный, щемящий,
Сладкий, оглушительный, родной,
Порожденье жизни настоящей –
Трепетной, минутной, шелестящей,
Шелковой, ажурной, кружевной.

Порожденье жизни целокупной –
С шумным плеском плоского леща,
С грохотом грозы сиюминутной,
С шелестом осины шелопутной,
Что живет в своей тревоге смутной,
На ветру холодном трепеща.

С небом перламутровым и мглистым,
Где струится птичий звукоряд.
Заросли черемухи душистой,
Мокрой, мягкой, нежной, серебристой
Мне о Вечной Жизни говорят.

Алексей ОСТУДИН
Казань

...И ХОРОШО, ЧТО В ЖИЛУ ВСЁ, 
ЧТО ЖИВО

Фонарик 

Светил против солнца, поэтому фокус нестойкий, 
прикуплен по случаю, ржавый, как выпачкан йодом,
на рынке блошином, а мог бы пропасть на  помойке,
фонарик-фонарик, нельзя быть таким идиодом,
гори всё огнём, эти звёзды – твои антиподы
на Млечном Пути пол-литрового деда Можая,
по спящему лесу туристских костров пароходы
плывут вдоль реки, на познание скорбь умножая,

проверишь в заначке количество реинкарнаций,
одну для себя оставлял ещё хитрый патриций,
как много тщеты и за что бы не стоило браться,
а было всего-то делов – посветить и побриться,

в засосах осин и колдобинах глушь объездная,
подсев батарейкой, какой только чуши ни порем,
я в детстве считал, что умру, а теперь вот не знаю,
и небо звенит, как хрустальная люстра над полем.

Эпизод 

Новый уровень, жизнь запасная,
палец мучает кнопку Reset,
а иначе никак не познаю –
просыпаюсь когда или нет,

перейду на приступок с карниза,
где местечко для пятки – с пятак,
ну и что, что сгорел телевизор,
никого не согрел бы и так,

как дурацкая встреча в трамвае,
несмешно – переснимет Гайдай,
незнакомка глаза закрывает,
кто такая – поди, угадай,

надоело играть в обознатки,
вспоминать, кто женился на ком,
и пустая перчатка, в остатке –
оттого, что дыхнул чесноком,

сколько можно косить под джедая
и крошить на пиратов батон,
если веришь – добро побеждает,
непонятно, что делать потом.

Марьяж

Разрычались тигры лобной доли –
это что за цирк из тупика,
коротаем игры доброй воли 
картами краплёными пока,

зачитавшись мыслями чужими
вспоминаю сплав по Колыме,
и глазам усталым при нажиме
тесно, будто тесто в голове,

на меня валеты все похожи,
только даму в масть не нахожу,
как горячий воск течёт по коже,
водка в бархат пива – по ножу,
аисты творят венец терновый,
утренний в телятнике восторг,
и горит зарёю Ивановой
Машенькой зарёванный восток.

Война в дурака

                Вадиму Месяцу

Что Аполлону можно – происходит постепенно,
вот ухнул в ухо и завис хвалёный Майкрософт,
а молодой кобель, обняв любимое колено,
представил будущим себя в созвездье Гончих Псов,

штурмует розу махаон, но бабочка бессильна,
не расплескав её пыльцу, удержишь за края,
сам – в треугольных пальцах заводного апельсина,
что щиплет заодно глаза, как двигатель троя,

так назревает выстрел в самом фокусе пистона,
бинтует шею грубый шарф питоном холостым,
и как ни заставляет жизнь вести себя пристой, но
упали в бездну сервера, обрублены хосты,

струится пифия любви, сознания предтеча,
по крыше ужаса ползёт и жалит, как пчела,
но ленинградский Петербург портвейном рвёт и мечет,
где Козлодоеву сто лет отметили вчера.

Новогоднее 2020

Морозова, упав с размаху в сани,
две стрелки в двоеперстие свела,
нас кремль готов разглядывать часами
сквозь призму новогоднего стола,

дрожит верхушка пихты, как рапира,  
и приглашает в полночь на укол,
страна ждала, пахала, торопила,
окурки санкций втаптывая в пол,

Карелия – накрытая поляна,
Камчатка – в чешуе из рыбьих глаз,
как спящая на ветке обезьяна
сползает к морю Чёрному Кавказ,

и хорошо, что в жилу всё, что живо –
шампанское, разлитое вразброс,
шипит, как поливальная машина,
с подарками горбатый Дед Мороз

по полной, невзирая на простуду,
за здравие народное нальёт,
чтоб Андерсон Памела всю посуду,
и женщина, которая койот.

Николай СИМОНОВ

ГОСПОДА! КУПИТЕ СОВЕСТЬ!..

*  *  *

Я в творческом огне горю
И всю окрестность озаряю…
Порою лирику творю,
Порою хохмы вытворяю.

Моё  рождество

Седьмого родился сын Бога,
Чтоб людям отпустить грехи,
И шли к нему по всем дорогам
Цари, волхвы и пастухи.

А я родился в час, восьмого,
Орал до первых петухов,
Ведь был весьма разочарован,
Что ни волхвов, ни пастухов.

Лишь в небе месяц-бедолага
Отары звёздные пасёт,
А я – рабочий сын, бедняга,	
Никто даров мне не несёт.

Но при таком крутом обломе,
Я всё же крепок и здоров…
Я ждал даров в шестом роддоме
И до сих пор всё жду даров.
Волга  и  Ока 

Много лет я с моста любуюсь,
Как втекают, светлы, легки,
В Волгу искристо-голубую
Золотистые воды Оки.

И почти через всю Россию
Реки катят своё добро:
Волны окские – золотые,
Волны волжские – серебро.

Из-под Мурома и Рязани,
Ярославля и Костромы,
Эти волны, текут, как сказанья,
Их, как строки, читаем мы.

Если пасмурный день бывает,
Или с дождичком, или – без,
Реки сразу цвета меняют, 
Отразив полумрак небес

Скептик скажет – и вся недолга,
Не подумавши, свысока:
«Ну и серая эта Волга,
Ну и рыжая эта Ока».

Я скажу: «Ты не прав, вития!
Твоё зрение не остро: –
Волны окские – золотые,
Волны волжские – серебро!»

*  *  *

Любовь пришла неотвратимо,
Как день зарплаты.
Всё стало розовым… от дыма
С химкомбината.
Любовь пришла, как наважденье,
Сдавило горло,
И от любовного томленья
Дыханье спёрло.

Молчим – не можем надышаться, –
Никчемны фразы.
Жаль неудобно целоваться
В противогазах.

Будь моею 

Он говорил ей: «Будь моею!
Ну, упади ко мне на грудь!
Я унести тебя сумею,
И будет всё не как-нибудь!

Откинься! Я подставлю плечи,
На остальное хватит сил!..»
Такие пламенные речи
Он ей в ту ночь произносил.

Как волновался парень бедный,
Как он, склоняясь над ней, пыхтел!..
Она была трубою медной,
А он украсть её хотел.

Гадание

Около Московского вокзала,
Где людей как в кузовке грибов,
По руке цыганка мне гадала
На судьбу, на славу, на любовь.

Хиромантка – юная плутовка –
Напускала на мозги туман
И вдвоём с подругой, очень ловко,
Вмиг опустошила мой карман.
Да, гаданье для кармана вредно.
Да, гадают только дураки.
Да, цыганки могут только бедность
Предсказать по линиям руки.

Что в грядущем – радость ли, беда ли?
Так и недопонял я, простак…
Хорошо цыганки мне гадали, –
И не жаль последний четвертак!

Совесть 

Над толпой базарной гам.
Крик, поднявшись в небо, тает:
– Совесть! Дёшево отдам!
На бутылку не хватает!

Я пошёл на этот крик,
Поглазеть – раз нету денег.
Совесть продаёт мужик.
Вроде с виду не мошенник.

Вроде с виду не дурак.
И годов ему немало.
– Вот вам совесть! Как же так?
Или совесть лишней стала?

Он свой возглас повторял,
Но спешили мимо люди.
Тот, кто совесть потерял,
Снова брать её не будет.

Тем, кто с совестью привык
Жить, любя и беспокоясь,
Раздирает души крик:
– Господа! Купите совесть!..

Из свежей прозы

Астрид ХАЛСТРЕМ 
с. Булатово, Новосибирская область

БЕЛЫЙ КУЗНЕЧИК

«Как тепло и уютно в постели, – думала сквозь сон и усталость Дина. – Просто блаженство...»
Дочка Лера спала в другой комнате.
Их разделяла кухонька-прихожая с печкой.

Каких-нибудь полчаса назад они приехали в леспромхозный посёлок на огромном КаМАзе. На остановке их встретили двое: директор школы  Валентина Ивановна со своим мужем. Она помогла Дине нести дорожные сумки, а он подхватил на руки спящую Леру. Школьная квартира находилась в пятистенном брусовом доме у самого леса.
– Завтра утром в школу к девяти, – уходя, шёпотом сказала Валентина Ивановна. – Я зайду за вами.
– Закрывайтесь на крючок, – добавил её муж, бережно положив Леру на кровать.

Дина сразу выключила свет в кухоньке. Едва раздевшись, легла в постель, приятно чувствуя усталым телом чистое постельное бельё.
Привыкать к темноте не нужно было: в два окна с улицы ярко светила лампочка на высоком фонарном столбе, сквозь тюлевые шторы с редким цветочным орнаментом. У стены напротив темнел шкаф, а ближе к двери стояли два стула.
«Как же хорошо нас встретили, позаботились, словно родные», – с благодарностью думала она,  уплывая в сон-воспоминание: КаМАз ехал по ночной бетонной дороге среди чёрного густого леса... Вот уже восьмой заяц перебежал дорогу перед светом его фар...

Что-то хлопнуло. Следом прозвенело. Опять хлопнуло! Кажется, три раза.
Дина подскочила на кровати, ничего не соображая, но уже охваченная испугом. Она бросилась к одному из двух окон, рванула тюлевую штору.
– Не высовывайся! – крикнул мужской голос с улицы.
Дина упала на пол.
Тут грянул выстрел. Дзенькнуло стекло.
Конечно же, те три-четыре хлопка, услышанные ею сквозь сон, тоже были выстрелами из охотничьих ружей.
Дина поползла на четвереньках в кухоньку и дальше, в комнату Леры.
Девочка крепко спала, раскинув руки.
Мать села, скорчившись, рядом с дочкой у кровати. Её трясло от страха.
Окно и в этой комнате было завешено таким же лёгким тюлем. Сквозь него в комнату смотрела равнодушная полная  луна.
Ей-то были безразличны выстрелы.
– Есть! – услышала Дина ликующий возглас со стороны окон, по которым стреляли.
Тут же раздался дикий звериный рёв. И треск. Дине показалось, что затрещала брусовая стена дома,  или, ещё страшнее, оконные рамы.
– Боже, боже, боже! – забилась женщина в ужасе и обхватила руками спящую дочку так неистово,  что та проснулась.
– Мама, мне больно!– сказала девочка и заплакала.
– Тише, доченька, тише, – с жаром шептала Дина.– Сейчас что-то будет! Что-то будет!..
– Мамочка, где мы? – девочка пыталась освободиться от материнского объятия.
Но та замолчала, прислушиваясь к звукам на улице.

Стрельба прекратилась. Звериный рёв смолк.
Слышен был только возбуждённый гул мужских голосов.
Во входную дверь громко постучали и крикнули:
– Живая?!
– Да, – просипела Дина. Но её услышала только дочка.
Опять заговорили и закричали на улице.
– Эй, если живая, выгляни! – попросил кто-то фальцетом. – Не бойся! Мы его уже убили.
Дина поднялась на дрожащие слабые ноги.
– Мамочка, я с тобой! – прошептала Лера.
– Только позади меня, – попросила её мать, тоже шёпотом.
Дина подошла к окну, где у самого края гардины на единственной петельке висела тюлевая штора, – так она рванула ткань в испуге.
За окном  навалились на палисадник человек пять мужиков, всматриваясь в окна её дома. Облегчённо засмеялись и весело зашумели, заметив женщину.
– Ну, теперь иди спать! – крикнул тот же фальцет. – Завтра застеклим всё по новой!
– Вон, он во всём виноват!  – закричали остальные, махая руками вправо.
Дина посмотрела туда и увидела на калитке огромного чёрного медведя. Голова и лапы его перекинулись во двор, будто он всё ещё пытался сбежать от своих убийц.
– Сейчас мы его уберём! – весело загоготала ватага. – Иди спать.
Ей дружно помахали руками.

Дина медленно пошла мимо своей постели через кухню в комнату Леры. Дочка, обняв её за ноги,  семенила позади.
Дина сказала обессиленно:
– Сейчас будем спать вместе.
Они легли, крепко обнявшись, и – полетели в сон... Без снов.
Дина проснулась от холода.
Всё одеяло лежало на Лере. Девочке было тепло, ведь её не раздевали.
Холодом тянуло сквозь простреленные стёкла с улицы.
Между двумя рамами лежала большая блестящая пуля, а на полу под окном маленьким белым  полумесяцем стеклянная крошка. Так пуля ударила и по второму стеклу, но не пробилась сквозь него сама.
 
Дина вернулась к дочке. Теперь она лежала рядом с ней без сна, хотя с закрытыми глазами.
 Пережитый ужас возвращался толчками мыслей: 
«А если бы пуля попала в меня?! Что бы тогда сталось с Лерочкой?..»

Из забытья Дину вернул стук в дверь. На этот раз осторожный.
Быстро оделась, поправила волосы.
Первой в открытой двери она увидела Валентину Ивановну, а за ней целую людскую очередь.
– Вот так повезло вам! – с едва заметной улыбкой сказала директор. – Медведь-шатун к нам в посёлок забрёл, а ваш дом самый крайний у леса. 
И успокаивающим тоном заверила:
– Вам сейчас новые стёкла вставят, а кровь медвежью у ворот уже собаки вылизали. Ну, песком ещё посыпем. Так, товарищи учителя, теперь заходите! – звонко позвала она всех в дом.
На кухонный стол поставили трёхлитровую банку молока, ещё банки с огурцами, грибами и вареньем. Тут же завёрнутый в газету шмат сала и буханку хлеба, с высокой поджаристой корочкой. 
И мешок с картошкой поставили в угол.
– Потом в подполье сами спустите, – сказала Валентина Ивановна, кивнув на дверцу с металлическим кольцом в полу под ногами. И закончила: – Отсыпайтесь сегодня, осматривайтесь в квартире. На работу завтра выйдете.
– Палили так, не зная, что в доме уже вы, жильцы, – оправдываясь, сказал вошедший муж Валентины Ивановны.
– Мне бы научиться печь топить, –  пробормотала Дина.
– Ай да молодец! – послышался уже знакомый ей фальцет. – Печку научим растапливать.  Мы-то думали, сегодня же сбежишь после такого боевого крещения.
Обладателем фальцета был низкорослый рыжий человек. Он весело подмигнул Дине и живо повернулся к Лере с вопросом:
– Ты собак любишь?
– Не знаю, –  тихо и серьёзно ответила шестилетняя девочка. – У нас в Москве кошка была. Её бабушка к себе взяла жить.
– А мы тебе собаку подарим, сибирскую лайку! Витька! – 
крикнул он в дверь на улицу.  – Завтра щенка сюда принесёшь! Это мы за стрельбу извиняемся, – сказал рыжий. – 
Слава богу, вас не задели.
– Да это Лёнька мазила, – сердито сказал подошедший бородач. – Брат мой. Под лопатку надо было метить. А он в голову! У медведя голова как танковая броня, вот пули и отлетали! Жалко, шкуру сильно ему продырявили.
– Зато желчь добыли, – гордо сказал мужичок с фальцетом. – Она на вес золота!
– Хорош трепаться! – остановил его бородач. – Дадим людям отдохнуть.
Мужчины шагнули за дверь.
– Да, – оглянулся бородач. – Мы немного постучим сейчас, стёкла вставим. А вы в другой комнате поспите с дочкой.

Дина, наконец, раздела Леру, снова вместе легли в постель.
– У нас теперь всё будет хорошо, – шепнула она на ушко дочке.
– И щенка принесут, – улыбнулась девочка, уже с закрытыми глазами.
«У нас всё будет отлично», – про себя твёрдо сказала Дина, мысленно обращаясь к бывшему мужу,  письмо которого, нераспечатанное, лежало во внутреннем кармане пальто. 
Дина получила его перед самым отъездом из Москвы.

Прошла неделя. Посёлок успокоился от пересудов про медведя.
Дина вживалась в новый для неё мир, как школы, так и леспромхозного посёлка.

Детям в школе был в диковинку английский язык. Им часто слышалось неприличное  в звуках чужой речи. 
Who is who? Through the forest.
Они откровенно смеялись.
В одиннадцатом классе оказалось только два ученика, мальчики. На первом уроке они молча и пристально смотрели на учительницу, пока она посвящала их в азы иностранного языка. Директор и классный руководитель сумели им внушить, что необходимо в последней четверти учебного года получить  хотя бы экскурс в английский, чтобы легче было изучать его в вузе, куда оба стремились.
– The lesson is over, – сказала Дина, когда прозвенел звонок.
– Что она там прожужжала? – спросили подростки друг друга.
– Урок окончен, – улыбнулась им Дина.
Они уже не слушали её, рванув в коридор.

Леру приняли в местный детский сад. Вечером она спросила у матери:
– Можно, я завтра в садике буду есть своими вилкой и ложкой, дашь мне, мам?
Дина удивилась.
– Почему, зайка?
– Потому что там гнутые.
На следующее утро Лера пришла в садик с мельхиоровыми ложкой и вилкой. Дина, извиняясь перед воспитательницей, попросила взять приборы.
Та немного смутилась, а потом, смеясь, обратилась к девочке:
– А туалет тебе наш нравится?
– Нет! – вспомнила та. – Там же крышки от кастрюль.
– Зато тёплый, не на улице, а крышки – чтобы не пахло.
– Да, чтобы не воняло! – поддержал её сиплым голосом чернявый мальчик, похоже, ровесник Леры.
Дина поцеловала дочку, шепнув на ушко:
– До вечера!
Воспитательница взяла девочку за руку.
Вечером, дома, Лера сообщила:
– Моя воспитательница, Татьяна Ивановна, хорошо играет в шахматы. Я её не смогла обыграть.

– Ты с мальчиками и девочками подружилась? – спросила Дина.
Лера надула губы.
– Они смеются, что я ем своими приборами.
– Может, всё-таки будешь есть, как они, детсадовскими ложкой и вилкой? Немного гнутыми?  – осторожно спросила мама.
– Придётся, – вздохнула Лера, – а то совсем не будут со мной играть.
 И Дина невольно подумала, что, не в пример ей, дочка дипломат.

Уже двое суток дул сильный ветер. Дверца на чердаке беспрестанно хлопала и хлопала.  Особенно ночью не давала спать.
На третий вечер, укладываясь спать, Дина заметила дочке:
– Ветер по-прежнему свистит и воет, а дверца на чердаке не хлопает. Удивительно!
 Лера  тут же призналась.
 – Это я залезла на крышу, с молотком, гвоздь на дворе нашла, ещё щепку и сделала вертушку.
Дина изумилась.
– Откуда ты узнала, что так можно сделать вертушку?
– А я на другие дома посмотрела, – звонко засмеялась девочка.– А на крышу меня подсадил Витя, который щенка принесёт.
На следующий вечер, придя в детский сад, Дина не увидела дочку среди детей. 
Воспитательница объяснила:
– Лерочку ваши соседи забрали, вместе со своим ребёнком.
Дина ахнула.
– У вас здесь всё так просто?
– Просто, – успокоила её Татьяна Ивановна. – А Леру домой ждите со щенком.
Дверь соседского дома Дине открыла полная высокая женщина лет сорока.
На полу возились со щенком Лера, чернявый мальчик, сын хозяев, и рыжий подросток. 
«Витька», – вспомнила Дина.
– Так, все за стол! – скомандовала хозяйка.
– Ой, тётя Римма, смотрите, как она меня лижет! – счастливо закричала Лера.
 Ей явно было хорошо в этом доме.
– Это лайка, девочка, – пояснила Дине Римма.
– Не девочка, а сука! – в голос поправили её сын и Витька.
Римма и её муж смущённо засмеялись. Он протянул Дине руку.
– Роман. Это сын наш Гришка. А это моя половина.
Он прижал к себе жену, под стать ему, дородную, белобрысую.
Дина нечаянно перевела взгляд на чернявого Гришку.
– Ночь тёмная была, – перехватив её взгляд, хмыкнул Роман. И, взяв Дину за локоть, подтолкнул к столу.
– Опять блины, – сморщился Гришка.
– А я люблю блины, – захлопала в ладошки Лера. – 
Я давно их не ела. Мама ещё мучается растапливать печку, только яичницу жарит.
Римма перед каждым  поставила на стол вазочку с вареньем. Пили чай из сушёных листьев малины и смородины.
Уходили домой не с  пустыми руками. Лера крепко прижимала к животу щенка. А Дина несла трёхлитровую банку молока.
Дина с дочкой уже переходили дорогу к своему дому, когда Римма крикнула вслед:
– Если не будет растапливаться печка, зовите, помогу!
Дина хотела сказать в ответ спасибо, но с лавочки у соседнего дома грянул дружный молодой смех. Она разобрала сдавленные слова:
– Училка неуч, печку не умеет растопить.
Дина неловко закрыла за собой калитку, ускорила шаг к крыльцу, где её ждала Лера со щенком.
Дома девочка достала из своей кукольной посуды кастрюльку.
– Мама, наливай сюда молока, – сказала она.
Но щенок не хотел есть. Он озабоченно обнюхивал углы кухни.
Положили ему в углу сложенную простыню.
– Лера, собаку надо приучать жить на улице. Завтра найдём местечко во дворе. И кличку бы ей придумать надо.
– Мам, давай назовём её Рейчел, как у Марины Иосифовны.
Дина вспомнила пушистого шпица московской соседки. 
– Ну, мам,– не давая ей возможности возразить, начала уже настаивать дочка. – Мы с тобой не будем скучать по дому. Ну, почти не будем... Если назовём собачку Рейчел.
– Хорошо, – серьёзно ответила ей мать. – Пусть будет Рейчел. А дом у нас с тобой здесь. К бабушке будем ездить в гости.
– И к папе, – прошептала Лера.
В глазах её была грусть.
– Хорошо, – вздохнула мать. – Ложимся спать.
– Ложимся, – согласилась Лера, положив Рейчел на простыню в угол. 

Перед уходом на работу Дина вышла во двор и осмотрелась. Куда же устроить собачку?  В дровяник, под навес? Приспособить какой-нибудь ящик под конуру? И тут она уви-
дела под самым крыльцом пространство, как раз для конуры.
– Здрасьте! – послышалось с улицы.
 Это крикнул рыжий Витька. Его дом был наискосок.
– Здравствуй, Витя! – обрадовалась встрече Дина. И поманила его рукой. – Ты нам поможешь конуру обустроить для Рейчел?
– Для кого? – вытаращил глаза подросток.
– Мы так собачку назвали.
– Это же сибирская лайка, – проворчал Витька.– Ладно, придумаю что-нибудь после уроков.
 Он вставил под крыльцо ящик и принёс старую фуфайку. Засунул в эту конуру упирающуюся Рейчел, следом положил перед ней косточку.
– А разговаривать вы с ней как будете, по-английски? – спросил он хмуро.
– Ну, зачем же, – улыбнулась Дина, – по-русски, хотя... это идея!
– Не, это лишнее, для сибирской лайки, – твёрдо сказал Витька, потрепал за уши щенка и пошёл к калитке. 
Закрывая её, посоветовал Дине:
– Пять рублей к вертушке прибейте, будет хорошо закрываться. Или лучше я сам завтра сделаю, приготовьте монету, гвоздь и молоток.

Назавтра было воскресенье. 
Витька прибил, как и обещал, к вертушке калитки пятирублёвую монету. Лера рядом с ним играла со щенком, весело выкрикивала по-английски:
– Рейчел, shake hands!
И, схватив щенячью лапу, трясла её.
– Рейчел, shame on you! 
 С этими словами грозила пальчиком перед влажным собачьим носом.
– Первое я догадался, – сказал наблюдавший за ними Витька, – а второе что значит?
– «Стыдно!» – перевела Лера.
– Она же ничего не натворила, – поднял рыжие брови подросток.
– А на будущее, на всякий случай, – засмеялась девочка, тиская щенка. Тот радостно подскакивал и пытался лизнуть её в лицо.

Витька с удовольствием пил чай и ел Динины блины. Лера уплетала по его примеру.
– А ты говорила, твоя мать не умеет блины печь, – сказал он девочке.
– Теперь умеет, на этой печке, потому что научилась её растапливать.
– К вам тут женихи будут приходить, – сказал вдруг Витька Дине, – только вы их не пускайте.  Особенно Петьку Брехуна.
– Кого? – переспросила Дина. 
– Петьку Брехуна, Гришкиного отца. Вы же видели Гришку, грачонок такой чёрный.
– Это сын Романа, – осторожно уточнила Дина. – Он в детсад с Лерой ходит, так?
– Так, – подтвердил Витька. – Только родной отец его Петька Брехун.
Дина продолжала удивляться. На её губах дрожала непрошеная улыбка из-за слова «брехун».
– Как же это? Роман сказал, что это их сын.
– А вы не смейтесь, – насупился Витька. – Дядя Роман прицепом своего лесовоза на повороте сбил мать Гришкину. Насмерть. Она сама была виновата, на повороте прицеп почти на два метра заносит. Это же все знают. 
А Петька Брехун сбагрил Гришку дяде Роману и тёте Римме, потому что пригрозил тюрьмой.
Дина молча смотрела на подростка, не зная, что сказать.
Лера играла с куклой в своей комнате, разговаривая с ней.
– Спасибо за блины, вкусные, правда, немного сладковатые, – встал из-за стола подросток. И совсем по-взрослому сказал напоследок: – Я вас предупредил про Петьку Брехуна.  Насчёт других женихов думайте сами. 
Дина закрыла за ним двери в коридоре и на кухне, накинув толстые железные крючки.

– Извините меня, Дина Камиловна, – сказала Римма, когда соседка пришла за молоком в очередной раз.  – Не будет больше молока. Сдаём корову.
Римма вытерла фартуком слёзы, от которых у неё уже были красными и опухшими глаза.
Дина, войдя, не сразу заметила пожилую худенькую женщину за столом.
Она несколько раз кивнула приветливо головой вошедшей.
– Баба Маша, это и есть наша новая учительница, – представила Дину старушке Римма.
Баба Маша встала из-за стола.
– Идём со мной, милая, у моей соседки будешь молоко брать.
 Старушка легко коснулась руки Дины.
– Да, – вздохнула Римма, – баба Маша плохого не посоветует. А нас вы уж извините.
– Ну, что вы, Римма, мне очень жаль, – смущённо произнесла Дина.
Баба Маша, взяв её крепко за локоть, сказала настойчиво:
– Идём, идём.

Они шли по широкой улице в другой конец посёлка.
– Вот здесь живу я, – сказала баба Маша и опять взяла крепко за локоть молодую женщину. – Сначала ко мне зайдём.
Дина хотела было сказать, что у неё нет свободного времени, но старушка твердила:
– Айда, айда.
Дом был брусовой пятистенок, как, пожалуй, все поселковые дома. Всё в нём было ладно, чисто.
– Дети мне помогают, приезжают часто из города, – объяснила баба Маша.
Она включила электрический самовар. Поставила на стол тарелку с хлебом, сахарницу.
Наконец, когда чай был разлит по чашкам, хозяйка улыбнулась и заговорила:
– Даже не знаю, как сказать...
Она очень часто произносила эту фразу, лет пятьдесят уже, с тех пор как научилась говорить по-русски.
– Сейчас чай попьём, – продолжила она, – и пойдём к Тамаре Сергеевне, моей соседке, за молоком.  Она  ещё не подоила корову. Вот мы с тобой пока и попьём чаю.
Дина молча улыбнулась. Старушка была ей симпатична ясными голубыми глазами, напевным голосом.
– Ты татарка? – спросила баба Маша.
– Татарка, – ответила Дина. – Родилась в Бугульме. Но уже очень давно живу в Москве.
Баба Маша посерьёзнела, услышав в настоящем времени «живу в Москве».
– Так ведь здесь сейчас живёшь, – сказала она с тихим укором.
– Да, да, конечно, – торопливо согласилась Дина.
– Мы тоже из Татарии приехали сюда с мужем. Посёлок был совсем новый, дома новые, я таких широких улиц  никогда не видела. Грязи нет, везде песок. Потому что болото осушили. Муж зарабатывал хорошие деньги.
– Думаю, тяжело те деньги доставались, – вставила слово Дина.
– Да, да, – покачала головой хозяйка.– Муж и меня устроил на работу, в пекарню. А я русский язык совсем не понимала. Он сказал, чтобы я повторяла все слова, которые будет говорить пекарь Люба. Люба говорила: «Я беру ковш». Я повторяла это. Люба ковшом набирала из кадки воду и опять говорила: «Я набираю воды из кадки». Я за ней и это повторяла, сто раз за смену.
Баба Маша тихо засмеялась. Она и смех свой тихий, и голос приглушённый объяснила гостье:
– Менингитом я тогда, в молодости, заболела. Лежала и лежала, то приходила в сознание, то опять спала. Несколько месяцев так было. Аллах меня миловал. Восьмой десяток живу. А муж молодой умер.
Баба Маша подняла глаза вверх, посмотрела на ходики и сказала:
– Подоила уже корову Тамара. Пошли. 
Закрывая дверь своего дома, она сказала:
– Ты ко мне приходи в гости, теперь по пути ведь будет, за молоком.
Баба Маша привычно открыла соседскую калитку и пошла по дорожке мимо крыльца дома к избушке на одно окошко. 
Это была летняя кухня. Здесь стояла печь, и уютный стол с двумя скамейками, вдоль стены  вёдра с приготовленным кормом для свиней.  Два лобастых кота сосредоточенно жевали котлеты.
Хозяйка тоже была немолодая. Из-под платка выбивалась белая седина, но зато карие глаза были блестящие,  как чёрная смородина после дождя.
– Сдают всё-таки Смирновы свою корову? – спросила она бабу Машу после приветствия.
– Да, – покачала с сожалением та, – всё из-за Петьки. Нехороший он человек.
– Брехун, он и есть брехун. Нашёлся бы кто выдрать ему поганый язык! – сурово сказала хозяйка. 
Она посмотрела пристально на Дину и объяснила ей:
– Полгода назад Рома Смирнов, сосед ваш, ехал на лесовозе и на повороте зашиб насмерть жену Брехуна, прицепом. Почему она на том повороте ночью была, никто не знает.  Жили они плохо, может, после скандала ушла из дома, пошла по дороге...
– Гриша без матери остался, – вставила баба Маша.
– У Смирновых свои дети уже взрослые, в городе живут, – разливая парное молоко по банкам, продолжала объяснять  Тамара Сергеевна.
– Даже не знаю, как сказать, – опять вступила в разговор баба Маша.
– Скажи, скажи, – поддакнула ей хозяйка, привыкшая за много лет к присказке своей соседки.
– Петька не хочет воспитывать сына, а по документам от него не отказывается. Настоял,  чтобы Рома с Риммой Гришу взяли к себе жить. А то пригрозил в суд подать из-за смерти жены. Вот поэтому корову они и сдают. Чтобы молчал.
– Но это же не выход! – не выдержав, взволнованно заговорила Дина. Голос её дрогнул. – Роману нужно доказать, что он не виноват в её смерти.
– Мы в лесу живём, – строго сказала Тамара Сергеевна.– Без судов по справедливости решаем.
– Да какая же здесь справедливость?! – возмутилась Дина.
– Придёт время, увидишь, – сказала, как точку поставила, хозяйка и, обтерев фартуком банку с молоком, протянула её Дине.
– Ко мне скоро сын с семьёй своей приедет, молока будет меньше, – предупредила Тамара Сергеевна.
И добавила:
– С Брехуном не связывайтесь. Повода не давайте к себе приставать, поняли? Ну, с богом!

Вскоре, рано утром, когда Дина с дочкой завтракали, пришла баба Маша.
– Здравствуйте, – сказала она с улыбкой, – даже не знаю, как сказать, вот принесла вам...
И старушка выпустила из своей сумки трёх жёлтых цыплят.
Лера захлопала в ладошки.
– Даже не знаю, как сказать, Дина, – ещё ласковее улыбнулась баба Маша. – Я к тебе с очень серьёзным делом пришла.
У Дины мелькнула мысль, что старушке нужна какая-то помощь по дому.
– Замуж тебе надо выйти, – объявила гостья. – 
Я тебе помогу. Сосед у меня, Саша, ой какой хороший! И родители хорошие, живут – ни в чём не  нуждаются! Будешь как сыр в масле кататься, когда за Сашу замуж выйдешь!
У Дины запылали щёки.
А баба Маша поправила платок, погладила Леру и повернулась к двери.
– Завтра вечером мы с Сашей придём к тебе. В окошко три раза постучим.

Назавтра вечером в окно действительно постучали три раза.
У Дины ёкнуло сердце и опять запылали щёки. Так, держа ладонь на щеке, и откинула крючок с двери.
Вошли двое, молодые незнакомые мужчины. 
Дина не успела задать вопрос: «Где баба Маша?» Тот, что был повыше, с тёмной бородой, спросил:
– Не ждали? Здрасьте!
– А где баба Маша? – всё-таки спросила Дина.
– Мы без неё не справимся, что ли? – засмеялся бородач. – Раздеться можно?
– Да, пожалуйста, – ответила неуверенно Дина.
– Мы с вами уже виделись, – напомнил бородач, – когда медведя убили.
Он кивнул своему спутнику.
– Присаживайся, Саня.
Вот кто жених, – поняла Дина, наблюдая, как невысокий белобрысый Саша, неловко одёрнув свитер, явно новый, сел на стул рядом с бородачом и потупил глаза. Ей сразу бросились в глаза обкусанные ногти на пальцах Сашиных рук.
– Наливаю всем чай, – выдавила из себя улыбку Дина.
– Наливай, – перешёл на ты бородач. – Начнём с чая.
– А мама ещё блины напекла, – выйдя из своей комнаты, сообщила Лера.
– Ух ты какая! – воскликнул бородач. – У тебя голова кудрявая, как моя борода.
Все, включая Леру, весело засмеялись. Дина увидела, с каким ласковым любопытством посмотрел на её дочку Саша.
– Так, – сказал бородач, допивая чай, – послезавтра воскресенье, Саня за вами  зайдёт, и пойдёте знакомиться с его стариками. И никаких возражений! Кстати, меня Алексеем зовут.
– Даже не знаю, что сказать, – смущённо и растерянно начала Дина.
 Но Алексей, громко захохотав, прервал её:
– Это коронная фраза бабы Маши, и ничья больше.
Закрыв за гостями дверь, Дина спросила дочку:
– Тебе дядя Саша понравился?
– Понравился, – ответила та, – только ногти у него обгрызенные. Помнишь, ты меня за это ругала? Надо его тоже за это поругать. А так он мне понравился. Добрый. 
И дядя Алексей добрый.
Мать задумчиво покачала головой, вздохнула.

В субботу у Дины не было уроков, и Лера в детсад не пошла. 
Девочка, позавтракав, вышла во двор играть с Рейчел.
Дина готовила обед.
Вдруг она услышала голоса со двора, дочкин и незнакомый мужской.
Дверь распахнулась, вбежала Лера с вытаращенными глазами и громко сказала:
– Мама, там Петька Брехун пришёл!
Дина зажала ей ладонью рот.
Вошёл брюнет. Он, конечно же, слышал слова девочки. Сузил глаза, но улыбался.
– Здравствуйте, Дина Камиловна, – назвал по имени.
– Здравствуйте, – ответила без удивления Дина. Она понимала, что в посёлке её уже все знали по имени-отчеству.
– Мне бы перевод сделать. Сам я английского языка не знаю, – объяснил свой приход брюнет.
Он протянул ей брошюру. Это была инструкция к эхолоту.
– Я переведу вам за выходные, – пообещала Дина.
– С меня рыба свежая, – шире улыбнулся гость.
Видя, что его не собираются поить чаем, попрощался:
– В понедельник вечером зайду, хорошо?
Дина молча кивнула.
После его ухода она подумала: «Почему о нём так плохо говорят все? Обычный, достаточно вежливый и – даже привлекательный».

Вечером она пошла за молоком к Тамаре Сергеевне вместе с Лерой.
Хозяйка им тепло улыбнулась, позвала в дом, а не в летнюю кухню.
– Гость у нас, сын, – сообщила. – Идёмте, посидим за столом с нами.
За столом уже сидели седой грузный старик, муж Тамары Сергеевны, средних лет,  лысый мужчина и баба Маша. Все улыбнулись Дине и Лере, наперебой приглашая за стол.
Баба Маша шустро вышла из-за стола, обняла и поцеловала Леру.
– Лера скоро Сашиной дочкой станет, – объявила всем старушка.
– Ого! – удивился лысый. – Неужели Саня женится?
Баба Маша, усадив за стол Леру, обняла за плечи Дину.
– Как можно такую красавицу упустить? – сказала она всем.
Лысый захлопал в ладоши.
От двух рюмок коньяка у Дины закружилась голова. 
Лысого звали Юрой. Он вызвался проводить Дину с дочкой до дому.
Выйдя за калитку, Юра кивнул на дом с наличниками через дорогу.
– Это Санин дом. В посёлке только у них такие красивые наличники.
Под ногами похрустывали лёгким ледком подмёрзшие лужи. В начале апреля вечерами ещё было зябко по-зимнему, но снега на широких улицах посёлка уже не было. Только в лесу.
Возле дома Дины Юрий подал ей руку на прощание и спросил:
– Петька Брехун ещё не приходил?
– Приходил сегодня утром,– смутилась женщина, – перевод с английского попросил сделать.
– Ну-ну, – фыркнул Юрий. – Давно я в посёлке не живу, а Брехун нисколько не изменился. К Марине тоже красиво подъезжал, женился и довёл до трагедии.
– Я знаю, – остановила его Дина, подняв ладонь, как будто защищаясь от этой темы.
– До свидания,– спохватился Юрий. – Ещё увидимся. 
Я надолго приехал, на весь отпуск.

Саша пришёл в полдень один.
Перешагнув порог, он первым делом поставил на кухонный стол большой полиэтиленовый мешок с кедровыми орехами.
– Собирайтесь уже, – сказал с короткой улыбкой и посмотрел на Дину с Лерой ясными светлыми глазами.
На улице он протянул руку Лере. Девочка с готовностью сжала её своими пальчиками.
Родители Саши явно ждали невесту Дину. А Леру тепло обняли оба по очереди.
Стол уже был накрыт.
К нему из соседней комнаты вышли молодые мужчина с женщиной и баба Маша. Женщина, Сашина сестра, приехала с мужем из областного центра ради радостного события у брата.
– Дина, ты из какой деревни? – простодушно улыбаясь, спросила мать Саши.
Дина несколько опешила, но постаралась улыбнуться и пошутила:
– Из самой большой.
– Из Москвы, – воскликнула Лера. – Это самый большой город в мире.
И все засмеялись. А звонче всех Дина, радуясь, что дочка сняла неловкость.
Сестра Саши Таня увела Леру в другую комнату дома, пообещав ей сыграть в шашки. Как-то незаметно вышли все остальные. Саша с Диной остались одни.
Он подошёл к шкафу, достал из него норковую шкурку с хвостиком. Погладил и сказал:
– Выделанная уже. Отец у меня на это мастер. Ещё поймаю норок, шапку тебе сошьём. А Таня обещала духи хорошие в городе купить.
У Дины защемило сердце. Она растерянно молчала.

Вечером  шли  втроём по широкой улице, под редкое перебрёхивание собак.
С тёмного весеннего неба на них смотрели крупные яркие звёзды.
Саша снова взял за руку Леру. 
Дина шла на полшага сзади, вглядываясь в лёгкую невысокую Сашину фигуру.
Возле калитки Саша протянул ей руку. Она пожала её в ответ.
– Пока, Лера! – сказал Саша девочке. – Завтра я вам сушняк привезу.
Он быстро пошёл по дороге от их дома. 
– Мам, он нам завтра сушки привезёт? – спросила Лера. – 
Наверно, очень много, раз повезёт, а в руках не сможет принести.
Женщина засмеялась, поцеловав  дочку в макушку. Но смех вышел грустный.

Дина сделала перевод инструкции к эхолоту. Ей было интересно вникать в текст. «Какой удивительный прибор! – 
думала она.– Очень даже не глупый этот Пётр, если его занимают такие вещи».
Пётр пришёл вечером в понедельник.
Открыв дверь, Дина встретилась с обжигающим взглядом мужчины.
– Поздно уже! – громко сказала из-за её спины Лера.– Мы спать ложимся!
– Лера, – строго остановила её мать.
– Я только за переводом, – сказал, усмехнувшись, Пётр.
Дина подала ему исписанные листы, вложенные в брошюру инструкции.
– Вот, – произнесла она, – очень интересный, познавательный текст, хотя и технический. Я даже не подозревала, насколько полезная штука эхолот.
Пётр сделал полшага ближе к ней.
Дина смутилась.
– Вы дома, пожалуйста, почитайте мой перевод, может, что-то не так...
Пётр обхватил её за талию и прижал к себе.
– Мама! – закричала Лера. И вцепилась в свободную левую руку мужчины. – Не трогайте мою маму!
Он сделал резкое движение, чтобы стряхнуть со своей руки Лерины ручки, да такое резкое, что та действительно отлетела от него и ударилась об угол печки.
– Лера! – теперь закричала Дина и рванулась к дочери.
Пётр торопливо шагнул к двери.
Та в этот миг распахнулась, и порог ему загородил бородатый Алексей.
– Куда, Брехун? – захохотал он. – Ты же ещё чаю не попил!
Пётр оттолкнул его и широко зашагал к калитке.
Алексей вслед за ним вышел на крыльцо и крикнул в темноту:
– Саня, зови Рому и Кольку. Здесь Брехун!
– Отстаньте от меня, – зло крикнул Петька.
Но к калитке ему было не пройти: трое мужиков и вездесущий рыжий Витька стеной загородили её.
Били Петьку Брехуна дружно, приговаривая: «Это тебе за Марину! Это за Ленку с ребёнком! А это за кур!»
– А это за спиннинг! – добавил Витька, с силой пнув Брехуна в ногу.
– Всё! Хорош! – приказал всем Алексей.
Петьке дали возможность подняться с земли.
Он сплюнул и толкнул калитку.
– Ромка! – крикнул уже с дороги. – Не дам я тебе усыновить Гришаню!
Мужики и Витька бросились за ним. И снова устроили потасовку.
Их остановил окрик.
– Мужики, перепили, что ли?!
Это был Юрий, сын Тамары Сергеевны.
– А ты что на нашей улице забыл? – сердито спросил Роман.
– Проверить хочу, хороший сушняк привёз Саня своей невесте или нет, – засмеялся тот.
Четверо смотрели на него молча и неодобрительно.
Петька Брехун, прихрамывая, быстро уходил вглубь улицы, оставляя за собой длинную чёрную тень.
– Ну, пока, мужики, – махнул всем рукой Юрий и зашагал к Дининой калитке.
– Сегодня драк достаточно, – задумчиво произнёс Алексей. – По домам, ребята.
Они молча пожали друг другу руки. И Витьке тоже.
Но каждый подумал: «Зачем Юрий  пошёл к учительнице? Неужели она пустит его на ночь глядя?»
Саша и Алексей сели в лесовоз, на котором около часа назад привезли к дому учительницы огромные сухие стволы сосны.
– Не дрейфь, Саня! – крикнул Роман.
– Мы все за тебя! – добавил фальцетом Коля.

Ночью Роман и Коля несколько раз выглядывали из своих окон на улицу: свет в окнах напротив продолжал гореть.  Они уже были завешены не редким тюлем, а плотными шторами, от любопытных глаз.
«Эх, учительница!» – думал каждый из двоих с обидой на Дину за Сашу.
Знали бы они, что в тот вечер переживали за друга напрасно. Юрий, принеся Дине с дочкой гостинец от своей матери, два кольца домашней колбасы, почти сразу ушёл домой. Правда, уходя, он предложил ей съездить на лесное озеро и устроить пикничок.
А Дина потом долго записывала в  дневник свои впечатления о жизни в посёлке.

– Даже не знаю, как сказать, – произнесла баба Маша, придя в гости к Дине с Лерой в следующий вечер.
– Говорите, говорите, – заулыбались ей обе.
Баба Маша достала из кармана своего старенького плаща завёрнутую в газету косточку, протянула её Лере со словами:
– Отнеси своей собачке.
Лера охотно убежала во двор к Рейчел. Едва закрылась за ней дверь, баба Маша спросила Дину:
– Вы спали с Юрой?
Дина вытаращила глаза, возмущённо сказав только:
– Баба Маша!
Та поджала губы и покачала головой.
– Мы тебя от Петьки берегли, а ты с Юрой... Он ведь женатый. Только сейчас один приехал.
Вошла Лера, радостно улыбаясь.
– Бабушка Маша,  давайте я вам покажу, как наши цыплятки едят, как я их кормлю!
Она позвала старушку в свою комнату, где в большой коробке пищали подросшие три цыплёнка, оттесняя друг друга то от мисочки с пшённой кашей, то от мисочки с водой.
Баба Маша грустно улыбалась, глядя на них.
Потом она повернулась к Дине.
– Ты ещё не знаешь, почему в ту ночь жена Петьки из дома ушла?
Дина тяжело покачала головой. Ей не хотелось ни о чём говорить. В горле стоял ком обиды на бабу Машу.
А та объясняла:
– Он на её глазах всех кур, какие у них были, живьём в кипяток окунул. Даже не знаю, как сказать...
– Зачем? – изменилась в лице Дина. – Почему он это сделал?
– Так издевался над женой! – ответила баба Маша. – Не знаю даже, как сказать...
Дина тяжело опустилась на табурет рядом с кухонным столом.
– Зачем мне всё это? – спросила она вслух сама себя. Затем, найдя  силы подняться, сказала старушке: – Вы меня извините, я должна прилечь.
Дина легла на кровать.
Баба Маша заботливо накрыла её одеялом, встревоженно повторяя:
– Даже не знаю, как сказать...
Дина с закрытыми глазами произнесла:
– Вчера вечером Саша с друзьями бил Петра. А Юра только колбасу нам принёс от Тамары Сергеевны и ушёл.
Баба Маша после её слов приосанилась, поманила пальцем Леру и шепнула ей:
– Посиди рядом с мамой. Я попозже приду. С Сашей.
– С дядей Сашей? – обрадованно переспросила Лера. – 
Хорошо!

Саша пришёл один.
– Вот вам к ужину, – стал доставать он из карманов курт-
ки конфеты и яблоки.
Дина вспомнила о бутылке любимого вина, привезённой из Москвы.
– Я сейчас, – бросила она Саше с улыбкой и ушла в комнату.
Саша сидел за столом, приглаживая волосы. В его движениях была свобода человека, пришедшего в свой дом, к своей семье.
Дина поставила на стол бутылку.
– Саша, – начала она, – давай выпьем с тобой за дружбу.
Сашино белобрысое лицо приняло тревожное выражение.
– Понимаешь, – сказала Дина, – я письмо от мужа получила.
Саша выпрямился на стуле.
– Он для меня бывший муж, – спохватилась женщина. – 
Но Лера...
Саша положил обе руки на стол. Они дрожали.
– Саша, – хотела ещё что-то сказать Дина.
Но он порывисто встал из-за стола, бросив короткое:
– Не надо.
Рванул с вешалки куртку и шапку. Стремительно вышел за дверь.
В тот вечер она пила вино одна.
А письмо по-прежнему лежало во внутреннем кармане пальто, нераспечатанное.

...Наверно, она выпила слишком много вина – целых два стакана.
И после этого появилась решимость открыть конверт.
Она читала короткие сухие строки, чувствуя резь в глазах.
Под письмом была знакомая Дине подпись с вертикальной чертой вниз.
Дина посмотрела на оставшееся вино в бутылке и нетвёрдой рукой вылила его в стакан.
«Какая же я дура, – думала женщина сокрушённо, – месяц грела в кармане письмо не распечатывая!..»

В школе был педсовет. Кроме прочего, решали, как провести концерт ко Дню Победы. Дине предложили подготовить номер на английском языке. Она сначала смутилась: дети  только второй месяц изучают иностранный.
– Хорошо, – сказала наконец. – С шестиклассниками разучим песенку.
Директор и учителя одобрительно закивали головами.

Праздничный концерт  проходил в поселковом клубе.
После хора учителей, самодеятельной сценки и чтения стихов о героях войны вышел на сцену в полном составе шестой класс, семь девочек и пять мальчиков.
Владимир Афанасьевич, учитель физики, заиграл на аккордеоне знакомую всем мелодию. А шестиклассники запели на английском:

What would you like to do, kids?
What would you like
to do, kids?
What would you like to do, kids?
What would you like to do?

– Это же про кузнечика! – засмеялись в зрительном зале. 
И даже стали подпевать на русском:

В траве сидел кузнечик!
В траве сидел кузнечик!

На сцене закончили петь, и один из шестиклассников, подняв над головой лист картона со словом «перевод», громко перевёл текст песни:

Что бы вы хотели делать, дети?
Что бы вы хотели делать, дети?

Но из зала выкрикнули:
– Лучше бы нормально, по-русски, про кузнечика спели!
Дина торопливо поднялась на сцену, подала знак артистам и вместе с ними трижды низко поклонилась залу.
Зал, наконец, зааплодировал. 
Дети, довольно улыбаясь, стали спускаться со сцены вслед за учительницей. А она вся пылала под пристальными критичными взглядами собравшегося народа, особенно женщин. Быстро обвела взглядом зал, но не увидела в нём Сашу.

Дина сидела с книгой у кровати спящей дочки.
Кто-то постучал в дверь и, не дожидаясь ответа хозяйки, вошёл. Дина вышла в кухоньку-прихожую.
У двери стояла  незнакомка. Пальто её не скрывало беременный живот.
Она молча разглядывала Дину.
– Вы ко мне? – спросила её удивлённая хозяйка.
– Да, – твёрдо ответила та.
– Присаживайтесь, – кивнула ей на стул Дина.
Женщина села.
– Ну, я вас слушаю, – теряясь в догадках о визите непрошеной гостьи, произнесла учительница.
– Да я пришла одно только сказать, – вздохнула беременная и опять замолчала.
Дина ждала.
Незнакомка опять вздохнула и, пристально глядя в лицо Дине, сказала:
– Я вам Сашу не отдам. Понятно?
– Нет, не понятно, – ответила как можно спокойнее учительница. А про себя изумилась неожиданному повороту событий.
– Вы Саше жизнь испортите, если останетесь здесь. А я ему хорошей женой стану.
Дина развела руками.
– Уезжайте! Вы лишняя в нашей жизни!
Беременная тяжело поднялась со стула и шагнула к двери.
– До свидания, – сказала ей в спину хозяйка.
Но та молча закрыла за собой дверь.

Пришла пора сажать картошку.
Огород оказался большим. Заканчивался он поваленным забором, за которым тесно росли молодые сосенки. 
С обеих сторон уже не первый день с утра до вечера работали в своих огородах соседи.
– Помочь вам, Дина Камиловна? – окликнул её пожилой мужчина, сосед по их пятистенному дому.
Он подошёл близко к забору, оглядел её огород.
– Вам бы неплохо трактором вспахать землю, – 
посоветовал.
Но Дина решительно взялась за лопату.
Почва была наполовину песчаная, давно её никто не удобрял.
Дина поддевала лопатой землю, делая в ней лунку, а Лера клала туда половинку картофелины, глазками вверх. Это соседка Римма  дала им ведро картошки и посоветовала порезать проросшие клубни на две-три части.
Минут через десять дочка, уставшая наклоняться над каждой лункой, выпрямилась и закричала:
– Я больше никогда в жизни не буду сажать картошку! Мама, я сейчас сломаюсь!
Дина воткнула в землю лопату.
– Прости, доченька! Замучила я тебя.
Пожилой сосед засмеялся.
– Ничего, пусть привыкает. А трактором мы вам вспашем огород сегодня, ближе к ночи.
И поздно вечером, действительно, заурчал трактор. Он появился в конце огорода, освещая резкими всполохами огней бугристый песок. А минут через двадцать уехал обратно.
 Когда он остановился вдалеке на одну-две минуты, в свете зажжённых фар заметны были две мужские фигуры, ставившие забор на место.

Пара прошла мимо неё. И только со спины Дина узнала Сашу.
– Саша, – позвала она его сквозь темноту.
Пара остановилась. Женщина стояла в профиль, пальто её распирал беременный живот.
– Саша, – повторила Дина и сделала шаг к нему.
Он обернулся. Сказал что-то тихо спутнице и направился к Дине.
– Видишь, я женился, – первое, что сказал  ей Саша.
По интонации это звучало, как «что тебе теперь надо?».
– Вижу, – заставив себя улыбнуться, сказала Дина. – Ребёнка ждёте.
– Ждём, – выдохнул  Саша.– Мужа Насти на лесоповале сосной прибило. А она его ребёнка носит. Я усыновлю.
Дина сквозь сумерки пристально посмотрела на Сашу, потом грустно перевела взгляд на стоявшую поодаль его жену. Та, почувствовав на себе её взгляд, отвернулась.
– А мы уезжаем, – обронила Дина. 
– С Юркой? – быстро спросил он.
– Нет. Одни. Возвращаемся в Москву. Возьми, пожалуйста, нашу лайку.
– Как её кличка? – спросил Саша. 
– Рейчел, – виновато ответила Дина.
– Я буду звать её Рыча.
– Зови, – согласилась Дина, обрадованная, что теперь собака будет в надёжных руках.
– Завтра приду за Рычей, – пообещал Саша. Он уже отошёл от Дины и вдруг вернулся. Спросил:– Твою дочку полностью как звать?
– Валерия, – удивлённо ответила Дина.
– Я свою дочку так же назову. Хорошая она у тебя.
Дина смотрела вслед ему и его беременной жене, которая тесно прильнула к Саше, подхватив под руку.

– Слишком много разговоров глупых и злых в посёлке, – вздохнула Римма. – Петьки нам нечего бояться. Нам Гришу усыновить надо. Выручим деньги за корову и решим вопрос с усыновлением. Деньги ведь, известно, многое помогают решить. А тут дело доброе. В память о Марине, моей подруге. А Петьке надо уехать из посёлка. Никчёмный он человечишко. Вроде из трудовой семьи, а сам никчёмный.
– Я ещё ни одного хорошего слова о нём не слышала, – задумчиво произнесла Дина.
Римма усмехнулась.
– В прошлом году Коле, соседу, подарили спиннинг. Петька выпросил порыбачить. Порвал лесу, ничего не сказал об этом Коле, а спиннинг к калитке нашей прислонил. Вам, Дина Камиловна, тоже ни к чему здесь оставаться. Вы уж меня извините. Я вам сочувствую. С Сашей у вас ничего не получилось. Сплетен он наслушался...
– Это не сплетни, – опустив глаза, сказала Дина. – 
Я, действительно, увлеклась Юрой.
Римма заморгала белыми ресницами от такой откровенности.
– Юра уехал вчера, – сказала она. – И вы уезжайте.
Дина побледнела.
– Юра уехал? – недоверчиво спросила она.
– Да-а, – протянула Римма. – Надо же, не попрощался с вами.
Дина уже не слушала её.
Она шла через дорогу к своей калитке, твёрдо решив срочно возвращаться в Москву.

Дина складывала книги в чемодан, а одну задержала в руках, не открывая. Это был Коран. Она купила его 
из любопытства в Москве. Теперь решила подарить Священную книгу бабе Маше.
Да, это был повод зайти и к Тамаре Сергеевне не только за молоком.

Баба Маша открыла ей дверь с прежней ласковой улыбкой.
Дина облегчённо вздохнула.
– Баба Маша, это вам, – от порога протянула она старушке свёрток с Кораном.
Та взяла его и сказала:
– Айда, айда. Чай попьём.
Под шум закипающего самовара баба Маша развернула свёрток. Подняла удивлённые глаза на Дину.
– Даже не знаю, как сказать, – произнесла серьёзно.
– Это вам на прощание, – вздохнула грустно гостья. – Мы с дочкой в Москву возвращаемся.
Минуты две пили чай молча, глядя на скатерть.
– Юра уехал, – наконец, сказала баба Маша. – Тамара заставила его. Чтобы к тебе не привык.
Дина подавилась горячим чаем, закашлялась.
– Хорошо тебе огород вспахали трактором? – спросила старушка.
«Вот ведь, и это знает», – подумала Дина. А вслух сказала:
– Хорошо, только понятия не имею, кто это. Саша с Алексеем? Я две фигуры заметила тогда в конце нашего огорода, когда они пахали ночью.
Баба Маша покачала головой.
– Не-ет, Саша очень переживал, что ты Юру приняла. 
– А кто же тогда? – недоуменно спросила Дина.
– Коля, твой сосед, с сыном своим Витькой. Рыжие.
– Надо же, – пробормотала Дина.
– Коля у нас тоже в женихах ходит, – объяснила старушка. – Без жены с сыном года два как живут.
Дина хотела задать вопрос про жену, да баба Маша опередила её:
– Вдовец он. А хороший. И Витька хороший у него. Не разбалованный.
Они обе одновременно вздохнули. Баба Маша, наверно, от горечи, что не удалось ей устроить жизнь Дине. А Дина потому, что устала от такого количества событий и переживаний за короткий период жизни в посёлке.

Директор и учителя устроили ей прощальное чаепитие.
В учительской посредине стола стоял  большой пирог с малиной. Но никто к нему не притрагивался, как и к чаю. 
Дина понимала, что учителя собрались по настоянию директора, Валентины Ивановны. Не могли они проникнуться к ней симпатией, потому что снова школьники в их медвежьем углу оставались без иностранного языка.  Да и за Сашу многим было обидно, что предпочла его Дина залётному Юрию.

К поезду, за двадцать километров от посёлка, Дину с дочкой отвозил муж Валентины Ивановны на своей «Ниве».
Когда выезжали за околицу, вдруг услышали, как срывающийся мальчишеский голос заорал:

В траве сидел кузнечик!
В траве сидел кузнечик!

Дина с Лерой резко повернулись к заднему стеклу.
– Это Витька! – узнала девочка.
Она помахала ему рукой.
Навряд ли Витька это видел.
Но он и сам махал им вслед. Пока было видно «Ниву».

В поезде Дина достала из сумки бутерброд с колбасой для Леры. Та откусила и вдруг заплакала. В слезах, с набитым ртом, сказала матери с упрёком.
– Вот зачем мы уехали? Как я буду жить без Рейчел? И по дяде Саше буду очень сильно скучать. Он такой добрый.  Если бы ты за него вышла замуж, я бы каждый день пельмешки ела. Из зайчатины.
У Дины тоже навернулись слёзы.  От другого. Она вспомнила приход беременной Насти. Ну, не могла она объяснить своей девочке настоящую причину их отъезда.
Женщина стала смотреть в окно, а дочке сказала тихо:
– Ты же по папе скучала. Вот мы и едем в Москву. Будем пока жить одни в его квартире. Папа уехал работать в далёкую страну Канаду. Потом, когда вернётся, вы опять с ним будете играть в шахматы, ходить в бассейн и на каток.
Лера, давясь, проглотила бутерброд.
Она доверчиво смотрела на мать и вытирала слёзы.
Дина же говорила и говорила дочке ещё что-то ласковое, сама не веря в то, что говорит.
Потом Лера уснула, свернувшись под одеялом калачиком. Мать сидела рядом, гладила её кудрявые волосы и шептала: 

Отстреливаясь от тоски, 
я убежать хотел куда-то, 
но звёзды слишком высоки.
И высока за звёзды плата.

Она протянула руку к висевшему в углу плацкарты на крючке пальто, достала из кармана смятый конверт с письмом.
«Я обрёл новую родину. Ты остаёшься хозяйкой московской квартиры. Формальности с ней решим позже. Думаю, дочь тоже не будет на меня в обиде».
Дина оторвала взгляд от строчек письма.
Поезд шёл и шёл на запад, оставляя далеко позади тёмные леса.

Олег ПОГАСИЙ
Санкт-Петербург

КВАРТИРАНТ 

«Слушайте, слушайте, что предлагают юные натуралисты харьковского Дворца пионеров и октябрят имени Павла Петровича Постышева! Ребята! Мы уже не кутаемся в шубы, мы уже поменяли валенки на сапоги и ботинки; снег растаял, повсюду зазвенели ручьи. Повсюду набухают почки на деревьях и вот-вот начнут распускаться первые листья. Прилетели звонкоголосые птицы и запели весенние песни…» Рекунков коленом согнутой ноги захлопнул дверь в свою комнату и, обжигая пальцы об ушки кастрюли, поставил дымящийся обед на стол. Бросил отсутствующий взгляд на черную радиотарелку, стоящую на тумбочке, сгорбился над супом, картошка с луком; и принялся скоро есть... «Выйдете в поле: куда ни глянете – идет ударный колхозный сев, гудят машины и трактора, на лицах колхозников улыбки. Жить в нашей стране стало лучше, жить стало веселее…» Рекунков положил ложку на горбушку хлеба, потянулся к стене и выдернул вилку со шнуром из розетки. Жизнь в стране замерла. Рекунков заскрёб ложкой по дну кастрюли, собирая остатки супа. На стене затикали ходики. По соседней комнате зашаркал бывший кавалерист Зырянин. Но, покончив с супом, Рекунков будто про что-то вспомнил и глянул в окно. «Солнце, сегодня целый день солнце, а я тут торчу в четырех стенах», – вырвалось у него, и он решительно встал из-за стола. Подошел к стене, снял с плечиков, висящих на гвозде, широкий пиджак белого цвета. 
Надел его. «Да, чуть не забыл, ну и голова садовая! – похлопал ладонью по нагрудным карманам. – Всегда забываю, когда нужно». Взял с тумбочки заточенный карандаш, блокнот на спирали, рассовал их по карманам. В коридоре надел парусиновые туфли. Пригладил волосы, надел кепку. Снял с вешалки пальто, и, пока застегивался на пуговицы, из комнаты вынырнул этот вездесущий Зырянин. 
– Ты это, свой абонентский громкоговоритель делай тише, – Зырянин растянул губы в презрительную улыбочку, обнажив мелкие с коричневатым налетом зубы, – орет у тебя, как на параде. И еще я тебе скажу: ты мне это брось по ночам ходить по комнате и говорить. Про себя, про себя, чтоб ни шороха, ни звука – не мешай трудящимся спать, – 
Зырянин стянул с плеча вафельное полотенце и завязал узлом на шее, – и на проходе не стой в ванную комнату; бочком, бочком… В точку Колосова бьет, когда говорит про тебя: «Странный он, нет у него женщины – вот и ходит как ненормальный… Как такого в многотиражке держат? Чего там понапишет – бес его знает? Топчется тут среди людей – 
а психам место известное положено».
Рекунков опустил глаза. Сухо откашлялся в кулак и ответил:
– А вы мне не тычьте, сто раз говорю ва-а-амм, – промычал он окончание и вдруг отметил для себя, что вышло как-то глубоководно, но, не давая себе погрузиться совсем на дно, встряхнулся и поднял глаза на сухопутного Зырянина. – 
А что вам моя тарелка? Завидки берут? Смотрите в свою тарелку. И вам что – не нравятся советские новости? Бурку свою со стены снимите и с головой в неё – если не спится.
Зырянин не ожидал такого отлупа, отступил на полшага; но вскипел так, что у него вздулась жила на лбу, и выпалил: 
– А ты меня не пугай! Меня и не такие пугали! Мал будешь еще! Я когда на Варшаву ходил, тебя мамка еще за руку водила… «В тарелку свою смотри» – ишь ты умный какой.
– Уже не водила, – отрезал Рекунков. – И не ходил, а скакал, – съязвил он, нервно моргнул и быстро пошел по коридору. Когда закрывал входную дверь – услышал: 
– А права Колосова – тебе не место среди людей.
Рекунков вышел из подъезда, поправил кепку и остановился у «газона», вросшего в асфальт полуспущенными колесами. Остановился, чтобы подумать:: «Куда бы пойти?» Полуторка отбрасывала хилую полутень, и у Рекункова из задумчивости вдруг надулся пузырь желания: «Свернуться, сжаться, обхватив колени руками, – уйти, затаиться в эту тень. Спрятаться от слепящей жизни, от этого солнца официоза, – щурился он в небо. – Вот всегда так: когда дома – за окном солнце заливает улицу, погода шепчет… А как выйдешь…» Пузырь лопнул. Рекунков нервно дернул головой и решил пойти в парк. Посидеть там на скамеечке где-нибудь на дальней аллее. Чтоб с канала свежестью тянуло. У него начинали шевелиться строчки. Но в квартире им мешали и – непереносимая кислятина, першая с кухни, и соседи, думающие по-другому. Недалеко тут. Двор пересечь. Через мостик перейти. А точили его строчки про каюк. Хорошо блокнотик с карандашом взял. Там и запишет. Безлюдно в парке, скамеек пустых по всей аллее – выбирай любую. Рекункова это вдохновляло, делало свободнее. Не любил обращать на себя внимания. Была в нем какая-то детская застенчивость. Чувствовал себя беззащитным. Из души строчки бегут, а кто-то пройдет, посмотрит, как он пишет в блокнотик на коленке; недобро посмеется: «Взрослый человек, а пустяковиной занимается». Сел у деревянной эстрады, спиной к каналу, на большой удобной скамье с чугунными боковинами, закрученными вверху будто в бараний рог. Любил тут сидеть. Можно расслабиться, откинуться на спинку, шнурки на туфлях распустить, чтоб ноги дышали. Рекунков остался доволен четверостишием и нарисовал деревце под стихом. Но не решил, закавычить или нет пушкинские слова?

Лежит в земле каюк,
светилой слыл наук,
и парадоксов друг
лежит теперь без мук.

– Молодой человек, не будете ли вы против, если я присяду, страсть как хочется поговорить. Но заранее попрошу прощения, если мое вторжение прервало строй ваших размышлений, – услышал Рекунков и поднял голову, 
не решив как поступить с пушкинскими словами – заключать ли их в темницу кавычек? 
Перед ним стоял откуда-то взявшийся дядечка, как из-под земли или из воздуха материализовался, – пустая же была аллея до самой арки с красным полотнищем у входа. Никого – а тут! И с такой интонацией, и слова в дружеском союзе, а не шпыняют друг дружку. И речь, – она же как еда. Вот у товарищей по коммуналке это – жрачка, наваленная из громадной кастрюли в пожелтевшие тарелки с клеймом «общепит», колом стоит в горле. Не проглотить. А тут такой оборот речи: тонкой выделки фарфор сияет или хрусталь звенит, и кушанье как картинка лежит, слюнки текут! 
– Да, пожалуйста, – немного сдвинулся Рекунков, спешно рассовал блокнот и карандаш по карманам и с нескрываемым любопытством стал разглядывать пожилого незнакомца, – отчего же, можно и поговорить. 
Незнакомец был в сером длинном пальто почти до пят и в фетровой шляпе, обвитой темной лентой. Говорил он вытягивая шею и отстраняя голову назад, будто на кафедре перед аудиторией. В паузах поджимал губы, морщил нос, надувая ноздри, с видом, не терпящим никакого возражения. «Из профессуры, сразу видно, – отметил Рекунков, – 
но без пенсне в золотистой оправе». 
– А я сразу в вас увидел благодарного слушателя, вы углублены в себя, как улитка в раковине закрученного остановившегося времени, простите за сравнение с беспозвоночными, – но это класс, не подлежащий чистке. Обструкции. Так что не волнуйтесь. Хотя и паразитический. – 
усмехнулся он. – Но открываетесь навстречу, когда видите родственную душу. Да, но так же?
Рекунков пожал плечами и кивнул головой, одновременно. 
– Но что я хотел сказать? – вздернул он ноздри и сморщил лоб. И что довелось услышать Рекункову, что хотел сказать незнакомец в шляпе, было для него настолько необычным, нигде такого не читал, ни в каких кавычках. Ни у символистов с их размытыми понятиями, ни в западных философиях с точной механикой смыслов, разложенных по полочкам, не говоря уже об идеологии новой власти. 
И даже в теософской книге, переснятой наборщиком по типографии их многотиражки и одолженной почитать под суровый наказ «никому чтобы!». Ничего подобного. Как-то с другого конца подход к сути бытия или из середины непонятно чего вытащено… Как в фокусе, будто из пустого… 
– Страх собственного бытия, его неизбежного конца, – продолжал незнакомец свои фокусы, подняв кверху указательный палец, сдвинув им шляпу, – и приводит к необходимости веры в свое постоянное неизменное начало, в это «аз есмь», но – «аз не есмь», вернее «аз несмь», – и, расширив глаза на Рекункова, расхохотался, оголяя длинные зубы. – Понятно, нет?
– Угу, – выдавил Рекунков. 
– Что угу? – строго посмотрел на Рекункова. – Страх и приписывает постоянство тому, что непостоянно. Рождает самые утонченные, но и грубые заблуждения. Если уверовали, – то у вас за всё про всё – Бог, грозный и милостивый, – 
как и жизнь ваша, но только с поправкой на вечность, незыблемость. А религия тут как амортизационная подушка при столкновениях с этим нержавеющим страхом. Если вы атеист-материалист – продлеваете конечность эту вашу непереносимую или в прогрессе человечества, или в детях. Но вы-то при чем, лежащий скромненько в лодочке, сколоченной из гробовых досок? Вы ж уже окочурились и поплыли на съеденье червям. В какой шестеренке вы остаетесь или в каком многочлене, простите, уравнения? В потомстве? Но как там – сын за отца не в ответе? А «Отцы и дети» читали?». 
Рекунков кивнул и пожал плечами одновременно. 
– Да что там Иван Сергеевич, вона как друг на дружку родственники ощетиниваются. Наветы пишут, с вилами сыновья на отцов восстают. Или вы в памяти чьей-то остаетесь, в историю какую-то вписываетесь? То есть буквами пропечатываетесь на бумаге? Вздор… И еще раз вздор. 
А разуверились в Боге-Отце на небесах в сиреневом ореоле звезд – получаете Вождя под рубиновыми звездами. Такая вот трансмутация страха. – И кивнул головой куда-то в сторону Москвы. – А откуда этот неизбывный страх? Как дракон с тремя головами: ненависть, ревность, гордость. Сечешь одну – вырастает другая – из заблуждений ума, из неверного понимания себя, ну и космоса в придачу… А что такое ум и с чем его едят – это я вам потом как-нибудь… Здесь, на скамейке. Встретимся, вы ж здесь частенько сиживаете? И я прогуливаюсь. 
Снял шляпу и положил её рядом. 
– Не буду больше утомлять вас, но вот еще: «Бог есть?» или «его нет?». «загробная жизнь есть?»  или «её нет?». Это не вопросы. И нет резона на это отвечать. Это форма речи. Язык не сообщает нам о вещах, но о самом себе. Но не подумайте, что я нигилист: дело в другом. Категории мышления – это или тождество, или различие, но при ближайшем рассмотрении они безосновны и за ними ничего нет. И главное, что хочу сказать, – вот твердят из всех дыр на всех площадях – «родину не выбираем». А я скажу – выбираем, и еще как выбираем. И последнее: и родителей выбираем. Вот так. 
Он взял шляпу, постучал ею о скамью, будто хотел из неё что-то выстучать, и, победоносно оглядев Рекункова, надел шляпу. 
Домой шел Рекунков, тяжело переваривая услышанное. К чему бы это? Ничего просто так не случается. Ему стало тревожно. Пару раз обернулся. Фигура в сером пальто почти растаяла в противоположном конце аллеи. Незнакомец как-то вдруг встал и, не попрощавшись, ушел. Рекункова сильней всего озадачило, что мы сами выбираем родителей. Он представил себе детдом. На длинной скамье сидят дяди и тети с угрюмыми, неподвижными лицами, как на следственном дознании, а малыш пухлой ручкой, после некоего раздумья, указывает на кого-нибудь из них – 
«моя мама, мой папа». На большее фантазии Рекункову не хватало. 
В квартире было тихо, что случалось крайне редко. «Никого?!» – удивлялся Рекунков, шагая по коридору. Дверь к Зырянину была закрыта. На ней висел замок. «Благодать-то какая, когда их нет», – радовался Рекунков, снимая пальто, и, повесив его на крючок вешалки, обратил внимание, что дверь в его комнату полуоткрыта. «Забыл закрыть. Зырянин сбил с панталыку». Рекунков толкнул дверь и зашел в комнату. Но благодати в этом пространстве перегородок, дверей и соседей не бывает. Нет одних, будут другие. За столом сидели двое мужчин. В белых халатах и колпаках. Один ел печенье, оставленное Рекунковым на столе. Увидев Рекункова, он отодвинул блюдце с печеньем и с гадливой улыбкой, как бы извиняясь, развел руками. 
– Вас-с ждали. Двери не закрыли. Вот и сидим у вас-с, – 
сказал он, привставая. Другой перестал жевать и молча набычился. 
Рекунков задвигал глазами с одного на другого. 
– Да вы не волнуйтесь. Там посмотрят. В случае чего домой отпустят, – кто-то из них сказал или сказали оба – так услышалось Рекункову, и он попятился к двери. 
– Вы куда, товарищ? Вам с нами, – выбирались они из-за стола. 
«Бежать! Бежать! А дальше – будь что будет. Если повяжут… Живым оттуда не выйду». У Рекункова высвободилась энергия, он будто сдвинул заслонку на груди, крутанул ручку – и ударила струя. Он выскочил в коридор, с силой захлопнув дверь. Есть время, секунды свободы в этой несвободе коридоров, улиц, дня, и даже этих людей, пока им нет дела до тебя. На крышу, и по пожарной во двор, и под арку, там во дворах затеряюсь, у входа в подъезд караулят. На чердаке сквозь оконце, с выбитыми стеклами, течет поток света, и по нему микробы пыли плывут вверх. Под ногами шуршит пористый кокс. Вот и крыша. Пожарная лестница. Рекунков, хватаясь за прутья, быстро полез вниз. На ладонях чешуйки 
ржавчины. Давно не лазали. Хвать, хвать, хвать... Торопливое неуверенное движение, и рука схватила воздух, а воздух тут ни при чем – он пустое место, – и Рекунков сорвался… 
Звучали над ним голоса, стоявшие плотно, как в очереди. «Воришка. С крыши лез в форточку, ну и… Нет, нет, что вы говорите. Из третьей квартиры. Я его знаю. За ним приехали. Сами знаете, время сейчас какое… И в газетах пишут: вредители, шпионы вокруг...» Потом голоса испарились, как влага, и он затрепетал, как полоска черной муаровой бумаги у вентилятора, но в то же время наблюдая этот муар, в котором прихотливыми узорами накладывались события; неизвестно откуда ворвался свет, ослепивший и оглушивший новым пониманием, что ничего не было и ничего не будет; смерти нет, но нет и бессмертия; «я», «он» и тому подобное – название пролетающее, как оболочка пустоты, потом окутала радость, что «я» – это теперь не «название», а не пойми что и о нем нет надобности вообще говорить, но свет рассеивался, сначала как искрящийся туман, и что-то прошло совсем рядом, может быть и время, хотя неизвестно – так, догадки, а дальше захотелось побежать в длину ясных, сходящихся в дальней точке линий, выплывших из одного только желания и тут же застывших, и в этой имитации бега слышался отдаленный шум и свет дней, как будто высоких тополей в солнечных лучах; запах мокрых листьев, сырой земли, слежавшегося тряпья и чего-то родного, до слез, щемило сердце сладостным предчувствием, и это уже было сейчас…

Мне нужно было к вечеру определиться и дать ответ, позвонить Галине Борисовне насчет комнаты. Сегодня у Львиного мостика не пришлось стоять и пяти минут. Не то что вчера – бестолково потраченное время на толкучке сдачи и найма жилья. Эти упертые старушки, держащие у груди, как иконки, картонки с надписью «сдаю комнату» и ни в какую не соглашающиеся пустить в комнату одиночку. Только семейных. Студенты, перегоняющие конкурентов, со всех ног несущиеся к полному значимости, шагающему вдоль канала, новому предложению. Дерготня  еще та. 
Галина Борисовна, немолодая, полная женщина, с плохо выкрашенными горчичного цвета волосами, с усиками, загрунтованными косметикой, сама выбрала меня. Чем-то издали приглянулся. Поверила в меня. Подошла и как-то без интереса, вяло оглядев, спросила: 
– Вам комнату? Один? 30 рублей. 
– Один, – отвел я глаза. 
– На Стачек, у Екатерингофского парка, знаете? Бывали?
А я зачем-то соврал, что бывал, конечно, побоялся показаться невежей, провинциалом. Но в тот район города забредал редко, до Кировского завода, не дальше. Мы сразу и поехали смотреть комнату. Галина Борисовна прошлась по комнате и, описав плавно рукой полукруг, повернулась ко мне со словами: 
– Ну, вот вам и 20 метров. 
Мол, хотела сказать, прошу любить и жаловать. Подошла к окну, откинула куцую штору, приложила ладонь к батарее и громко объявила, чтоб я не подумал чего: 
– Комната теплая, хотя и первый этаж. Скоро топить начнут. Стол, диван; бельё своё, пожалуйста; а с тумбочкой аккуратнее будьте, ножка отвалилась, книжки подложены. Телевизора нет, но музычку всегда можно послушать. 
Она включила транзисторный приемник на тумбочке. Но смешно получилось. Попала на передачу по физике элементарных частиц, как атом переходит в возбужденное состояние на более высокий уровень энергии, испуская фотоны. Поморщилась, как бы извиняясь; выключила. 
– А надумаете, так можете ремонт сделать, обои поклеить новые, – и посмотрела на отстающие по шву под потолком, – пойдет в счет оплаты. Соседи в двух комнатах не живут, приезжают раз в месяц за счетами. Один Виктор постоянно тут, первая комната у входа, на стройке работает, выпивает, случается, но тихий, не видно, не слышно. Туалет и ванная – совмещенные, в конце коридора. Идемте, столик ваш на кухне покажу. 
Мы прошли на кухню. Она показала столик, обтянутый протертой по углам клеенкой. Сказала, что кран подтекает, повернув с нажимом пластиковую рукоятку; капать не перестало. 
– Ну, думайте, да не стойте вы; походите, посмотрите, а я пока зонтик поищу, где-то тут забыла, – оставила она меня и пошла в темный коридор из шкафа выдвигать пустые ящики.
Комната подходила, не в новостройках, до работы две остановки на метро без пересадки. В общаге, в комнате на четверых, кантоваться не было больше сил, а за такие метры брали на десятку больше. А первый этаж? Да бог с ним, окна во двор с детскими качелями. Это, если рационально, – соглашаться – и никаких, как говорится, гвоздей. Но выбор четырех стен в бывшем пролетарском районе города заволокло мистическим туманом. Во-первых, Галина Борисовна, к которой сразу возникла антипатия. Не успел даже толком рассмотреть её и расслышать мягко грассирующий голос. В чем дело? С чего такая неприязнь? Ну не спать же с ней 
входит в съем жилья. С ней ладно, бывает – неприятен человек, и всё. Но комната, комната! Как только переступил порог, на меня будто опустилась сеть. Сковала движения. Физически ощутил. Так, что мотнул головой и повел плечами, желая освободиться. Галина Борисовна посмотрела на меня с тревогой в глазах: квартирант-то попался с нервным подергиванием. Меня захлестнули противоречивые чувства. Здесь чьё-то, а не мое будущее… Но будто я и знал, что должен сюда прийти. Страх остаться тут пусть даже на ночь… И глубокая печаль невозвратимой потери, утраты чего-то близкого, родного, чего никогда больше в жизни не будет. Разрываемый этой двойственностью, дошел до метро, и, когда поднимался по ступеням к павильону, произошло со мной из ряда вон событие. Я вообще-то технарь, учился в политехе, никак не гуманитарий. Никогда рифмоплетством не занимался, ни к праздникам стишки, ни девушке любимой.  И вдруг эти строчки будто вынырнули из низкого серого неба, сверкнули на жести крыши и зажили во мне. «Записать, записать», – растерянно зашарил я по карманам. Ручка есть. Бумаги нет. Не на руке же. Увидел газетный стенд внизу, у пыльных кустов. Спустился к стенду. Посеревшая позавчерашняя газета, криминала не будет, если… И я содрал длинный хвост бумаги, располовинив передовицу. И записал крупными буквами» «Я помню: комната большая, обои желтые, в цветах, – светло, и жизнь моя – 
теперь чужая – пришла ко мне – и мне – легко». Прочитал. Вдумался. Мало что понял, а кто сказал, что надо всё до конца понимать? Но ритм, образы… И вот эти смысловые тупики в стихе, как ни странно, освободили меня от гнетущего состояния после просмотра комнаты. А когда обратно поднялся к павильону, этот стих, вот получается, и даже окрылил меня… К вечеру надо дать ответ, и я, скорее всего, соглашусь на эту комнату. Сделаю ремонт. Куплю обои, белые, белые, чтобы как с чистого листа всё было. Видел такие в ДЛТ. С рисунком золотистых арф, асимметрично расположенных.

ВЕЧЕР ДЖАЗА 

Леня сбежал по бордовой истертой ковровой дорожке, пришпиленной медными скобами к мраморной лестнице, и по полу в черно-белых, сильно зауженных ромбиках, напоминающему расстеленный плащ арлекина, заскользил к темной дубовой двери. Повернул вычурную раковину ручки, подналег плечом на кованую решетку на стеклах в виде перекрученных остреньких черных листиков, будто бы для чертова зелья, – и вот – уже – полной грудью вдохнул сырой, со сладковатой гнильцой воздух Мойки, успев глянуть на часы. 18.11. На минуту раньше. На минуту раньше, а значит, минутой дольше дышать воздухом свободы и на-
дежд. А не сидеть за чертежной доской, двигая вверх-вниз рейсшину, и в очередной раз обламывать жирный грифель карандаша, исподлобья поглядывая за начальником. 
Работал Леня инженером в большой проектной конторе, а мыслил себя музыкантом. Выходит, жил он двойной жизнью. И лучшей иллюстрацией к этому раздвоению было его рабочее место, где под чертежами подводки наружных сетей к зданию лежал грязно отксеренный американский самоучитель игры на джазовой гитаре. Леня добросовестно переносил с чертежей на лист ватмана синие линии водопровода и коричневые и оранжевые – канализации, но урывал время, откладывая в сторону чертежи, чтобы с головой погрузиться в самоучитель, разбирая ноты какого-нибудь «вечнозеленого» джазового стандарта; исподлобья бросая взгляды на начальника. И всей этой своей подпольной деятельности он, с долей иронии, находил оправдание: водопровод и канализация, известные еще со времен Римской империи, конечно, самые насущные, наипервейшие вещи для homo sapiens, но и джазовая музыка, проводником которой в скором времени он собирался стать, с её драйвом и импровизацией, для соотечественников в период брежневского застоя – как глоток родниковой воды; эмоциональная разрядка, слив накопившегося напряжения. Хотя, если серьезно, какое требуется оправдание тому, что любишь? Ради чего живешь. А он любил джаз. Любил, как любят женщину, страстно и ревниво. 
Перейдя по Мойке Невский проспект, Леня проследовал мимо всем известной кофейни, утопленной наполовину в асфальт, с хорошим двойным кофе и на совесть заправленными кремом эклерами за 22 копейки. Но сегодня он пьет кофе с бисквитно-шоколадной картошкой в буфете концертного зала, в другом, напрочь прокуренном, отсеке свобод и надежд, под интеллигентское гудение, шипение и щелчок кофеварки; в перерыве своего двухчасового музыкального полета.
Когда он первый раз оказался в исторической части Ленинграда, а приехал он, получив лимитную прописку, из небольшого городка на юго-востоке Сибири, в глаза бросилась непрерывная стена фасадов с мириадами окон, как зеркальца с изгибом, вставленные в сафьяновую пудреницу. Столько блеска, с ума сойти! А огненные росчерки закатов, бегущие по стеклам, – как виртуозные пассажи в бешеном темпе бопа! Прогуливаясь по каналам, улочкам и проспектам, он учился распознавать архитектурные стили, как аккорды гармонии. Брался угадывать время постройки, если дом был архитектурным памятником с охранной доской. Случалось, попадал в точку. Как точно названная высота звука. А эти кричащие диссонансы: здание в стиле рококо, где он работал, соседствовало с эклектикой Дома печати, но все равно композиционная линия выдерживалась, строй не нарушался. Тогда же как панельный уродец обувной фабрики, вбитый между модерном и поздним классицизмом доходных домов, был вопиющей ошибкой или даже полной лажей. Он любил стремительно пробегать взглядом по карнизам, с одного здания на другое, как с лада на лад по грифу гитары. И этот уходящий ряд выбеленных кубиков на желтых фасадах под кровлей для него звучал хроматической гаммой. 
Скользить по аркам между домами над проходами во дворы, похожим на нотный знак легато... Но большую радость ему доставляли объекты малой архитектурной формы – простые рекламные тумбы, правда, если только были расцвечены афишей джазового концерта. Настроение поднималось на небывалую высоту; ведь скоро и он, – а как же? – годик, два, ну пять лет максимум, и его имя засветится на афише.
Саксофонист в отутюженных брюках и в пушистом свитере с воротником стойкой, согнувшись почти пополам, самозабвенно припав к мундштуку, как ребенок к соске, выводил мелодию. В полутемном зале сверкали клапаны сакса, по изогнутой трубе бежал блик с фиолетовым отливом. Играли «В сентиментальном настроении». Музыка зависала, покачивалась и никуда не уходила. Ей и некуда было уйти. Она была всюду. Вернее, за её звуками, может, что-то и было, какое-то продолжение. Что-то там глухо и бухало, и тухло валялось. Но это не с тобой. Это так далеко, что этого не будет никогда. Так говорила эта мелодия. А когда вступил вибрафон, вытаскивая из пространства расплывающиеся желтые круги, как мягкий, теплый свет фонарей осенним влажным вечером, музыка вообще въехала в волшебную глубину, казавшуюся неисчерпаемой. Леня откинул голову на жесткую спинку кресла и закрыл глаза. Ему было так сладко вспоминать этот вечер с первым снегом на Васильевском. И так волнительно, ведь ожидалось продолжение. И совсем, совсем скоро. С трамвайной остановки она взяла его под руку, и они пошли по Среднему. Она всё время оборачивалась, пока не свернули на темную Линию. Смешная она, Таня, кто бы мог их тут застукать. Как сговорившись, поднялись по ступеням к дверям парадной высокого мрачного дома с угловыми башенками. Горели всего два окна. Может, половина на ремонте? – подумал он тогда. Но светила полудохлая лампочка, а на просевшем полу мозаичные континенты и моря с латинскими буквами были в разводах грязи и нещадно затоптаны. На втором этаже он прижал её к холодной, будто пережившей блокаду, батарее с отколотой секцией. «Ну, ну, ты не очень-то», – улыбалась она и, гибко отклоняясь, расстегивала верхнюю пуговицу его вельветового пальто. В немых паузах, в застывшем времени, как гримасы масок на фасадах, кончиком языка он слизывал со своих губ и прожевывал 
её горьковатую косметику; а духи, её духи, как шомполом ширяли в нос, пробивая до мозжечка. Они целовались, как они целовались! У нее съезжала шапка из щипаной нутрии, а его красный мохеровый шарф тер ей щеку, пока она его не стянула и не отбросила ему на плечо. «Давай здесь», – хрипло вырвалось у него. «Нет, как здесь? – она выглянула из-за его плеча, с её глаз улетучилась дымка, зрачки испуганно забегали. – Могут войти». Но никто так и не вошел. Или кто-нибудь и прошмыгнул незаметно, или они выпали в другое измерение. «Скоро ноябрьские, будет повод задержаться после работы», – прижалась к его груди, положила ладони на плечи. Они целовались, и это были самые простительные длинноты, выпивая, вытягивая друг друга. Никак не оторваться. «А как же наш начальник, – отворачивая воротничок легкой кофточки, нежно коснулся губами её шеи, – подбивает же клинья?» «Борис Арнольдович? Со старичком? Не-ет, – сморщилась она, – не хочу. У меня еще не было таких молодых, как ты». Тогда он не понял – «не было таких молодых». А с мужем, десять лет в браке, ровесники? А она имела в виду разницу в их возрасте, ей-то 33, а ему 25.
Ноябрьские, как хорошо, что есть эти ноябрьские. Через неделю в его комнате на Литейном, которую он так удачно снимает с лета... Он сложит свою походную раскладушку, постелет на пол матрас... Через неделю он задвинет всегда заедающий засов входной двери. По коридору с зудящим щитком, мимо комнаты хозяйки, полной седой еврейки, слушающей бессонными ночами всю квартиру, весь дом, всю улицу... Они пройдут на носочках, тихо, тихо, чтобы в темноте не напороться на тумбочку, не задеть хлам полок...

*  *  *

«Осторожно, двери закрываются. Следующая станция...».Двери захлопнулись. Леонид Геннадьевич открыл глаза. Народа заметно поубавилось, и напротив нарисовались плакаты с рекламой сотовой связи с картой охвата и кетчупа с броской этикеткой на красной бутылке. Леонид Геннадьевич нахмурился, уголки рта поползли вниз. Его многое теперь раздражало, почти всё. Он отвернулся, опять ушел в себя. Вчера в вечерних теленовостях красной строкой проходило сообщение о несчастном случае в метро. Мужчина попал под поезд. Леонид Геннадьевич сегодня был на той станции. Постоял у белой полосы с предупреждением на английском «не подходить к краю». Прошелся по ней, как по канату. Но он-то удерживает равновесие. «Сохраняет контроль и в пограничном состоянии», – промямлил вслух, и ему понравилось, что он со стороны посмотрел на себя, и даже иронично, чего давно не замечалось. По его лицу пробежало робкое подобие улыбки, нет, скорее он ухмыльнулся и потер кончиками пальцев плохо выбритый подбородок; но, подняв глаза, едва не выругался – в оппоненты на сей раз вызвался ненавистный кетчуп. 
Леонид Геннадьевич последний месяц-два большую часть дня проводил в подземке. Там ему было легче. Будто куда-то едет, а на деле: от станции к станции, от станции к станции, меняя по переходам линии. Спустившись вниз, пересекая сияющие гудящие залы, проталкиваясь в вагонах к выходу, он будто выпадал из времени. Создавалась такая иллюзия. А что же наверху? А наверху его ничего да-авно не ждет... И музыка, его музыка ушла из города. И если в Ленинграде здания и утрачивали архитектурные детали и античные скульптуры в нишах и фигуры барельефов становились похожими на водяных или полуразложившиеся трупы, то это было естественное старение и смерть. Город умирал. Но умирал, как умирали великие города древности; и в этом memento mori, высеченном на фронтоне одной ротонды, Леня прочитывал глубокую и печальную блюзовую интонацию. В новом же Санкт-Петербурге дело обстояло иначе. Первые этажи заняли всевозможные шопы, бутики и отделения банков, с рекламными щитами небесной радости на окнах и с аляповатыми крылечками, на которых продавцы-консультанты или офис-менеджеры курили тонкие сигареты. Это была назойливая пошлая эстрада. Коммерческие проекты. А на месте реконструкции зданий или целых кварталов вырастали декорации, растянутые гигантские полотна с имитацией фасадов: рисованные колонны, окна, фронтоны, – это вообще было «фанерой».
«А тот несчастный, скорее всего, свел счеты, бросившись под эту железную змеюку, выскользнувшую из туннеля», – подумал Леонид Геннадьевич, нервно дернув головой.
На следующей станции рядом с ним села женщина. Крашеная брюнетка. С мертвыми волосами, как у всех крашеных брюнеток. С остреньким носиком, в джинсах и в белой замшевой куртке, затянутой узким пояском. По виду уже за сорок, но молодящаяся. Достала из сумочки планшет, провела по нему пальчиком. Экран озарился винегретом кубиков. Потюкала перламутровой ракушкой ноготка, черкнула пару диагоналей. Замерла, насторожилась. Учуяв неладное, дернулись дужки её ноздрей. Оторвалась от яркой картинки, посмотрела на Леонида Геннадьевича и – с нескрываемым презрением отодвинулась на сиденье. Еще на одно. Встала и пересела в конец вагона. «Какая цаца!» – сказал ей в спину Леонид Геннадьевич, искоса наблюдавший за этой дамочкой; и стал рассматривать расползшийся шов со вскипевшим войлоком на рукаве пальто. «Надо бы зашить, неделю собираюсь; да и почиститься», – посмотрел на заеденные солью ботинки. «Устроить день стирки-мытья», – пообещал себе и с напускным достоинством передвинулся на последнее сиденье.
Так бы и катался Леонид Геннадьевич до 0.25, но в афише того дня было пропечатано его имя. Двери захлопнулись, и в вагон вломилась песня. Ветеран ВДВ или косящий под ветерана мужик, в тельняшке, с дряблыми мышцами, в маскировочных брюках и в голубом берете, натянутом на макушку, что-то грозно сказал и заорал песню, ударяя пухлой клешней по плохо прижатым струнам гитары. Леонид Геннадьевич такого вероломства не ожидал...
Его сильно качнуло, и он потерял равновесие. Казалось, что этот горемыка в тельняшке пел и бряцал для него, для Леонида Геннадьевича, он будто говорил ему: «На, смотри, чувак, слушай, – или тебе опять непонятно?..» Это был крайняк. Это было последней каплей, она долго висела, набухала и вот сорвалась, полетела, – долбанула. Свинцовая тяжесть навалилась на Леонида Геннадьевича.
До чего он дошел, до чего он дошел, – застучало у него в голове. Вагон с пассажирами начал расплываться и подернулся туманом. С этим надо кончать, и немедленно. Перегон слишком длинный. Он больше не в силах всё это выносить, – Леонид Геннадьевич тяжело задышал и немеющими пальцами попытался расстегнуть пальто и ворот рубашки, – перегон слишком, слишком длинный.
Но в расписание этого поезда были внесены изменения.
Поезд вдруг резко затормозил. Шатнулись пассажиры, хватаясь за поручни; Леонид Геннадьевича отбросило на спинку сиденья, и он ударился затылком о стекло. По полу вагона прокатился гул. Раздались лязг и срежет. Поезд остановился. Выключился свет. Взвыла сирена и... завизжал саксофон, будто какого-то ошпарили или резали. А потом сакс закудахтал и стал задыхаться, разрывая Леониду Геннадьевичу сердце; и так ударили в тарелки, что он оглох; и так шарахнули кувалдой по вибрафону, что потерял речь. Но осталась какая-то последняя мысль, норовившая оторваться и улететь. «Полный андеграунд», – пролепетал деревенеющими губами Леонид Геннадьевич. «Бес-смыс-с-лиц-ца», – процедил он, не разжимая рта, теряя сознание. Жизнь, его жизнь оказалась бессмыслицей... Он жалкий неудачник, лузер. 
Это была музыкальная пауза. Мертвая тишина. Промежуток между резко оборванным, нарастающим крещендо, выраженным хаосом звуков и... и... Пугающая неизвестность... Безосновательность этой жизни.
Но загорелся свет. Поезд дернулся раз, другой, и – и – и пошел, пошел, плавно набирая ход. У Леонида Геннадьевича открылись глаза, расширились зрачки, и в них засветилась простая до невозможности мысль: «Полный анде-
граунд!» Он всё понял! Он всё понял! Нет ни прошлого, ни будущего, о чем все сожаления и надежды, а есть секунда настоящего, секунда твоей любви... И как он раньше не додумался? – удивление застыло в его лице, и он повалился набок на сиденье; а сознание легко, как с воздушным шариком, с этой мыслью покинуло Леонида Геннадьевича; и в нем ничего не осталось, одна пустота, но только на мгновение – ей на смену отчаянно задребезжал и всё, всё заполнил, всю его прожитую жизнь, его самого, аккорд гитары фа-диез мажор.

Андрей ГАРАНИН

КОНФРОНТАЦИЯ СО СМЕРТЬЮ

1. Работа

Иван Иванович сидел в уютном кресле в своем просторном кабинете и был готов принять первого за сегодня посетителя. Он любил свою работу. Все недостатки зарплаты и условий с избытком компенсировались интересностью, теми приятными ощущениями, которые испытываешь, когда клиент, иногда благодарный, но чаще расстроенный, со всеми нужными документами, пройдя все процедуры, покидает кабинет. В такие моменты Иван Иванович сознавал, что выполняет важное дело и является не просто востребованным, но даже необходимым в мире. Офисный характер работы не смущал его: профессия его отнюдь не была скучной, но, самое главное, она была понятной, честной и невероятно важной. Настроение чиновника было хорошим еще от того, что сегодня была пятница, а отдыхать Иван Иванович любил не меньше, чем работать. Этот человек, на вид лет пятидесяти, но на самом деле гораздо старше, очень любил жизнь. А иначе и нельзя, особенно когда имеешь дело со 
смертью.
Иван Иванович посмотрел в большое светлое окно, вздохнул и попросил свою секретаршу позвать первого посетителя. Посетителей хватало всегда: мужчины и женщины, старые и молодые, иногда даже дети (с детьми работать было значительно проще). Очередь к кабинету никогда не заканчивалась, ни ночью, ни в выходные, ни даже по праздникам, но Иван Иванович уважал свое право на отдых и в нужный час уходил домой, а по пятницам  – в бар или театр. Ведомство, подобное тому, в котором он работал, было не единственным, и ночью, в выходные или праздники трудились его коллеги.
Первый посетитель, глубокий старик, вошел в кабинет, громко шаркая ногами. Иван Иванович радушно предложил ему присесть и взял из его рук справку.
– Аркадий Петрович Онуфриев, – прочитал чиновник, – 
сейчас посмотрим…
Напевая какой-то легкий мотив, Иван Иванович подошел к шкафу и достал оттуда толстую папку. Он положил ее на стол и, сдув пыль, заговорил:
– Давно мы с вами, Аркадий Петрович, не виделись. Лет тридцать уже, – чиновник забегал глазами по документам, – ну да, вот. Тридцать два года назад. Инфаркт. Тогда все обошлось и, вы посмотрите, еще тридцать два года. Я вами даже горжусь.
– Да, бог миловал, – отозвался старик.
Иван Иванович продолжал бегать взглядом по бумагам:
– Смотрите, и дети у вас есть, и внуки, и правнук даже. Всю жизнь в НИИ проработали, авторитетом пользовались, даже курить бросили. Женились, правда, три раза. Но по современным меркам это даже не много. Хорошую вы жизнь прожили, Аркадий Петрович. Даже как-то жаль вас.
– Ой, не сыпьте соль, Иван Иванович.
– Ну а что вы, – продолжил чиновник, – может, не успели чего-нибудь? Держит что-то?
– Да внучка вторым беременна, дождаться хотел, посмотреть. Все отдушина какая-то перед встречей с вами. Но чего уж теперь.
– Да уж, теперь ничего не поделаешь, – сказал чиновник, закрывая папку, – теперь все решено. Вы как, готовы?
– Да разве ж к этому подготовишься?
– И то верно, – сказал Иван Иванович и поставил на справку старика зеленую печать, – но настрой мне ваш нравится. Всегда приятно смотреть на таких людей, как вы, хоть и не без горечи.
Он отдал справку Аркадию Петровичу и сказал:
– Вот, с этой справкой завтра подойдите в соседнее здание, на входе покажите, вам все объяснят. Не смею больше задерживать.
Старичок вышел. Иван Иванович добродушно посмотрел ему вслед и попросил секретаршу пригласить следующего.
Следующим был детина лет двадцати с небольшим, коротко стриженный и одетый в рваные джинсы и тяжелую кожаную куртку. Чиновник смерил посетителя взглядом и произнес:
– Первый раз у нас? Давайте справку.
Парень стоял как вкопанный. Иван Иванович подошел и вынул из его правой руки бумажку.
– Та-а-ак, посмотрим… Николай Иванович Высоцкий… хорошая фамилия, – сказал чиновник и направился к шкафу. – Да вы присаживайтесь. В первый раз всегда так. Всем неловко, стоят вот так же, как вы. В следующий раз проще будет… если увидимся еще.
Чиновник взял папку и сел за свой рабочий стол. Николай сидел напротив. Иван Иванович посмотрел на него и спокойно заговорил:
– Позвольте представиться, Иван Иванович Смертин. Это вы могли еще на двери прочитать. Как вам наше скромное управление?
– Непонятно, – начал парень, – управление как управление. Только что я здесь делаю?
– Ну вот сейчас и посмотрим, – сказал Смертин и открыл папку. – Что последнее помните?
– Помню, с друзьями сидел, бухали. Мотоцикл как раз купил, обмывали. Потом домой поехал. И всё.
– Да, – задумчиво проговорил чиновник, – действительно, всё. В финале вашей истории был грузовик.
– Грузовик? – задумчиво спросил парень, – Так я чё, помер, что ли?
– Ну, не торопите события, я как раз пытаюсь разобраться. Так, посмотрим… – Иван Иванович оторвался от папки и посмотрел на собеседника. – Проясню ситуацию. Вы находитесь в управлении по делам смерти. Я в данный момент принимаю решение о том, вернетесь вы к своим друзьям или не вернетесь к ним уже никогда. Есть какие-нибудь вопросы?
– Так ты смерть, получается?
– Сейчас это называется менеджер по умиранию.
– А где это? Балахон, там, коса?
– Молодой человек, – улыбнулся чиновник, – балахон и коса исключительно у вас в голове. Ей-богу, в двадцать первом веке живем, а все те же старые предрассудки в ходу.
– Так это ты решаешь, в рай я или в ад?
– Нет-нет-нет, я только факт кончины констатирую, а дальше уже другие инстанции занимаются. Я решаю, умерли вы или нет. Вот на столе стоят две печати. Вот эта, слева, зеленая, утвердит вашу смерть. Вот эта, справа, красная, вернет вас к жизни. Сейчас я ваше дело посмотрю, с вами пообщаюсь и какую-то из них поставлю. Всё очень просто.
– Так, вроде бы зеленая – хорошо, а красная – плохо. Наоборот должно быть.
– Нет-нет, зеленая означает, что вы, Николай, дальше идете, в следующий кабинет.
– Ну так ставь красную, и пойду я домой, раз просто всё.
– Не настолько просто. В деле указано, что травмы ваши несовместимы с жизнью. То есть случай не спорный. Считай, умерли. Помочь только чудо может.
– Умер? То есть как умер? – заволновался молодой человек. – Мне двадцать три всего. Рано же еще.
– Рано было бы, если бы вы мотоцикл не купили, а так… – чиновник поднял зеленую печать.
– Подожди! – резко вскочил парень. – Не ставь зеленую! Прошу. Ты сказал – чудо? Делай чудо, они же бывают, чудеса.
Иван Иванович опустил печать обратно и снова открыл дело:
– С чудом непросто всё. Это нужно связи поднимать, начальство беспокоить. Поэтому чудеса часто и не происходят. К тому же тут сказано, что четыре года назад, например, вы с девушкой переспали и исчезли, а она в вас влюблена была. Или вот родители вам образование дали высшее, а вы на лекции не ходили, а вместо этого пили алкоголь. Или вот…
– Знаю! – закричал Николай. – Знаю. Я плохой человек. Ужасный. Дайте шанс, я исправлюсь.
– Знаете, – вздохнул Смертин, – сколько раз я это слышал? Ко мне по пять человек в день приходят с такими обещаниями. Курить бросит, пить, из окна прыгать. А знаете, сколько действительно исправляются? Э-эх… Да к тому же безразлично мне, хороший вы или плохой, это не моя компетенция. Знаете, для каких ужасных людей я чудо выпрашивал? Потому что проникся, сочувствовал, понял, что да, действительно, есть ради чего чудо совершать. 
А вы… какую же причину мне в заявке на чудо указать? Есть у вас причина?
Парень задумался. Через несколько секунд Иван Иванович поднял зеленую печать и шлепнул по справке.
– С этой справкой завтра подходите в соседнее здание, на входе всё объяснят, – сказал он.
Николай поднялся и посмотрел на чиновника яростными глазами.
– Да я тебя сейчас…
– Ничего вы мне сделать не сможете, – спокойно произнес чиновник. – Во-первых, формально вы умерли. А во-вторых, технически меня вообще не существует. А если будете очередь задерживать, я охрану вызову.
Молодой человек опустил голову и, расстроенный, вышел из кабинета.
Приняв еще нескольких посетителей, Иван Иванович запер кабинет и с чувством выполненного долга отправился отдыхать. Отдохнуть после рабочей недели было необходимо. Отдыхом вообще пренебрегать не стоит. 
И Иван Иванович не пренебрегал. Он знал, что тот, кто хорошо поработал, должен, просто обязан так же хорошо отдохнуть. Таков естественный порядок вещей, нарушать который нельзя. Поэтому, выйдя из Управления по делам смерти, Иван Иванович Смертин направился в ближайший бар.

2. Отдых

– Никакого покоя нет. Раньше, конечно, проще было. Раньше человек умер и ко мне пришел. Как положено, в нужное время. В кабинет. Редкий человек находил меня здесь. Или тем более в театре. А теперь что? – Иван Иванович отхлебнул пива и посмотрел на безучастно стоящего 
и как будто слушающего его бармена. – Что теперь? Каждые полчаса кто-то дёргает. Это у них «конфронтация со смертью» называется. Знакомиться ходят. Психологи с философами придумали. Раньше вот как было? Попадает человек в ситуацию, когда его жизнь на волоске. Тут мы с ним и встречаемся. Я его даже успокаивал иногда. А теперь сами ходят. И как ходят? В театр ведь ходят! Где-то месяц назад сижу, смотрю бессмертную классику: «Бе-е-едный Йорик! Я знал его…» – и тут заходит… бедный. Пришлось выйти, чтобы людям не мешать. И было бы ради чего!
Иван Иванович отвлекся. Дверь бара громко открылась, и вошёл человек лет тридцати пяти. Иван Иванович окинул посетителя взглядом. Человек побледнел, вытаращил на Смертина глаза и, торопясь, удалился.
– Вот так вот и ходят, – продолжил Иван Иванович. – Слова сказать не могут. В лучшем случае промычит кто-нибудь. А вот раньше, помню, в шахматы играли. Или Сократ… какой человек был! Поговорить – одно удовольствие. А сейчас? Эх, не то всё. Но я, признаться, надеюсь ещё встретить интересного человека. Разговариваю с каждым. Если не убегают, как этот.
Иван Иванович вздохнул, сделал еще глоток пива и задумался. Через некоторое время в бар зашёл еще один посетитель. Иван Иванович хорошо рассмотрел его: молодой человек, простой, но с налётом интеллигентности, невысокий и худой, на вид лет двадцати, но с загадочной взрослостью в глазах. Молодой человек встал как вкопанный и оглядывался по сторонам.
– Не меня ищете, молодой человек? – резко спросил Смертин.

Парень посмотрел на чиновника и задумчиво ответил:
– Может быть, и вас.
– Чувствую, что меня, – сказал Смертин, – а больше и некого. Разве что выпить пришли, так что не заказываете?
Иван Иванович улыбнулся, взял свою кружку и, позвав посетителя за собой, направился к ближайшему свободному столику. Они сели.
– Иван Иванович Смертин, – представился Смертин и, подождав, продолжил: – А вы стойкий. Не убегаете, даже вот за стол со мной сели.
Убегать парень не собирался, хотя волнения скрыть не мог. Он смотрел серьёзным взглядом и медленно неглубоко дышал, как бы затаившись. Иван Иванович снова отхлебнул пива и заговорил.
– Бояться меня не стоит, я сегодня в хорошем настроении. Говорить со мной, в силу моей должности, многим сложно, но, с другой стороны, что вам грозит?  Вас, позвольте, как зовут?
– Алексей, – настороженно ответил молодой человек.
– Вы в шахматы играть умеете, Алексей?
– В шахматы? Нет, в шахматы не умею.
– Очень жаль. Я бы сыграл. Помню, веке в пятнадцатом с одним играл. Вот это партия тогда была! Даже фильм сняли. – Иван Иванович мечтательно вскинул голову, потом снова посмотрел на Алексея и продолжил: – Тогда в качестве знакомства предлагаю просто поговорить. Вы, Алексей, говорить умеете?
– Умею, – более уверенно ответил молодой человек. Стеснение понемногу спадало.
– Вот и славно. А то я было уж подумал… Неважно. Поговорим о вечном. Вы Сократа читали?
– Сократа? – удивился Алексей, – Так Сократ не написал ничего.
Иван Иванович добродушно улыбнулся:
– Я вижу, разговор у нас может получиться.
Несколько минут Иван Иванович молча смотрел на своего собеседника, как бы испытывая взглядом. Потом спросил:
– Что собираетесь делать после смерти?
Алексей удивился и оживился:
– Ничего не собираюсь. Разве можно такое запланировать?
– Спрошу по-другому. Каких взглядов вы придерживаетесь относительно загробного существования?
– Никаких, – ответил Алексей. – Не знаю я. Наверное, нет ничего. Просто всё кончается.
– Вы атеист?
– Пожалуй.
– Вот как. А что если вы ошибаетесь? Может, всё же выгоднее верить? Знаете, если вы верите, но никакой загробной жизни нет – вы ничего не теряете. А если не верите, а она есть – не спасётесь. Логика.
– Пари Паскаля. Нет уж, спасибо! – усмехнулся Алексей. – С Богом, если он есть, лучше не торговаться. Логика с ним не работает.
– Если он есть, – задумчиво произнёс Иван Иванович. – Сомневаетесь, значит. А душа есть?
– Душа есть.
– Вот как? И что же такое душа?
– Вот я сейчас говорю с вами, – начал молодой человек, – 
мне для этого нужна душа. Чтобы бояться вас, мне тоже душа нужна. Чувства, мысли, эмоции. Вот это душа.
– И она не бессмертна?
– Нет, не бессмертна.
– Интересный вы человек. Уже хотя бы потому, что думали обо всём этом. А то, что я перед вами сижу, вас в бессмертии души не убеждает? В существовании загробного мира?
– То, что мы сейчас разговариваем, – совсем осмелел Алексей, – убеждает меня только в существовании смерти, а в этом я и так не сомневался.
Разговор действительно удался. Говорили долго, и всё преимущественно о смерти и о жизни. Иван Иванович был рад, что наконец попался ему ещё молодой и неопытный, но хоть немного эрудированный собеседник. Не шахматы в пятнадцатом веке, но глоток свежего воздуха.
– Занятно-занятно, – после долгих расспросов сказал Смертин. – А может, вы меня что-нибудь хотите спросить?
Алексей задал вопрос не задумываясь:
– А как там на самом деле, после смерти?
Иван Иванович ответил:
– Я не знаю. Это уже за пределами моей компетенции. Ходят слухи, что там всё случайно. То есть и рай есть, и ад, и реинкарнация, и всё, о чём подумать можно. И даже о чём нельзя. То есть какой-нибудь атеист может переродиться потом спокойно, а какой-нибудь христианский праведник забудется в небытии. Или наоборот, праведник свой рай получит, а атеист своё ничто. Но это слухи. Как оно там на самом деле – информация из высших инстанций и секретная.
– Значит, вы не всесильный?
– Конечно нет, – рассмеялся Смертин. – Давайте я вам расскажу, как работает наше ведомство. Над моим отделом ещё два. Подчиняюсь обоим. Сами отделы друг с другом взаимодействуют. Одним – отделом планирования – 
управляет Наталья Николаевна Судьбина. Отделом чрезвычайных ситуаций заведует Антон Макарович Случай. Они иногда спускают распоряжения. Когда всё в порядке, я работаю по инструкции отдела планирования, но в непредвиденных, спорных и форс-мажорных случаях командование берёт отдел ЧС. Ну и сам я могу с ходатайствами в эти отделы обращаться, если мнение по неоднозначной ситуации имею. Вот так и работаем.
Иван Иванович снова отхлебнул пива и задумался. Алексей молчал.
– Ну, если вы больше ничего узнать не хотите, то знакомство наше будем считать свершившимся, – сказал Смертин.
Иван Иванович попрощался со своим гостем, и Алексей ушел. Чиновник сел за столик и, размышляя о чём-то приятном, продолжил пить своё пиво.

3. Работа

На следующий день в положенное время Иван Иванович снова был на рабочем месте. Он был свеж и полон сил и готовился к непрерывной очереди посетителей. Он оглядел своё рабочее место: стол с бумагами, шкафы, печати – 
всё в привычном порядке, всё на своих местах. Иван Иванович довольно вздохнул и дал команду секретарше к началу рабочего дня. 
Этот день ничем существенно не отличался от тысяч предыдущих рабочих дней. Такой же насыщенный, такой же интересный. Одна за другой проходили мимо чиновника человеческие жизни – длинные и короткие, счастливые и трагические, дошедшие до естественного финала и внезапно оборвавшиеся. Иван Иванович рассматривал дела, как и всегда, погружаясь полностью в историю каждого его посетителя. Он понимал, что за любым из них стояла целая жизнь и что эта жизнь была важна, в большей или меньшей степени, для них всех. И хотя чиновник не испытывал жалости ни к кому – работа к этому не располагала, – 
он не был лишён сострадания.
«Действительно, – думал он, – за каждым событием и за каждым решением стоит что-то особенное. Не бывает никчёмных жизней. Ничтожные бывают. Но даже в таких маленьких историях людей, зажатых в тисках простых бытовых обстоятельств, на которые большинство и внимания бы не обратили, даже в них есть своя прелесть, своя идея и своя ценность». С высоты своей должности Иван Иванович понимал это так хорошо, как едва ли мог понять кто-то другой.
Работа ладилась. Иван Иванович очень радовался где-то внутри себя каждый раз, когда кому-то из его подопечных удавалось избежать зелёной печати. Было в этом что-то положительное и для чиновника его статуса. Когда же злополучную зелёную отметку приходилось всё-таки ставить, он, как правило, делал это спокойно: ничего уж тут не поделаешь. В редких случаях, когда посетитель был ему особенно симпатичен, чиновник или пытался найти обходной путь, который почти всегда можно найти в бюрократическом ведомстве, или ставил печать скрепя сердце и пытался ободрить собеседника. К счастью, этот день начался легко и без неожиданностей.
Проводив двух старушек и старичка преклонных лет в последний путь и утвердив парня, отделавшегося испугом в одной неприятной ситуации, в праве продолжать свой жизненный путь, Иван Иванович расслабился. Он облокотился на высокую спинку кресла и на несколько секунд закрыл глаза. Переведя дыхание, он снова обратился к секретарше с просьбой пригласить следующего. Следующим в кабинет чиновника вошёл Алексей.
От неожиданности Смертин закашлялся. Этого человека, особенно после вчерашнего разговора, он меньше всего ожидал увидеть у себя в кабинете. Прочитав на бумажке фамилию, Иван Иванович торопливо отыскал в шкафу нужное дело и сел с ним за свой стол. «Как же вас угораздило?» – бормотал он себе под нос. Самому посетителю он ничего не говорил, да и тот к общению был не расположен. В деле было сказано, что сегодня в одиннадцать тридцать восемь утра по земному времени Алексей был сбит автомобилем.
– Как же вас угораздило? – спросил теперь чиновник вслух.
Но Алексей не отвечал. Он только испуганно смотрел на своего нового знакомого в полном непонимании того, что происходит. Да и вопрос был скорее риторический: Смертин прекрасно знал, как люди оказываются сбитыми автомобилями.
Чиновник внимательно читал документ, то и дело переворачивая страницы. Он познакомился с жизнью своего визави, и это подтвердило вчерашнее впечатление. Алексей действительно оказался приятным человеком. Не без грехов, но ставить такому зелёную, хорошо не подумав, рука бы не поднялась.
– Тут написано, что вы в реанимации. Это хорошо. Это значит, не решено ещё ничего, – говорил чиновник. Он тяжело вздохнул. Человек, с которым он познакомился вчера и который произвёл такое хорошее впечатление. Человек, которому ещё жить и жить, сейчас сидел в Управлении по делам смерти и ожидал решения его судьбы. – А вот тяжёлые повреждения говорят не в вашу пользу.
Подумав несколько минут, он закрыл папку, ударил ладонями по столу и, глядя на посетителя, сказал:
– Ладно. Вот что мы сделаем. Реанимация даёт мне возможность затянуть процесс на некоторое время. Приходите завтра после обеда, я попробую что-нибудь придумать.
С этими словами Смертин закрыл папку. Парень был бледным и выходил медленно и нерешительно.
Проводив посетителя, Иван Иванович сразу составил ходатайство в отдел планирования с просьбой позволить вынести негативное (то есть не в пользу умирания) решение по делу молодого человека, несмотря на серьёзные травмы и тяжёлое состояние реанимируемого. Ответ на ходатайство обычно приходил в течение нескольких часов.
Не получив ответа Натальи Николаевны к концу рабочего дня, Смертин напрягся. Отсутствие ответа могло говорить только о том, что дело находится вне полномочий отдела планирования, а значит, повлиять на его ход может только Антон Макарович Случай. В сущности, это означало, что наличие автомобиля в этой истории запланировано не было.
Ивана Ивановича такое развитие событий не радовало. Запросы в Отдел планирования чаще заканчивались удовлетворительным ответом. Если автомобиль изначально был запланирован, то план можно скорректировать. Судьбина обычно прислушивалась к Управлению по делам смерти в таких ситуациях. Но если автомобиля в плане не было, то и скорректировать последствия его появления нельзя: он появится в плане постфактум. Отдел Случая такие ходатайства удовлетворял только в половине случаев, причем что именно он одобрит, а что – нет, угадать  было невозможно. Смертину нравилось работать с Судьбиной, но не нравилось со Случаем. Ему казалось, что Антон Макарович принимает решения, подбрасывая монетку.
В конце рабочего дня Иван Иванович составил ещё одно ходатайство, в отдел ЧС. Сделав это, он отправился домой. Ответ должен прийти завтра утром.
На следующее утро Иван Иванович поймал себя на некоторой, обычно не свойственной ему, нервозности. Он продолжал выполнять свою работу и всё так же вникал в жизнь каждого посетителя, но время от времени внимание 
его переключалось на телефон. В любую минуту могла позвонить секретарша и передать ответ Отдела чрезвычайных ситуаций.
Прошёл первый посетитель, но телефон не звонил. После второго также не последовало никакого звонка. Иван Иванович уже начал было нервничать и хотел сам позвонить Случаю (что обычно не приветствовалось). Наконец, прямо перед обедом раздался звонок, и Смертин узнал решение Отдела чрезвычайных ситуаций. Решение это он принял спокойно, как подобает профессионалу. Разрешение ситуации даже отрезвило его: он понял, что слишком сильно вовлёкся в ситуацию своего посетителя. Сейчас, когда всё выяснилось окончательно, Иван Иванович успокоился и стал ждать нового знакомого.
Алексей пришёл сразу после обеда, как и велел чиновник. Молодой человек  уже не был так напуган. Напротив, он выглядел совершенно спокойным и даже уверенным. Он сел в кресло посетителя и совершенно невозмутимо начал говорить, пока Иван Иванович смотрел на него серьёзно и даже как-то подозрительно:
– Я вчера очень сильно испугался. Но это же нормально, правда? Я сначала вообще не понял, что со мной произошло. Только позже, когда уже ушёл от вас, я смог осознать, что меня сбила машина и теперь я лежу в реанимации, а здесь решается моя дальнейшая судьба. Вы тоже вчера были как будто напуганы. Но это ничего. Вчера и сегодня я думал, пытался понять, что произошло. Никто не хочет умирать. Жизнь – это ценность. Так что я подумал и… Иван Иванович, у меня к вам просьба: не могли бы вы решить это дело так, чтобы я умер?
Смертин удивлённо посмотрел на Алексея:
– Что? Вы просите одобрить вашу смерть? Зачем?
– Потому что это невыносимо, – продолжил парень. – Я бы никогда сам не смог, понимаете. Знаете почему? Дело не в ценности. Мне бы духу не хватило. Я бы боли испугался. А сейчас всё уже почти готово. Я здесь. Тело – 
в реанимации. Не нужно совершать никаких действий. Понимаете, я спал и видел, когда этот кошмар закончится. Что такое жизнь? Возможности? Ценность? Нет. Это вязкая липкая тяжесть. Это сплошное мучение. Каждый день ты носишь бремя. Каждый день носишь себя. Иван Иванович, пожалуйста, прекратите это. Мне двадцать пять, а я смертельно устал. Чувствую себя на все семьдесят. Иван Иванович, зачем мне жить, если я уже умер? Ради чего? В Бога я не верю. Да и, похоже, ни во что не верю. Мне двадцать пять. Не пятнадцать. Я уже видел кое-что, чтобы понять, что лучше – не будет. Вся моя жизнь – это только способ уйти от смерти. Не потому что я жить хочу, а потому что смерть – это боль. А теперь совершилось уже. Никакой больше боли. Теперь только избавление. Вы мне поможете, Иван Иванович?
– Но у вас будущее впереди, – торопливо заговорил чиновник. – Как же будущее? Может, вы переосмыслите всё. Бывает, после реанимации люди меняются до неузнаваемости. Может, и с вами так?
– Не будет так, Иван Иванович. Я себя знаю. Не изменится ничего. Я просто слишком слабый для этой жизни. Я не справляюсь. Мне бы лучше умереть было. Не ради других, ради себя. Уж лучше ад, чем обратно.
Иван Иванович смотрел на своего собеседника хмуро и сосредоточенно. Ещё несколько минут назад он тайно радовался и предвкушал момент, когда сможет осчастливить молодого и здорового человека, подарить ему новую жизнь. А теперь… Теперь ситуация полностью переменилась.
– Вы хотите умереть?
– Очень хочу!
– А как же родственники?
– Родственники поплачут и дальше будут жить свои жизни. А мне хватит. Может, вообще всё это ошибкой было с самого начала. Бывают же в ваших ведомствах ошибки.
– Тогда у меня для вас плохие новости, – медленно и печально заговорил чиновник. – Я вчера попросил за вас. Чтобы вас жить оставили. Сегодня пришло распоряжение. Утвердительное. Вы остаётесь жить.
Эту реплику чиновник собирался сказать радостно, поздравляя Алексея, даже с пафосом. Но ход разговора моментально переменил настроение. Выходило так, 
что Иван Иванович не услугу посетителю оказывает и не помогает, а совсем наоборот. 
– Но ведь это вы решаете, да? Последнее слово за вами всё равно? Поймите, что, если вы меня отправите обратно, я несчастным буду. Ещё и в реанимации. Что тогда получится? Ещё тяжелее. Ещё больнее. А сам же я не смогу. Знаю я себя. Пожалуйста.
– К сожалению, – грустно вздохнул Смертин, помрачнев, – после ответа начальства я бессилен. Случай решил вашу судьбу. Мне остаётся только подчиниться.
В тот момент, когда Иван Иванович Смертин ставил на справке своего посетителя красную печать, он, чиновник, прекрасно осознавал, что обрекает человека на нечто более страшное, чем смерть. Он обрекает его на нелюбимую, несчастную, безрадостную жизнь. Конечно, всё могло измениться, но в данный момент ситуация выглядела так. Иван Иванович опустил красную печать на лист бумаги. Это было самое тяжёлое сохранение жизни за последние несколько лет.

Рустам МАВЛИХАНОВ
Салават

SENSIMENTO

Я никогда не знала, как прекрасен Лев, сияющий у ног Большой Медведицы, – особенно когда меж Регулом и Денеболой багровая Луна соединяется с жемчужиной Юпитера. Нет, дома за долгие годы я досконально изучила звёздное небо, могла безошибочно указать направление и на цефеиду Алголя, и на колосс Канопуса, и на важнейшие точки Лагранжа. Но только сейчас, воочию наблюдая бесчисленные тысячи светил и туманностей, режущих глаз оттенками белого, голубого, желтого, оранжевого, красного, я поняла: я жила ради этого часа. Ради этого часа я терпела однообразные сутки, месяцы, годы учёбы, тренировок, тестов, запоминала алгоритмы геолокации, инженерии, баллистики и множества других, утомительных для большинства, дисциплин. И пока другие не верили, что мои труды не пропадут даром, я была твёрдо убеждена: я нужна моим коллегам, моей стране и всему миру. 
И пусть я не была первой и даже второй – до меня здесь побывали и бездушные железные шары, и люди – но ведь и вы, наблюдающие снизу за моим полётом, отдаётесь мгновениям своих открытий с не меньшим упоением и восхищением: вы познаёте их, как мужчина познаёт женщину, как женщина познаётся мужчиной, – ибо, как говорил мой инструктор, Познание есть акт Эроса. Так и я всей своей сутью чувствовала миг триумфа.
Критические 9 минут разгона прошли благополучно, я достигла заданной орбиты и стала прослушивать эфир. Сквозь какофонию позывных радиостанций, срочных новостей и запоздалых песен, сквозь быстрый лепет ведущих и диджеев, под трель астрокорректора, сверяющего параметры планет со своей базой данных, сочилась тонкая мелодия – не знаю, сбой ли то, галлюцинация от перегрузок или Создатель наделил меня абсолютным слухом, но в преобразователе электромагнитных волн я чётко различала диесные интервалы Венеры, монотонный альт Земли, разучивающей ноты ми и фа, сопрано Меркурия, тенор Марса, басы Юпитера и Сатурна: небеса выводили свои сексты и квинты, разрываемые хлёсткими терциями пульсаров Центавра и гораздо более близких источников жёсткого излучения. Наверное, я должна была сойти с ума и пасть, как дом Ашеров, косматой звездой, но… не сейчас. Ещё не время. Сейчас – время работы.
Я приступила к выполнению полётного задания.
Выдвинув штангу и отстыковав блок № 1, я отошла от него на малой тяге, совершила кувырок, стабилизировалась, вновь сориентировалась с помощью старого доброго астровизира, вывела блок № 2… Так же, как Первые в космосе, я сосредоточилась на своих манипуляциях, точно просчитывая каждое движение, – так же, как у них, у меня не было права на ошибку. Краем уха я слышала отражающиеся от ионосферы голоса дикторов с редкими вкраплениями Let it be и государственных гимнов на коротких волнах, уходящие в толщу океана команды на сверхдлинных, странные ряды цифр «Шведской рапсодии» и перестукивание «Русских дятлов», назойливые зуммеры Emergency Alert System, отчёты Джона, отца двоих детей и сына Родины, запоздало взлетающего из Виченцы, переговоры Вонга, холостого командира пассажирского «Боинга», потерянно озирающегося над малайскими джунглями, отчаянные приказы Сингха, забывшего о родне мумбайского авиадиспетчера, в оставшиеся минуты пытающегося хоть куда-нибудь рассадить самолёты, сорвавшегося в фальцет Андрея, проклинающего гостей своего несвоевременного ток-шоу, – все их голоса сливались для меня в единую кантату, и существенной частью этого единства была Я.
На 13-й минуте, закончив разведение и бросив позади «автобус», Мы, расталкивая вмиг оглохшие и ослепшие спутники, обломки МКС и прочий мусор, рванули к Земле. Навстречу пронеслась волчья стая «Милиционеров», внизу ожили наши братья и сёстры – индийские «Боги Огня» и их пакистанские «Благие Жёны», китайские «Восточные ветры» и «Большие волны», иранские «Метеоры» и корейские «Соболи» – Цивилизация вспыхнула кодой своего всемогущества. Жалкие в своей потуге прервать Песнь, на перехват вышли ТХААДы и даже допотопные «Спартаны», но потерялись среди квазитяжёлых, укутанных плазмой подобий Нас и в облаках диполей, сияющих в тёмно-лиловом, ослепляющем десятками солнц небе.
На гиперзвуке нырнув к тропосфере, Мы строем пеленга устремились к своему предназначению, оставляя идеально ровные инверсионные следы в воздухе и чистый, первородный ужас в душах своих создателей – ужас недолгий, ибо Я, единая в своём множестве, несла избавление всем – страждущим, униженным, голодным, оскорблённым, здоровым, больным, угнетённым, восставшим, безнадёжно влюблённым и вновь преданным – и каждому: маленькой Хелен, плачущей из-за разбитой коленки на берегу Потомака, ибо её безгрешное тело Мы обратим в чистый свет; Джеку, вдавившему в пол педаль газа, – ему до дома ещё 8 миль, но он надеется успеть увидеть семью – 
ибо Мы сожжём его грузовик, его седые волосы, ипотеку и кредиты; Лиз, в третий раз вышедшей подработать и застрявшей где-то посреди Джерси, – мимо неё как раз недавно промчался Джек – ибо Мы сметём её с трассы и вырвем жизнь из груди вместе с обидами, страхом будущего и памятью о своём единственном друге – коте Микки в квартирке на пятом этаже на окраине Филадельфии. А после Мы накроем саваном одинокую ферму в Вирджинии, горячим дождём смоем слёзы с умиротворённого лица Анны, морщинистыми руками поглаживающей черты сына, застывшего вечно молодым на фотографии с черной лентой в нижнем углу.
Мы знали их всех. И они Нас ждали.
Несущимся из всех динамиков протяжным, 12-секундным воем сирен воздушной тревоги они приветствовали Наше явление, явление Избавительницы, молнией раскраивающей небо от края до края. И под эти звуки, под эти вспышки Я восхитилась гением своих создателей, предначертавших Нам совершить чистое, незапятнанное их слабостями и пороками жертвоприношение и подаривших Нам 25 минут бытия, слившихся в заключительный аккорд человеческой симфонии! Внезапное осознание наполнило Мои плутониевые сердца бесконечным восторгом, которым Я поспешила поделиться с дремавшими в Моих утробах детьми, разбудила их своими мягкими рентгеновскими объятьями, и они, вняв Моему экстазу, принялись с упоением, до последнего атома водорода, творить самое могущественное сияние на планете – сияние Цветов Ликования.

я
Астрокорректор, астровизир – прибор астронавигации на автоматическом блоке разведения (АБР) МБР с разделяющейся головной частью.
Диеса – микроинтервал, четверть целого тона (не путать с «диез»).
Диесные интервалы Венеры… альты… басы… – краткое изложение «Гармонии мира» Кеплера.
Гораздо более близкие источники жесткого излучения – по современным представлениям о тактике ведения ядерной войны, один из первых ударов должен быть нанесен по спутниковой группировке противника.
Выдвинув штангу… кувырок… – схема работы АБР при разводе боеголовок.
На сверхдлинных волнах осуществляется связь с подводными лодками.
«Шведская рапсодия» – одна из номерных радиостанций.
«Русский дятел» – американское прозвище источника характерного стука в радиоэфире – советской/российской загоризонтной станции дальнего радиолокационного обнаружения СПРН.
Emergency Alert System – американская система экстренного оповещения.
Виченца – американская ВВБ близ Венеции.
«Автобус» – автоматический блок разведения.
«Милиционеры» – американские МБР «Минитмен».
«Боги Огня», «Соболи» – баллистические ракеты разной дальности, способные нести ядерное оружие; соответственно: «Агни», «Гаури», «Дунфэн», «Цзюйлян», «Шахаб» и «Хвасон/Тэпходон».
ТХААД, Спартан – противоракеты ПРО.
…квазитяжёлых, укутанных плазмой, подобий Нас – квазитяжёлые ложные цели с собственным двигателем и генератором плазмы для имитации вхождения боеголовки в атмосферу. Вместе с дипольными отражателями – кусочками фольги и пр. – являются средствами преодоления ПРО.
Мои плутониевые сердца… и т. д. – схема подрыва термоядерного боеприпаса: плутониевый/урановый заряд служит триггером, энергия его сжимает основной заряд из дейтерида лития-6, нейтроны плутония бомбардируют литий, в результате получается тритий (водород-3), который взаимодействует с дейтерием (водородом-2), и с синтезом гелия-4 происходит термоядерный взрыв.

ЦИВИЛИЗАЦИЯ

Но даже самый лютый зверь испытывает жалость.
Я жалости не ведаю, и значит, я не зверь.

В. Шекспир, «Ричард III»

Как всякая великая цивилизация (не культура ночных горшков с веретенообразным орнаментом), эта зародилась в долине великой реки. Пейзаж не был похож на обширные равнины Месопотамии, Инда или Хуанхэ: нет, судя по ощущениям – рези в переднем левом углу трахеи (если у трахеи существует передний левый угол), – она вгрызалась в каньон Верхнего Нила. Пока её Прометеи изобретали колесо и гончарный круг, строили ирригационные каналы, чтобы отводить на поля великие разливы вод, я, ленивый и благодушный, как сёрфер, занимался заппингом, рекомендованным пророком Че: скользил по телевизионным волнам. На Мадагаскаре дети шли в школу через долину, в которой орудовали торговцы органами, девятую строчку хит-парада заняла Настя Бязева feat Иван Йо, Украина соревновалась с бывшей любовницей актера в части генерации воплей в студиях, «морковь протереть через сито в творог», шестилетний мальчик чудесно исполнял «Реквием» на рояле, Моссад рассекретил план Дахеса по уничтожению славяно-ариев... белый шум нарастал, и вожделенное безмыслие, открывающее пилоны Врат, было почти в руках, но...
Но резь в горле спутала все иероглифы. Пришлось встать, поковыряться в аптечке и, не имея ничего против какой-либо из бактерий лично, обрушиться на них всех Сетом, Злым ветром Пустыни: сульфаниламид чудовищными валунами пал с небес на их жилища, сметая дворцы и отравляя воды.
«Горе! Горе! Страх, петля и яма!» – вскричали стрептококки-пиогенесы, посыпая мембраны пеплом своих пажитей.
«Нет пророков в своей отчизне!» – гневной отповедью стряхнули с ног пыль града обречённого стрептококки-мутансы и, разбившись на дюжину отрядов по миллиарду, двинулись к земле обетованной, которую по истечении сорока минут моего времени и нескольких поколений собственного, обрели на выстилающей горло слизистой.
Сильнейшие выжили.
Выжили – и на осколках века золотого стали строить кали-югу: истребляя под корень бактериоцинами и иными экзотоксинами собственных ренегатов и враждебные племена пандавов, наращивая липополисахариды на стенах своих Сионов и Вавилонов, отражая набеги варваров и разрушительные вторжения моноцитов – этих годзилл моей иммунной системы, – высаживая десанты отважных колонистов – адено-, рубула- и иных вирусов парагриппа – 
на далёкие турецкие и карибские берега, выстилая границы империй обломками митохондрий и ядер; они – это я чувствовал каждой ресничкой бронхов – микрон за микроном преобразовывали дикие просторы в культурную ойкумену, чтобы после, спустя десятки поколений, с гордостью заявить: «Здесь всё, на миллиметры вглубь, полито цитоплазмой наших предков! Это – наша родина! Но пасаран, потому что мы – Спарта!»
Искренние патриоты своих рас, они не были способны ни вступить, подобно эсхерихии коли, в симбиоз со мною, ни выстроить геополитическое равновесие между великими державами, а потому с героизмом истинных пассионариев продолжали свой drung nach бронхиолы, подбираясь к самым теплым краям мироздания – нижней трети лёгких и, невзирая на экологические последствия, вмешивались во всё, до чего дотягивались их алчные до аминокислот усики, даже в синтез простагландинов и гистаминов – моих старых добрых переносчиков боли. 
Возможно, в культурных центрах их цивилизации появлялись свои биохимические Конфуции и Заратуштры, Моцарты и Пушкины; возможно, они пытались, мутируя, найти пути мирного сосуществования если не со мною, то с нейтрофилами, макрофагами и прочими фагоцитами моего недепутатского иммунитета, но все их усилия пропадали всуе, ибо борьба за место под килем трахеи, за жизненное пространство для своих, охваченных мессианством, наций вела к постоянной эскалации и развёртыванию всё более изощрённых способов массового уничтожения себе подобных – от примитивной атаки бактериальной стенки до нарушения суперспирализации ДНК.
В какой-то момент я уснул: должно быть, их философы-космисты, Вернадские и Соловьёвы, в объединённых чувством кворума колониях псевдомоны эругинозы нашли способ эманировать в ноосферу чаяния простого народа: о хлебе насущном, о чудесных детях, о мире во всем мире и счастье для всех, даром (и пусть никто не уйдёт обиженным!) – или попросту разогрели плоть мою и кровь до точки забытья.
Сон был прекрасен, и, пока он длился, на канале «Живая природа» несколько раз сменились водопады, горные вершины, средиземноморские пляжи и сосновые леса, а обитатели моей возлюбленной эндосферы, забыв о соли в вакуолях ребёнка, провели несколько страшных, подобных армагеддонам войн за передел мира – в данном случае моих бронхов. В секунды Верденских мясорубок и чудес на Марнах я просыпался – но лишь чтобы перевернуться на другой бок и продолжить чудесное путешествие с дикими гусями по непроявленным сторонам собственного естества. В эти мгновения кашель успевал удушить меня, будто весь коллективный разум цивилизации шантажировал: «Хочешь дышать – спи!»
Чаша моего терпения, подогреваемая температурой – глобальным потеплением, порождённым жизнью, процветающей внутри меня, – была безгранична. Но когда гонка вооружений, спровоцированная непрерывными атаками моих Т-киллеров, вплотную подошла к неограниченному конфликту с применением суперантигенов, которые должны были запустить мой иммунный каскад, я восстал.
Я сказал:
– Ну к чёрту!
Я вбил гвоздь в косяк.
Я вложил бутыль с физраствором в сетку.
Я повесил сетку на гвоздь.
Я воткнул в нее капельницу.
Я впрыснул препарат, созданный из любимого мною чая, – препарат с именем, декларирующим любовь к Всевышнему, – Теофиллин.
Я ввёл иглу в вену и взял контроль.
Я подсоединил к ней систему.
Через считаные минуты смертию триллионов существ, жаждавших одного – жить, поправ смерть собственную, я совершу акт тотального, беспощадного, насыщенного неимоверной жестокостью геноцида.
Через считаные минуты гнев мой падёт на них.
Ибо я есмь образ.
Ибо я есмь подобие.

Ефим ГАММЕР
Иерусалим, Израиль

ВКУС СМЕРТИ 

Рой Корнер, тщедушный маленький человек с коровьей влажности глазами, увеличенными стеклами очков, сладостно потирал руки. Перед ним на массивном дубовом столе лежала выправленная корректура его новой книги. Рядом почтительно ожидал курьер из типографии.
Автор не мог отказать себе в удовольствии напутствовать шустрого юнца такими словами: «Мой литературный труд, который вы имеете честь доставить издателю Вильяму Кроусби, таит в себе революционное преобразование взгляда на жизнь и на смерть. Он потрясет умы и романтиков, и рядовых обывателей. Мне необходимо пребывать в уверенности, что книга будет доставлена в типографию в срок».
Рой Корнер был известен в литературных кругах как маньяк, поставивший себе целью уничтожить весь мир. Ввиду слабой научной подготовки он не мог претендовать на роль изобретателя нового смертоносного оружия и потому решил идти иным путем – воздействовать на человечество словом. В своей первой книге, разошедшейся в миллионных тиражах, он разработал новые способы убийства и рекомендовал читателю гангстерскую практику нападения и уничтожения противника.
Книга «Последнее слово об убийстве» стала пособием для новичков, вступивших на преступную стезю. Ограбления и убийства приняли настолько массовый характер, что вся полиция в стране была поднята на ноги. Сыщикам пришлось срочно переучиваться, на ходу открывать неведомые способы сыска, основанные на рецептах насилия из бестселлера Роя Корнера. А для этого им надо было изу-
чить его литературный труд, что называется, от корки до корки. Но книга уже стала библиографической редкостью. И тогда полицейскому ведомству пришлось заказать издателю Кроусби дополнительный тираж Корнерова «Последнего слова».
Издатель Вильям Кроусби оказался гораздо предусмотрительнее, чем того ожидали полицейские чины. Он окружил Роя Корнера штатом частных агентов и предпринял все возможные меры, чтобы не потерять миллионные доходы от издания и распродажи убийственной книги. 
И его совершенно не интересовала, как у автора возникла маниакальная идея уничтожения мира.
Рой Корнер не был оригинален: маниакальная идея возникла от уязвленного честолюбия. Двадцать лет жизни он потратил на литературный труд, и каждое новое произведение удостаивалось той же участи, что и предыдущее, – его браковали редакторы газет, журналов, а позже и многочисленные издательства. Наконец, измученный донельзя бесплодной борьбой с фортуной, он вскрыл себе вены, в которых все еще бились живые пульсики тщеславия. Лишь почуяв пьянящий запах смерти и узрев над собой ее оголенную косу рядом с оскаленным в ухмылке черепом, Корнер понял, что не хочет уходить из жизни в гордом одиночестве. А хочет уйти из жизни в сопровождении всего мира.
Врачи, спасавшие неудачника, и не подозревали, что сами себе подписывают смертный приговор. Рой Корнер приступил к изучению всех известных и скрываемых способов умерщвления человека. И достиг в этом небывалых успехов, что было доказано добавочными тиражами его первой книги. Вкусив сладость славы, обоняя золотой дым, он уже не сомневался, что жизнь стоящая штука. Но это не изменило его отношения к окружающим. Прошедший через адовы муки близкой кончины, он мечтал заставить 
агонизировать всех своих почитателей и прихлебателей. 
А также тех, кто его никогда не читал, несмотря на громкий успех «Последнего слова об убийстве».
Пусть то, что выпало на долю мне, достанется и всем остальным, решил Рой Корнер. И в своей новой книге «Вкус смерти» он выжал из себя весь накопившийся гной, поведал о тщетности бытия, о скучном и никчемном прозябании в бытовой грязи на катящейся в бездну планете. Сложил гимн избавлению от мук, гимн смерти, облагораживающей и чарующей, сопроводив его практическими рекомендациями индивидуального конца света. И ожидал принятия  законопроекта, подтверждающего непроизвольные мысли обывателей, не нашедшие словесного оформления, законопроекта, который позволит каждому без всякого сомнения переступить порог обыденности ради светлого вечного покоя.
Когда первый тираж  «Вкуса смерти» поступил в книжные магазины, Рой Корнер стал покупать газеты, печатавшие городские происшествия. В них не было ничего особенного – отдельные аварии и несчастные случаи. Потом стали появляться рецензии на его книгу, и все похвальные. Но рецензии уже не интересовали автора. Каждое утро он спешил выйти из дому, надеясь узреть вымершие  улицы и площади. Однако по улицам двигались люди, кто в машинах, а кто и пешком. Корнер гневно размышлял о слабости духа всех этих обывателей, с восторгом раскупавших «Вкус смерти», но не затем, чтобы следовать его наставлениям.
– Рой Корнер! – возликовал издатель Кроусби, услышав в трубке знакомый голос. – Полный успех! Распродан весь тираж! На черном рынке продают «Вкус смерти» втридорога! Необходим срочный повторный выпуск. Согласны?
– Согласен, но при одном условии.
– Иду на все условия. Выкладывайте свое.
– Есть у меня планчик, – ответил автор...
Вскоре вышел в свет повторный тираж «Вкуса смерти». Он разошелся с космической скоростью. И тут началось невообразимое.
Незамолкающие клаксоны автомобилей вывели Роя Корнера из тяжелого сна. Он выглянул в окно – площадь перед домом была запружена народом, и у всех в руках были одинаковые книги в ярком переплете. Его «Вкус смерти», это он хорошо разглядел. Почитатели требовали к себе автора. Он вышел на улицу, представляя себе, как вознесут его в облака руки этих людей, сжимающие «Вкус смерти». Но как только в толпе заметили автора, в него полетели тяжелые, словно ядра, тома собственного сочинения.
Рой Корнер прикрывал лицо растопыренными пальцами, пятился к дому, но путь был отрезан. Он был по грудь засыпан «Вкусом смерти», кровь стекала из рассеченных губ и бровей. Он закричал истошным голосом: «Господи, спасите!!! Я пошутил! Это была только шутка! Я жить хочу, жить!!!» Меткий бросок прервал его последнее слово. Твердый лаковый переплет тяжелой книги рассек висок ее автору. Книга упала на землю, раскрывшись на послесловии, которое гласило:
«Дорогие сограждане! Видя вашу безысходность и нерешительность, я понял, как помочь вам свести счеты с жизнью, измучившей вас до смерти. Согласно тому, как раскупался первый тираж “Вкуса смерти”, я пришел к выводу, что мои мысли и доводы достигли вашего сердца. Но у вас не хватает решимости свести счеты с жизнью, раз и навсегда. И вот я прихожу вам на помощь. В краску типографского шрифта, которой печатался новый тираж книги, добавлен специальный сильнодействующий яд. Вдыхая благородный запах свежей типографской краски, вы вдыхаете свою смерть».
Минуя бездыханное тело недавнего кумира, толпа стремительно рассеивалась, спешила в аптеки на поиски противоядия.

СИЛА ЖИЗНИ 

На Соломоновых прудах в полночь появилась блестящая по всем внешним признакам пара – мужчина и женщина.  Волосы вразлет, сердце – наружу, душа в разворот земного шара. А вокруг – голоса. Живые, с каким-то потаенным смыслом. Но слова… Слова неразличимы, как ни прислушивайся. И осознаешь: они просто нужны для фона, оттеняющего главное.
– Ты меня любишь? – спросил мужчина.
– Да, – ответила женщина.
Смерть нелепо сгорбилась и отступила назад, в прошлое, туда, где ткань времени разрывали автоматные очереди, крики ужаса и лилась кровь. Смотреть в лицо настоящего у нее не было сил, да и желания, наверное.
– Ты меня будешь любить и потом? Когда меня не станет?
– Да, как и ты меня, – ответила женщина.
– Тогда пойдем со мной.
И они пошли. Не по траве, не по асфальтированной дорожке. По воде.
Фантастика? Какая вода, если Соломоновы пруды уже тысячу лет назад  высохли!
Согласен, пруды высохли, но вода была. Живая вода, которая натекает в древние бассейны всего раз в столетие, чтобы вернуть к жизни влюбленных былых времен, разлученных, как Ромео и Джульетта, по воле неподвластных им обстоятельств.
– Ты меня любишь? – повторил мужчина.
– Да, – повторила женщина.
Не будем им мешать. Пусть идут по живой воде и думают, что они еще живы и все еще впереди.

Сергей АЛАГАТЫ
Владикавказ

ОН И ОНА

Тишина настораживала и пугала его… Поэтому он выбирал шумные магистрали, где страх тонул в гуле людского потока и машин. Смешиваясь с чужими мыслями, страх был почти не слышен. Просто надо было не смотреть по сторонам: туда, где группами стояли безликие люди, глазеющие на прохожих. Ускоряешь шаг – и ты уже вне их досягаемости. Они больше не так страшны. Они больше не могут кинуть колкий взгляд в спину, который проедает тебя насквозь. Он ощущал его каждой клеткой кожи, даже когда шёл по ночной унылой улице: от одного одинокого фонаря к другому.
Дом встречал его безмолвным одиночеством. Безвкусный ужин, телевизор, кровать – ждали как приговор.
А наутро всё повторялось снова. Он приходил на работу и притворялся однообразным никем. Машинально улыбался, здоровался, желал хорошего дня… И взамен с благодарностью принимал комплименты и слова поддержки от коллег, готовых при первом удобном случае подставить подножку. Ложь, лицемерие и цинизм в этом мире были отработаны до автоматизма. И он жил по его законам. Двигался наперегонки в вечной круговерти бытия. Старался быть как все: ни хуже, ни лучше. Маленьким винтиком в гигантском механизме под названием общество.
Так продолжалось до тех пор, пока он впервые не увидел её.
Она была особенной, как будто сошедшей со страниц старинного романа! Когда он смотрел в её глаза, в душе всходило солнышко и растекалось приятным теплом по всему телу, в сердце наступала весна, а в лучах света начинали петь птицы.
С её приходом его жизнь изменилась. Войдя уверенной походкой гордой львицы, она наполнила её содержанием и смыслом.
Он молился на эту женщину, хотел посвятить ей все существующие слова любви и усыпать лепестками роз пол, по которому она ходила.
Она не была продуктом современного мира расчёта и фальши! Искренняя, романтичная, нежная… Именно такой он всегда представлял свою спутницу…
В его кармане завибрировал мобильник. Пришло оповещение с напоминанием о просроченной оплате услуги «Романтичная жена»…
Как жаль, что в мире расчёта и фальши всё продавалось за деньги!
Он тихо позвал любимую – тишина настораживала и пугала его…

Лирический портрет

Павел КЛИМЕШОВ

...И ВДРУГ ОЧНЁШЬСЯ 
ОТ СУЕТ СЛЕПЯЩИХ

Терпи... 

Претерпевший до конца, спасётся.
 Мф. 10. 22

Венцы разобраны. Не пробуй 
Претендовать на пьедестал –
Гляди, как говорится, в оба,
Пока посмешищем не стал.

Столпотворенье, лязг и скрежет...
Треск костоломный, жирный чавк...
А ты столь безоружно нежен,
И жизни зыблется свеча.

Смирись и отойди с молитвой,
Дабы не утерять лица;
Покамест распалилась битва,
Терпи до смертного конца.

Прозрение 

Николаю Мидову

...И вдруг очнёшься от сует слепящих
И напряжённо всмотришься окрест,
И поразишься в оторопи вящей:
Так это жизнь моя какая есть?
И это я на кухонке за чаем
И хлеб в руке, что кем-то испечён,
Свет за окном, извечно неслучаен,
Что, вновь рассвет?.. А я тут ни при чём. 

И кто я – званый гость? Законный житель?
В начале или в продолженье дней?
Я чувствую, что Вышний есть Зиждитель –
И оттого всё сущее родней:
И этот стол, и этот чай в стакане,
И хлеб, и я стоящий у окна,
И удивленье, что наверно канет
В высотах без поверхности и дна...

Покамест столь постыдно обособлен –
Ни помощи другому, ни словца –
Сентиментально лью пустые сопли,
Не обретя сужденного лица.
А дни летят – да что! – десятилетья,
Но так редки прозрения часы...
И строго взвесят сирый дух в тосветье
Господние сверхчуткие весы.

*   *   * 

Пронизала политика сквозная
Многомильярдный, беспокойный мир.
Пусть так. Не спорю... Только сердцем знаю:
Довлеет эротический эфир.
В столетьях несносимая обнова,
Вне потрясений суетных времён,
Хмельная сласть инстинкта основного 
Господствует! И неподкупен он;
И всех художеств светлая примета,
Что б ни было, цветёт из века в век
И страстные сказания «про это»
Всегда предпочитает человек...
И я, седоволосый сочинитель,
В мечтаниях пристрастных воспою,
Распахнуто, – хотите ль, не хотите –
Любовь недолюблённую мою.

*   *   * 

О тебе, о тебе, о тебе,
Ничего, ничего обо мне...
 Николай Гумилёв

От тебя отрешиться невмочь
В краткий день или долгую ночь.

Без тебя мне больней, а с тобой
Не в ладу я с суровой судьбой.

Но поверь: о тебе, о тебе
Я не жалился жёсткой судьбе.

И теперь угнетает хандра,
Словно мы разминулись вчера.

Разминулись? Тогда почему
Я по следу иду твоему?

Не охотник, но преданный раб,
Что влюблён, и поэтому слаб...

*   *   * 

Та тень, та блажь по имени душа...
 	Александр Кушнер

Та тень, та блажь строга и самовольна,
Я перед нею – площадная плоть.
Она вспылит – и сердцу станет больно,
Презрит – и будешь глупости молоть.
Полуроман, с искусной пыткой схожий,
Пожизненная страсть и маета...
Она поманит – лезешь вон из кожи,
Прильнёт – себя не чуешь ни черта.
Так больно с ней, а без неё – бездомно!
Душа как жизнь – попробуй не уважь...
Так и парит таинственной и тёмной
Святая тень, Божественная блажь.

Горизонт судеб 

...И мы бывали там. И мы там пили мёд...
		Осип Мандельштам

Благословенных дней витийственные споры
В подвальных мастерских средь красок и холстов;
Сужденья обо всём так изливались скоро, –
Зато самостоянье зрело на все сто.
Все были молоды, а я – ещё моложе.
Кружилась голова от «измов» записных.
Хоть мненья от питья звучали втрое строже, –
Высоты громких душ громадились, ясны...
Разбег от тех времён храню, не изживаю.
Пусть даже многих нет, ушедших в никуда, –
Но давняя приязнь, она досель живая,
Светло животворит жестокие года.
И тянется душа опять туда – в зарницы
Моих ещё ничуть не укрощённых дней,
Где так озарены хмелеющие лица
И горизонт судеб непрожитых – видней.

Павел ШАРОВ
Саратов

...А ЖИЗНЬ – НЕВЕДОМ НАМ 
ЗАКОН ЕЕ И СРОК

*  *  * 

В бесснежном декабре, душа моя, замри
и вспомни о былом – как с ночи до зари
мы пили крепкий чай и рифмы друг за другом
слетали с языка. Теперь же как за плугом
идёшь по целине: поднять словесный пласт,
найти хоть пару строк, а после – как Бог даст.
В бесснежном декабре по горло немотою
ты полон, сокол мой. Проходят чередою
за днями дни – ты ждёшь, когда проснётся речь.
Царевна спит в гробу, а ты её стеречь
приставлен – может быть, до ангельской побудки,
а может, до весны. Представь, что через сутки
она очнётся вдруг – никто её в уста
не будет целовать, и с белого листа
начнётся жизнь твоя… Немотствует природа
в бесснежном декабре. Труднее год от года
даётся мне зима: воды набравши в рот,
я терпеливо жду, когда Солнцеворот
наступит наконец и свет по чайной ложке,
но будет пребывать, а с ним исчезнут кошки,
что на душе скребут, и я шагну за грань – 
из тьмы на свет, для слов освободив гортань.

*  *  * 

Вновь лунища распухла над крышей.
Ей бы, голой, беспутной, бесстыжей,
дать пощечину, только рукой
не достать, вот и думай: на кой

черт ты сходишь с ума из-за этой
вздорной бабы, ну ладно б кометой
ты увлекся, луна же кругла
и красна, и глупа. Лишь игла

ей пристала – носки твои штопать.
Из-за дуры срываешься в штопор,
пишешь вяло, мой друг, и темно.
Распахни-ка ты лучше окно

и скажи ей: «Поправь одеяло».
Этих лунных ночей, ох, немало
впереди, а с кометою лишь
раз бывает. С луною ты спишь.

*  *  *

Осень, старая перечница, не перечь мне, 
брызжа слюною
дождей, – я не сдохну в твоей канаве.
Не тебе, хоть и пахнешь кутьею, тягаться со мною, 
ничего ты не знаешь о праве

на смерть и о праве на жизнь – вот так-то!
Как бы дождь ни долдонил по крыше – 
на три счета ли, на два такта – 
я душой поднимаюсь выше

облаков – прохожу их летучей грядою,
жизнь в мешок положив заплечный, –
где звезда говорит со звездою,
Путь лежит предо мною Млечный.
Не мечтаю о доблести, подвигах, славе.
Пусть с засохшей у рта слюною
под забором лежит в канаве
то, что некогда было мною.

*  *  * 

Оторви свой взгляд – сколько можно уже! – от экрана.
Подними свой зад, окажись на улице Емельяна

Пугачева – почувствуешь, что тулупчик
жизни – тот самый, заячий – узок тебе, голубчик.

Жмет в плечах, но ты рад подарку – 
без него погибнешь. Сверни-ка в арку,

от дождя укрывшись, глотни алкоголя
и подумай: что бунт? Если выйдет нам воля,

то, поди, после смерти. А здесь лишь крепость,
после – плаха. (Однако крепость

в этом пойле шинкарском!) Так будь благодарен
за тулупчик, что Богом тебе подарен.

*  *  * 

Кэптэн Блад и твоя «Арабелла» – 
сон из детства. Душа оробела
и прикована цепью к ядру.
Но полощется флаг на ветру,
парусов развернулась громада.
Левым галсом проходит армада
кораблей – склянки бьют, склянки бьют.
А ты думаешь, сколько минут
сон волшебный продлится? Под утро
затрезвонит будильник, и пудра
париков превратится в снежок.
И ты слезешь с кровати – шажок 
за шажком – и отправишься в офис.
Вот и жизни кончается пропись – 
от звонка до звонка… Кэптэн Блад,
был ты в детстве кумир мой и брат,
левым бортом встает твое судно – 
общий залп! Что дремало подспудно,
закипает в груди: как же так?!
Но не рында – секунды «тик-так».
Пусть пробоина в сердце, шпангоут
лопнул с треском, но – show must go on.

*  *  * 

Прощай, июль, мой друг, прощай, макушка лета.
Пошли на убыль дни, счастливого билета
не выпало, увы, но жизнь горит во мне,
я чувствую ее в сердечной глубине.

Что здесь? Лишь слабый блик. Достать бы из-под спуда
мне жизнь, явить на свет – а вдруг случится чудо?
Но понимаешь вдруг, в смятенье и тоске,
что тотчас ты умрешь, как рыба на песке.

Прощай, июль, мой брат. Что делать с тайной грустью?
Покинул ты меня, душа все ближе к устью.
Вернуться б я хотел туда, где мой исток,
но если ты сверчок, то должен знать шесток.

Прости-прощай, июль. Обнимемся, товарищ.
Уж август при дверях, и жизни не поправишь.
Как жаль, что не могу я надышаться впрок.
А жизнь – неведом нам закон ее и срок.

Вероника

И ПОВЕРИШЬ ОДНАЖДЫ: 
ЛЮБОВЬ – ЭТО БОГ

Неизведанность

Восприятие сознания конечно –
С неизбежностью я это поняла,
И однажды неизведанная вечность
Приютит и наши души, и тела…

Жаль, что вечность никогда нам не увидеть,
И, наверно, никогда не ощутить,
Но разумное начало не в обиде:
Вечность – время бесконечного пути…

А оно и не близко, и не понятно –
Ограничены сознанием века:
Представленья человеческие – пятна
Ткани вечности вселенского станка…

Музыка осеннего дождя

Музыка осеннего дождя
Ненавязчива и нешумлива,
И не полюбить её нельзя –
Осенью так много дней дождливых…

Водяные струи шелестят,
Будто о своём и личном шепчут,
И дождинки ласково блестят –
На душе покой, и сердцу легче…
Музыка осеннего дождя
Навевает мыслям сон глубокий –
Где-то в подсознании гнездясь,
Все они светлы и одиноки…

Нежные потоки до утра
Омывают время и пространство,
И порою хочется собрать
Вещи для далёких тёплых странствий…

Музыка осеннего дождя –
Звуки жизни и небес водица:
Капелькой последнею нельзя,
Как последней нотой, насладиться…

Целенаправленность

Надо что-то писать, и писать не устанешь,
Если целенаправленно слово души:
С ним родишься, умрёшь, перед Богом предстанешь –
В нём начало, призвание, мудрость и жизнь…

С ним любовь обретёшь, а потом потеряешь:
Повторение чувств, как спирали виток,
Но зато всё о ней и поймёшь, и узнаешь,
И поверишь однажды: любовь – это Бог…

В каждой новой строке, что даётся поэту,
Есть святое желание смысл обрести
И направить творение к Богу и к свету
На ещё не пройдённом духовном пути…

«Жизнь»

Миры пространственной Вселенной,
А где-то в центре матушка Земля –
Всё это вечно и нетленно;
Всё для чего-то… Для кого-то… Для…
Мы, люди, малые песчинки
В песках необозримости высот,
А наши судьбы – в лёгкой дымке,
Но каждый год опережает год…

Что с нами будет? Неуместно
Предугадать исход, предположить;
И вот такая неизвестность
По-прежнему у нас зовётся «жизнь»…

Помолимся за матерей

Пока наши матери живы
И молятся Богу за нас,
Мы, дети, здоровы, красивы;
Мы счастливы – здесь и сейчас…

Дай Бог нашим мамам терпенья
И бодрости духа глоток:
За нас они, встав на колени,
Попросят у Девы Святой…

И, наши грехи искупая
Великой любовью своей,
По-женски они поступают…
Но нам ли судить матерей?

Средь дел, ежедневных и частых,
Давайте же помнить о них,
Ведь это особое счастье,
Когда они в мире живых…

И даже когда их не станет,
И жизнь поразит пустотой,
Молиться немыми устами
За них будем Деве Святой…

Театр

Виктор ЛЯПИН

ЗУБ, 
или Воскрешение Горюхина

Комедия в двух действиях

Действующие лица:

ГОРЮХИН Лаврентий Петрович, мэр города Мокринска, 45 лет
ГОРЮХИНА Наталья Павловна, его жена, 40 лет
ГОРЮХИН Андрей, их сын, 20 лет
МАКАРЫЧ (Иван Макарович Кокурин), за 60 лет
ШАЛЯПИН  Николай, неопределенного возраста
ПОРТНОВ  Николай Васильевич, участковый уполномоченный полиции 
ШАМИН Александр Павлович, помощник мэра по связям с общественностью, 30 лет
ШАЛЯПИНА Катерина, 45 лет
ВИЦЕ-МЭР, Матвей Потапович, 60 лет
НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦИИ, Семен Парфенович, 60 лет
ГЛАВВРАЧ ПСИХБОЛЬНИЦЫ
МАТЬ ШАЛЯПИНА, за 70 лет
ХОР

Действие происходит в пригороде Мокринска

Действие первое

Картина первая

Вечер. Проулок перед особняком Горюхина. Забор. За забором виден балкон особняка. Перед забором  – скамья.
Появляется Хор – некто, растрепанный, в лохмотьях, то ли бомж, то ли ангел.  

ХОР. Мэр захолустного, провинциального города Мокринска хам и бабник Лаврентий Петрович Горюхин имел неосторожность заболеть. Жил-жил, заболел  да вдруг и… помер. Аккурат на Первое мая. В своем загородном особняке.  
Вернее, не помер, а просто заснул летаргическим сном. Но в местной больнице разбираться почему-то не стали. Может, не заметили. Может, уже праздновать начали. 
А может, еще что.  
Короче, Горюхина почему-то быстренько и по-тихому похоронили.
...А через день, ближе к ночи, начались удивительные события...

По проулку бежит несколько фигур.

ГОРЮХИН. Сволочи!..
ШАЛЯПИН. Караул!.. Нечистый!.. Господи, матерь святая богородица!..
ГОРЮХИН. Убью!.. Убью!.. Жлобы!.. Сволочи!..
МАКАРЫЧ. Окстись, Лаврентий, это мы!..
ШАЛЯПИН. Портнов!.. Портнов!.. Полиция!.. Портнов!..

По проулку с лопатами и веревкой бегут, в ужасе озираясь, Макарыч и Шаляпин. За ними с лопатой гонится остервенелый, ободранный, окровавленный и измученный Горюхин. Вид его страшен.

ГОРЮХИН. Убью!.. Убью!.. Сволочи!..

Макарыч и Шаляпин спотыкаются и падают перед скамьей. Горюхин застывает над ними. Вбегает Портнов.

ПОРТНОВ. Стоять!.. Руки за голову!.. Вы окружены!..
...Стоять!.. Оружие на землю!..

Горюхин бросает  лопату. 

ГОРЮХИН. Что?.. Где я?.. Кто я?..
МАКАРЫЧ. Портнов, спаси и сохрани, голубчик! Портнов!..
ПОРТНОВ. (Изумленно.) Горюхин??? Лаврентий Петрович??? Ты???
ГОРЮХИН. (Ощупывает себя.) ...Я?.. Я...
ПОРТНОВ. Мы же вас, с позволения сказать, ...вчера похоронили?..
ГОРЮХИН. Меня?.. Где ж я был?..
МАКАРЫЧ (Осторожно.) ...Там...
ШАЛЯПИН. ...Там-там, Петрович.
ПОРТНОВ. Та-а-ак!.. А ну-ка все на скамью!.. Седайте, я сказал!..

Горюхин садится на скамью, все еще ощупывая себя. Макарыч и Шаляпин осторожно присаживаются на другой край. Портнов так же осторожно садится между ними,  достает блокнот и  ручку. 

ПОРТНОВ. Будем составлять, как говорится, протокол. 
Макарыч! (Макарыч вскакивает.) Сидеть!.. Ты из вас двоих потолковей и, к тому же... (Осматривает его.) ...с признаками насилия на лице. Объясни, стало быть, следствию свои действия.
МАКАРЫЧ. (Нервно.) Какие, Василич, действия?.. Шутканули немного, а ты – «действия”!..
ПОРТНОВ. (Строго.) Макарыч!..
МАКАРЫЧ. Так, оно так и было.  Спутались мы, когда еще хоронили его... Лаврентия Петровича, то есть... Колька, шельмец! (Показывает на Шаляпина.) «На полкило золота!.. Что добру пропадать?..”
ШАЛЯПИН. Что?.. Да я только заикнулся – ты уж за лопатами побежал. Вспомни, как разговор-то шел.
ПОРТНОВ.  Не встревай!.. Будет и тебе дано слово... может быть.
...Какое золото-то?..
МАКАРЫЧ. Да зубы у него золотые. Все по улицам ездил-сверкал!.. Зачем они покойнику?.. (Горюхин вскакивает.) ...Кто ж знал? Кто ж знал?
ПОРТНОВ. (Усаживает Горюхина.) Дальше.
МАКАРЫЧ. Ну вот, стало быть... Сегодня и пошли мы, как стемнело... Взяли гвоздодер, лопаты, бутылку, как положено... Идем... А у меня под ложечкой свербит, едрить меня в титьки!.. Хочешь, верь, хочешь, не верь  – а вот чувствовал: ошибемся!.. Как, думаю, ошибиться можем? Могила свежая, меченая... А в нутрях – ну, ноет, подмывает...
ШАЛЯПИН. (Скептически.) Не больно заметно было, как тебя подмывало.
МАКАРЫЧ.  Оно во внешности не проявляется. Тебе не понять!..
...Так вот, идем... И уж перед самым кладбищем – кошка!.. Откуда шмыганула?!. Черная, как смоль. Глазищи горят.
ШАЛЯПИН. Ночью они все черные.
МАКАРЫЧ. Черные-черные!.. Ты и тогда так говорил. А где ты эту примету раздобыл – по кошкиному следу водкой  покропить?!. (Передразнивает.) «Это, Старый, сто процентов!»... А-а?.. Пол бутылки хлестанул! Сопляк!
ПОРТНОВ. (Строго.) Макарыч!
МАКАРЫЧ.  Я и говорю... Пиши... Нашли  могилку. Ветки сняли аккуратно, мы же не варвары. Помя-нули... Потом, когда уже вынимать стали, этот мытарь опять со своей приметой учудил. (С опаской глядит на Горюхина.) «Помочиться, – говорит, – надо на гроб от покойника...»

Горюхин вскакивает.

МАКАРЫЧ. Не могли, Петрович, не могли!.. У меня со страху как отрезало. Так, без приметы, мы тебя и... вынули...
...Скажи, Лаврентий Петрович, не мучай: ты живой или... мертвый?..
ГОРЮХИН. (Взрывается.) Мертвый! Покойник! Привидение! У-у-у-у!..
ПОРТНОВ. ...Доктор же проверял...
ГОРЮХИН. Где этот доктор? Я ему голову откручу.
ПОРТНОВ. Да. Не столица. Хромает  медицина... Что, Макарыч, дальше было?
МАКАРЫЧ. Ничего. Светопреставление. Шаляпину костюм приглянулся. Новый, импортный.
ГОРЮХИН. Два раза ношеный. Спецпошив. 
МАКАРЫЧ.  Вот и я говорю: куда тебе, Коля, костюм? Ни рост, ни размер не твой. Оставь, говорю, Лаврентию Петровичу – может  ему еще сгодится... на конференцию…, или на митинг…
ШАЛЯПИН. (Саркастически.) Старый! А ты случайно в Дом отдыха не предлагал его перенести?
МАКАРЫЧ. (Смиренно.) Не кощунствуй, молокосос... Всем нам ответ держать... Ты своими молодыми глазами много чего не замечал, а я, ученый-переученый, сразу на протокол рассчитывал. Ты, Коля, со мной поласковей будь. Мы с тобой теперь банда.
ШАЛЯПИН. Типун тебе на язык!.. Что нам будет, Портнов?
ПОРТНОВ. Зачинщику по всей строгости. Сообщнику поменьше.
МАКАРЫЧ. (Мгновенно реагируя.) ...Да, Шаляпин, заварил ты кашу...
ШАЛЯПИН.  (Ошарашен.) Так... Тык... Ведь...
ПОРТНОВ. Где улика-то?..
МАКАРЫЧ.  Какая улика?
ПОРТНОВ. Зуб-то где, спрашиваю?
МАКАРЫЧ. (Поспешно.) А!.. Так вот он у меня завалялся!.. (Вынимает из кармана зуб.) Чтобы, так сказать, не потерять.
ПОРТНОВ.  Получай, Лаврентий Петрович, свой зуб и ступай домой. А с этими двоими я дальше сам разберусь.

Горюхин берет зуб, с трудом встает. На подкашивающихся ногах, осторожно, прислушиваясь к себе и пугаясь каждого своего резкого движения, идет к своему особняку.
На балкон особняка выходит в ночной сорочке Наталья, следом за ней – Шамин в одних трусах. Горюхин замирает.  

ШАМИН. О мертвых, как говорится, либо хорошо, либо ничего. Ну и пусть земля ему будет пухом. Он теперь не мешает нашей любви.
Никогда мне не было так хорошо с тобой.

Шамин обнимает Наталью. 

НАТАЛЬЯ. Мне тоже. Даже страшно. 
Саша, это, наверное, нехорошо. Сегодня мы могли бы подождать. Я все-таки в трауре. 
ШАМИН. Траур… Твой траур… В трауре ты вообще сводишь меня с ума. (Целует ее.) Хочу тебя в трауре. Что тут дурного? Дурно было скрывать нашу любовь, терпеть твоего идиота. А теперь он умер. Его больше нет.  Мы счастливы. Мы любим. 
Чего ждать? Зачем? Ты моя, и только моя. И больше никого, кроме нас, нет.  Я говорил с твоим отцом. Все решено. Я стану мэром, ты – моей женой.  Завтра с утра принимаем поздравления.  

У Горюхина подкашиваются ноги. Он садится на землю.

НАТАЛЬЯ. Какая ночь! Мой любимый, мой единственный… Вот говорю – и больше не боюсь. Вслух. Хочешь, закричу? В трауре? Пусть в трауре. Осуждают? Пусть осуждают. При всех выйду на площадь – и буду тебя целовать. За все мои муки, за все мои растраченные годы.
ГОРЮХИН. Какие муки?.. Какие годы?.. А?.. (Горюхин свистит соловьем.)
НАТАЛЬЯ. Это, кажется, соловей?

Горюхин снова свистит соловьем. Шамин смотрит в темноту с балкона.  

ШАМИН. Кто там?! Эй, ты!  Пшёл отсюда! Пшёл, я сказал! Пшёл, пока не вызвал охрану! Исчез! Развелось тут бомжей…

Горюхин встает и плетется обратно к скамейке. 

ШАМИН. Шляются… Испортил, пьянь, минуту. Пойдем. 
НАТАЛЬЯ. Мне показалось…
ШАМИН (Обнимает ее.) Ты в трауре. Моя любовь – в трауре. 

Шамин уводит Наталью с балкона. 
Горюхин, как во сне, подходит к скамейке, где его с любопытством ждут Портнов, Макарыч и Шаляпин.

ГОРЮХИН. Мужики? (Хватается за сердце.) Что?! Что это?! Как это могло?! Вы что… вы что с ней сделали?! Вы что – очумели?! У вас совесть есть?! (Рычит, вскинув руки.) А-а-а… Что это было?! Что это сейчас было?! (Падает на землю.)  
ШАЛЯПИН. (Ощупывает Горюхина.) Не дышит, кажись...
ПОРТНОВ. Не сдюжил, сердешный. А дело-то – дрянь. Берите скорей, несите.
ШАЛЯПИН. Куда?
МАКАРЫЧ. Бери, сказано! Че рассуждать?! Бери за ноги! Да не так, деспот! Пошли!

Макарыч и Шаляпин тащат Горюхина. 

ПОРТНОВ. Куда вы?	
МАКАРЫЧ. На кладбище.
ПОРТНОВ. Идиоты!!!
МАКАРЫЧ. А куда же?
ПОРТНОВ. Домой к себе тащи! 
ШАЛЯПИН. Ко мне давай – у меня все равно Катерины нет.
МАКАРЫЧ. Не вернулась еще?
ШАЛЯПИН. Пропала… 
ПОРТНОВ. Да быстрей вы! Подожди, я помогу!..
МАКАРЫЧ. Зуб, зуб потеряли!.. (Ищет на земле зуб.)
ПОРТНОВ (Находит зуб.) Вот. Навязались на мою голову… 
МАКАРЫЧ. Отпаивать его надо.
ПОРТНОВ. Да. На-ка, Макарыч, зуб. Беги к бабке Морохе, скажи, что от меня. Этот зуб на пол-ящика потянет. И мигом к Шаляпе!
МАКАРЫЧ. Понято. (Мгновенно исчезает вместе с зубом.)
ПОРТНОВ. Нагнись, Шаляпа. (Взваливает Горюхина на Шаляпина.) Пошли!..
ШАЛЯПИН. Помог бы!..
ПОРТНОВ. Пошли-пошли, не сахарный…

Они уходят.

Картина вторая

Квартира Шаляпина. За столом – Горюхин, Портнов, Макарыч и Шаляпин. В углу на табуретке тихо сидит мать Шаляпина. 

ГОРЮХИН (Сидит, ничего не видя перед собой.) Что это было?.. Что это сейчас было? Я сплю? Где я? Что со мной? Она – там… а – я?.. Где? Кто она? Кто я?.. Не понимаю.
МАКАРЫЧ. Успокойся, Петрович. Ослабь себя. Побереги сердце. Ну, она там. А ты – здесь, с нами, с друзьями. Оттаиваешь.  
ШАЛЯПИН. Не горюй, брат. Вышибешь завтра мозги твоему квартиранту. А хочешь,  прям щас пойдем?
ПОРТНОВ. Я тебе пойду!.. Лучше пой, артист.  
ШАЛЯПИН (Поет.)
Я живу на границе, где полярная мгла. (Все хором подхватывают.)
Ветер в окна стучится, путь метель замела.
К нежной, ласковой самой, письмецо свое шлю: (Все затихают, Шаляпин солирует со слезами на глазах.)
Мама! Милая мама! Как тебя я люблю!!!
МАТЬ ШАЛЯПИНА. Кольша! Сынок! Ты бы отдохнул немного. Уж целый час поешь. Да не пил больше. Пошел бы, прилег. Завтра ведь на работу. 
ШАЛЯПИН. (В ярости.) Цыц!.. Ты что?!. Ты что лезешь!.. Такую песню испортила!.. (Бьет кулаком по столу.) Уйди с глаз моих! Ну? Кому говорю?
МАТЬ ШАЛЯПИНА. (Испуганно.) Ухожу, ухожу, Колюша... Господи!.. (Уходит.)
ШАЛЯПИН. (Поет еще душевнее.)
Мама! Милая мама!
Как тебя я люблю!!!
ПОРТНОВ, МАКАРЫЧ, ГОРЮХИН. (Хором подхватывают.)
Мама! Милая мама!
Как тебя я люблю!!!
МАКАРЫЧ. А мать-то – ничё?
ШАЛЯПИН. Ничё. Она ученая. К соседке ушла. Нет, ну зудит и зудит, зудит и зудит.
ПОРТНОВ. Мужики! Вот я с вами сегодня пью, но только по делам службы. А завтра, может, вас посажу. Ты понимаешь, Макарыч?
МАКАРЫЧ. Вот за что я тебя и люблю, Портнов. Умный ты человек!.. Наш!.. Я ведь тебя еще молокососом помню – как ты ко мне в баню девок затаскивал.
ШАЛЯПИН. Ты, Портнов, скажи – за что ты меня  в прошлый раз посадил?
МАКАРЫЧ. Шаляпа!..
ШАЛЯПИН. Нет, пусть он скажет!..
ПОРТНОВ. Это не я тебя – это народ тебя посадил.
ШАЛЯПИН. (Горюхину.) Нет, я решил в ванной помыться. И что главное – трезвый абсолютно!.. Что я, виноват, что я петь люблю?.. Петрович, ну петь захотелось –  прямо сил нет!..

Горюхин сидит, ничего не понимая.  

ПОРТНОВ. В два часа ночи?
ШАЛЯПИН. В два часа ночи. Все певцы, к твоему сведению, ведут ночной образ жизни... Лежу в ванной – и запел!.. Так соседи полицию вызвали! Из ванной – прямо в вытрезвитель!.. Ты скажи, Портнов, за что?.. Где такой закон, что человеку в ванной петь нельзя?..
ПОРТНОВ.  Закон? Я твой закон!.. Не нарывайся, Шаляпа. А то будешь давать сегодня бесплатный концерт в том же месте. 
МАКАРЫЧ. Ну, как говорится, дай бог здоровья нашему начальству, чтоб, не дай господи, оно про нас вспомнило.

Все чокаются. Выпивают.
ПОРТНОВ (Шаляпину). Ты лучше скажи нам, где твоя жена? Где Катерина? 
ШАЛЯПИН. (Мрачно.) А ты будто не знаешь?
ПОРТНОВ. Я-то знаю. Ты Лаврентию Петровичу расскажи.
ГОРЮХИН. А что Катерина?
ШАЛЯПИН. Исчезла в неизвестном  направлении. Уже неделю как нет. Всех родственников обзвонил. Как в воду канула. Во всероссийский розыск подал. Может, полиция найдет? (Смотрит на Портнова.) Только... сомневаюсь я что-то. Водку жрать да невинных из ванной вытаскивать – это да, это наша полиция может. А вот человека найти…
ПОРТНОВ. Но-но, Шаляпа. Ты меньше сомневайся. 
И реже в ванной пой. Я с твоим делом позавчера в областном управлении был. Так там, как ее фоторобот делать начали, я от изумления аж язык прикусил. Журнал «Плейбой»!
МАКАРЫЧ. (Шаляпину.) Коля, ты уж лучше молчи. Прогресс ушел далеко от тебя.
Лаврентий Петрович! Ты что такой мрачный? Смотри философски. Вот стакан. Человек – как стакан. Сегодня полный. Завтра пустой. Сегодня чистый, завтра грязный. Сегодня мэр, завтра скотник. 
У тебя сегодня, считай, второй день рожденья.
ПОРТНОВ. Оставь его в покое. Не видишь: человек перебрал от избытка чувств. 
ГОРЮХИН. …Как она могла? Это как же… когда я там еще и не побыл совсем… только-только. Как вспомню – сердце останавливается… 
МАКАРЫЧ. Бабы – они такие. Они не понимают, что человек может вернуться… передумать.
ШАЛЯПИН. Да… или друзья помогут. 
Я тоже. Со мной тоже однажды. Я только за спичками вышел. Вернулся – а он уж на кухне сидит. В трусах. 
С Катькой. Слесарь из горгаза. Чай пьют. «Я, говорит, у вас только тягу проверить». Ну, я ему проверил тягу…
МАКАРЫЧ. Сколько глупостей в жизни делаем… 
А живем. Ты теперь, Петрович, – человек трагический. Сходил и вернулся. Один знаешь, как там.
ШАЛЯПИН. И… как?
ГОРЮХИН. Как же там грустно… если б вы знали, как же там грустно. Последний бомж здесь счастливее самого главного начальника там.
ШАЛЯПИН. Ну, уж скажешь… Я что-то, сколько живу, никакого счастья особого не вижу. 

Шаляпин разливает водку по стаканам.  Портнов и Макарыч наблюдают и помогают ему.

МАКАРЫЧ. Здесь перелил.
ПОРТНОВ. Здесь недолил.

 Горюхин неожиданно и незаметно исчезает. 

ШАЛЯПИН. (Оглядывается.) А… где Лаврентий Петрович? 
МАКАРЫЧ. Исчез… как не было. Фьюить.
ПОРТНОВ. Странно. (Трогает воздух.) Только что был.  
ШАЛЯПИН. А я сразу заметил. Что-то не так. И руки у него слишком холодные. Ну, как, я не знаю…
Надо было не либеральничать, а связать его и в комод. Для науки. Еще б и премию зоологи дали. 
МАКАРЫЧ. А с виду – ничего и не скажешь. Милый человек. 
Да, вот все мы так. Живем куце, уткнувшись. По правой стороне – не мое, а по левой – совсем чужое. А уходим – 
глупо, как водка в песок... Вот хоть я. Последние зубы без соли доедаю. А что я в жизни понял?  
ШАЛЯПИН. Я читал, это все потому, что только о теле думаем. Мясо жрем, баб любим. А тело – оно грешно. Вот душа чиста. Плотский мир, он, Макарыч, несовершенен. Он изменчив. Он плохо создан. Он тебя предает и предает, лупит и лупит, как пьяный участковый. А душа – она ждет, пока тело до конца себя износит. Как износит – она порх… и в небеса!.. 
ПОРТНОВ. Какая у тебя душа? Где? А? Где? Покажи, я запротоколирую.  
МАКАРЫЧ. Действительно, Шаляпа. Живешь – четверо ворот, и все в огород. Катерина ушла, мать замучил. 
ШАЛЯПИН. Ничего вы не понимаете. Может, я так свое тело донашиваю. А ты? Ну вот ты? Ты что – праведник?
ПОРТНОВ. Все мы не ангелы. (Трогает воздух.) …Что мне теперь завтра с рапортом делать?
МАКАРЫЧ. Ошиблись. Не надо было тревожить человека…  

Шаляпин снова разливает водку по стаканам. Портнов 
и Макарыч наблюдают и помогают ему.

МАКАРЫЧ. Перелил.
ПОРТНОВ. Недолил.

Горюхин возвращается.
Пауза.  

МАКАРЫЧ. …Петрович? Ты? …А где ты был?  
ГОРЮХИН. До ветру ходил. Воздухом дышал. Космосом.
ШАЛЯПИН. А-а-а… (Осторожно дотрагивается до Горюхина.)
ГОРЮХИН. Чего?
ШАЛЯПИН. Ничего. Так. Холодный. Ледяной. Зябко там?
ГОРЮХИН. Где?
ШАЛЯПИН. Там.
ГОРЮХИН. Нормально.

Пауза.
 
ПОРТНОВ. Вот, Шаляпа, всю жизнь – накаркаешь, а нам расхлебывать. Он тут про тебя, знаешь, чего наговорил? Что ты – …фьюить!!! 
МАКАРЫЧ. Ты, Лаврентий Петрович, уж или сиди, или уходи. А так – не надо… туда-сюда… непонятно… люди нервничать начинают.
ГОРЮХИН. Мужики… не ругайтесь, родные… душа болит…
МАКАРЫЧ. А как же ей не болеть? Отходит, горемычная.
Писателя Гоголя, Николая Васильевича, говорили, так же похоронили. Он заснул, а все решили, что умер. Через год раскопали, чтобы посмотреть, как он там, а он в гробу перевернутый, и все ногти в кровь о крышку разодраны. Выбраться старался, но не смог…

Все машинально смотрят на ногти Горюхина.

ШАЛЯПИН. Ногти в порядке.
МАКАРЫЧ. Вовремя успели.
ГОРЮХИН.  Был Лаврентий Горюхин, и не стало Лаврентия Горюхина. А, братцы? И мир не перевернулся – никаких тебе  землетрясений,  катастроф, цунами!.. А ведь на цыпочках ходили, дохнуть боялись, Иуда этот, Сашка, ботинки лизал!.. Лежал себе Лаврентий Петрович в земле, и вспомнили о нем только какие-то проходимцы благодаря золотому зубу...
МАКАРЫЧ. У тебя хоть о зубах вспомнили. А остальные как?..

Пауза. Задумываются.

ШАЛЯПИН. Почему всегда богатой сволочи привилегия?.. У меня тестяру хоронили. Так ни одного золотого зуба!.. Никому и в голову не пришло посмотреть, как он там...
ПОРТНОВ. (Икает.) Вы  сейчас  договоритесь, что пойдете, все кладбище перекопаете.
ГОРЮХИН.  Бла-го-де-те-ли вы м-о-и!!! Бла-го-де-те-ли!!! (Рыдает.)
ШАЛЯПИН. А ты, Портнов, – тюрьма, тюрьма… Людям, может, орден давать надо.
ПОРТНОВ. Одно другому не мешает.
МАКАРЫЧ. Угу. Вот и я говорю. Проще надо быть. Сделал доброе дело – и забыл. И концы в воду.  
Хороший ты мужик, Лаврентий Петрович. Уходи-ка ты из этих мэров к едрене фене!.. Иди к нам на птицефабрику, бригадиром будешь. Кур будем вместе воровать. 
ГОРЮХИН. Оттуда, брат, не уходят. Оттуда с кровью выдирают, а выдрать не могут.
ШАЛЯПИН. Эх, Катерины нет, уж как бы она порадовалась! Такой праздник!
Если б вы знали, какая у меня жена! Где она теперь? Жива ли?.. Бывало, сядем на кухне вечерком, отметим... Она как запоет, как запоет... А я подтягиваю... И такой у нас дуэт!.. А ласковая до чего – случалось, обижу ее, Горюхин, а она только в ванной запрется, поплачет там, постирает и выходит, как ни в чем не бывало.
Помнишь, Макарыч, какую картошку она нам на ноябрьские готовила?

Макарыч согласно кивает, подперев щеку и нежно глядя вдаль. 

МАКАРЫЧ. Как не помнить. Сожгла до черноты. 
ПОРТНОВ. Да что ты тут нам заливаешь?!. А то мы твою Катерину не знаем, не щупали!.. (Скалится.)
ШАЛЯПИН. (Хватает табурет.) Ах ты, фуражка полицейская!!! Форму надел – так думаешь, в зубы не попаду?  Да я тебя!.. Да ты!..
ГОРЮХИН (Рычит.) Благодетели!.. Помощнички!.. Ну, дайте только срок в себя прийти! Дождутся эти голуби!

Табурет летит в лампочку. Свет гаснет. Портнов с Шаляпиным дерутся, Макарыч с Горюхиным разнимают. Крики. Ругань. Грохот посуды.
Внезапно свет загорается. Мать Шаляпина стоит на табурете, вкрутив новую лампочку, и причитает.

МАТЬ ШАЛЯПИНА. Родненькие, посуду-то зачем? Кольша, да что же это?
ГОРЮХИН. Мать, спасибо! Спасибо, мать! Я вернулся, мужики… я вернулся!..

Горюхин решительно уходит. 
Портнов смотрит вслед Горюхину. Идет к ведру с водой. Выливает себе на голову ковш воды. Отфыркивается.

ПОРТНОВ. Так. Погуляли. Все. (Вынимает из кармана телефон, набирает номер.) Товарищ майор, разбудил? Извините. Младший лейтенант Портнов. Понимаю. Виноват. Понимаю. Но тут такое дело. До утра нельзя. Еще раз извините. Горюхин, Лаврентий Петрович, ну, мэр, бывший, тот, что умер – он… ожил. Никак нет. Трезв. Никак нет. Абсолютно. Сам. Видел. Щупал. Стакан подавал. Есть. Через десять минут. Есть. 

Портнов уходит.
Затемнение. 

Картина третья 

Спальня в особняке Горюхина. В раскрытое окно видны ветви дерева с улицы.  
Входят Шамин и Наталья. Шамин бросается на постель.   

ШАМИН. Любимая, иди сюда. …Я жду… Я сгораю… сгораю от любви. Одна щека уже сгорела. 
НАТАЛЬЯ. Подожди. Я хочу найти свой халат. С этими поминками все перепутала, все растеряла. (Стоит, вспоминая.)
ШАМИН. Он тебе, поверь, совершенно не нужен…

У Шамина звонит телефон. 

ШАМИН. О, начальник полиции… охраняет наш сон… солдафон. (Нажимает на кнопку.) Да? Конечно, помешал.  (Подскакивает на кровати.) Что?!. Что?! …Как ожил?! 
К-к-к-ка-кой Горюхин? Ты… ты белены объелся?
НАТАЛЬЯ. Что случилось?
ШАМИН (Белый, как мел.) …Ничего… абсолютно ничего… совершенно ничего. …Он ожил.   
НАТАЛЬЯ. Кто ожил?
ШАМИН. …Твой Горюхин ожил.
НАТАЛЬЯ (Смеется.) Гы-гы-гы… Что? Ты в своем уме? Ты соображаешь? Как… ожил? Ты… разыгрываешь меня?

 У Шамина снова звонит телефон. Смотрит на номер. 

ШАМИН. Твой папа… (Быстро нажимает кнопку.) Слушаю, Антон Иваныч? Да, знаю… начальник полиции, только что… я хотел сразу вам… Возможно, не он… Понимаете, к-к-к-каким-то образом… не он. …Что если самозванец? Как версия. Вы понимаете? Мы же с вами все решили – 
вы, я, Наталья… Я все устрою. Я все беру на себя. Никаких последствий. Самозванец… сумасшедший, сбежавший из психиатрической больнице… Вы же понимаете – мы с Натальей, мы уже… Наша помолвка на завтра назначена, вы – почетный гость… у меня ваш приказ, что я – мэр. Не может же все рухнуть из-за одного… из-за этого мертвеца? 
…Она здесь. Она со мной. (Отдает телефон Наталье.) 
Папа. 
НАТАЛЬЯ (Берет телефон). Папа… Он?! Он?! (Плачет.) …Я не могу… я не понимаю… Да, Саша со мной. … мы с Сашей… Да, конечно, с ним. Папа! Как же?  Я не верю. Этого не может быть. Я сойду с ума. Да… да… я постараюсь, я успокоюсь. Да, Саша тут. (Отдает телефон Шамину.)
ШАМИН. Антон Иваныч? Понимаю… Понимаю… Все сделаю. Все под мою ответственность. Никаких документов. Никаких опознаний. Сумасшедший, сбежавший из больницы. Никто не пикнет. Начальнику полиции, вице-мэру – всем прикажу. Не подведу. Я вас не подведу. Я вам вернее собаки служить буду… Успокою, конечно, успокою…
Спасибо, Антон Иваныч… вы… всегда… ваш раб… (Выключает телефон.) …Слава богу…
НАТАЛЬЯ (Рыдает.) …Что «слава богу»?!       
ШАМИН. Все слава богу. Успокойся, Наташа. Успокойся. Ты же слышала, что сказал папа? Я – мэр, мы с тобой поженимся, его – нет. Он – привидение, обморок, ошибка. (Разговаривая с Натальей, набирает на телефоне текст СМС.) Так, вице-мэру… Немедленно. Срочно.
НАТАЛЬЯ. Как ошибка? Какая ошибка? Что теперь будет?
ШАМИН. Ничего не будет. Он больше не вернется. Я все устрою. Его нет. Его не было, и нет. …Начальнику полиции. Все. Не рыпнутся. Приказ Антон Иваныча.
НАТАЛЬЯ. А как же Андрей? 
ШАМИН. Твой сын все понимает лучше нас с тобой. 
НАТАЛЬЯ. Ты уверен? Все, что ты мне сейчас говоришь… ты уверен?
ШАМИН. Пустяки! Ерунда! Не стоит выеденного яйца! Мы объявим его сумасшедшим. Этого типа, который явился, – объявим сумасшедшим. Напишем заявление в полицию, я все устрою без шума. 
НАТАЛЬЯ. У меня кошки на душе скребут.
ШАМИН. Тебе ничего не придется делать. Есть сотни способов избавиться от привидения. Ушлем за высокий забор. Пусть там строчит мемуары и смотрит с психами телевизор. 
Ну, не надо. Ну, прекрати. Сегодня наш вечер. Я тебе обещал ночь любви. Не будем больше о нем. Не будем о привидениях. Я им приказал. Они исполнят. Иди ко мне. (Гладит руками постель.) Я – мэр, ты моя жена, он – самозванец. Это – наша постель… твоя и моя… меня теперь из нее клещами не выдерешь…   
НАТАЛЬЯ. Да-да, надо прекратить. Оттуда не возвращаются. Да? Правда ведь? Надо забыть. (Растерянно смотрит вокруг.)

На дереве возле раскрытого окна появляется Горюхин. 

ШАМИН. А как ты его называла в постели? Какой-нибудь «мой птенчик»? 
НАТАЛЬЯ. А? Что? Ничего не могу найти… ничего не соображаю… Ты не видел халат? Ты прав… забыть, забыть, забыть. Надену халат – и все забуду. 
ШАМИН. Или «мой Лаврушик»? «Мой Горюнчик»?
НАТАЛЬЯ. Прекрати. Со вчерашнего дня все вверх дном.

С дерева через раскрытое окно в спальню вваливается Горюхин. 

ГОРЮХИН. Кукусеночек! 
НАТАЛЬЯ (Визжит.) А-а-а!!! (Падает в обморок.)
ШАМИН. Что?! Как?! Как ты здесь оказался?! Наташа, Наташа! Что с ней?
ГОРЮХИН. Ерунда. Бабские штучки. Дай воды.
Берет со стола графин с водой и выливает на Наталью. Наталья приходит в себя.  

НАТАЛЬЯ. Что со мной?.. Где я?..
ГОРЮХИН. Ты с нами, дорогая. (Разваливается на кровати.) Вот что. Наташенька! Наташульчик! Натусик! Как бы организовать нам чаю в... сюда, в постель? 
НАТАЛЬЯ. Да-да. Я сейчас. (Встает, пошатываясь.) 
ШАМИН. Да, хорошо. Нам надо поговорить. Наташа, действительно, сделай нам чаю… 
ГОРЮХИН. Желательно с коньячком.
ШАМИН. Лучше с ядом.
ГОРЮХИН. Понимаю.   

Наталья выходит из комнаты.

ГОРЮХИН. Гляди, как побежала! Я смотрю, у вас все на мази?
ШАМИН. Советую сменить тон. Разговор предстоит серьезный. 
ГОРЮХИН. Так ли уж?.. А если я просто вышвырну тебя из своего дома?
ШАМИН. Не обольщайся. 
ГОРЮХИН. Забавно, забавно.
 
Входит Наталья с чайным подносом.  

ГОРЮХИН. Ну, и вот как… как ты себе представляешь нашу будущую жизнь втроем?! 
ШАМИН. Почему втроем?.. Уйдешь ты.  И чем скорее, тем лучше. 

Горюхин удивленно смотрит на Шамина. 

ГОРЮХИН. И давно у вас это с Наташкой? Если не секрет… 
НАТАЛЬЯ. Я принесу сахар…

Наталья  уходит за сахаром.

ГОРЮХИН. Застеснялась.  
ШАМИН. Никаких секретов. Давно. 
ГОРЮХИН. Забавно. А я был уверен, что с чем-чем, а с семьей-то у меня все в полном порядке... Много пил, ничего не видел...
ШАМИН. Много пил и слишком часто менял любовниц. 
ГОРЮХИН. Хорошая осведомленность. Исправно исполнял свои обязанности, помощничек… по связям с общественностью.  
Это нельзя назвать даже увлечениями. Скорее привычка, потребность в перемене лиц... воленс-неволенс, должность обязывала... 
ШАМИН. Вот-вот. Антон Иваныч так и сказал: «Зарвался, спекся...»
ГОРЮХИН. Что? 
ШАМИН. Ничего. К слову. 
ГОРЮХИН. Нет! Ну, мне интересно – как ты собираешься остаться здесь, если я живой?! Жи-вой, ты понимаешь, жи-вой!.. 
ШАМИН. Живой? А кто это сказал? Истинный Лаврентий Петрович Горюхин, последний мэр нашего города, допустивший, кстати, по новейшим сведениям, немало ошибок и перегибов, благополучно покоится в земле. 
А ты, дружок – самозванец. Са-мо-зва-нец...
ГОРЮХИН. Да ты что?.. Офонарел?! Мозги вывихнул?
Я – мэр!!! Меня в этом районе каждая собака знает. Да за такие слова я тебя под суд, без всякой амнистии! 
ШАМИН. По суд? 
ГОРЮХИН. Под суд! 
ШАМИН. Без амнистии? 
ГОРЮХИН. Ты что? Издеваться? Над Горюхиным издеваться?!
Не зли меня, Шура. Я позвонил начальнику полиции. Сейчас сюда приедут, наденут на тебя наручники, обреют голову, вымажут в дерьме и упекут далеко и надолго. 
ШАМИН. Отлично. Посмотрим. 

Входит растерянная Наталья.

НАТАЛЬЯ. Там твой... ваш... вице-мэр... Матвей Потапович... 
ГОРЮХИН. Зови!!! 
ШАМИН. Зови, Наташа, зови. 

Входит вице-мэр Матвей Потапович и, не замечая лежащего на кровати  Горюхина, бросается к Шамину.  В руках у него – огромный букет цветов  и элегантный чемодан. 

ВИЦЕ-МЭР. Первым узнал, Александр Павлович, о назначении, первым. Антон Иванович только подписал приказ, а я уж тут, не стал ждать утра. Дорого яичко, сами знаете. Александр Палыч, дорогой, самые искренние, самые горячие поздравления нашему новому мэру! Я всегда в вас верил! Примите скромные подарки от лица всей нашей (Горюхин прокашливается.) администра... (Замечает Горюхина.) …мистра... стра...
ШАМИН. Продолжайте, продолжайте. 
ВИЦЕ-МЭР. ...министра... мистра... 
ШАМИН. А в чемодане что? 
ВИЦЕ-МЭР. ...Д-д-деньги... 
ШАМИН. Сколько? 
ВИЦЕ-МЭР. ...М-м-ного... 
ГОРЮХИН. Ах, ты, шкуролиз, богодуй казанский, крысятник поганый. Тюрьма по тебе плачет. Да я из тебя всю душу вытрясу.
ШАМИН. Это, Матвей Потапович, привидение, актер. 
ВИЦЕ-МЭР. ...А-а-а-а... 
ГОРЮХИН. Актер?! Я тебе дам актер!!! (Вице-мэру.) 
А ну, говори – кто я?!
ШАМИН. Пусть документы покажет. 
ВИЦЕ-МЭР. ...Документик покажите?..
ГОРЮХИН. Что?! Какой еще документик?! 
ВИЦЕ-МЭР. Бумажечку… Приказик... Распоряженьице... Да хоть паспорт, наконец.
ШАМИН. Нет у него паспорта. И не будет никогда. Из больницы он сбежал. Душевнобольной. Кто Наполеоном себя представляет, кто Гагариным. А этот решил, что он наш незабвенный Лаврентий Петрович Горюхин, светлая ему память. 
ВИЦЕ-МЭР. Господи, Александр Палыч, как вы меня напугали! Душа в пятки ушла. Я же покойников до смерти боюсь.
А сходство действительно есть. (Осматривает Горюхина, щупает его лицо, грозит пальцем.) У, шельма!..
ГОРЮХИН. Да я – Горюхин!!! 
ВИЦЕ-МЭР. Натурально!.. Точно актер!.. И ведь как убедительно!.. А вы, Александр Палыч, однако, шутник.
ШАМИН. Чемодан…
ВИЦЕ-МЭР. А он?      
ШАМИН. Ничего, ничего. Он все равно псих.
ВИЦЕ-МЭР. Это, так сказать… пожертвования. От отцов города. На благотворительность.  Новая метла – новые благодеяния. На благо, сами понимаете, простого народа. Об остальном – потом… Не губите, Александр Палыч, не гоните, пощадите. У меня ведь – семья, дети… секретарша… и… времена тяжелые. На коленях ползать буду, преданней собаки…
ШАМИН. Несчастный ты человек, Матвей Потапыч.
ВИЦЕ-МЭР. Как есть. А вы – счастливый, Александр Павлович. Поверьте, вы скоро поймете, что я… что без меня… верней собаки…  что я вам нужен, я вам пригожусь… Я за вас теперь кому угодно в городе горло перегрызу… Хотите, ему перегрызу?..
ШАМИН. Пока не хочу. А если я тебя все-таки выгоню?
ВИЦЕ-МЭР. Только в петлю… увяз… не отпустят…
ШАМИН. Что так? Помнится, ты у нас всегда хвастался, что умеешь держать удачу за хвост.
ВИЦЕ-МЭР. Эх, Александр Палыч, когда удача особенно крупная, через какое-то время уже непонятно – кто кого держит…
ШАМИН. Иди. Подумаю. 

Вице-мэр осторожно ставит чемодан и ретируется к выходу, в дверях сталкиваясь с начальником полиции Семеном Парфенычем. 

ГОРЮХИН. Семен Парфеныч, кум! (Бросается к начальнику полиции.) 

Начальник полиции Семен Парфеныч проходит сквозь Горюхина, как сквозь пустое пространство.

НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦИИ (Шамину.) Все знаю! Поздравляю! Антон Иваныч давно к нам на охоту собирался – 
передайте, что кабанчики ждут. 
Я, Александр Палыч, распорядился – там, на улице, два сотрудника с наручниками и машина. Если что...
ШАМИН. Это успеется. Спасибо, Семен Парфеныч, спасибо. Пока не нужно. 
НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦИИ. А участкового я уволю! Распустились, работнички, мать их! Протоколы, понимаешь! Могилы! Кладбища! Пьянки в рабочее время! По тридцать третьей у меня вылетит. Ни в один морг на работу не примут!
ШАМИН. Ну, зачем так строго? 
НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦИИ. Он у меня здесь, с собой. 
ШАМИН. Вот это разумно. Давайте-ка его.
НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦИИ. Портнов! Портнов!

Входит Портнов.

ПОРТНОВ. По вашему приказанию... Участковый Порт-
нов... явился.
НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦИИ. Как стоишь, скотина?! 
В рядовые захотел?! (Трясет протоколом перед носом у Портнова.) Это что за филькина грамота?! С пьяных глаз сочинял?! Достоевский! Жорж Санд! Так я тебя быстро похмелю, мемуарист, мать твою! 
ШАМИН. Как вас по имени-отчеству? 
ПОРТНОВ. Николай Васильевич. 
ШАМИН. Как же вы так, Николай Васильевич? А? Непозволительно при вашей должности. Государственный человек, и так... Ошиблись? Ну, скажите! Ошиблись? 
ПОРТНОВ. Виноват... Не усмотрел... Позволил лишнего... 
ШАМИН. Ну, ничего, бывает... Подойдите ближе. (Показывает на Горюхина.) Николай Васильевич, вы точно знаете этого человека?  (Улыбаясь, кладет Портнову в руку деньги.) Вот тут деньги, не стесняйтесь, премия за безупречную службу. 
ПОРТНОВ. Так ведь... Наверное... 

ШАМИН. А не кажется ли вам, что настоящий Лаврентий Петрович был и ростом чуть пониже, да и глаза имел вроде бы потемнее? (Кладет Портнову в руку еще деньги.)  Это все премия, премия. 
ПОРТНОВ. Не надо денег, я и так скажу… Тут ведь так сразу не определишь... Тут эта... она... экспертиза нужна...
ШАМИН. А вы-то сами? Вы-то как? Какого мнения? (Опять кладет Портнову в руку деньги.)  Ничего, ничего, берите, не стесняйтесь, я приказываю.
ПОРТНОВ. Я-то?.. Стало быть, извините... Действительно, с ростом, кажется, немного не того... 
ШАМИН. Ну, хорошо, Николай Васильевич. Ступайте пока. И вы, Семен Парфеныч, тоже. Вы его сильно не журите. Кто из нас в жизни не ошибался? Помягче с ним, помягче. Народ это любит. 
ПОРТНОВ. А вот деньги... 
НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦИИ. Ты что, очумел?
ШАМИН. Я вас больше не задерживаю. Обоих. Все нормально. Дальше мы тут сами разберемся.  

Портнов и начальник полиции уходят. 

ШАМИН. Ну как? Это так, экспромт, мелочь... (Наливает Горюхину.) Выпейте-ка лучше, Лаврентий Петрович. 
ГОРЮХИН. Д-да... Это, пожалуй, сейчас лучшее... (Пьет.)
ШАМИН. А Наталья с Андреем напишут заявление в местное отделение полиции. Ну, что-то типа того: «Настоящим удостоверяем, что такого-то числа в наш дом проник по всем признакам психически ненормальный, неизвестный гражданин, который выдавал себя за нашего покойного мужа и отца Лаврентия Петровича Горюхина. Просим принять соответствующие меры». Точка. Подписи жены и сына. С Наташей я уже переговорил. С Андреем переговорю. Они подпишут. 
ГОРЮХИН. Что?!

Горюхин в ярости бросается на Шамина, сбивает его с ног, душит.

ГОРЮХИН. Ах ты, гнида!.. Ключи! Ключи от сейфа!.. Ну!.. Задушу!.. 
ШАМИН (Шипит.) …В кармане.

Горюхин достает из кармана у Шамина ключи, бросается к оружейному сейфу, вынимает  двустволку. Проверяет, заряжена ли она. Заходит Наталья и замирает, увидев Горюхина с ружьем. 

НАТАЛЬЯ. А… я… 
ГОРЮХИН. Зови Андрея. Зови сына. 

Наталья поспешно уходит за Андреем. Появляются Макарыч и Шаляпин с горюхинским пиджаком.

ШАЛЯПИН. Здорово, Петрович. 

Горюхин направляет на них ружье. Макарыч и Шаляпин послушно вскидывают вверх руки.

МАКАРЫЧ. Мы – ничего. Мы – свои. Шаляпа говорит: «Давай зайдем, проведаем».
ШАЛЯПИН. Ты у меня пиджак забыл. 
МАКАРЫЧ. Ружьишко-то… а? На охоту, да? 
ШАЛЯПИН. В озерах за рекой самая утка пошла, ага.
ГОРЮХИН. Все нормально.  Опустите руки. 
 
Входят Андрей и Наталья.  

ГОРЮХИН. Здравствуй, сын.
АНДРЕЙ. Здравствуй. 
ШАМИН. Хватит дурить. Отдай ружье.
ГОРЮХИН. Сейчас, сейчас… (Шамину.) Расскажи про письмо, которое они должны подписать. Что я – не я… что я – сумасшедший… 
ШАМИН (Андрею). Мы с твоей мамой и дедом, Антон Иванычем, решили, что так будет лучше. 
Никто не ждал, что он вернется… Он и не вернулся. Это… самозванец. Не сомневаюсь, ты нас поймешь. Это не Лаврентий Петрович Горюхин, а сумасшедший, сбежавший из психиатрической больницы. Вот такое письмо предлагаю подписать. 

Андрей молчит. 

ГОРЮХИН. Ну? Ты слышал. Говори. Подпишешь?

Пауза. 

АНДРЕЙ. …Я подпишу.   
ГОРЮХИН. …Что?
АНДРЕЙ. …Я подпишу. И мама подпишет.  

Горюхин растерянно оборачивается на Макарыча и Шаляпина, потом смотрит на Наталью и Андрея. 

ГОРЮХИН. Ты же… ты же мой сын… Наташа… Как же это?..
ШАМИН. Не надо так все драматизировать. А этот сброд… вы вообще пошли вон.
ГОРЮХИН. Стоять, Шаляпа. Ты, иуда, молчи. 
НАТАЛЬЯ. Саша обещает, что ты будешь жить в хороших условиях. Он все устроит.
ГОРЮХИН. Устроит… Спасибо… Это… вот это вот… это твое последнее слово, сын?
АНДРЕЙ. Ждал другого?

Горюхин и Андрей смотрят друг на друга.

ГОРЮХИН. …Почему? Неужели я вам так мешал? Ну, у нее любовник, понимаю. А… ты?
ШАМИН. А он наследник.   
ГОРЮХИН. Ну, да, конечно… забыл. 
НАТАЛЬЯ. Андрею нужно учиться живописи. Он очень талантлив. Он едет в Италию. 
АНДРЕЙ. Прекрати. Я не собираюсь здесь обсуждать мою жизнь. 
ГОРЮХИН. По крайней мере, все выяснили… Поговорили по душам и все выяснили…  
Хорошо, обсудим меня. Что я должен сделать? 
А, родственнички-юродственнички? Вернуться на кладбище, лечь в могилу и сам себя – тук-тук – изнутри забить гвоздями? 
ШАМИН. Все можно решить по-семейному. Все мы здесь члены одной семьи. 
ГОРЮХИН. Уже? Лихо. Поздравляю.
ШАМИН. Не юродствуй. Зачем?
АНДРЕЙ. Лихо?! Просто было с кого брать пример. Не смей трогать мать!.. Ты... ты превратил ее в вещь, в тряпку, ты унижал ее многие годы!.. Ты думаешь, меня... мне... нужна Италия?!. Ведь у тебя хватает ума только на это!.. Ах, мерзавец-сынок? Сам в Италию, папашу – на кладбище? Да!!! Я поеду в Италию! Мы все поедем в Италию – 
за то, что ты сделал с нами! Не в Италию, так к черту на рога!.. 
ГОРЮХИН. Щенок! Ты же мой сын! Моя плоть и кровь!!! Я же любил тебя.
АНДРЕЙ. Плоть и кровь? Мамочку спроси про плоть и кровь! Много интересного узнаешь. 
НАТАЛЬЯ. Андрей, не сейчас…    
АНДРЕЙ. Я больше не хочу участвовать в вашем спектакле.

Андрей направляется к двери. 

ГОРЮХИН. Вернись! Прокляну! Вернись, мерзавец!
АНДРЕЙ. Ненавижу. Плевал я на твое проклятие. Извини, но – ненавижу. Ты мне – никто. Ты мне – не отец. Считай, уже подписал.  
ГОРЮХИН. Застрелю! 

Андрей не обращает внимания. Горюхин вскидывает ружье.

НАТАЛЬЯ (Кричит.) Не смей!!! Не смей!!! (Повисает на руке Горюхина.)

Горюхин случайно нажимает на спуск. Раздается выстрел. Андрей замирает.

НАТАЛЬЯ (Кричит и бросается к сыну.) Андрюша!!! 
АНДРЕЙ. Даже попасть не смог, идиот… (Уходит.)
НАТАЛЬЯ (Рыдает.) Не смей! Не смей больше никогда к нему прикасаться! Не смей близко к нему подходить! Ты слышишь? Ты ему – никто, ты ему не отец! Он не твой сын! Не твой, не твой, не твой!
ГОРЮХИН (Трясет ее.) Что?! Опомнись… Что ты несешь?
НАТАЛЬЯ. Что слышал. Никогда, никогда больше не подходи к нему.  
ГОРЮХИН. Наташа, опомнись… Повтори.
НАТАЛЬЯ. Он не твой сын. И… не смей, не смей. 
ГОРЮХИН. Повтори.
НАТАЛЬЯ. Не смей больше его трогать. Ты ему никто.
ГОРЮХИН. Это… такая шутка?
НАТАЛЬЯ. Нет. 
ГОРЮХИН. Вы что все сегодня – с ума посходили? Почему никто не смеется? Смешно же. Белиберда. Ересь. Караул. Ха-ха. Спасите. 
Ты ведьма, что ли? Вы все кто тут? Куклы? Привидения? Профурсетки? Прихлебатели? Стражи вавилонские? Навуходоносоры? Крокодилы? Серые мыши? Скоморохи? Сидите, глядите, улыбаетесь – а человек с ума сходит. Я сейчас плюну – ты зашипишь и растаешь.
…Подожди. Присмотрись. Не спеши. Тебя никто не гонит. Они потерпят. Им все равно. Они ни при чем. Им плевать на Антона Иваныча, на тебя, на меня, на Андрея. Время встало. Нет даты. Нет числа. Выгравировать на табличке не успели. Это я – твой Лавруша, твой Горюнчик. Это – ладони. Вспомни, как ты любила, изнемогши от ласк, лежать, уткнувшись в них. Это – носик, который ты с таким блаженством целовала. Это – щеки. (Задирает сзади рубаху.)Это – ложбинка на спине, которую ты, смеясь, щекотала своими губами.
Ты ошиблась. Или нет… еще новости. Это – не мой нос. Не мои щеки. Не моя рука. И город – не Мокринск. И ты – не ты. И они – не они. И вообще… Марс… Венера… Со всеми бывает. Вернуться оттуда, не знаю, откуда… чтобы оказаться здесь, не знаю, где… и узнать то, не знаю, что… Впрочем, теперь знаю…      
 «Аллё, это Андрей Лаврентьевич, сын Андрея Лаврентьевича. Нет, папы у меня нет. И никогда не было. Он мне совершенно чужой. Он улетел на Марс».
…Оторвали голову. Так зажабрили – что не соскочить. …Выколите мне глаза, чтобы я вас не видел. …Можно, я сяду? (Садится на стул.) Я не Горюхин. Андрей не мой сын. Меня похоронили. Эти голуби вышибли мне зуб. 
...Мне все это снится… мне все это просто снится. У вас лица – зеленые, какие-то египетские. Сейчас проснусь – и пойду, лягу в свою кровать. А, Макарыч, и ты мне снишься?

Макарыч пожимает плечами. 

МАКАРЫЧ. Я уж и сам не знаю. 
ШАЛЯПИН. …Оно, конечно, бывает. Ну, что сын – не сын. Щас, говорят, бывает. Часто. Я, если у меня чё, буду сразу экспертизу делать. 
МАКАРЫЧ. Тебя, Шаляпа, не спрашивали. Помолчи... Уточняющий вопрос – сынок-то чей же тогда будет? Не может же… совсем от ветра?
НАТАЛЬЯ. Уйдите отсюда…
ГОРЮХИН. Они останутся. Они мои друзья. …И когда ты это решила?
НАТАЛЬЯ. Всегда. 
ГОРЮХИН. А рассказала ему?
НАТАЛЬЯ. Сегодня утром.  
ГОРЮХИН. Ясно. Весело прожили жизнь… Это, значит, поэтому – чуть познакомились, сразу поженились?
НАТАЛЬЯ. Значит.
ГОРЮХИН. И никакой он не семимесячный?
НАТАЛЬЯ. Да.
ГОРЮХИН. И ты все эти годы молчала?
НАТАЛЬЯ. Ты особо не спрашивал.
ГОРЮХИН. Почему?
НАТАЛЬЯ. Тебе не понять. Наверное, любила. Думала, так лучше. 
ГОРЮХИН. Кто он?
НАТАЛЬЯ. Какая разница? 
ГОРЮХИН. Действительно. Смешно. …Твой папа знал? Антон Иваныч?
НАТАЛЬЯ. Нет. Теперь знает.
ГОРЮХИН. Понятно. И я сразу стал никто. Камердинер. Прислуга. Посторонний губошлеп.     
Горюхин идет к сейфу, вынимает из него пачки денег. Складывает в пакет и отдает Макарычу.  

ГОРЮХИН. Держи… вам с Шаляпой… Пенсион за услуги…

Горюхин  с ружьем уходит в боковую дверь и запирает ее за собой. 

МАКАРЫЧ. Пенсион? (Смотрит на деньги.) Мама дорогая… Петрович, ты куда?  

За дверью раздается звук выстрела. 

НАТАЛЬЯ. …Господи…
МАКАРЫЧ. Застрелился. …Вот тебе и поохотились.

На выстрел выбегает Андрей. Шамин молча вырывает 
у Макарыча пакет с деньгами.  
Боковая дверь распахивается. Выходит бледный Горюхин 
с двустволкой.

МАКАРЫЧ. Петрович… а мы тут… …ты застрелился?

Горюхин направляет дуло двустволки на Шамина. 

ГОРЮХИН. Она что …холостыми заряжена?
ШАМИН. …Твое ружье. 

Горюхин тупо глядит на ружье. Андрей смеется.
 
АНДРЕЙ. Комедиант… комедиант!..
ГОРЮХИН. Повезло, Андрей… я забыл. Опять, Макарыч, умереть не получилось… Ну, значит, терпите меня. 
ШАМИН. Пошутили – и хватит. Повторяю: мы все можем решить по-семейному.
ГОРЮХИН. Андрей… прости…
ШАМИН. В противном случае пеняй на себя. Психиатрическая лечебница – это лучшее, что я могу обещать.   
ГОРЮХИН. Андрей, сынок…
АНДРЕЙ. (Порывается уйти.) С меня довольно.
ГОРЮХИН. Андрей, я согласен на все ваши условия, если вы с матерью настаиваете на этом...
НАТАЛЬЯ. Да... Наверное...
ГОРЮХИН. Это и твое последнее слово, сын?..
АНДРЕЙ. Я уже все сказал.
ГОРЮХИН. Хорошо. Что я должен сделать?
ШАМИН. Да, собственно, ничего. Перестать быть Горюхиным. Подписать, что я скажу. Жить. Я все устрою. Антон Иванович, кстати, тоже так считает. Раз уж случилось – 
ну, что ж теперь? Всегда есть выход. 
ГОРЮХИН. Хорошо. Я согласен. Я все подпишу. 
ШАМИН. Вот и чудно. Детали – ерунда. 
ГОРЮХИН. Все? Наташа, теперь все?.. Поздравляю. Искренне надеюсь, что ты получила то, что хотела.
Оп-ля!!!.. И знаменитый мэр родного города Лаврентий Петрович Горюхин превращается... превращается... 
В кого же я превращаюсь?.. В голодранца? В беспаспортного бомжа без рода и племени? Хорошо. Прекрасно. Восхитительно. Росчерк пера. Подписи жены и сына. Впрочем, не жены и не сына. 
Пока мы живы, мы так уверены в своей самоценности, весомости, значимости. Куча друзей, положение в обществе, семья – все твердит тебе: «Ты – пуп мира! Ты – пуп мира!» И ведь веришь!!! Ходишь по жизни, надув щеки. Мол, уж я-то – не хухры-мухры, не какой-то там Семен Парфеныч или Сидор Моисеич!.. Ан и на старуху бывает проруха.
Обидно, даже поплакаться некому. Люди добрые! Караул! Ограбили! Обманули в лучших чувствах! Пожалейте бедного чиновника Горюхина!
Какая драма!.. Драма?.. А может, комедия? Посмотри-ка, Андрюша, как я смешон?.. Впрочем, не буду изображать из себя оскорбленную девственницу – шлюх в нашей компании и так хватает. 
...Печальный финал. Однако в каком-то смысле вы тоже об-ла-го-де-тель-ство-ва-ли  меня. Вы дали мне сво-бо-ду, свободу взглянуть на себя с небес... Свободу одиночества... свободу, которая бесценна. 
Один... Один... Ну что ж... Надо учиться с ней жить.
(Ощупывает себя.) Скажи, Макарыч, это я? Или воздух? Мираж? Я есть или меня нет? Нет, серьезно? А может, я все еще лежу в гробу и вижу сон? Все это – сон?  Вы – 
мой сон, испытание для мозгов и сердца, для плоти и для души… Не понимаю… Слышите? Не понимаю! И не хочу понимать. Хочу забыться! Вернуться! Чтобы снова быть тем, кем я был – мэром в уютном кресле, а дома – любящая жена и нежный сын. Италия? Да ради бога! Езжай в Италию! Любовник? Да, пожалуйста! Хоть пять! Сам тебе лучших найду! Гренадеров! Но… не выходит… не складывается пасьянс… не ложатся карты… поздно… хоть ты тресни… хоть сдохни…
Пошли, Макарыч.
МАКАРЫЧ. Куда?
ГОРЮХИН. Рыбачить. К цыганам. На кладбище. В полицию. В ресторан. В психбольницу. В Гагры за Катериной. В мэрию. К жене, которая предала. К сыну, которого, оказывается, нет. Куда хочешь. Все равно некуда. 
МАКАРЫЧ. Пойдем, Лавруша, пойдем.  У нас еще там осталось… (Шамину.) Вы извините нас, Христа ради. Мы ничего такого не хотели, мы только вот мимо проходили, пиджак занесли… Можно мы пойдем? А?

Макарыч и Шаляпин берут Горюхина под руки и уводят.

АНДРЕЙ. Вы как хотите, а я иду спать. (Уходит.)
НАТАЛЬЯ. А мы?
ШАМИН. Я люблю тебя.
НАТАЛЬЯ. Да-да… я знаю. Не трогай пока его. Тронешь – пожалеешь. 
ШАМИН. Ты меня любишь?
НАТАЛЬЯ. Я очень испугалась… Где же халат?    

Наталья распахивает дверь шкафа. В шкафу стоит Хор и держит халат.

ХОР. Музыка. Затемнение. Конец первого действия. 

Затемнение.
Конец первого действия.
Действие второе

Картина первая 

Квартира Шаляпина. За столом – мать Шаляпина и Катерина. На кровати спят Горюхин, Макарыч  и Шаляпин. 

ХОР (появляется). Катерина Шаляпина вернулась так же неожиданно, как и пропала, – утром следующего дня. 
Шаляпин, Макарыч и Горюхин, утомленные событиями прошедшей ночи, еще спали, а мать Шаляпина выкладывала блудной снохе новости. (Исчезает.) 
МАТЬ ШАЛЯПИНА. …Старухи у магазина гутарили – полкладбища поднялось и за ним.
КАТЕРИНА. Какие страхи рассказываешь.
МАТЬ ШАЛЯПИНА. Портнов их в болото загнал, стрелять начал, а пули не берут. Зинка, продавщица, сама видела.
КАТЕРИНА. И что? 
МАТЬ ШАЛЯПИНА. …Тут Горюхин-то как крикнет: «Пришли мои времена!» И пошел на Портнова да на Кольшу с Макарычем. Они бегут от него, а он идет – и каждый шаг по сто метров!.. 
КАТЕРИНА. Догнал?
МАТЬ ШАЛЯПИНА. Ишчё бы. Догнал. 
КАТЕРИНА. И что же теперь будет?
МАТЬ ШАЛЯПИНА. Ясно что – конец света. Старухи видели, как он из них сразу всю кровь выпил – чтобы, значит, того… они ему подвластными стали… И они теперь  эти… как их?.. ну, не разлей вода… всю ночь вместе пили. 
КАТЕРИНА. А те, другие-то, где?
МАТЬ ШАЛЯПИНА. Не знаю. Всюду. По дворам, вроде, разбрелись, по сараям.
КАТЕРИНА. Караул, как же мы теперь без сараев-то?
МАТЬ ШАЛЯПИНА. Вот и я думаю. Я когда еще говорила – это все меченый виноват. 
…А ты, стало быть, совсем вернулась или за вещами?
КАТЕРИНА. Не знаю. Как получится. 
МАТЬ ШАЛЯПИНА. Ага… приблудная стерва ты, Катерина. Правильно Кольша про тебя языком треплет. 
КАТЕРИНА. Твой Кольша только и умеет, что языком трепать. Есть в кого. 

Проснувшийся Шаляпин вскакивает, хватает подвернувшееся под руку полотенце и хлещет им Катерину. 

ШАЛЯПИН. А!!! Явилась! Привет, сожительница! Давно не виделись! 
МАТЬ ШАЛЯПИНА. Кольша! Что ты, Кольша?
ШАЛЯПИН. А ничего. Шалава, потаскуха, дрянь подзаборная! (Лупит Катерину.)
КАТЕРИНА (вопит). Убивают, люди добрые! Убивают и насилуют! 
ШАЛЯПИН. Я тебя сейчас так изнасилую поперек хребта – век помнить будешь! 
КАТЕРИНА (забившись в угол). На помощь!!! На помощь!!!

Проснувшиеся Горюхин и Макарыч хватают за руку Шаляпина, замахивающегося на свою жену взятой со стола сковородкой. У Катерины уже подбит один глаз. 

ШАЛЯПИН. Вот, Петрович!.. Познакомься – моя жена. Явление народу! Я по этой гниде всероссийский розыск объявил, всю полицию в стране на ноги поднял. А она?.. Расскажи, у... Петровичу, где была?! Ну! 
ГОРЮХИН. Здравствуй, Катерина.
КАТЕРИНА. Здравствуй, Лаврентий. 
ГОРЮХИН. Так это… ты?
КАТЕРИНА. Как видишь… 
ШАЛЯПИН. Они уже знакомы! Негра в дом с Мадагаскара привези – и то они уже знакомы будут!
КАТЕРИНА. Я свободная женщина. Как хочу своей судьбой, так распоряжаюсь. 
ШАЛЯПИН. Распоряжаешься? Давно? Говори, где была?! В Гаграх? С цыганами?
КАТЕРИНА. Да, в Гаграх с цыганами. Что тут такого? 
МАКАРЫЧ. С какими, Кать, цыганами? 
ШАЛЯПИН. Да был тут у нас заезжий цыганский ансамбль песни и пляски, бренчали серьгами перед такими вот дурами! (Смотрит на Катерину.) Нашли, на что позариться! Столько девок красивых в деревне! 
КАТЕРИНА. Они открыли во мне певческие способности. 
ШАЛЯПИН. Да? Интересно, после какого стакана? Что ж этих способностей хватило только на неделю?  
КАТЕРИНА. Трагическое стечение обстоятельств. Мне сказали, что я сорвала голос. 
МАКАРЫЧ. Голос, как в горле волос. 
ШАЛЯПИН. Угу!.. Ну все, с меня хватит. Собирай свои манатки и проваливай отсюда на все четыре стороны, чтобы духу твоего здесь через пять минут не было! Певица кабаре!
КАТЕРИНА. Да как же! Очень надо! Я на этой жилплощади так же прописана. И кто еще отсюда вылетит – неизвестно. Вот скажу Портнову, что ты опять рукоприкладством занимался. (Ощупывает подбитый глаз.)
ШАЛЯПИН. Не могла, дура, хоть записку оставить! Полиция же тебя по всей России ищет!
КАТЕРИНА. А я тебя просила об этом? Просила? Вот ты, Лаврентий, как человек знающий…
ГОРЮХИН. Что?
КАТЕРИНА. Ну, там, побывал на разных высотах, пообщался в обществах. Объясни моему мужу, что в порыве вдохновения не до каких-то там записок. Порхнула – и в Гаграх!.. Ах, какие там куропатки в ресторане! 
ШАЛЯПИН. Гляди, Горюхин, гляди... Всю душу во мне эта баба вымотала!
КАТЕРИНА (плачет). Мужлан! Грубый боров! Ты никогда не понимал меня! Я пожертвовала своим талантом, чтобы целыми днями стоять у этой заляпанной плиты, стирать твои вонючие рубашки… 
ШАЛЯПИН. Да где он – твой талант-то?.. Только юбки задирать... 
ГОРЮХИН. Вот и помирились. И дальше жить можно.
МАКАРЫЧ. Живем слишком хорошо и беззаботно. Так, будто впереди – не беззубая старость, не смерть, не могила с червями, а остров на Багамах или наследство в Монте-Карло. И вечная юность с валютными красотками на все времена. 
ГОРЮХИН. И такое бывает.
КАТЕРИНА. Чего только не бывает. Бывает, и кое-что кое-где забывают.
ШАЛЯПИН (мрачно). Тебе лучше знать. У вас все бывает. А у нас только соберешься на Багамы (в дверях появляется Портнов) – …появляется Портнов и выписывает тебе пятнадцать суток. 

Портнов вежливо стучит.
 
ПОРТНОВ. Разрешите? 
ШАЛЯПИН. Заходи, не заперто. Тебе там не икалось? С утра тебя добрым словом вспоминаем.
ПОРТНОВ. И я про вас не забывал. 
Что у тебя, Катерина, с глазом? Опять производственная травма? 
КАТЕРИНА. Настроение у тебя хорошее, Портнов. Шутишь. 
ПОРТНОВ. До шуток ли мне? Я ведь к вам по делу. 
Объявлял твой муж по тебе, Катерина, всероссийский розыск. Найтись ты нашлась. И слава богу. Однако, у нас сейчас кругом отношения рыночные, копейку все считают. Поэтому позвольте предъявить вам счет, пришедший из областного управления внутренних дел. Зачитываю. «Расходы по всероссийскому розыску гражданки Шаляпиной Екатерины Семеновны за срок с такого-то по такое-то число составили... сто двадцать пять тысяч четыреста тридцать восемь рублей».
ШАЛЯПИН. Чего? 
ПОРТНОВ. Того, чего слышал. «Указанную сумму взыскать с граждан Шаляпина и Шаляпиной. Подпись. Число».

Шаляпин хватается за сердце, рычит. 

ШАЛЯПИН. Петрович! Где двустволка?! Я порешу эту стерву! Маманя! Уйди от греха!

Хватает двустволку Горюхина. Мать, причитая, повисает у  него на руке.
МАТЬ ШАЛЯПИНА. Не надо, Коленька, не надо!!! Не губи ты себя!!! Господи! Что ей в Гаграх-то не жилось?!
ПОРТНОВ (спокойно). Я, пожалуй, побуду немного, посижу с  вами.
Поставь, Катерина, чайку или чего покрепче.
МАКАРЫЧ. В эту берданку что ни заряди – там все равно холостые окажутся. Ты, Коль, поосторожнее со словами. «Порешу», «Стерву»… разошелся. Слово – живое существо. Как кошка. Не надо словами зря бросаться. 

Шаляпин обмякает, безвольно садится на табурет.

ПОРТНОВ. Хорошая двустволка. Она у вас, Лаврентий Петрович, конечно, зарегистрирована? 
ГОРЮХИН. Зарегистрирована. 
ПОРТНОВ. Смотри, Шаляпа, не балуй с ней. 
МАКАРЫЧ. Да. Может, все вместе на кабана сходим. Кабаны нынче совсем озверели... Кать? 

Катерина ставит на стол бутылку, в которой водки только на донышке. Портнов недоуменно осматривает бутылку.
 
ПОРТНОВ. Не понял. Так что будем делать со счетом-то? Оформлять или как?
МАКАРЫЧ. Ты что, Шаляпа? Серьезное дело. 
ШАЛЯПИН (Горюхину). Сбегай, Петрович, к Зинке через дом за бутылкой, будь другом, а то плохо мне, ноги не ходят... Да бери сразу две. 

Горюхин, не ломаясь, уходит.

ШАЛЯПИН. Как же мне быть-то теперь? Где же я такие деньги возьму?
КАТЕРИНА (причитает). Ой, батюшки мои, ой, да что же это будет?!. У всех мужья как мужья, а этот – ирод проклятый, в розыск записал! Ой, батюшки, по миру пустил!.. 
ПОРТНОВ. Да не вой ты. Сто тыщ сейчас – тьфу, не деньги. Халупу свою, Шаляпин, продашь. Еще и на вино хватит. Квартиры нынче дорогие. 
(Катерине.) Ты давай-давай, крутись возле плиты, картошечки пожарь. Чего зря время терять?
Я, Шаляпин, должен с вас пока для порядка взять 
подписку о невыезде. Так уж по закону положено. До выплаты, так сказать, долга. Оно тебе же и лучше. (Весело хлопает Катерину по заду.) Искать свою шалаву другой раз не придется.
МАКАРЫЧ. Я, Василич, если что, в качестве понятого. Чтоб ты на стороне не искал. Я все подтвержу, как было – как она ему угрожала, как он человеческий облик потерял. Тебе повезло, что я тут. 
ШАЛЯПИН. Курва ты, Макарыч, по части к начальству подлизаться да языком почесать.

Возвращается Горюхин с двумя бутылками и ставит их на стол. 

ПОРТНОВ (открывает бутылку). Тебе бы, Старый, в комитете государственной безопасности работать – цены бы тебе не было.
МАКАРЫЧ. А я не против. Только где такой комитет найти, которому наша жизнь интересна? Не те времена... 
Про сто тыщ-то ты, Василич, приврал? 
ПОРТНОВ. Я на службе никогда не вру. 
МАКАРЫЧ. За что же это? Полиция у нас народная, а такие деньжищи с человека гребет? 
ПОРТНОВ. А ты как думал? По всей России телеграммы рассылали, патрули снаряжали, на всех границах усиленные наряды дежурили. Один фоторобот сколько денег стоит! 
ШАЛЯПИН. Я бы ей такого фоторобота сделал – ни одна граница не пропустила бы. 
КАТЕРИНА. Мужлан!.. 
ПОРТНОВ. Цыц!.. Разливай, Макарыч, как старейший трепач. 
МАКАРЫЧ. О кей, как говорится в нашей дворе. 
Жаль, Катерина, за твою поимку награду не объявляли. Ну, там тыщ пятьдесят за скальп. Цыгане бы тебя мигом вернули. Или мы. 
ПОРТНОВ. Лаврентий Петрович, будь другом, возьми у этого папанинца двустволку и спрячь ее. Не к месту она нам тут.

Шаляпин неохотно отдает двустволку. 

ШАЛЯПИН. Хоть бы солью зарядить да ей под задницу, чтоб память осталась о Гаграх с цыганами. 
ПОРТНОВ. Память у вас и так останется. Счетик-то – вот он... Ну, будем! (Пьют.) 
ГОРЮХИН. У вас возвращение, у меня воскрешение. Сплошные праздники. 
МАКАРЫЧ. И не говори. Я недавно передачу по телевизору смотрел. «Жизнь после смерти» называлась. Так там все объяснили. Когда я умру, моя душа поднимется вверх и полетит по светлому тоннелю, в конце которого горит яркий свет. Там ее встретят два ангела. Один с белыми крыльями, другой с черными. Если хороший человек, то его забирает ангел с белыми крыльями в рай. Если плохой – пожалуйте к черному и в преисподнюю... Я так думаю, меня должен белый забрать.
Ты, Петрович, по тоннелю летел? 
ГОРЮХИН. Не помню. 
МАКАРЫЧ. Жаль. А то рассказал бы. 
ПОРТНОВ. Ты, конечно, Лаврентий Петрович, меня извини, но после кладбища ты стал какой-то странный. Был – 
первый в городе человек, ездил на иномарке с шофером, с прохожими через раз из окошка здоровался. Фигура! Интеллигенция! Настоящий барин! 
А теперь?.. Бабы в магазине только и судачат, как у тебя жена с любовником все состояние отъели, а сам ты  пьянствуешь с горя со всякой голытьбой. 
МАТЬ ШАЛЯПИНА. А еще говорят, полкладбища поднял и всех перекусал. 
КАТЕРИНА (задумчиво). Наш брат, интеллигентный человек, непредсказуем. 
ШАЛЯПИН. Да хоть ты-то заткнись! 
МАКАРЫЧ. Трагическая штука – жизнь. Человек с того света бежал, летел, можно сказать, на всех парусах. А тут на тебе – такая ситуёвина…
В этом смысле хорошо одинокому. Мне, например. Вернулся бы, скажем, я оттуда. Ну и что? Кому, какое дело? Зашел бы к тебе, Шаляпин. А ты с похмелья. Все равно 

ничего не соображаешь. Выпили бы и – хоть обратно возвращайся, хоть дальше живи. 
КАТЕРИНА. Романтическая история. Почти как у меня. Тебе, Лаврентий, сейчас родственная душа нужна, чтоб было кому понять и приласкать. 
ШАЛЯПИН. Уж не ты ли?.. Ты еще после цыган не проверялась. 
ПОРТНОВ. Да, Катерина, теперь с этим опасно. 
КАТЕРИНА. Фу, какие гадости вы говорите!.. Никакой поэзии. 
ШАЛЯПИН. Катилась бы ты со своей поэзией в... Гагры! У тебя теперь будет одна поэзия – как деньги найти!.. 
КАТЕРИНА. Не слушай их, Лаврентий. Они люди грубые, неотесанные. (Подходит к Горюхину.) Где уж им понять, что творится в тонкой душе.

Садится к Горюхину на колени и по-матерински крепко и нежно прижимает его голову к своей груди.

КАТЕРИНА. Им бы только коровам хвосты крутить да водку лакать! А я тебя понимаю. Прям, ну вот как родного понимаю... (Горюхин затихает у нее на груди.) 
ШАЛЯПИН. А что-й-то ты ему все – «ты» да «ты»? Откуда фамильярности такие? Нет, я ей все-таки фоторобота сейчас сделаю!
ГОРЮХИН. Не волнуйся, Шаляпа. Просто мы с твоей Катей старые знакомые. В одном дворе росли. В одну школу ходили. Даже когда-то за одной партой сидели. Как давно это было.
КАТЕРИНА. Вспомнил. А то все мимо ходил, нос задрав. 
ГОРЮХИН. Ходил. И сейчас бы ходил, если б не твой Шаляпа. 
МАКАРЫЧ. Как голубки сидите. Приятно посмотреть. Даже на меня воспоминания нахлынули. 
ШАЛЯПИН. А мне не нравится.  
ПОРТНОВ. А тебя никто не спрашивает. Будешь рыпаться – сразу протокол. 
ШАЛЯПИН. Нет, вы че – опупели все, что ли?.. Из могилы его вынул, дома поселил. Теперь еще и баба моя у него на коленях! Это как?! 
МАКАРЫЧ. Это – жизнь, философия. А ты что думал? Ты Петровичу зуб вышиб? Вышиб. Чуть в тюрьму с тобой не загремели. Катерине глаз подбил? Подбил. Так чего тебе еще?  За грехи расплачиваться надо. 
ШАЛЯПИН. Так что же ты-то не расплачиваешься? 
МАКАРЫЧ. У меня это, Шаляпа, глубже, внутри. 
У меня это душевные страдания. 
КАТЕРИНА. Вот смотри, Лаврентий, у людей страдания. А они все шутят. 
ПОРТНОВ. Ну, шутить-то еще и не начинали. (Шаляпину и Макарычу.) Шаляпа, Макарыч, подьте-ка сюда.

Портнов отводит Макарыча и Шаляпина в сторону – так, чтобы Горюхин и Катерина их не слышали.  

ПОРТНОВ. Собирайтесь, голуби – с вещами на выход. 
Я ведь, собственно, за вами. Счетик, бумажки – так, семечки. 
МАКАРЫЧ. Что ты, Василич, что ты? Мы тебе вчера все, как надо, как ты просил, честней, чем на исповеди.
ПОРТНОВ.  Исповеди ваши я порвал. Не было их. Не-
увязка вышла. Насочиняли вы с три короба. 
МАКАРЫЧ. Да? Насочиняли? Вона оно как… И какая теперь, стало быть, у нас линия?

Мать Шаляпина пытается подслушать их разговор. Портнов строго смотрит на нее.

ПОРТНОВ. Ты, мамаша, иди пока сухари в котомочку сыну собирай. Не раздражай меня. 

Мать Шаляпина уходит.   

ПОРТНОВ. Никаких могил вы не раскапывали, никаких зубов не вышибали. Горюхина Лаврентия Петровича не видели.
МАКАРЫЧ. Вот те нате – фрукт в томате. 
ПОРТНОВ. Увы. 
ШАЛЯПИН. А… как же?
ПОРТНОВ. Самозванец. Неизвестный, сбежавший из сумасшедшего дома. Немного похож, только и всего. 
Выдает себя за бывшего мэра. Ошиблись, перепили, утром осознали, написали явку с повинной…
МАКАРЫЧ. Элегантно… Заработала машина. Да. Я уж тоже прикидывал. Не срастается картина. Против власти плевать – оно, только костюм портить, себе дороже. 
Я сразу что-то подозревал. Собственно, я только возле могилы крутился, а с кем там Шаляпа разговаривал, кому чего вышибал – не видел, не знаю, присяги не давал… Самозванец так самозванец, он мне не кум.  
ШАЛЯПИН. А чё же с ним-то делать?
МАКАРЫЧ. Не наше дело, Шаляпа. Закопают аккуратно, ветками прикроют. 
ПОРТНОВ. Язык-то не распускай. Вопрос по вам пока не решенный, куда вас дальше – в область этапировать как террористов и возбудителей или здесь под моим присмотром оставить.
МАКАРЫЧ. А я молчу. Пойдем писать. Мы тебе такой роман напишем – почище «Графа Монте-Кристо». Он вон и на персидского шаха чем-то в профиль похож, я портрет в газете видел.  
ПОРТНОВ. Не роман, а чистую правду, повесть о судьбе двух несознательных элементов. 
КАТЕРИНА. Что вы там шепчетесь? О нас?
ПОРТНОВ. О вас. О том, как бы тебе Катерина очередную производственную травму не получить.
ШАЛЯПА (Катерине). Слазь с его колен! (Горюхину.)А ты вообще вали отсюда! Бродяга подзаборный, псих неопознанный! 
ПОРТНОВ. Шаляпа, заткнись и не нарывайся. Насчет его у меня пока указаний не было. Пока вы двое – со мной! А с ним и твоей женой потом разберемся. Это… потом, в свой черед, не надо мне самодеятельности.  

Портнов уводит Макарыча и Шаляпина. 

КАТЕРИНА. Кудай-то он их?
МАТЬ ШАЛЯПИНА. В санаторий. Ну, ты, вот тоже – ну, уехала в Гагры – так уехала. Отдыхай. Купайся. Шашлыки ешь. С цыганами пой. (Плачет.) Зачем, стерва, прикатила? Что теперь с Кольшей будет? Ведь засудят, засудят, чует мое сердце! Ой, не могу, глаза твои поганые и сердце из камня! Пойду, пойду, на колени встану! А вы тут – пропадите вы пропадом! (Уходит.)
ГОРЮХИН. Неловко. Никто мне не рад. Никому я не нужен. Я же, как лучше хотел, по-человечески. За что он их забрал?
КАТЕРИНА. Портнов причину всегда найдет. Они его постоянные клиенты. Может, арестантов для плана не хватает, а может, похмелиться не с кем. 
ГОРЮХИН. …Помнишь наш двор?
КАТЕРИНА. Еще бы не помнить. Я за тобой как собачонка бегала. 
ГОРЮХИН. Катя, Катя, встретил тебя – как юность свою встретил. Ведь ты у меня была первая любовь. 
Я, наверно, никого, кроме тебя,  по настоящему-то с тех пор и не любил.
КАТЕРИНА. Эко, вспомнил… Что ж ты об этом тридцать лет не вспоминал? Что ж ты из посетителей на прием меня вычеркивал, когда я к вашему благородию, дорогому мэру, пробиться пыталась? Что ж ты стекла в машине поднимал, когда я тебя на стоянке поджидала?
ГОРЮХИН. Дурак был, Катя. 
КАТЕРИНА. Дурак был, Лаврентий. А нынче прозрел?
ГОРЮХИН. Не знаю. Вроде того. Что-то замерцало, какой-то огонек затеплился. Когда же я себя в эти железобетонные латы заковал, в глухую могилу уложил? Чужая жизнь, чужие одёжы, не мои… Когда парнишка с окраины стал роботом-вампиром в элегантном костюме с личным кабинетом, теплым креслом, шофером, машиной, докладами вместо слов, танцовщицами в саунах, портфелями, набитыми деньгами, дачами на Канарах? Не заметил. Не заметил. Прозевал. Жизнь пролетела как один день. 
И вспомнить нечего. Жадные рыла товарищей-подельников? Фальшивые улыбки? Фальшивые слова? Радости самца, топчущего других самцов? И где теперь эти товарищи? Где танцовщицы? Где Канары?  
КАТЕРИНА. Ничего нет плохого ни в элегантном костюме, ни в личном кабинете, ни в Гаграх, ни в цыганах, ни в саунах, ни в танцовщицах.
ГОРЮХИН. Мы – люди с разных планет. Кому – нет, а кому – омут. Мне, получилось, омут. Спекся. Захлебнулся. 
КАТЕРИНА. Полная радостей жизнь. Многие завидовали. 
ГОРЮХИН. Да? Вот и я завидовал – Антону Ивановичу завидовал и тем, что повыше, завидовал. И старался не отстать, и вовремя подлизнуть и, когда надо, отскочить, а когда надо, предать. Все умел. Во всем преуспел. Всех обманул… Кроме себя. С собой не справился. Увидел сегодня тебя – и как ножом резануло: нет того мальчишки, сдох, подавился, пропал, исчез, вместе с косточками перемололи…
КАТЕРИНА. Что мешает? Я …тут. 
ГОРЮХИН. А Шаляпа? 

Шаляпин, незамеченный, появляется на пороге, но, услышав свое имя, останавливается и замирает за дверью.

КАТЕРИНА. А что Шаляпа? Шаляпа и есть Шаляпа. Не пойми что; не пойми где; не пойми как; не пойми с кем; не пойми зачем. 
Я ведь тебя только и любила. Ты у меня первый был. Первый и последний. Помнишь?
ГОРЮХИН. Помню. На чердаке, под курлыканье голубей. 
КАТЕРИНА. …Когда ты меня бросил, подло бросил… топиться ходила… не утопилась… пожалела себя. И решила – гори оно все синим пламенем! Живем один раз, мужиков кругом полно, баба я в соку – и… пошло-поехало, понеслось по кочкам-закоулочкам! 
ГОРЮХИН. …Простишь?
КАТЕРИНА. Давно простила. Кто из нас не грешен? Я бы 
на твоем месте, может, и не такие кренделя выкидывала.  
ГОРЮХИН. Когда меня водителем в мэрию взяли, я на седьмом небе от счастья был – сама понимаешь, с окраины, из нашего двора, где одни работяги да забулдыги, и под крыло большого начальства. Машину новую дали, ездил – светился. Начальство возил. Потом Антон Иваныча, когда он сюда приезжал, дочку его, Наташку. Дача у 

них тут была. Как получилось? Не пойму. В баню Антон Иваныч позвал попариться. Ну, в баню и в баню. Как прикажете. Что ж не попариться на халяву да в таких хоромах? Попарился. Прыгнул в бассейн. А там – она. Русалка. Нимфа. Царевна-лягушка. Наталья Антоновна. Мол, люб-
лю тебя, Лавруша, жить без тебя не могу. Ну, и… заиграли Мендельсона. 
Теперь-то оказывается – у нее нужда была, приспичило. А я под рукой оказался. Да ладно. Я ее не сужу. Все равно Андрей мой сын.  Мой, понимаешь, мой! Вот что хочешь говори – единственная кровинка. Сколько он маленьким болел… чуть выходили… сколько ночей мы над ним с Наташкой провели… Вылечили. А потом…
КАТЕРИНА. Что потом?
ГОРЮХИН. Потом суп с котом. Затянуло, закружило. Конференции, сауны, праздники, бизнес, деньги, любовницы… и нет человека, нет Лаврушки Горюхина. Потерялся, выскользнул, как кусок мыла в бане… Подавился черной икрой, поперхнулся французским коньяком. 
КАТЕРИНА. И что же ты теперь? 
ГОРЮХИН. Отобью тебя у Шаляпина, и заживем как люди.

Горюхин целует Катерину.
  
ШАЛЯПИН (выходит из-за двери.) Руки от моей жены убери, покойник недоделанный.
ГОРЮХИН. …Шаляпа?
КАТЕРИНА. Тебя же Портнов забрал.
ШАЛЯПИН. Сбежал. 
КАТЕРИНА. И… давно ты здесь?
ШАЛЯПИН. «Шаляпа – не пойми что… Шаляпа – не пойми с кем»…

Шаляпин берет в руки двустволку. 

КАТЕРИНА. Коль, не надо.
ШАЛЯПИН. Молчи, стерва. Стреляться будем. 
КАТЕРИНА. Не смеши людей.  

ШАЛЯПИН. Молчи, сказал. Иначе пристрелю. Ты у меня одна. Я тебя не отдам. Будем стреляться. Слышишь ты, водила кладбищенский?
ГОРЮХИН. Как, Шаляпа? Из одной двустволки?
ШАЛЯПИН. Из одной двустволки. Кинем жребий – кто первый, кто потом. С двенадцати шагов. Как в романах – до крови. Монетка есть?
ГОРЮХИН. Нет.
КАТЕРИНА. И у меня нет. Может, обойдется, Кольша?
ШАЛЯПИН. Не обойдется. 

Шаляпин берет две спички из спичечного коробка на столе, одну из них ломает, зажимает две спички в руке.

ШАЛЯПИН (Горюхину). Тяни. Длинная стреляет первой. (Горюхин медлит.) Тяни, покойник!

Горюхин тянет и вытягивает короткую спичку. 

ГОРЮХИН. …Короткая, дура. 
КАТЕРИНА. Мамочка моя… ты ж его убьешь, тебя посадят…
ШАЛЯПИН. Тебе квартира достанется. Ты не пропадешь. (Горюхину.) Пошли во двор, «Короткая, дура». 
КАТЕРИНА (бросается в ноги Шаляпину). Прости нас, Коленька, опомнись… С тобой останусь! Никуда больше, никуда! Верна тебе буду, в монастырь постригусь, только с тобой, только с тобой!
ШАЛЯПИН. Поздно, Кать. Отцвело. И ты знаешь, что поздно. И я знаю, что поздно. Я… люблю тебя… а ты меня, тварь, нет…

Шаляпин выталкивает Горюхина и уходит вместе с ним. Катерина сидит на полу. 
Звучит выстрел. Катерина кричит.

КАТЕРИНА. А-а-а!!!

В квартиру вваливаются Портнов, выкрутивший руки Шаляпину, Макарыч с двустволкой и Горюхин.
ПОРТНОВ. Ты что, Шаляпа?! Головой приморозился? Ты ж мне всю статистику к едрене фене загубишь! Я ж тебя живьем съем! (Швыряет Шаляпина на стул.) 
ГОРЮХИН. У него шок.
МАКАРЫЧ. Не в себе он, не в себе. Ты на глаза его погляди. Коля, до пяти сосчитать можешь? (Показывает Шаляпину пальцы.) Раз… два… ну… сколько?
КАТЕРИНА. Он и трезвый-то ошибался.     
ШАЛЯПИН. Уйдите от меня…
ПОРТНОВ. Не мечтай. Ты теперь долго среди людей будешь – конвой, сокамерники, судьи, публика, отдаленные места.
ШАЛЯПИН. Пусть так. Только… эту – уберите. 

Макарыч смотрит на Катерину. 

МАКАРЫЧ. Нет в нашем городе железной дороги, чтоб как в знаменитом романе графа Льва Толстого. Все из-за баб, ну все из-за баб. Умираем из-за баб. Жизнь себе ломаем из-за баб. Из-за стерв. 
(Катерине.) Слышишь? А бабы эти вовремя не соображают – на стол собрать не могут. Хоть бы бычьи рога дорогому гостю подала, чтоб твоего мужа по статье не пустил! (Портнову.) А если Лаврентий тебе отступную напишет? Мол, ничего не было? Шутканули для публики? 
КАТЕРИНА (вскакивает и мечется у плиты). Я сейчас, сейчас… Он напишет… Лаврентий, ты же напишешь? 
ПОРТНОВ (задумчиво). Пострадавший, оно, конечно, имеет право…
МАКАРЫЧ. И мое геройство зафиксируй. Если б я не бросился на Шаляпу, как на амбразуру, не свалил, не вышиб  вовремя ружье, рискуя, между прочим, своей одинокой и несчастной жизнью – готовили бы сейчас кутью Лаврентию Петровичу… 
ГОРЮХИН. Я все подпишу. 
ПОРТНОВ. Обсудим. Протокол – он, как роман, все стерпит.      

В квартиру входят Шамин и Главврач. 
ШАМИН. Все вон! Я сказал – вон. Все, кроме него (показывает на Горюхина), вон, во двор!
ШАЛЯПИН. Это, между прочим, моя квартира. 
ШАМИН. Вон. (Макарыч оставляет двустволку и уводит Шаляпина и Катерину.) 
МАКАРЫЧ. Пойдем-пойдем, тебе на воздух надо. Подышим. Твоя квартира, твоя.  
ШАМИН. Портнов, останься.

Горюхин хватает двустволку.

ГОРЮХИН. Я живым не дамся.
ШАМИН. А живым ты нам и не нужен. У меня спецназ в оцеплении. Снайперы на крышах и березах. Элитная бригада. Только что с республиканских соревнований по стрельбе вернулись. Второе место заняли… И приказ стрелять на поражение. 
(Главврачу.) Я все-таки позову санитаров из машины.
ГЛАВВРАЧ. Не беспокойтесь, это абсолютно лишнее. У меня большой опыт и, поверьте, современные, проверенные методы. 
ГОРЮХИН. …Не отстанешь, Санька.
ШАМИН. Сложная ситуация, приятель. Сам понимаешь. 
ГЛАВВРАЧ. Разрешите представиться, Арсений Ипполитович Хаврошин, главный врач психиатрической больницы, не имел чести быть раньше с вами знакомым. 

Подает Горюхину руку, тот ее пожимает, Главврач осторожно пытается забрать у Горюхина двустволку. Горюхин не отдает. 

ГЛАВВРАЧ. Электрошок… клизма… выворачивающее наизнанку промывание желудка… ледяной душ… сутки голым в карцере на цементном полу… сильнодействующие уколы… полное разрушение личности… вместо человека – кусок мяса с костями без мозгов, без желаний, без чувств… Не убедил?
ГОРЮХИН (отдает двустволку). Убедили. …Горюхин, или кто там я сейчас, по-вашему. 
ГЛАВВРАЧ. Позвольте, тот самый? Вы утверждаете, что вы – тот самый покойный мэр нашего города Лаврентий Петрович Горюхин?
ГОРЮХИН. …Наверно. Да, я – тот самый Лаврентий Петрович Горюхин.
ГЛАВВРАЧ. Ну и на что вы у нас жалуетесь?
ГОРЮХИН. Собственно, ни на что. Ну, разве, на судьбу. 
ГЛАВВРАЧ. Да… это, конечно. У меня тоже, знаете, не все сложилось. Мечтал о карьере ученого, о лаврах Фрейда, а вот, гнию в Тмутаракани, в заштатной психушке.  
ГОРЮХИН. Нравится? 
ГЛАВВРАЧ. Сложный вопрос. Я люблю своих пациентов. Обожаю с ними общаться. Сколько тайн, сколько откровений. Космос чувств. 
Вы, конечно, абсолютно здоровы? 
ГОРЮХИН. До этой минуты был абсолютно здоров. 
ГЛАВВРАЧ. «Абсолютно здоров». Странно звучит, да? В наше-то время. Я бы про себя так сказать не рискнул. Легкая ирония. Спокойный взгляд. Никаких психических расстройств, никаких катастрофических дыр в мировосприятии. Тогда просто расскажите, что с вами случилось. 
ГОРЮХИН. Я уснул, а меня похоронили. 
ГЛАВВРАЧ. Это нормально. У меня в пятой палате есть профессор-египтолог. Интеллигентнейший человек. Он каждую ночь умирает. Натурально умирает. «Я, – говорит, – сын бога Осириса. Если зерно не умрет, не воскреснет». Мы уже привыкли, мы его хороним. Нянечки песни поют. Выучили египетский. А утром к завтраку он воскресает... Вы рассказывайте, рассказывайте.
ГОРЮХИН. Макарыч с Шаляпиным, друзья…
ГЛАВВРАЧ. Ваши?
ГОРЮХИН. …мои. А ваши тоже?
ГЛАВВРАЧ. Нет, пока нет. Но скоро, возможно, будут.
ГОРЮХИН. …мои друзья меня раскопали, выбили мне зуб, и я проснулся. Прибежал домой, а у жены – любовник. Сын меня не узнает. Подписал бумагу, что я самозванец. 
И вообще он оказался не моим сыном. Ну… так получилось. 
ГРАВВРАЧ. Обычная ошибка. В жизни полно ошибок. Один пациент был уверен, что он – сын Наполеона. Пока в соседней палате не появился специалист по вызыванию душ умерших. Вызвали Наполеона – он отказался от парня, не признал. Парень расстроился. Еле выходили. 
А другой по ошибке часто вешалку в коридоре за жену принимал. Целовал. Ласкал. Даже танцевал с ней. Настоящая жена так ни разу к нему и не приехала.     
ГОРЮХИН. …Переночевал у Шаляпина. Утром его Катерина вернулась из Гагр от цыган, и мы с ней снова встретились. Она моя первая любовь. Я ее бросил, она пошла по рукам. Мы не виделись тридцать лет.
ГЛАВВРАЧ. Любовь – чистое чувство. В восьмой палате у меня поэт живет. Он тоже предал свою возлюбленную, подло, гадко. Она повесилась, а он превратил ее в куст сирени, прямо под окном палаты. И теперь каждое утро перед завтраком ходит к любимой – к кусту сирени, ласкает ее, ленточки разноцветные развешивает, записки. И очень счастлив. Просто счастлив. Вы не представляете, как он счастлив.
ГОРЮХИН. Я решил начать новую жизнь. Отбить у Шаляпина жену. Все вернуть. Он вызвал меня на дуэль. Он ее тоже любит. Вы любили когда-нибудь?
ГЛАВВРАЧ. Да. Наверное. Однажды я застал свою жену с практикантом из Франции. В постели. Взял на кухне топор. Отрубил ему голову. Потом руки. Потом ноги… Мне стоило большого труда убедить себя и следователей в том, что все это мне только приснилось. Она уехала во Францию. 
ГОРЮХИН. Мы стрелялись по очереди из моего ружья. Я его простил. А себя нет.
ГЛАВВРАЧ. Любопытно, очень любопытно. Каждое слово – катастрофа, каждое слово – боль. У вас полный букет – депрессия, чувство вины, фобии. Вы сами слышите, что вы говорите?
ГОРЮХИН. Слышу.
ГЛАВВРАЧ. И что?
ГОРЮХИН. Бред сумасшедшего. 
ГЛАВВРАЧ. Очень похоже. 
В определенной ситуации нас с вами можно легко поменять местами. Ничего, по сути, не изменится. Вы меня понимаете? Все зависит от того, на ком халат. Вы, я думаю, расскажите мне про мою болезнь ничуть не хуже, чем я вам про вашу. Я вовсе не обольщаюсь насчет себя. 
У меня есть пациенты куда умнее и талантливее, и я многому у них учусь.  
Что вы скажете, если я предложу вам немного отдохнуть… просто отдохнуть? Тихое место, четырехразовое питание, приятная компания, шахматы, шашки, секция вязания и вышивания крестиком, прогулки на лодках по озеру, песни под гитару у костра… Обещаю выслушивать ваши удивительные рассказы и совершенно откровенно делиться своими впечатлениями. Это даже не лечение. Курорт. Нирвана. Местные Канары. Катерину, если хотите, можете взять с собой. Устроим ее посудомойкой или нянечкой. Правда, ведь, Александр Павлович?
ШАМИН. Без вопросов. Хоть вместе с Шаляпиным.
ГЛАВВРАЧ. Поверьте, вам просто необходимо немного отдохнуть. 
Собственно, выбор невелик. Либо отдых, либо… электрошок, карцер, уколы – далее по списку…  
ГОРЮХИН. Я верю. Мне нужно отдохнуть. Я  устал.
ГЛАВВРАЧ. Тогда… поехали? Машина ждет. Снайперы на березах притомились. 
ГОРЮХИН. А можно – завтра? Собраться, попрощаться, кое-какие дела доделать. 
ШАМИН. Нет.
ГЛАВВРАЧ. Александр Павлович, прошу вас, предоставьте мне.  
Хорошо. Завтра. Все нормально. Завтра с утра я пришлю машину. Да?
ГОРЮХИН. Да. Спасибо. …Нирвана?
ГЛАВВРАЧ. Нирвана. И беседы при полной луне. (Подходит к Горюхину и обнимает его на прощание.) Удачи. 
В любом случае.   

Шамин и Главврач уходят.
Осторожно заходят Макарыч и Катерина. 

МАКАРЫЧ. Лаврентий, живой? 
ГОРЮХИН. Все нормально. 
КАТЕРИНА (обнимает Горюхина). Что они с тобой сделали? Ты какой-то другой… ненастоящий. А у нас… Шаляпа пропал. 
ГОРЮХИН. Как пропал?
МАКАРЫЧ. Так. Пропал. 
ГОРЮХИН. Куда? 
КАТЕРИНА. Исчез. Тихо. Незаметно. Только записку оставил: «Ушел в монастырь».
ГОРЮХИН. Кровью?
КАТЕРИНА. Почему кровью? Карандашом. 
МАКАРЫЧ (чешет затылок). Да… так начинался путь многих подвижников… я в житиях читал…
ГОРЮХИН. В какой монастырь?
МАКАРЫЧ. Конфессию не уточнил. Как русский человек, наверно, в православный. А может, в буддийский. Или к староверам. Аль к католикам. Выбор есть.  
ГОРЮХИН. Разыгрываете меня, что ли?
МАКАРЫЧ. Скорее получается, ты нас всех разыгрываешь. Мы все под твою дудку пляшем, как марионетки. 
В самом деле, сомнения грызут – человек ты… или не пойми что? Всех переворошил…

Заходит мать Шаляпина и начинает молча собирать свои вещи в котомку. 

ГОРЮХИН. Макарыч, ну хоть ты-то – жизнь прожил… (Матери Шаляпина.) Здравствуйте.
МАТЬ ШАЛЯПИНА. Виделись. А зря. 
МАКАРЫЧ. Жизнь прожил, а такого не видел. Шаляпа – 
в монастырь. Как же надо было замучить страдальца?! 
КАТЕРИНА (матери Шаляпина.). Вы куда, мама?
МАТЬ ШАЛЯПИНА. И я ухожу. Вы тут живите, а я ухожу. За Кольшей. Не хочу с вами говорить, не хочу вас видеть. Напились нашей крови.    
ГОРЮХИН. Что ж не остановили? Надо бежать за ним, вернуть.
МАКАРЫЧ. Зачем? Эх, Лаврентий, друг мой ситный. Когда у мужика душа горит, разве остановишь? Он сам себя потерял. Только тут был, говорил с нами, улыбался – раз и исчез… растаял, как Снегурочка над костром. Одна дымка. 
Как я теперь без него? Кто меня похоронит?
МАТЬ ШАЛЯПИНА. Кому до чего, а вшивому – до бани. Ты еще до похорон десять раз собутыльника найдешь. Или общество похоронит. С радостью.

Мать Шаляпина уходит с котомкой. 
 
МАКАРЫЧ (с сомнением). Общество? Вряд ли. 
КАТЕРИНА. Ушла. 
ГОРЮХИН. Даже не попрощалась.
МАКАРЫЧ. За Кольшей. …А как хочется – могилку да с мраморным памятником, да еще со склепом! Был я однажды в Москве, на Новодевичьем кладбище. Красота! Произведение искусства! Все ухоженно – чисто музей. Хрущев, княгини разные. Меня бы туда. 
КАТЕРИНА. Размечтался. Ты – как Шаляпин. По-простому вы не можете. Чуть что – дуэль, монастырь. Экзальтированные люди. Если любовь, так обязательно стреляться с двенадцати шагов. Если у жены чувства – сразу в монастырь. Нет бы понять ближнего. 
МАКАРЫЧ. По-простому – оно скучно. Вот Лаврентия похоронили по-простому – ему не понравилось. 
ГОРЮХИН. У меня в детстве мечта была – чтобы жить вечно или чтобы помнили меня вечно. А потом как-то сообразил: что такое вечность? Ну будут меня помнить тысячу лет, ну десять тысяч. А за ними придут следующие десять тысяч, и за ними следующие... И потом миллион лет, и десять, и сто миллионов... Австралия столкнется с Азией, Африка наедет на Европу. Солнце потухнет. Вселенная взорвется. И – не останется от меня рано или поздно все равно никакого следа... Ни-ка-ко-го... А время будет идти и идти – триллион за триллионом... Так мне обидно за себя стало!..
МАКАРЫЧ. В Бога верь. Как Шаляпа.  
ГОРЮХИН. Все некогда было. 
МАКАРЫЧ. Что за радость, чтобы тебя помнили? Мне вот все равно. Скажут: был такой Макарыч, куролесил, басни рассказывал, песни пел – хорошо! Не скажут – и на том спасибо.
КАТЕРИНА. Мэров там, депутатов долго помнят. 
МАКАРЫЧ. Как же!.. Чуть зарыли – и прощай-
прощевай…
А ты, Петрович, где бы хотел, чтобы тебя похоронили? 
ГОРЮХИН. В Москве, в кремлевской стене. 
МАКАРЫЧ. У-у, куда загнул. Туда и депутатов-то не всех кладут, а уж на что люди ушлые. 
ГОРЮХИН. Выходит, и Шаляпа из-за меня… Что же я за несчастье такое? Кто я? Зачем тут? 
…Жил-был чиновник Горюхин. Большой чиновник. Ой, ба-альшой! Первый! За одну подпись его люди на коленях ползали.
МАКАРЫЧ. Тяжелее «Паркера» ничего в руках не держал.
ГОРЮХИН. И умер. Сдох, как Бобик. 
МАКАРЫЧ. Даже ограды для тебя приличной не нашлось, чью-то старую наспех стащили. 
ГОРЮХИН. Удивительно. Позор. Нереально. Но факт. Мне, первому чиновнику района. Боже, где же ты?! 
МАКАРЫЧ. Чиновник, Коля, не звание. Чиновник – это болезнь. От нее лечиться надо. Процедуры принимать. А то, знаешь, как кончиться может? Трагически. Вон у нас был Федька Чеботухин. Хороший парень, заводной. Баянист-бабоукладчик. Попал в мэрию, на какие-то дорожные дела – асфальты, ремонты… короче, денежное место. Портфель принялся носить, машину с шофером заимел. Нос задрал. Только подцепил в этой мэрии какой-то вирус – стал… исчезать. Сначала пальцы на руке пропали. Идет мимо, светится – а пальцев нет. Потом вся рука. За ней вторая. Потом и ноги. Не поверишь – по воздуху плыл. Старухи в ужасе крестились. А ему – ничего, даже и не замечал. Под конец одна голова в машину садилась. Кивнет нам небрежно – и нырк на заднее сиденье! А однажды не вышел. Два дня ждали. Портнова вызвали. Вместе с ним дверь с петель снимали. В квартиру зашли, а там – никого. Одни усы. И портфель.  
ГОРЮХИН. Дурашка ты, Макарыч, дурашка! Кто в стране главная фигура? Чиновник. Без нас и репей не вырастет. Пахать перестанут, сеять, заводы остановятся – никто не заметит. А чиновник исчезнет – все, амба, рухнет держава, рассыплется. 
МАКАРЫЧ. На нашей шее сидите, дармоеды. Отец рассказывал, раньше в волости старшина был (это, значит, мэр, по-вашему),  бухгалтер и один пьяница-секретарь, чтоб до троицы, до ровного счету. И велосипед у старшины. И управлялись. Войну выиграли. А щас вас развелось, как тараканов.
ГОРЮХИН. Мы – хребет державы. 
МАКАРЫЧ. С трезвым с тобой трудно говорить. 
ГОРЮХИН. ...Хорошим ли человеком был чиновник Горюхин, а? Вопрос риторический. Покажите мне абсолютно хорошего человека, и я первый брошу в него камень. Лаврентий Петрович был... одиноким человеком. Но никогда себе в этом не признавался. Ну и что, скажете вы? Живет же одинокий Макарыч! Но вся штука в том, что я… не Макарыч...
Чем я жил? Что у меня осталось дорогого?..  Работа?! Воровство и крючкотворство!.. Друзья?! Собутыльники, сослуживцы, соседи по жизни, готовые сожрать тебя, как пираньи!.. Сын?.. А?.. И с сыном… непросто, полный несрастец… Дал папаше такую пощечину. 
Завтра отправляюсь в дурдом. Скажи, Макарыч, что бы ты отчудил напоследок? Что бы ты сделал, если бы вдруг понял, что всю жизнь служил шайке бандитов, а теперь в эту шайку втянули и твоего сына, ну или бывшего сына? 
МАКАРЫЧ. Отыгрался бы на всех по полной.  
ГОРЮХИН. Ты мудр, Макарыч, как Соломон.
КАТЕРИНА. Какой дурдом? О чем ты? Мы теперь с тобой как ангелы заживем. Я за тебя в огонь и в воду. Тридцать лет ждала. 
МАКАРЫЧ. Бабы все же змеи. Яблоки жрете, мужиков мутите… Еще пыль от следов Шаляпы не остыла… 
ГОРЮХИН. Почему? Ну почему? Скажи, почему? Почему не получается жить благородно? Как в романе каком-нибудь. 
Делать только добрые дела – и чтоб тебя все любили. Я бы сейчас, кажется, таким ангельским мэром был – как… как Александр Македонский!
МАКАРЫЧ. Мистификация. Самообман. Не философски мыслишь.  
Я больше всего на свете не люблю благородных, да еще с принципами, да тех, что красиво говорят, а особенно – к власти рвутся. Пришли к власти – пиши пропало. Все разворуют, страну развалят, последние штаны снимут. 
Хороший человек во власть никогда не полезет. Я бы властителей – вас, начальников, – всех держал за решеткой, подальше от людей. Хочешь быть начальником – пожалуйста, сиди за решеткой на хлебе и воде, пожизненно, и командуй, руководи. Но чтоб себе – ни-ни. Как чернец в монастыре, как столпник. Любишь власть – пожертвуй собой ради народа. Чтоб ни имущества у тебя, ни жены, ни детей. Пожизненная каторга. Монашество. Одно служение народу. В чистом виде. С полным благородством. 
И всеми принципами. 
ГОРЮХИН. Сказочник ты, Макарыч.
МАКАРЫЧ. А по мне, неплохой вариант. Хочешь властвовать – в кандалы, пожизненно. Да в такие кандалы, которые до смерти снять невозможно. Приковать к мэрскому креслу намертво, навечно. Так, с мэрским креслом, и в туалет водить, и в столовую. Так с ним и похоронить. Не хочешь идти на такие жертвы, не чувствуешь в себе столько любви к простому народу, ко мне то есть, – не суйся, не нужен.
ГОРЮХИН. Никто не пойдет. 
МАКАРЫЧ. Ты пойдешь?
ГОРЮХИН. Я лучше к Катерине. 
МАКАРЫЧ. Тогда, значит, на всю волость один старшина, один бухгалтер да один секретарь-пьяница. И молчите про благородство и принципы. Пришли воровать – воруйте. Но рожи не корчите.
ГОРЮХИН. Тебя послушать, никакой цивилизации не будет.
МАКАРЫЧ. И не заплачем. Жить надо в деревнях. Экология, воздух, природа. И чтоб подальше друг от друга, деревня от деревни. И пореже в гости ходить. От этих гостей, кроме драк, никакой пользы. Покричали друг другу петухи через реку – и довольно. Пошли парни и девки на реку купаться с одного берега, а из соседней деревни – 
на другом берегу. А река широкая, хрен переплывешь. Помахали друг другу, кто платочками, кто чем – и разошлись. Сиди дома, наслаждайся, что жив. Жди приезда начальства. 
ГОРЮХИН. Пещерный век получается.
МАКАРЫЧ. Зато никто никому не завидует, никто никому деньги чемоданами не носит. 
ГОРЮХИН. Утопия. Идиллия. 
МАКАРЫЧ. …почти коммунизимь.   
КАТЕРИНА. Ты уйдешь сегодня, а? Не видишь, мы страдаем, нам поговорить надо?
МАКАРЫЧ. А-а-а, ну вас. Прощевайте, голубки. Извините, если что не так. Ты, Катя – Шаляпина. Помни. У тебя печать в паспорте. Шаляпа развод тебе не давал.
А ты, Лаврентий, тоже хорош. Недолго между небом и землей болтался. Быстро оклемался. 
Под окошком пронесли Лаврентия-покойника, а у него… выше подоконника. …Эх, срамота… 

Макарыч уходит. 
   
КАТЕРИНА. Вот злыдня местная. Сует свой зазулистый нос во все щели.  
ГОРЮХИН (плачет). Кончено, Катя. Подписался на дурдом. Лечиться буду. От чего лечиться? От жизни лечиться. От жены, от сына, от тебя. Вылечусь – и в санитары. Или скотником на ферму. Или водилой. Только руки трясутся.
КАТЕРИНА. Что ты, Лавруша, что ты? Что ты на себя наговариваешь? Да я… да мы с тобой… да я никому тебя…
ГОРЮХИН. Поздно, Катя. Нет меня, нет.
КАТЕРИНА. Ничего не поздно. В самый раз. 
ГОРЮХИН. Пошел с утра зубы чистить. Посмотрел в зеркало – а там… никого нет. Стою в слезах и ничего не вижу. Будто положил себя на ночь, как зубы на полку. Проснулся, протянул руку – и… пустота. Загнали меня, загнали, как кабана в болото. 
КАТЕРИНА. Нервишки шалят, Лавруша. От нервов все. И от недолюбви.
Тонкие вы, мужики, создания, хрупкие. Я тебя на ноги подниму. Ты у меня еще рекордистом станешь. 
Я щас, погоди. (Убегает.)
ГОРЮХИН. Поздно… одолели… отскоблили…
КАТЕРИНА (входит с лентой в волосах и с тарелкой яблок). 
Мой миленок, как теленок, не мычит, не телится.
А я к нему сама приду – тады куда он денется? 
ГОРЮХИН. Что ты, Катя?
КАТЕРИНА. Молчи. Ждала-ждала – не дождалась. Сама решила. Свататься буду. В мужья беру. От тебя не дождешься. А терпеть мне некогда – пенсия скоро.
Не повиликой ноги спутаны – спутаны кручинушкой. Не студеной росой вымочены – горючими слезами замочены.  
Эх, отдавали молоду на чужую сторону. Ты купец, у меня товар. Я курочка, ты – петушок. Айда в один хлевушок. 
ГОРЮХИН. У тебя муж, у меня жена.
КАТЕРИНА. Плевать я хотела. Первая любовь, как бронепоезд, крушит все препятствия. 
Ой, раным-рано на заре стояли кони во дворе. Взлюбила коней твоих Катинька, сыпала сахар вместо овса, становила меду вместо воды.
Хвалилась Катерина, хвалилась Семеновна, у Шаляпы сидя на старых на сенях: – Да кто ж меня возьмет без пива, без меду? Без пива, без меду, без зелена вина?  
Бери меня, Лавруша. Живой ты или мертвый, богатый или бедный – мне все равно. Я за тебя за любого пойду, хоть на миг в любви искупаюсь…
На горе ёлочка, под горой – светёлочка. Милый мой Лаврушенька, смерть моя, соколушка! 
ГОРЮХИН.  А хороша ли невеста? 
КАТЕРИНА. А вот я все тебе про себя расскажу. 
Может, я лахудра. Может, никчемное существо. Как в песне поется, не уберегла свой виноградник. Но так уж  разобраться – а кто его уберег? Под горкою с Егоркою, под осинкою с Максимкою. Попользовались голуби сладкой ягодой и разлетелись. А я живу.    
Я тебя, Лавруша, всю жизнь жду. Жду, как солнца свет. Жду, как ждут из тюрьмы. Я за тобой, куда хочешь, пойду, что хочешь, сделаю. Никому не отдам. Ни в какой дурдом, ни на какое кладбище. Я тебя, Лавруша, как ангела люблю, хоть ты жизнь мою растоптал и не поморщился. 
Женись на мне, и – любовь тебе в приданое. Выпьем вина. Закусим яблоками. Я изнемогаю. Я – твоя избранница. Не сомневайся, бери. Живот на живот – все заживет. Еще потрепыхаемся. 
ГОРЮХИН. И не предашь?
КАТЕРИНА. И не предам.
ГОРЮХИН. И в психушку со мной пойдешь?
КАТЕРИНА. Хоть в психушку, хоть на смерть пойду. Но мы еще поживем. Только приди ко мне – я  из тебя всю дурь, всю слаботу разом повытрясу. Ты у меня мертвецом ляжешь, юным соколом встанешь. 
ГОРЮХИН. Что мне делать, Катя? Как жить?
КАТЕРИНА. По мне, так, как хочешь. Хочешь в скотники – иди в скотники. Хочешь в мэры – иди в мэры. Только будь мэром не для своего Антон Иваныча, не для космоса, не для звезд. Ты будь мэром для меня, для Шаляпы, для матери его, для старух у магазина, для Зинки-продавщицы, для Макарыча. Не за деньги, просто так, для себя. По-людски. Пусть тебя через месяц посадят, но хоть месяц – по-людски. Туда, Лавруша, ничего с собой не возьмешь. А здесь у тебя никого кроме нас, тобой забытых и ограбленных, нет. 
ГОРЮХИН. Хорошо говоришь.
КАТЕРИНА. Хорошо слушаешь. 
ГОРЮХИН. А что, Катя? А что нам, мокринским, в этой жизни терять? А действительно? 
КАТЕРИНА. Все уже потеряли. Сокол мой ясный. 
В скит так в скит, в тюрьму так в тюрьму, в драку так в драку. Только чтоб с тобой.  
ГОРЮХИН. Ты мое спасение, Катя.  Ты мое спасение. Мэром? Для вас? Для мокринцев? Для Макарыча? Для старух? А что?! Могу.  
Что я, действительно? Кого я боюсь? Этих египтологов? Перед кем нюни распустил? Сын не мой? Жена не моя? Жизнь не моя? Да если б ты знала! У меня дома там такая папочка припрятана – Антон Иваныч в обморок упадет! Только добраться! Только заполучить! Да мы с тобой тогда, Катя, в золоте купаться будем, горы свернем и в карман засунем, Канары купим. Погоди, Антон Иваныч, погоди! Ты думал, со мной можно как с собачонкой? А не надо было напиваться, мой дорогой, да откровенничать. Он, Катя, однажды напился со мной до положения риз – язык у него и развязался. Порассказал про свои дачи заграницей да про счета в банках, и еще много чего, о чем вслух и говорить нельзя. А я, не будь дурак, аккуратненько все и в папочку. На черный день. Я с этой папочкой – да куда хочешь! Такое замучу – поминай как звали. Бунта хотите? Армагеддона? Цунами? Нате! Получите, распишитесь. Был Стенька Разин, был Емелька Пугачев. Теперь будет Лаврушка Горюхин. Пойдет за мной народ, пойдет. А?
КАТЕРИНА. Пойдет.
ГОРЮХИН. Пойдет. Правильно Макарыч говорит – сбросим с шеи чиновничью свору. Мы всю эту квашню – 
да на свалку истории. Дайте людям вздохнуть, дайте пожить по-человечески. Я теперь, Катя, с народом. Я – народ. Я – самое семя. Граждане! Соплеменники! Земляки! Я – ваше семя, я – ваша совесть, я – ваша народная власть, я – ваша надежда на лучшую жизнь! А, Катя?
КАТЕРИНА. Выпей, Лавруша, и – в постельку. Пока пыл не прошел. 
ГОРЮХИН. Нет, Катя. Жди меня. И я вернусь. Живым или мертвым. 

Уходит. 

Картина вторая 

Спальня в особняке Горюхина.
В спальню с дерева через окно влезает Горюхин. Идет к полке с книгами, ищет за книгами папку.   

ГОРЮХИН. Я же точно знаю, что она была здесь… сам положил… Успокойся… Вспомни… Ты ее перепрятал… Куда? Куда?! 

Слышит голоса Натальи и Шамина. Прячется в шкаф. 
Входят Наталья и Шамин. Наталья садится на кровать. Шамин ложится на подушки. Берет руку Натальи в свою руку.  

ШАМИН. Не дуйся. Все хорошо. Уверяю тебя. 

Пытается ее поцеловать. 

НАТАЛЬЯ. Подожди. Не сейчас. 

Дверь распахивается. В спальню входит пьяный Андрей. 

ШАМИН. Стучаться надо. 
АНДРЕЙ. Извините… извините… извините…
НАТАЛЬЯ. Андрей?! Ты что?.. Ты пьян?
АНДРЕЙ. Собираю чемоданы. В Италию. Я помешал?.. Я помешал… Мамочка, я просто хотел пожелать вам счастливой семейной жизни… Мамочка, папочка… мой новый папочка… как любящий сын… Не против?
НАТАЛЬЯ. Нет… конечно, нет… 
ШАМИН. Все, пожелал. Пойдем, я отведу тебя. 
АНДРЕЙ. Гонишь? Друг… брат… наставник…
ШАМИН. Просто ты пьян. 
АНДРЕЙ. Просто есть повод напиться. Мы похоронили живого человека.
ШАМИН. Смотри, как бы он нас не похоронил. Напомнить, как он в тебя стрелял?  Опять в его когти захотели?  
АНДРЕЙ. Его когти… твои когти… 
ШАМИН. Красиво говоришь. (Роется во внутренних карманах пиджака.) Только в моих когтях, вот с этой справкой о его смерти ты, заметь, получаешь половину папашиного наследства, а в его – превращаешься в нищего попрошайку.
НАТАЛЬЯ. Саша прав. Его давно для нас нет.
АНДРЕЙ. Саша всегда прав... Саша, мамочка, лучше?  

ШАМИН. Мне не нравится твой тон. Сейчас не время. Или ты забыл? Ну оставил он тебя без денег и без Италии. Ничего. Пустячок! Ну переспал с твоей девушкой, с этой соплюшкой-практиканткой – ну что такого? Делов-то! Забудем! С каким папашей не бывает! За это даже срока не дают! 
НАТАЛЬЯ. Прекрати!
ШАМИН. Извини. Да, конечно. Все, хватит. Мне жаль. Я не знаю, что со мной. Я сорвался. Я был неправ. Извини, Андрей. 
НАТАЛЬЯ. Нам нельзя ссориться. Что мы делаем, что мы делаем? 
ШАМИН. Главное – не паниковать. Я все решу. 
АНДРЕЙ. Тогда – свадьба! Свадьба, свадьба, свадьба – 
немедленно и бесповоротно! (Смотрит на мать.) Мне не нравится твое платье. Нужно что-нибудь поярче, поэкстравагантней, более соответствующее моменту.

Подходит к шкафу, распахивает его – там Горюхин. Наталья и Шамин Горюхина не видят. 
 
АНДРЕЙ. Или и так сойдет? (Закрывает шкаф.) Нет!

Снова распахивает шкаф. Горюхин держит в руках яркое Натальино платье.

АНДРЕЙ. Да, именно это! (Забирает у Горюхина платье и закрывает шкаф.) 

Андрей отдает платье Наталье. 

НАТАЛЬЯ. За что ты со мной так?
АНДРЕЙ. Скажи нам всем… ты его любила когда-нибудь?
НАТАЛЬЯ. Зачем ты спрашиваешь?
АНДРЕЙ. Хм… действительно… странно. Просто хочу знать.
НАТАЛЬЯ. …Любила.

АНДРЕЙ. Вы не составите мне компанию? Хочу прогуляться, подышать воздухом, мне что-то здесь душно, нехорошо. 
ШАМИН. Конечно. И не стоит больше пить. 
НАТАЛЬЯ (Андрею). Я делаю это ради тебя.
АНДРЕЙ. Да, понимаю. Я тоже пью, еду в Италию, подписываю разные пасквили – только ради тебя. 

Андрей, Наталья и Шамин уходят.
Горюхин выходит из шкафа. Андрей возвращается.    

АНДРЕЙ. Я на секунду… Что тебе надо?
ГОРЮХИН. Мыльницу, зубную щетку, тапочки, халат.  
АНДРЕЙ. Нашел?
ГОРЮХИН. Ищу.

Андрей подходит к ночному столику возле кровати и вынимает из него папку.

АНДРЕЙ. А может, это? Возьмешь?
ГОРЮХИН. Возьму. Ты читал?
АНДРЕЙ. Пролистнул на досуге. Увлекательно. Тянет лет на двадцать. 
ГОРЮХИН. Понимаешь, что будет? Антон Иваныч слетит и сядет. Я, наверное, тоже. Твоя мать останется ни с чем. Ты – без Италии. 
АНДРЕЙ. Пустяки по сравнению с тем, что мы сделали с тобой. Надо было им сразу тебя пристрелить.
ГОРЮХИН. Тогда… позвони Антон Иванычу. Со мной он разговаривать не хочет. 
АНДРЕЙ (набирает номер на телефоне). Привет, дед. 
ГОРЮХИН (берет у него телефон). Антон Иваныч, тестюшка дорогой. Да, я. Да, как видишь, живой, здесь, с Андреем. Не ори, не ори. Не кипятись. Я не о том. Война так война. Я держу в руках папочку. В ней все, что ты у меня тогда по пьяной лавочке оставил, а я скопировал. Все. Номера счетов, подставные фирмы, твои офшоры. 

Если со мной что-нибудь случится, папочка попадет – туда. Понимаешь, куда? Вот так, дедуля. 

Нету татя хуже родного зятя. Прощай, Антон Иваныч.  

Отдает телефон Андрею. Андрей уходит. 

ГОРЮХИН. Вот и все… Война. 

Горюхин с папкой вылезает в окно. 

Картина третья 

Квартира Шаляпина. Катерина спит. Входит Горюхин. Ложится рядом с ней. 
Появляется Хор.  

ХОР. И лег Горюхин на мягкую пуховую Катину перину. И спрятал папочку под подушку. И заснул. И приснился Горюхину странный сон. 

Появляются с охотничьими ружьями Шамин, Главврач, Начальник полиции и Вице-мэр и устраиваются возле кровати, как на охотничьем привале. 

НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦИИ. Нет, я все-таки сомневаюсь. Как это так – жил-был человек, Лаврентий Горюхин, и вдруг… в кабана превратился. Да в какого матерого кабанину! Это что-то у меня в голове не укладывается.
ШАМИН. Плохо укладываешь.  
ВИЦЕ-МЭР. Напрасно сомневаетесь, милый Семен Парфеныч. Я вам столько историй расскажу – только руки разведете. У нас один красавец в земельном комитете служил – Лактеонов Гаврила Дмитрич. Как сейчас помню – глазищи, как алмазы, кудри – черная смоль. Не мужик, а песня. Охотник страстный. На лосей охотился. Ему лося добыть – как тебе в магазин за пельменями сбегать. Собственных собак имел. Влюбилась 

в него жена тогдашнего мэра. А он заартачился, ну ни в какую, попала шлея под хвост. «Не хочу», и все тут. «У меня, – слышь, – этих баб как грязи». Чуть ли не ей в глаза. 
Так она его в лося превратила. Собственные собаки на охоте растерзали. Так и хоронили – с лосиной мордой и рогами, еле запихали туда. 
ГЛАВВРАЧ. На свете много тайн. 
ШАМИН. Нечего рассиживаться. Боюсь, уйдет. Мы его в болото загнали. Добьем – и дело с концом. 

Горюхин садится на кровати.   

ГОРЮХИН. Какой же я кабан? Я – Горюхин. У меня руки, ноги… (Смотрит на свои руки и ноги и в ужасе видит, что это – кабаньи копыта.) А-а-а… (Хочет что-то сказать, но получается только кабанье хрюканье.) Х… х… хрррю… х…х… хрррю-ю-ю-ю…

Охотники вскакивают. 

ШАМИН (кричит). Вон он! Вон! Из болота морду высунул! Матерый кабанище! Стреляй-стреляй!!! Справа заходи! Уйдет! Уйдет!!!

Охотники с криком и выстрелами бросаются на Горюхина. 
Горюхин закрывает лицо руками. Прячется под одеяло. 
У Шамина, Вице-мэра и Начальника полиции звонят телефоны.

ШАМИН. Да, Антон Иванович?
ВИЦЕ-МЭР. Да, Антон Иванович?
НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦИИ. Да, Антон Иванович?
ШАМИН. Понятно.
ВИЦЕ-МЭР. Конечно.
НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦИИ. Считайте, что уже сделано.
ГЛАВВРАЧ. Что?.. Кабан или мэр? 
ШАМИН. Мэр. Наш дорогой и всеми любимый мэр. Лучший мэр на все времена. Мэр-солнце.  
ГЛАВВРАЧ. Наконец-то.   

…Горюхин притаился под одеяло. Катерина сладко спит рядом.
Вице-мэр, Начальник полиции, Шамин, Главврач подходят 
к постели. 

НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦИИ (командует). Портнов!

Появляется Портнов, аккуратно вытаскивает Катерину из постели, зажав ей рот, чтобы не кричала, и уходит с ней из комнаты.
Горюхин высовывается из-под одеяла.
Вице-мэр, Начальник полиции, Шамин, Главврач сладостно 
и подобострастно смотрят на Горюхина.  
 
ВИЦЕ-МЭР. С возвращением, Лаврентий Петрович, 
с возвращением, дорогой. 
Антон Иваныч как позвонил, я сразу к вам, ни секунды не медля. Вы не представляете, как я по вас соскучился.
НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦИИ. А я всю ночь глаз сомкнуть не мог. Как вы от нас… того… ушли, вот не могу заснуть – 
и хоть ты тресни! Ходил-ходил по квартире, думал, размышлял, все из рук валится. Нет Лаврентия Петровича – 
и потеряла жизнь всякий смысл. Как будто руку в бою оторвали… правую… и хочу приказ написать – а нечем… Да что руку – голову, сердце… Сердце вынули и в землю закопали. А оно ноет и болит. 
ГЛАВВРАЧ. Таких людей, как вы, в стране – раз-два и обчелся. Я еще только одного знаю. У меня в девятой палате лежал… отдыхал. Известный политический деятель. Так верите – к нему из столицы приезжали, с документами, на подпись. Когда нужно принять какое важное государственное решение – никто не может разобраться, что к чему, какую резолюцию поставить. 
И все к нему. А он только взгляд бросит, перелистает – 
и сразу хлоп: резолюцию! «Отказать» или «Срочно приступить». Все только ахнут – и на истребителях в столицу исполнять. 
ШАМИН. Без вас, Лаврентий Петрович, жизнь остановилась. Солнце вставать перестало. Ночь в наших душах. 

ГОРЮХИН. …Что? Что происходит?.. Где Катя? Где я?    
НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦИИ. Вы, Лаврентий Петрович, среди своих. Среди верных друзей. Антон Иваныч так и сказал: – Мы все родные люди. Семья. Своих в беде не бросаем. 
ВИЦЕ-МЭР (вынимает из кармана и бережно отдает Горюхину листок бумаги). Справка. Не замарайте. Аккуратно. Заключение генетической экспертизы. Из области на вертолете доставили. Срочно. Спецсвязью. Что Андрей – 
ваш сын. 
ГОРЮХИН. …Андрей?
ВИЦЕ-МЭР. …ваш сын. 
НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦИИ (Вице-мэру). И когда ты, Матвей Потапыч, успел? 
ВИЦЕ-МЭР. Опыт. 
ШАМИН. Вообще-то два заключения было, две бумаги – 
одна фальшивая, другая подлинная. Эта – подлинная. С подписью Антон Иваныча. Можете не сомневаться. Мы не сомневаемся. 
ГЛАВВРАЧ. Никто не сомневается. 
НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦИИ. А кто сомневается –тому… того… лучше не надо…   
ГОРЮХИН (Шамину). А как же…ты и Наташка? (Всем.) …А дурдом? А то, что я – не я? А… кабан с копытами?
ШАМИН. Это просто шок. Ничего не было. Это нам всем привиделось. 
ВИЦЕ-МЭР. Померещилось.
НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦИИ. Коллективные галлюцинации. Обман зрения. Мираж в пустыне. Верблюды, жара и… обознались…  
ШАМИН. Так сильно за вас переживали, что все немного умом тронулись и переборщили. Знаете, как – эпидемия. Один сказал, другие подхватили – и понеслось, закрутилось, завертелось. И уже не поймешь, где сон, где явь. 
ГЛАВВРАЧ. У нас в больнице такое часто случается. Медицинское явление. Наука подтверждает... Общее недоразумение. Как чума.  

ГОРЮХИН (Шамину). Но ты с Наташкой – я же сам видел… а вы – чемодан с деньгами… какая жара, какие верблюды?
ШАМИН. Аномалии… другие измерения… отказ всех шести чувств… Современная наука, Лаврентий Петрович, она, знаете, сколько новых необъяснимых явлений открыла? Умом не понять. Обнаруживают одно новое измерение за другим, как блох, чуть не каждый месяц – и хоть бы предупреждали. То у них три измерения, то четыре, то пять, то шесть. А мы в них плутаем. Так, только ахнешь – и руки разведешь. Кванты, черные дыры, темные материи. Эйнштейны-ферштейны… физики-химики... Они теперь прямо говорят: мир есть, но… его нет. Вот совершенно… вот ко всему относится… Вот мы сейчас – есть, но… нас нет. 
ГЛАВВРАЧ. Абсолютно. 
ШАМИН. Взять луну.
ГОРЮХИН. Какую луну?
ШАМИН. Любую. Когда смотришь на луну – она есть. А когда не смотришь – ее нет, не существует. Так и с людьми. Смотришь на человека – он есть. А не смотришь – его нет… одна скорлупа.
НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦИИ. Я как жену спрашивать начинаю, она мне сразу: «Чего не помню, того и не было». 
ШАМИН. Мир нереален. Верить можно только своему сердцу. А в сердце, Лаврентий Петрович – любовь к вам. Жжет и раздирает. 
ГОРЮХИН. Шаляпа говорил мне нечто подобное. Про нереальный мир. Я не верил.
ШАМИН. Зря. 
ВИЦЕ-МЭР. Народная мудрость.
ГОРЮХИН (Шамину). Можно, я тебя за палец укушу?
ШАМИН. …Пожалуйста. …Зачем?
ГОРЮХИН. Проверить. 
НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦИИ. И меня укусите. 
ГЛАВВРАЧ. И меня. 
ВИЦЕ-МЭР. И меня. Весь город перекусайте – мы все согласны. 
ГОРЮХИН. Хорошо. Допустим, я сделаю вид, что поверю… И что теперь?
ШАМИН. Радость. Праздник. Возвращение. 
ГОРЮХИН. А Антон Иваныч?
ШАМИН. Лично приедет. 
ГОРЮХИН. А Наталья Антоновна?
ШАМИН. Мозги белого краба, запеченные в гренках с трюфелями, к вашему приходу готовит. Очень за вас переживает.   
ГОРЮХИН. А Андрей?
ШАМИН. Ваш сын. Наследник. Плоть и кровь. 
ГОРЮХИН. А вы?
ШАМИН. А мы как прикажите. 
ГОРЮХИН. «…Сей лен да коноплю. Руби дрова. Вари щи. Люби, как душу, тряси, как грушу». 
ШАМИН. Что?
ГОРЮХИН. Ничего. 
ШАМИН. Машина с охраной ждет.
ГОРЮХИН (оглядывает всех). А вы, гляжу, с охоты?
ВИЦЕ-МЭР. С охоты. 
ГОРЮХИН. На кабана?  
НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦИИ. На кабана.
ГОРЮХИН. И как? Удачно?
ШАМИН. …Ушел, подлец.

Вице-мэр, Шамин, Начальник полиции и Главврач одевают Горюхина в праздничный костюм. 
Зажигается яркий свет. Звучит торжественная музыка. Горюхин, окруженный всеми, стоит на кровати, как памятник. 

ШАМИН. Да здравствует Лаврентий Петрович Горюхин!
ВИЦЕ-МЭР. Слава Лаврентию Петровичу Горюхину!
НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦИИ. Костюм сидит изумительно, что и говорить.   

В углу сцены появляются Катерина, Шаляпин, мать Шаляпина, Макарыч. 
Портнов, разведя руки, стоит в оцеплении и не подпускает их к Горюхину. 

КАТЕРИНА. Лавруша, сокол мой…
МАТЬ ШАЛЯПИНА. Мало ты нашей крови попил…
ШАЛЯПИН. Не поддавайся, Лаврентий, айда со мной в монастырь… 
МАКАРЫЧ. Лаврентий… а, Лаврентий? Что же ты? Лаврентий…

Шамин подходит к Макарычу.

ШАМИН. …Петрович.
МАКАРЫЧ. Лаврентий Петрович. 
ШАМИН. Вы, извините, что хотели?
МАКАРЫЧ. Поговорить с Лаврентием Петровичем, перекинуться парой слов. 
КАТЕРИНА. Мы еще свадьбу не доиграли.
ШАМИН. Прием по личным вопросам в последнюю пятницу месяца. Предварительная запись – у  секретаря. 
МАТЬ ШАЛЯПИНА. Ага, понятно. Сам-то он немой теперь, что ли?
ШАМИН. Впрочем, боюсь, в ближайший месяц не получится. Лаврентий Петрович уезжает в Париж на международную сельскохозяйственную ярмарку, представлять там интересы наших сельхозпроизводителей. Вы – 
сельхозпроизводители?
МАКАРЫЧ. Так ведь, оно, конечно, вот… она и он…
ШАМИН. Так что лучше все вопросы мне в письменном виде. По почте. Или через секретариат. Я правильно говорю, Лаврентий Петрович?

Пауза. 

ГОРЮХИН (Главврачу). А… это ты… без халата не узнал. Сон вчера приснился. Мальчишкой бегу по свежескошенному лугу и ору «Мамка!».  Утыкаюсь ей в подол, а она дает мне кринку молока и буханку белого, горячего хлеба:  «Кушай, Лаврушенька, кушай, сынок». И ушла в небо. (Вытирает слезы.) И весь сон. Да… вот так… прости… 
(Смотрит на Шамина, Вице-мэра, Наячальника полиции.) Ну?! А вот и я!!! Распустились, голуби? (Вице-мэру.) Свободу почуяли? От хлеба с горчицей без меня на черную икру потянуло? (Начальнику полиции.) Куда у тебя полиция смотрит? Кто собрал народ? Что за митинг? (Шамину.) 
А ты, Сашка, на волоске висишь. Что за костюм? Почему в плечах жмет? С кладбища принес? С покойника снял? А зуб? Где зуб? Почему я, мэр, твое ВСЕ, – и без зуба? 
Я вам покажу свободу! Лизоблюды! Наушники! Тунеядцы! Тараканы в банке! Вы у меня погуляете на поминках с кабаньим салом! Накуролесили?! Накомандовались?! 
Машину мне, поехали… Этих – разогнать. 

Горюхин, Вице-мэр, Начальник полиции, Главврач уходят. 
Появляется Хор. 

ХОР. Вернувшись в мэрское кресло, Лаврентий Горюхин залютовал. Портнова из участковых выгнали. Шаляпа в монастыре не прижился и вернулся к Катерине. 
А потом Горюхин уехал в Париж. Поостыл. Пообтесался. Вставил новый зуб. С бриллиантом. И даже прислал Катерине открытку с видом на Эйфелеву башню и поздравлением с днем рождения.
Шаляпа открытку сжег. Макарыч его одобрил. 

Занавес. 

Вехи памяти

Светлана ЛЕОНТЬЕВА

НЕСМОЛКАЕМАЯ ПЕСНЬ
Нижегородские поэты-фронтовики

Пишу, глядя на воск оплывающей свечи…
Медленные восковые капли ровными бороздками укладываются на жёлтый сахарный огарок. Вообще, само понятие «фронтовые стихи» не ограничены рамками времени. И рамками праздника Победы. Они произрастают из самой русской поэзии, неотрывны от истории России. Например, поэт Виктор Иванович Авдеев (1923–1955) – и его стихотворение «Мне восемнадцать было под Москвой...». Он родился в Сормове, и восемнадцатилетним парнем ушел на фронт чуть ли не со школьной скамьи. Прошел путь от Москвы до самого Берлина, дослужившись до гвардии капитана, удостоен трех орденов и шести медалей. Его судьба в литературном плане сложилась, можно сказать, счастливо – в 1950 году он поступил сразу на третий курс Литературного института им. Горького в Москве. В 1951 году опубликовали в сборнике его большую подборку стихотворений «О самом дорогом». А через два года в Волго-Вятском издательстве вышла его первая книга «Волжские зори». В 1959 году вышел его посмертный сборник «Капля меду». В 1997 году в журнале «Нижний Новгород» № 5 вышла подборка стихотворений «Мое совершеннолетие» В. И. Авдеева:
МОЁ СОВЕРШЕННОЛЕТИЕ

Мне восемнадцать было под Москвой…
Сухих ветвей обугленные плети
Болтались на ветру. И всё на свете,
Казалось, брошено вниз головой.
Был чёрен снег. Враг прямо в сердце метил,
Но я, и оглушенным, был живой…
Так начиналось совершеннолетье.
Мне восемнадцать было под Москвой.

В разгаре девятнадцатой весны – 
Судьба России, камни Сталинграда.
Могли ли отступить мы, если рядом
Тела однополчан погребены?
Не знали мы, что город был закатом
Фашистских орд, закатом всей войны…
Я жить хотел - и верным был солдатом
В разгаре девятнадцатой весны.

Двадцатилетье. Курская дуга –
Как радуга из подвигов и славы.
Налево Курск, Орёл в дыму направо,
Здесь враг впервые «тиграми» пугал.
Прибита рожь к земле дождём кровавым,
Свинцовый дым распластан на лугах.
Не знаю, есть ли в мире крепче сплавы –
Двадцатилетье. Курская дуга.

Приказы Сталина. Ищите в них
Мой первый год из третьего десятка.
Ветрами раздувало плащ-платку.
Встал вновь на место пограничный штык,
Как сто пудов – сапёрная лопатка.
Приказы Родины – вот мой дневник!
Хотите, назову их по порядку?
Они дороже мне настольных книг.

Мне было под Берлином двадцать два.
Победой шелестели дни апреля,
В последний раз под лезвием шрапнели
Подрезанная падала листва,
Брели понуро немцы по панели.
Приподнялась над бруствером трава,
И мы к параду чистили шинели…
Мне было под Берлином двадцать два.

Отрывок из поэмы «СОРМОВИЧИ»

Как небо, душа безмерна!
Идёт бывалый солдат
По улице Коминтерна
На улицу Баррикад.

Деревья шепчутся кротко,
Упрятав свои стволы
В серебряные решётки
И звон золотой листвы.

Несёт чемодан походный
Высокий сержант-танкист.
Срывает рукой свободной
Сухой пожелтевший лист.

А солнце плывёт над миром,
Над Сормовом молодым.
Как хочется все квартиры
Приветствовать вместе с ним!

Рабочий, на друга похожий,
Спешит в «Стахановский дом».
Узнай же, узнай, прохожий,
Того, кто ушёл юнцом, –

Вернулся домой мужчиной.
Немало пришлось пройти
От Сормова до Берлина,
Чтоб зрелость свою найти.

Как небо, душа безмерна.
Идёт бывалый солдат
По улице Коминтерна
На улицу Баррикад…
Свеча моя медленно тает, воск тёплый на ощупь. Я ловлю себя на мысли, что сосульки, свесившиеся над моим окном, – это тоже свечи, повёрнутые головками вниз. Что их слёзки прозрачны… Конечно, сама литература, как  сама жизнь, развивается, растёт, преображается. Но мне хотелось рассказать о наличии поэтов фронтового поколения. Что их строки, несомненно, часть большого литературного пространства. Их голоса – это то, что нельзя забыть, обойти стороной. Наверно, каждый выбирает для себя что ему близко, что его трогает в поэзии, что вызывает восторг и преклонение. Мне суждено было познакомиться с Галиной Наполеоновной Бедновой заочно, когда мы с делегацией поэтов приехали на праздник в город Саров. Было снежное утро. 1986 год. Нас поселила на ночёвку в квартиру Галины Наполеоновны саровская поэтесса Любовь Ковшова, объяснив, что квартира пустует уже как сорок дней после смерти хозяйки. Это была экономия на гостинице. Но не в этом суть – я глядела на портрет поэтессы в чёрной рамочке, читала её стихи, сидя на кухне в кругу поэтов. Наверно, таким образом, Галина Наполеоновна словно была с нами. Рядом. На серванте лежали аккуратные листки со стихами. Вот одно из них. Написанное поэтессой незадолго до смерти. 

*  *  *

Я выхожу у Вечного огня,
Есть в городе такая остановка.
Горит огонь в любое время дня
Былых пожаров отражением робким.
Дома горели. Плавились мосты,
Дымились самолёты, с неба падая.
Деревья небывалой красоты
Взлетали в воздух, пламенем объятые.
Я думаю, что каждому своё
Огонь напомнит на гранитной площади.
Сказала дочь: «Опять метель поёт!»
Мне мнится: ищут раненные помощи.
На много лет без боли не уйти…
Кого-то, очень нужного, не вынести.
Огонь и дым – иного нет пути
И нет ещё конца несправедливости.
Вот появилась радуга в метель
Над городом не шумным и заснеженным.
И самолёт в столицу полетел,
А мы стареем, улетаем реже мы.

Помню, как Люба Ковшова рассказывала, что  Галина Наполеоновна Беднова, родившаяся в 1926 году, была на передовой в сандружине. Прошла блокаду, на фронте была ранена, а после войны окончила Ленинградский политехнический институт. Беднова была знакома с Ольгой Берггольц, считала себя её ученицей. Далее Галина Наполеоновна работала в НИИ. Жила в Сарове и стояла у истоков городского литобъединения «Радуга».

Кто-то родом из детства… Я – из войны,
Из блокадного бедствия, из его глубины.
Влюблена была в небо, но небо меня
Обмануло нелепо среди белого дня.
С неба падали бомбы, разрушали дома.
Поднялась из обломков, как – не знаю сама.
А друзья не успели. Мне жалко друзей.
Хорошо они пели в первой роте моей.
Были родом из детства все друзья у меня,
Не могу я согреться без них у огня…

Ещё с одним поэтом, воевавшим с фашистами, свела меня судьба. Это Геннадий Васильевич Бедняев (1922–2005). Родился поэт в деревне Дючаны Витебской губернии. Бедняев всегда говорил, что он по крови белорус. 
И по жизни тоже. В 1940 году Геннадий Васильевич окончил в Витебске школу и был призван в Красную армию. Служил в 483-м отдельном зенитном артдивизионе в Симферополе в Крыму, где его и застала война. 
У Геннадия Васильевича были ранения. Но был ещё и плен. Это город Керчь, где он в числе более ста сорока тысяч солдат поэт попал в окружение. Его рассказ о том, как было горько в плену, я слышала много раз. Ибо училась в Горьковском университете, где Геннадий Васильевич преподавал основы педагогики. Освобождение из плена произошло в апреле 1945 года. Демобилизовавшись, приехал в Горький, куда в начале войны были эвакуированы из Витебска его родители. 
Много раз Бедняев приходил на презентации моих стихотворений. Помню, как в первый раз Геннадий Васильевич приехал на Автозавод в библиотеку – такой сдержанный, на нем было надето пальто из искусственной кожи. Геннадий Васильевич был очень душевный. Открытый. Много давал мне советов. Я думаю, что мы дружили. 
И вот сегодня я, глядя на свечу, трогая пёрышки пламени, слабо колыхаемые моим дыханием, словно про себя произношу его стихи:

Меня учил любить Россию Пушкин
За партою на Западной Двине…
А в первый раз Россию из теплушки
Солдатом я увидел на войне.

Дорога, опаленная фугаской,
Ещё дымилась в небольшом селе.
И белая берёзка, как повязка,
Лежала на израненной земле.

И сам в разведке на рассвете тусклом
Я под обстрелом падал на жнивьё.
Россию постигал я по-пластунски,
Прижавшись грудью к полюшку её.

Беря щепотку витебской махорки,
Я с болью вспоминал родной предел.
Быть может, где-то на Успенской горке 
Фашист на мать мою глядит в прицел.

Я шел по бездорожью, по трясине,
Из автомата по врагу строчил.
Спасибо, Пушкин, что любить Россию
Меня ты, белоруса, научил!

В девяностые годы книги издавались за счёт автора. Геннадий Васильевич издал тогда книгу стихотворений «Чувство вербное». И многие другие книги. У него есть прекрасная строчка «Мы все по Пушкину родня». Иногда бывает так, что поэт вроде бы незаметен, не выделяется ничем, но есть такие строки, четверостишия, которые запоминаются на всю жизнь. И становятся опорой. Ибо поэзия тоже должна опираться на фундамент. А основой служат меткие, афористичные строки. 
В Нижнем Новгороде есть улица имени поэта Александра Ивановича Люкина. Биография его широко известна. Княгининский район, село Шковерка – родина поэта, здесь Люкин учился в сельской школе, работал на автобазе. Затем война…
И вот свеча моя разгорается ярче! Пружинистей. Ибо Люкин, вернувшись с фронта уже самостоятельным, сформировавшимся поэтом, в 1958 году выпустил первую книгу стихов. 

ОДИНОКАЯ

Пришла с работы,
Пол подмыла,
Белье отгладила –
И вот в колени руки положила
И отдыхает у ворот.

А вечер синий,
Синий-синий, и тишина.
И слышно ей:
Не то в ольхе,
Не то в малине
Тихонько щелкнул соловей.

И в синеву
Несутся звуки.
Повисли в воздухе,
Дрожат…
Душа взволнована,
А руки
Еще спокойнее 
Лежат.
Я была знакома с супругой поэта Александрой Люкиной. Приветливая, солнечная женщина. Она терпеливо несла свой крест, не пропускала ни одного мероприятия в библиотеках, связанного с именем Люкина. Бережно хранила память о муже. Вообще Нижний Новгород – город благодарный и бережный. Имя поэта для города важно и значительно. И у Люкина множество поклонников, читателей, любителей его стихов.. Его стихи хороши лаконичностью, афористичностью. И поэты-нижегородцы ещё долго будут разгадывать этот феномен по имени Александр Люкин.
О, свеча, свеча! О чём поёшь ты? Ибо пламя – это тоже музыка. Тоже радость. Оно отделяет тьму. И делает невидимое видимым.
Галина Евгеньевна Николаева в 1935 году окончила Горьковский медицинский институт, в войну работала в Сталинградском госпитале, а также позже в госпиталях Северного Кавказа. Николаева писала стихи и прозу. 
В 1963 году она скончалась в Москве. И вот стихи её:

ИЗ ФРОНТОВОЙ ТЕТРАДИ

Порой твердят, тоскуя о потере:
«Как мало жил! Как рано он исчез!»
Не ситец жизнь. Её длиной не мерят,
Её берут, как золото, на вес.

Для вас, закрывших Родину телами,
Смотревших в смерть, не опуская глаз,
Правдивыми, горячими словами
Учусь писать. Хочу писать для вас.

В час отступленья, боли и печали
Ряды редели, падали друзья.
Погибшие мне голос завещали,
Чтоб с вами им заговорила я.

СТРАХ

Что страшнее всего? Не атака.
Сердце гулко, как в колокол, бьёт.
Ты, дождавшись условного знака,
Вырываешься с криком: «Вперёд!»
И несёт тебя вихрь наступленья,
Не считаешь ни пуль, ни минут.
И все страхи твои, все сомненья
На версту от тебя отстают.

Что страшнее всего? Не бомбёжка.
Окопаешься, в землю уйдешь,
Иль к траве прижимаешься в лёжку,
Или к щели упрямо ползёшь,
Или метишь в надежде упорной
Из винтовки стервятника сбить.
Страх, как ворон, зловещий и чёрный,
Сердце клювом не станет долбить.

Так может сказать человек, переживший войну, вложивший в победу свою жизнь. Иногда мы мерим поэзию эпитетами – «новое», «открытие», «не так, как  у всех», «лица не общее выражение», «непохожесть». И всё-таки общее у поэтов фронтовиков-нижегородцев то, что они прошли горнило войны. И что стихи их пронзают любовью к своей стране. К России. Можно написать тысячу строк. Получить море благодарностей. Но чувство России, но небывалая любовь к отчизне – это нечто большее. Осознание своей, словно личной победы в общей победе свойственно Борису Ефремовичу Пильнику.

Много я бродил по свету, 
И бывало иногда: 
Друга нет и денег нету, 
Словом – сущая беда. 
И тоска, и сердце ноет, 
Но услышишь невзначай 
Наше волжское, родное, 
Наше горьковское «чай». 

– Ты откуда? – Чай, соседи, 
Чай, шабры да земляки. 
Чай, и мы оттуда едем – 
С Волги-матушки реки. 
И спокойно с этим «чаем» – 
Хоть весь мир бы кверху дном! 
Мы нигде не подкачаем, 
Мы нигде не пропадем. 

Где мы только не бывали! 
Индигирка и Алтай, 
Ленинград и Крым слыхали 
Наше горьковское «чай». 
И нечаянное слово 
Средь случайных этих встреч 
Поднимали на смех снова: 
«Что за говор? Что за речь!» 

– Ладно, смейся. Сами знаем. 
С тем родились, с тем живем. 
Мы нигде не подкачаем, 
Мы нигде не пропадем. 
Волгари! Нижегородцы! 
Горьковчане! Земляки! 
Нам пришлось с врагом бороться 
У другой большой реки. 

Ни единой лодки нету, 
Переправы – под огнем; 
При луне да под ракетой 
Всех нас видно словно днем. 
Свищут пули и осколки, 
Но смеются позади: 
– Чай, не долго – тут не Волга, 
Чай, товарищ командир. 

Прикажите, начинаем: 
Все поставим кверху дном. 
Мы нигде не подкачаем, 
Мы нигде не пропадем. 
Мы полмира победили, 
Пол-Европы обошли, 
Но все так же сохранили 
Говорок родной земли. 
И далеко, и далеко 
Пронесем из края в край 
И свою привычку окать, 
И свое родное «чай». 
Мы друг другу этим «чаем» 
Словно руку подаем. 
Мы нигде не подкачаем, 
Мы нигде не пропадем. 

Борис Ефремович Пильник запомнился нижегородским стихотворцам как учитель, руководивший литературным объединением. Он пестовал своих учеников, любил их, собирал их у себя в квартире, где за долгими разговорами пытался научить мыслить, творить…
Вот вспоминаю и понимаю, какое счастье, что я не просто видела некоторых поэтов, а соприкасалась. Что лично была знакома с некоторыми. И каждый, слышите, каждый нуждается в участии и прочтении. Это не дань моде и не потому, что юбилей Победы, это вещая потребность.
А свеча медленно, розово оплавляется, лёгкий дымок устремляется в небо... 
Я была знакома с Александром Ивановичем Плотниковым. Более того, он мне писал рекомендацию в Союз писателей. Приезжал на собрание. И что я ещё помню, привозил картошку и селедку, маринованную в луке, сметане, майонезе с огурцами.

*  *  *

Раньше всех я рассветы встречаю, 
Позже всех я ложусь, 
Я поэтом себя не считаю, 
Хоть и песни пишу... 
Дома мне никогда не сидится, 
Не сидится в тепле, 
Своей жизни листая страницы, 
Я хожу по земле... 
Благодарен за то добрым людям, 
Что для них я пишу, 
Кто сумеет понять, кто осудит, 
Я обид не держу... 
Но ко всем отношусь я с любовью 
И случалось не раз, 
Согревая своим добрым словом, 
Помогал в трудный час... 
Хоть за многих душа отболела, 
Я встречал в жизни зло, 
Только сердце мое не черствело, 
Сохраняя тепло... 
Раньше всех я рассветы встречаю. 
Позже всех я ложусь, 
Я поэтом себя не считаю, 
Хоть и песни пишу... 

Да, песни… Наверное, Александр Иванович прав – это песня. И ещё это горькое – «я поэтом себя не считаю». Наверно, это так. 
Как и то, что не все, кто себя считают поэтами, – поэты. Поколение фронтовиков – люди иные. Они знают больше и глубже. Они чище и правдивее. Наверное, всё-таки в глубине души каждый пишущий знает свою планку, свою высоту, если это, конечно, человек чувствующий. Иногда говорят, что графоман не понимает, кто он есть. Не верю! Понимает. Но сделать ничего не может. Ему от стиха до стиха кажется, что вот-вот откроется, разверзнется. И появится космос. И вера его не сиюминутна, а выверена, отстоена на семи ветрах. Но Плотников честно сказал: песни пишу. 
Думаю, что есть такая каста – поэтов-песенников. 
К ним относится по стилю и звуку Константин Иванович Поздняев (1911–2000), родившийся  в Костромской губернии, сотрудничавший с  газетами «Ленинская смена», «Клич пионера», «Горьковская коммуна». Участник 
Великой Отечественной войны. Он был призван из Горького и с первых же дней на фронте начал работать в газете.

Огоньки... Огоньки... Огоньки...
Синие... красные...
Никогда не бывал таким
Холод ужасным.
Огоньки... Огоньки... Огоньки...
Волки, деревня ли?
Глазом деревья окинь –
Огоньки за деревьями.
Столб телеграфный гудит
От хлёстких ветра затрещин.
Спереди, сзади, гляди –
Везде огоньки зловещие...

Всегда хотела съездить на родину Ивана Михайловича Рогова (1913–1942) – в деревню Леонтьево Сосновского района.    

Светало. Дымились травы.
Кустарник в тумане плыл.
Его принесли к заставе.
Лежал он и воду пил.
Стояли мы и курили,
Скупой разговор вели.
Рядом с ним положили,
Что у него нашли…

Рогов погиб в 1942 году. При жизни он был очень популярен. Его стихи широко публиковались в горьковских газетах, он был на первых комсомольских литературных курсах от писательской организации. Был в самом расцвете своего творчества. С его широтой души и тонким пером. Даром от Бога.  А вот строчки из его фронтового письма: «…Вася! Сейчас мы тронемся в путь. Перед отъ-
ездом я хочу, пока свободен, дать тебе маленькую картинку войны. Я лежу на окраине деревни, за которую мы дрались зимой. Вечереет. Солнце закатывается. Это мне напоминает родное Леонтьево, детство. Но ни мычания коров, ни крика мальчишек, ни голосов баб, ни других звуков, которые бывают в эту пору в деревне, здесь не слышно. Тихий, хороший вечер. Появился на небе серп луны. Тишину нарушают редкие выстрелы пушек. Слышен скрип телег, но это не телеги с сеном и снопами, то телеги военные. Из 250 домов этой деревни, домов каменных, ни одного не осталось целого. Враг не щадит никого и ничего. Во мне кипит, бурлит через край злоба к нему. Скорее бы одолеть его, супостата. Одолеем, Вася, одолеем! Кончаю, – пошли. Привет. Иван».
И свеча моя продолжает сухо гореть. И не гаснет её лёгкий завораживающий зрение фитилёк…
С Фёдором Григорьевичем Суховым я случайно увиделась в 1987 году на заседании литературного клуба на Автозаводе. Ой, приметный писатель! Известный. Помню его строки: «Не хвастайся, что убивал врага – Ты убивал обманутого брата. Ты сам не раз обманывался, сам К пьянящему прикладывался зелью, Ты падал, чтоб подняться к небесам, Ты поднимался, чтоб упасть на землю. А на земле такая коловерть, А на земле такая заваруха, Своей косой размахивает смерть, Всё сенокосит алчная старуха…»
Да, Федор Григорьевич Сухов (1922–1992) – настоящий поэт. Слово «настоящий» произношу намеренно. Это почти волошинское – «Если ж дров в плавильной печи мало: Господи! Вот плоть моя!». Это глубина гуманизма. Ибо наивысшая цель поэта – призыв к миру и добру. И любая гражданская позиция, следуя Н. Некрасову – «поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан». Нельзя отсидеться в уголке, когда мир пылает. Нельзя петь о розах-мимозах-ручейках, когда гибнут братья. 

*  *  *

Провожали меня на войну, 
До дороги большой провожали. 
На село я прощально взглянул, 
И вдруг губы мои задрожали.
 
Ничего б не случилось со мной, 
Если б я невзначай разрыдался, –
Я прощался с родной стороной, 
Сам с собою, быть может, прощался.
 
А какая стояла пора!
Лето в полном цвету медовело.
Собирались косить клевера,
Рожь от жаркого солнышка млела.
Поспевала высокая рожь,
Наливалась густая пшеница, 
И овес, что так быстро подрос, 
Прямо в ноги спешил поклониться.
 
Заиграла, запела гармонь, 
Все сказала своими ладами, 
И платок с голубою каймой 
Мне уже на прощанье подарен.
 
В отдалении гром громыхнул, 
Был закат весь в зловещем пожаре... 
Провожали меня на войну, 
До дороги большой провожали. 

Свеча догорает. Начинает коптить, растекается воск… 
Поэты писали о войне, о себе, о Родине. О нас с вами. Для нас. 
Это несмолкаемая песнь. 
Никогда ни один фронтовик не назвал планету нашу «шариком», как это делают некоторые наши нижегородские поэты. Ибо похоронены фронтовики в Земле, их могилы находятся в шаре земном, в планете нашей, которую они спасли. И пусть помнит мир – этот мир, как он хрупок, как он уязвим. И что надо настоящее, истинное хранить.

Александр ЦИРУЛЬНИКОВ

КАК МОЛОДЫ БЫЛИ ВЕТЕРАНЫ!..
От стен Нижегородского кремля 
начала боевой путь 322-я дивизия

В феврале 2020 года президент Украины Владимир Зеленский во время выступления в Польше на 75-летии освобождения узников Освенцима сообщил, что освободителями были бойцы Первого Украинского фронта из 322-й Житомирской дивизии. Видимо, глава Украины считает, что фронт был сформирован из украинцев, а в дивизии воевали их земляки из Житомира. Вот и приходится довести до сведения господина Зеленского, что фронты в Красной армии назывались по местам их боевых действий и меняли наименования по ходу движения к границам СССР. А потом сохраняли их уже на зарубежной вражеской территории. 
Что касается 322-й дивизии, то Житомирской она стала именоваться за то, что освободила от фашистов и их приспешников город Житомир. А воевали в ней в основном красноармейцы-горьковчане, потому что сформирована она была в Горьком и ушла на фронт с Советской площади от стен Нижегородского кремля. Так перед войной и в начале войны называлась площадь Минина и Пожарского. Имена русских патриотов она получила осенью 1943 года. Кстати, проводы 322-й дивизии на фронт сохранились на снимках выдающегося нижегородского фотолетописца Нисона Михайловича Капелюша. Это надо знать и помнить, 
когда речь заходит о тех, кто спас узников Освенцима 75 лет 
назад.
Получилось так, что 18 лет из двух десятилетий после войны праздник Победы не был праздником, с 1 января 1947 года он стал обычным рабочим днем и отмечался разве только передовыми статьями в газетах. Никаких чествований участников войны, никаких встреч ветеранов. Тогда же ликвидировали еще один праздник – 3 сентября, День Победы над Японией. Его тоже сделали обычным рабочим днем. А ведь это – день окончания Второй мировой войны! Что воины получили взамен за эти два бывших красных дня календаря? Два других красных дня – 1 и 
2 января, новогодние праздники. 
 И когда накануне 20-летия Великой Победы Девятое мая вернули, тогда сердца людей, долго хранившие обиду за равнодушно отнятый праздник, возликовали и распахнулись ему навстречу. Я думаю, что никогда после 9 мая 1945 года ярче и сердечнее Праздник Победы не отмечался, чем 8 и 9 мая 1965 года. Это был праздник выстраданной радости, которая тогда впервые вернулась в наш общий дом. Тогда у фронтовиков открылась потребность писать о себе и своих боевых товарищах, тогда с новой силой зазвучала великая песня Алексея Фатьянова и Василия Соловьева-Седого «Где же вы теперь, друзья-однополчане?», тогда достали из заповедных ящичков письма погибших солдат и стали их перечитывать. Тогда стали писать на телевидение и радио в надежде, что они помогут кого-то отыскать из родных и близких, потерянных в военные годы, найти свидетелей подвига или гибели не вернувшихся с полей сражений родственников или друзей.
И были примеры таких замечательных открытий, осуществленных Сергеем Сергеевичем Смирновым в его еженедельных выступлениях на радио и телевидении с «Рассказами о героическом». Это благодаря общению со страной по радио он отыскал забытых и оболганных защитников Брестской крепости. Добился возвращения им доброго имени и вручения им самых больших государственных наград и званий. А потом уже с помощью телевидения Смирнов заставил по-новому ярко засиять подвиги Керчи и Севастополя, Лиепаи и Мурманска, Новороссийска и Тулы…
Конечно, у нас в Горьком, на областном телевидении, не могло быть такого размаха в осуществлении поисков и встреч, какой был у Центрального телевидения. Но мы тоже старались делать все, чтобы солдатские письма с фронта и письма ветеранов – от друзей друзьям – звучали в наших программах. Получилось так, что именно наша редакция «Горьковских новостей» стала главным организатором встреч участников и инвалидов войны на площади Минина и Пожарского и на мемориальной площади у Вечного огня в Нижегородском кремле. Эта была идея нашего замечательного главного редактора Льва Баринова. Это он позвал однажды меня в свой маленький кабинет, скорее кабинку в конце коридора, и поручил быть в эфире, как он выразился, связным. Два месяца с лишним почти ежедневно мне выделялось по пять минут в выпуске информационной программы, и я читал письма, которые шли потоком. Через наши передачи ветераны войны (хотя тогда их никто еще не называл ветеранами, этот термин вошел в обиход спустя десятилетие) договаривались, где и во сколько встречается то или иное соединение. Мне выпала потрясающая миссия, задуманная и осуществленная, по сути, Львом Бариновым, миссия, которой я до сих пор горжусь: у меня был полный и точный список места и времени этих встреч. И я, примелькавшийся в эфире и потому легко узнаваемый, бегал по площадям встреч и расставлял полки и дивизии, артиллерийские батареи и отдельные батальоны, лыжные партизанские отряды особого назначения, авиаэскадрильи и танковые корпуса, оборонявшие Москву и Ленинград, освобождавшие Киев, Минск и Прагу, бравшие Берлин и Вену. 
Господи, какой это был день, какие они были еще молодые, солдаты Великой Отечественной, и как их было много!.. Помню, как во время интервью ветераны из 322-й стрелковой дивизии, которая формировалась в Горьком, с горечью вспоминали своего погибшего в последние дни войны товарища – Героя Советского Союза Ивана Никифоровича Чернова. И как, что называется, глаза на лоб полезли у моего собеседника майора в отставке Михаила Ефимовича Несселя, и он растерянно повторял «Ва-ня… Ва-ня…», потому что к нам подходил тот самый Иван Никифорович Чернов с геройской Золотой Звездой на старой гимнастерке. Что было дальше, не описать словами… Между прочим, в разговоре тогда никто не вспомнил об освобождении Освенцима: просто это было одно из боевых событий на войне, в котором героически участвовали наши земляки…
Я потом много раз встречался с Иваном Никифоровичем Черновым. В одной из моих программ он рассказал, как был тяжело ранен за несколько дней до Победы и отправлен в дальний госпиталь. Выписался и вернулся домой, в Кстово, почти что через год. Однополчане тоже разъехались по домам и не знали, что он выжил и жив…
О встрече на площади Минина и Пожарского узнал из моего выступления и пришел…
Сейчас одна из улиц Кстова носит имя Героя Советского Союза Ивана Чернова…

КРЕПЫШ В РУБАШКЕ В КЛЕТОЧКУ

Седьмого мая 1963 года в Москве открылось IV Всесоюзное совещание молодых писателей. Проходило оно в большом зале только что открывшейся гостиницы «Юность». Под бурные аплодисменты появились в президиуме Федин, Твардовский, Сурков, Смеляков, Исаковский, Светлов, Павло Тычина, Николай Ушаков, Георгий Марков, Сергей Михалков. Зал, радуясь узнаванию, повторял их имена. И вдруг из конца в конец полетело: Гагарин! Гагарин! Гагарин!..
Ладный молодой подполковник с золотой звездочкой на груди стоял рядом с Константином Александровичем Фединым. Открывая совещание, Федин представил Юрия Гагарина тоже как молодого писателя, автора книги «Дорога в космос».
В перерыве Гагарин был окружен толпой. Он словно плыл в ней, и волны захлестывали его, выбирался из одной круговерти и тут же попадал в другую. У него брали автографы, ему дарили книги, просто говорили добрые слова и пожелания. Около Гагарина суетился широкоплечий крепыш в клетчатой рубашке навыпуск. И, вытирая пот, просил молодых поэтов и поэтесс «поберечь космонавта». «Я за него головой отвечаю!» – убеждал он…
У нас, у горьковчан, еще во время заседания возник-
ла идея сфотографироваться на память с Гагариным и Твардовским. Мы с Адриановым должны были раздобыть Гагарина, а Толя Вострилов – Твардовского. Но к Гагарину пробиться было просто невозможно. Наша затея 
могла оказаться безнадежной. Если бы я, не веря в удачу, не обратился за помощью к этому человеку в клетчатой рубашке:
– Нам бы с Гагариным сфотографироваться…
Он усмехнулся:
– Вон все хотят! Откуда вы приехали – такие инициативные?
– Из Горького…
– Ну да?.. А с 21-го кто-то есть?
–  С 21-го нет, а я с «Вторчермета», он напротив авиазавода на Московском шоссе…
Он изменился в лице, вроде даже обрадовался и, нырнув в толпу и вынырнув возле Гагарина, сообщил ему:
– Юра, слушай, тут мои земляки, просят с ними сфотографироваться… Надо!..
– Твоя просьба для меня закон! – рассмеялся Гагарин.
Земляк доставил Гагарина ко мне и сказал: «Держи его за рукав, чтоб другие не увели!»
Я это тоже воспринял как приказ. И левой рукой слегка прихватил правый рукав гагаринского кителя. И мы пошли к окну, где светлее. Адрианов прикрывал нас сзади. 
А там шел целый шлейф народу.
Гагарин, улыбаясь мне,  осведомлялся: «Держишь?.. Крепко держишь?»  «Держу, крепко держу, Юрий Алексеевич!» – отвечал я. «Правильно делаешь, а то уведут!» – 
повторял он слова своего телохранителя.
А в это время Толя Вострилов выполнял другое спецзадание – привести к тому же окну Александра Трифоновича Твардовского. А дело было так. Все присутствующие были настолько увлечены наличием Гагарина, что на великого поэта никто особого внимания не обращал. Он разговаривал с Константином Фединым. И тут как раз подоспел Вострилов и, не очень разобравшись в обстановке, впопыхах проокал:
– Уважаемый Александр Трифонович, горьковчане приглашают вас сфотографироваться…
Твардовский кивнул и обратился к Федину:
– Константин Александрович, нас приглашают сфотографироваться…
Крепыш в клетчатой рубашке навыпуск взял у меня мой «Зенит-3», навел на нас и сделал несколько щелчков…
…На фотографии, что сейчас лежит передо мной, есть молодые писатели, которых я не знаю до сих пор. Запомнил только Карла Рендаля – он крайний слева, рядом со мной – собкора «Комсомольской правды» на Сахалине. Между Гагариным и Фединым выглядывает Адрианов, а от Вострилова на этом снимке остался только фрагмент левого уха, Толю перекрыл Федин. Но у Толи, я знаю, был другой вариант снимка, где он почти в полный рост, но там почти нет Адрианова.
Тогда ни у кого из нас троих своих книжек еще не было. И на совещание я взял с собой только что вышедший сборник стихов горьковских поэтов «Поэтический год 1962», где и мы были напечатаны. Эту книжку я и подарил Гагарину. Но самое памятное произошло на следующий день. Тогда на первом этаже гостиницы «Юность» располагался магазин издательства «Молодая гвардия». И в один из перерывов туда прямо из типографии привезли выпущенную новым тиражом гагаринскую «Дорогу в космос». Так уж совпало, что сам Гагарин, только что подъехав, с улицы вошел в магазин. Мы расступились и пропустили Юрия Алексеевича к стопкам новеньких книжек. Я от имени всех, кто был тут, попросил, чтобы он на книжках расписался перед тем, как мы их купим. Он оглянулся, увидел меня:
– А, старый знакомый! Ты мне вчера книжку подарил, выходит, я твой должник…
Снял верхнюю в стопке, открыл на титульном листе и летуче расписался – Гагарин…
Близко-близко было его лицо, в глубине улыбчивых глаз пряталась то ли грустинка, то ли усталость. Левая бровь слегка сломана в изгибе недавно появившимся шрамиком.
Он протянул мне книгу:
– Держи…
…Я с тех пор испытывал добрые чувства  к неизвестному мне земляку, благодаря которому я держал Гагарина за рукав. Жалел, что не спросил, как зовут. Да он бы, 
наверное, и не назвался. Тогда всё и все рядом с космонавтами были засекречены.
И вот совсем недавно, через 57 лет после того  фотографирования, случайно в Интернете прочитал, как охраняли  первого космонавта после полета. И оказалось, что его на всех мероприятиях в нашей стране и за рубежом сопровождал в штатском Вениамин Иванович Русяев, который настолько сблизился с Юрием Алексеевичем, что Гагарин причислял его к самым близким своим друзьям… Официально он числился сотрудником Верховного Совета СССР, хотя, конечно, служил в другом ведомстве.
Эта дружба оборвалась с гибелью Гагарина, в полете на спарке  МиГ-15 Русяева с ним рядом не было…

Александр ОРЛОВ
Москва

ЮРОДИВЫЕ ДНИ

Только здесь, на Красной площади, оборотившись взглядом к куполам храма Василия Блаженного, и есть у нас время задуматься, кто мы такие, откуда и зачем. И что, задумываемся? Лично я – москвитянин, а кривичи – мои древние предки, но кем именно стали мы за последние века? Россия, несомненно, Евразия, и словно в подтверждение моих мыслей из-за великолепия собора Покрова Пресвятой Богородицы выглянуло обжигающее азиатское солнце. Оно сияло так, словно хотело превратить меня во второго Ивана Барму, выжечь мои глаза.
Поодаль, где во время Вербного воскресенья происходил крестный ход с «шествием на осляти» патриарха, худенький старец кормил хлебными крошками голубей.
Я вспомнил о доме и бабушке, ожидающей меня. В родном жилище я находил хлеб везде. Белый и черный, черствый и мягкий, с плесенью и мошкарой. Подобное хлебное скопидомство моей бабушки Тамары Федоровны изрядно раздражало меня. У нее были две сумки и три пакета, в которых она с завидным постоянством скрывала хлеб. Наша квартира становилась похожей на амбар. Вскоре она добралась и до холодильника.
Утром бабушка съедала кусок белого хлеба с маслом и головку чеснока, запивала все это кофе. Утолив голод, она отправлялась за хлебом.
– Как мне надоели твои закрома! Когда все это кончится? – выкрикнул я.
– А что здесь такого? Ты чего орать-то взялся, сегодня Пятидесятница, День Святой Троицы, – изумленно таращилась на меня она. – Бабушка моя Аксинья имела семь человек детей, а повезло только маме моей. Прокормить-то всех Аксинья не могла, мужа убили, вот она маму ради спасения в работницы барину и отдала. А так умерла бы мама моя, – еле слышно произнесла бабушка.
– После какой это войны? Японской? Первой мировой? Гражданской? – я начал торопливо расспрашивать ее. Ответ был краток:
– После той, которая была.
Она продолжала:
– Мама в работницах у хозяина долго жила, а когда сын хозяина вернулся из Москвы, сразу маму приметил. Хозяин выбору сына рад был. Свадьбу сыграли в октябре в погожий день прославления мучеников Адриана и Наталии, так они и прожили до самой войны.
Летом в день кончины блаженного Василия папа привез меня в Москву, на Красную площадь, к Иерусалимскому собору. Я как сень резную над ракой московского чудотворца увидела, так и обомлела. Пол там чугунными плитами покрыт. Деисус в сводах какой! А евангелисты в парусах! А вериги! На всю жизнь запомнила!
Папа у нас в городе хлебный завод строил сам, своими руками, из красного кирпича – до сих пор стоит. Ему ди-ректором предлагали стать, а он отказался, так и работал пекарем. Все мне пирожки, ватрушки, крендельки, пряники выпекал. Я всегда папины подарки утром под подушкой находила.
Началась война. Папа сразу ушел на фронт. Всю ночь перед отъездом он носил маму на руках, а я ела всякую печеную вкуснятину.
В войну мама работала на хлебозаводе, в сентябре сорок второго в день чествования просветителя Армении, преподобного Григория, охранника подменил дядя Вася, он папу хорошо знал и разрешил маме в нижнем белье пронести хлебные корки. Сидим мы с мамой напротив и друг другу эти корочки двигаем. Я все говорила, что ей надо кушать, ей же на работу, а она не ела. Если не выйдешь, сослать могли или еще чего хуже. Мама один раз вынесла голодным солдатам в ведре полбуханки хлеба, ее поймали и могли осудить на пять лет, но директор завода – 
папин друг – вступился, настоял, что мама отдала свой неизрасходованный паек. Той ночью так до рассвета мы и просидели. Потом мы тырганцы научились печь, – она улыбнулась.
– А что такое тырганцы? – спросил я.
– Это лепешки из крапивы, ботвы, ну, а если сильно повезет, то из свекольных листьев. Я с мамой за крахмалом за двадцать километров пехом по железной дороге в ночи хаживала, поездов только боялись. За дальней деревней колхозные амбары в полях стояли, а в них сгнивший картофель. Вонища – за километр учуешь. Вот из гнили этой картофельной и выгребали крахмал вручную. А еще у мамы везение было на ягодные места: все знала, где черника, где клюква, где брусника, где гонобобель. По каким только лесам и топям вдвоем не хаживали, по две бельевые корзины насобирать могли.
А мыла... мыла-то вообще не было, был каустик, вот им и стирали. Он едкий, правда, но в воду положишь – и ничего. А вшей сколько! Вши были повсюду. Господь миловал, тиф стороной обошел, – она замолчала, задумалась и продолжила:
– Как вспомню только, мы на ту сторону Волги за пят-надцать километров в леса ночами шастали, – коченею, как в те военные зимы. Мороз был пятьдесят градусов, мама мне платком пуховым все лицо заматывала, только глаза открытыми оставались. В этой лютой мерзлоте я все о шубе лисьей мыслила, которую Василию Нагому боярин пожаловал, так и согревалась. Бывало, соберемся всей улицей человек по десять-пятнадцать, у всех топоры и санки, – и идем на промысел. Все идем – и взрослые, и дети. Лес вырубать запрещалось. Хорошо, если лесник добрый попадется, разрешит, подскажет, где можно срубать сучки; а если строгий, то и санки, и топоры отбирали. Я с мамой попадалась не раз, а дядя Вася нам взамен изломанных санок новые мастерил. Привезенного запаса дров на неделю хватало, а потом все сызнова.
Водку, джин покупали в Москве. Джин-то вообще на ура шел, как-никак сорок пять градусов. Потом в город к нам это пойло все везли, прятались под шконкой вагонной, ну а там – на рынок. Продавали. Мне тогда уже одиннадцать стукнуло, я же ранняя, январская. Я запросто одна могла целый вещевой мешок притащить на себе.
Она так мягко заглянула мне в глаза и продолжила:
– В сорок втором в ноябре завьюжило на Варлаама Хутынского. Вечером меня директор Елисеевского изловил. Вдруг дядя Вася навстречу, что уж он там говорил, не знаю, только, слава богу, отпустили меня. Да и через два года, зимой, в метель, под самый Николин день, на станции у меня лямки разорвались на мешке, и он рухнул с таким грохотом, что все вокруг обернулись. Как я тогда плакала, причитала как безголовая, Богородицу на помощь звала, милиционер рядом стоял в метрах трех, и опять дядя Вася рядом оказался, взял меня за руку и увел. Знать, до самой Богородицы докричалась.
Мама мне рассказала, что избавитель наш в раннем возрасте подвизался на монашеской ниве, был направлен на остров Свирь в Свято-Троицкую обитель, откуда бежал после осквернения монастыря, – так в нашем городке объявился беглый инок. Дядя Вася высоченный был и худющий: он мне всегда орясину  напоминал. Жил монах уединенно в землянке на самой окраине.
Она смотрела на меня, на все вокруг с небесной радостью то ли от воспоминаний, то ли от моего неожиданного интереса и никак не унималась:
– А в школе как учились... углем писали, под свет керосиновой лампы. В одежде ели и спали. На звук каждый из нас мог отличить пролетающий бомбардировщик от истребителя, да и всегда угадывали, куда летит: нас бомбить или на Москву.
Она чудаковато сощурилась и говорит:
– Вот ты только послушай, что я скажу. Мы с мамой все думали: закончится война, сядем вдвоем и хлеба наедимся вдоволь, вот так, чтобы один хлеб есть нескончаемо. Как мы радовались, когда нам объявили, что войне конец, смеялись и плакали, по городу бегали, кричали, не верилось. Время шло, карточки не отменяли, за хлебом по-прежнему вставали затемно, занимали очередь. И вот как-то осенним утром, в день празднования Иоанна Милостивого, я заприметила отощалого человека, кормящего голубей, узнала в нем моего спасителя, подошла, а дядя Вася поправил каптырь  и говорит с улыбкой:
– Ступай, чадо, в хлебный дом, да поскорее...
Так я пришла второпях в магазин, протягиваю карточки, а мне продавщица и говорит: «Девочка, а карточки больше не нужны».
Думала, шутит, наверное, еще раз спрашиваю, а она в ответ засмеялась: «Белого или черного?»
Я так и онемела, а потом говорю ей: «Всего».
Она смотрит и спрашивает: «А еще унесешь?»
«А дадите?» – я ей в ответ.
Она с хохотом: «Дам!»
Я сколько могла домой хлеба дотащить, столько и до-тащила. Мама с работы пришла, и мы стали пировать. Хлеб был черный и «рублевый» – так мы его называли, он был не совсем белый, а сероватый, не такой, как сейчас, но зато хлеб был настоящий.
Я дослушал ее, встал и привычно стал собирать весь ее непригодный хлебный запас, переложил его в пакет, предназначенный для птиц. Посмотрел на нее перед уходом, а она смотрела в окно и бормотала сама себе:
– За все я Спасителю, Пресвятой Деве Марии, Николаю Угоднику, блаженному Василию Христа ради юродивому благодарна, жизнь у меня счастливая.
Монголоидный круг становился все менее ярким, его карминные пряди оплетали маковки церквей собора Василия Блаженного и терялись где-то в подклети. Исчез худенький старец, и только высохшие крошки оставались нетронутыми на брусчатке. 

Нина ГАЛАЙ

ВОЕННЫЙ НОВЫЙ ГОД

Встреча Нового года. Собрались, как обычно, у нас с самого утра. Дети ломали длинные  серые  макаронины, которые вскладчину приносили соседи и которые мы же потом мололи в мясорубке. Потом  наши мамы после длительных рассуждений на тему «что будем печь?» ставили их «на тесто», и расходились по коммуналке готовить свою долю «блюд для стола». Оставшиеся у нас «стряпали к столу» – варили свеклу для салата, настаивали морковно-травяной чай с иголками или почками сосны… При этом кто-то вспоминал, что еще не куплен сироп шиповника или корня солодки, которые использовали вместо сахара в чай и в выпечке, и  уходил за ним в ближайшую аптеку. Надо сказать, что моя мама всегда великолепно готовила и могла из самых обычных продуктов приготовить так, что, как говорится, пальчики оближешь, а на запах ее пирогов сбегались потом даже мальчики моих подруг. Готовила она не только вкусно, но и красиво. Наверное, это все передалось ей от бабушки Дунюшки, семья которой когда-то то ли снимала, то ли имела свой небольшой павильончик на Нижегородской ярмарке с Макарьевской кухней. Пока все варилось и тушилось по очереди  на электрической плитке, мы с мамой наряжали елку  и вспоминали всех своих родственников-фронтовиков. А у нас их воевало немало. Кроме моего папы и сбежавших на фронт двоюродных братьев Виктора и Бориса и сестры Риты воевали папины братья дядя Вася и Анатолий, мамин – Александр; мужья сестер…
Ёлки в то время были исключительно натуральными, и после новогоднего праздника их ветки  многие семьи сохраняли для пополнения наших организмов витаминами. Наряжали елку в основном самодельными игрушками – флажками, сделанными из открыток, конфетных фантиков и картинок журналов;  цепочками, склеенными из цветной бумаги. На колючие мохнатые лапы елок вешали игрушки, сделанные из перегоревших электрических лампочек и «выдутой» яичной скорлупы, оклеенных ватой и раскрашенных под  Деда Мороза,  Снегурочку и матрешек. Украшали лесную красавицу снежинками, вырезанными из толстой бумаги и покрытыми смесью битой елочной игрушки «для блеска» с картофельным клейстером. Лампочками  и крахмалом для этих игрушек обычно складывались все, так как эти игрушки делались, как правило «на всех». Иногда в виде шариков выступали завернутые в фольгу грецкие орехи, которые потом были призами за наши «выступления». Из рулончиков «конденсаторной» (фольга с прокладкой промасленной бумаги. – Н.Г.) бумаги нарезали серебристый дождь, которым накрывали елку. Было  несколько довоенных игрушек и даже «старорежимных», вызывающих своим блеском и стеклянной хрупкостью тихий восторг. Громкий восторг вызывали новые картонные, в серебристой фольге,  игрушки, изображающие  советских солдат, танки, аэропланы – самолеты, животных и зверушек. Верхом восторга были, конечно, стеклянные:  из бусинок – самолеты, звезды, цельновыдувные дирижабли с красными звездами по бокам, серебристые витые  сосульки, снежинки, шары, и, как напоминание  довоенной жизни, тортики, конфетки,  ягодки, грибочки…  Но эти игрушки почему-то покупали мало. Возможно, из-за недостатка средств или самих игрушек.   Обычно ёлку наряжали  так, чтобы другие дети её увидели непосредственно  в начале праздника. Она всегда вызывала  и у нас, и у взрослых  неподдельный восторг  и  притягивала нас, детей, своей таинственностью  и ожиданием подарков.
По воспоминаниям новогодних праздников  того времени  я написала в 2017 году для внуков стихотворение.

СТАРИННЫЕ ИГРУШКИ

Мы наряжаем ёлку –
Уж скоро Новый год!
Зелёные иголки
Украсит хоровод
Игрушечек старинных
От бабушки моей –
Флажки и цепь, картинки
Бегущих трёх коней.

Старинные игрушки
Нам  многое расскажут
Историю свою
Нам, как кино, покажут.
Вот дирижабль стеклянный,
Он с красною звездой,
Солдатик  деревянный
Он раненый, хромой
Он воевал, наверное,
Был храбрый, молодой…
А вот – собачка верная
И волк совсем не злой!
Вот самолет из бусин.
Он тоже воевал.
Он никогда не трусил
И всех нас защищал.
А это – старый домик,
На крыше снег с трубой,
А вот – забавный слоник
И дождик золотой.
А вот – аэронавты,
Ракеты и звезда,
Снегурочка из ваты
И ватные снега…

Мы нарядили ёлку –
Уж скоро Новый год!
Колючие иголки
Украсил хоровод

Игрушек из коробки,
Что бабушка дала.
Наивных, хрупких, робких…
Такие вот дела!

Вечером собирались все, и выносили лишнюю мебель и некоторые вещи в коридор-переднюю  нашего второго этажа. Украшали комнату бумажными шарами, самодельными открытками с различными пожеланиями друг другу и флажками с нашими детскими рисунками. Еще развешивали «китайские» гирлянды, которые вырезал обычно кто-то из работающих соседок: там о различных новинках узнавали раньше, чем некоторые наши неработающие мамы.  В комнате раздвигали большой дубовый стол на тяжелых точеных ножках, расставляли принесенные венские стулья и табуретки. Расстилали  большую белую, обязательно  накрахмаленную, скатерть с красивой вышивкой-ришелье. На стол ставились праздничная посуда, самовар с подносом,  рюмки. Про вино не помню. Наверное, что-то было. «Роскошь» стола – тоже не помню. Запомнилось только, как я лакомилась бочковыми огурцами (тогда всё почти солили в бочках-кадушках и хранили в своих или соседских погребах. – Н. Г.), что было в то время тоже большой редкостью.
Наши мамы рассматривали обведенные красным карандашом освобожденные в течение года города и населенные пункты на большой карте, что висела у нас над кроватью. Они вспоминали тех, кто сражался, оплакивали  погибших, жалели раненых, намечали день, когда они пойдут в госпиталь и что принести раненым… Мы молча прислушивались, пытаясь запомнить, кто из наших отцов где воюет.
В своих разговорах чаще всего они упоминали города – 
Минск, Киев, Сталинград,  Севастополь, Одессу, Курскую дугу и, почему-то, Шепетовку. И всегда радовались, что нашему городу «повезло» – его только бомбили, так как «мы  находимся  почти в глубоком тылу». Пели песни под гитару, веселые и грустные, играли с нами в разные игры.  Когда  же наступал Новый год, то все дружно кричали сначала три раза  «По-бе-да!», а потом уже  
«С Новым годом!». И тут же добавляли: «Пусть он будет победным!»
Неожиданно входил  «самый настоящий» Дед Мороз! Да не просто входил: у него был мешок подарков! Для всех! Как потом рассказывала мама, соседки еще до праздника пересматривали свои и детские  вещи, с тем чтобы подарить их друг другу. В то время почти все женщины умели шить, перешивать и перелицовывать вещи.  Одна  из соседок и мамина подруга тетя Лёля делали конфетки для наших подарков. Иногда туда добавлялись выданные на карточки «подушечки», «мармелад» из свеклы, мяты и лугового шиповника, сваренный кем-то еще. И обязательно в незатейливый кулечек-подарок вкладывалась какая-нибудь мягкая игрушка, сшитая заботливыми руками  наших мам, тетушек, бабушек или соседок.
И совсем не важно, что Дедом Морозом была наряжена в старый тулуп тетя Настя с первого этажа, а мешок с подарками напоминал чью-то наволочку, – мы, дети, были счастливы. Вот только бы папы наши победили фашистов и пришли бы домой…

Антонина ЖОГА 

ДОРОГА ДОМОЙ

Особое место в Великой Отечественной войне занимает Курская битва, длившаяся с 5 июля по 23 августа 1943 года. События тех лет не обошли и восемнадцатилетнюю Ольгу Михайловну Кузнецову – мою маму – с ее сестрами Антониной, Валентиной, Александрой и их малыми детьми на руках Эльзой и Надеждой. Они оказались вдали от родных мест. Воспоминания о дороге домой записала в простой ученической тетрадке моя тетя Антонина Михайловна Жога – родная сестра мамы. Она умерла 30 лет назад. Эти записи, как часто в таких случаях бывает, затерялись, случайно тетрадь нашлась лишь в 2016 году. Выношу их, обработанные и отредактированные, на суд читателей.

Сергей КУЗНЕЦОВ, Луганск

Немецкую оккупацию мы пережили в деревне под Курском. После освобождения Нового Оскола и продвижения фронта к Харькову решили двигаться домой в Донбасс. Утром сложили в мешок свои пожитки и вышли на дорогу. Трое с детьми стали на обочине, а Ольга осталась стоять на дороге, чтобы голосовать попутную машину. На ее поднятую руку остановилась первая же грузовая машина. Шофер-солдат весело крикнул: «Куда тебе, красавица?».
– Нам всем в Курск, – показала Ольга рукой на нас. На лице солдата появилась кислая улыбка, но в просьбе не отказал, и мы полезли в кузов. При въезде в город на КПП нас высадили, так как немцы бомбили Курск ночью и днем беспрерывно и ездить людям по городу в кузове не разрешалось.
Мы прошли город пешком. Слышали, как объявлялась воздушная тревога и недалеко разрывались бомбы. А мы все шли и шли, не сворачивая с центральной улицы. Все равно, рассуждали мы, куда ни свернешь, бомба может везде настигнуть.
Вышли из города на трассу. Ольга опять посадила нас у дороги и принялась голосовать. Затормозил молоденький солдатик и вопросительно посмотрел на Ольгу.
– Мне надо на Новый Оскол, – сказала Ольга, – довезешь? 
Солдат замялся и как-то неуверенно сказал: 
– А чого ж! Сидай в кабину».
– В кабину сядет женщина с маленьким ребенком, – сказала Ольга, – а я полезу в кузов. Будь добр, помоги женщине.
Я с малышкой села в кабину, а парень помог остальным забраться в кузов, хотя такой оборот дела его явно не устраивал. Он тянул время, пинал сапогом по скатам, пытался разговаривать с Ольгой и, уловив в разговоре украинский акцент, протянул: «Та щей и землячка». Но потом, махнув рукой, взялся за руль. Я ехала и радовалась, что все складывалось так удачно, но радость моя была преждевременной. Когда мы подъехали к городу, как считали, к Новому Осколу, шофер сказал: 
– Вот и приехали в Тим!
– Как в Тим? А где же Новый Оскол?!
– А Новый Оскол в стороне, – протягивает солдат.
– Так куда же ты нас, обормот, завез? – кричу я. – А в Новый Оскол ты поедешь?
– Не-е, – тянет солдат, – я до Тима.
Не въезжая в город, солдат остановил машину. Делать нечего. Стоим на дороге и ждем обратной машины. Ни в Тим, ни из Тима машин нет.
Измученные на солнцепеке, не зная, на что решиться, мы очень обрадовались, когда выехавшая из Тима машина остановилась.
– Сидайтэ! – проговорил тот самый солдат, что привез нас в Тим. – Я еду в Курск!
Ольга зыркнула на него и отвернулась. Но я ей говорю: «Едем, не сидеть же вечность у этого Тима».
Высаживая нас в Курске, у ворот какой-то казармы, солдат смущенно говорил Ольге: «Та нэ лайся, можэ ще зустринэмося». Солдат показал нам на ворота казармы и сказал: «Звидкы поидэтэ на Оскол!» После чего уехал.
Была уже ночь, и нам ничего не оставалось, как пересидеть ее в том месте, где нас высадил солдат. Чуть забрезжил рассвет, открылись ворота, и на пароконной военной бричке выехал пожилой усатый солдат. Придерживая лошадей, он нам крикнул: 
– А вы почему здесь?!
– Нам надо в Новый Оскол, – ответила я.
– Машины скоро будут отправляться, – сказал он, – и поехал.
Мы ничего не поняли. Какие машины? Но как только совсем рассвело, из ворот выехал грузовик, нагруженный матрасами. Я подскочила к кабине и без всякой надежды затараторила как автомат: «Нам надо в Новый Оскол». 
А шофер говорит: «На второй машине матрасов меньше, проситесь».
Действительно, за первой машиной выехала другая, загруженная матрасами не полностью.
И тут мы хором закричали, а дети заплакали: «Возьми, пожалуйста, дорогой! Погибаем!» Солдат за рулем сказал: «Я проеду и подожду», – и поехал дальше. Мы не поверили ему, но все же побежали за машиной по дороге, а машина, проехав немного, остановилась и ждала нас.
Как выяснилось позже, из этих ворот выезжали машины военного госпиталя и перебазировались в Новый Оскол, а нам посчастливилось устроиться на одну из них.
До Нового Оскола ехали без приключений. Только страшно было смотреть на поля вокруг. Все было покрыто искореженной, брошенной военной техникой, трупами вздувшихся лошадей, а кое-где и людей. Как какие-то сказочные чудовища, стояли вздыбленные друг перед другом танки, наши и фашистские.
В Новый Оскол приехали под вечер. Машины въехали во двор трехэтажного здания школы, где срочно оборудовали госпиталь. Из помещения выскочил низенький кругленький человек, как узнали позже, завхоз госпиталя и принялся ругать шофера за опоздание. Потом привел несколько солдат и дал им команду одеялами завешивать окна. Нам тоже дал команду: «Ну-ка, быстро! Тащите матрасы наверх, раненые уже поступили, лежат на полу».
Когда мы перетащили все матрасы, он сказал: 
– Можете идти домой.
– У нас нет дома, – сказали мы.
– А откуда вы? – спросил он.
– С Донбасса, – ответили ему.
Он засмеялся и сказал: 
– Вот только мне донбассовок и не хватает.
 С тех пор мы опять стали донбассовками.
Я попросила завхоза устроить нас где-нибудь переночевать. Он подумал и сказал: 
– Вон там, во дворе, в длинном здании угловая комната не совсем разрушена. Там есть печь и полы целы, а оконные проемы завтра заложите кирпичом. Там и располагайтесь, лучшего жилья не найдете.
На второй день мы занялись устройством своего жилья. Кирпичом заложили и глиной замазывали окна, вставляя по кусочку стекла для света. У завхоза выпросили сена для постелей, а когда обнаружили во дворе торф, приготовленный, видно, еще для отопления школы, решили, что здесь и зимовать можно. Для раненых во дворе дымилась полевая кухня. Солдаты отдавали остаток супа нашим детям, и нам казалось, что наступила настоящая жизнь.
В то же время раненые бойцы все прибывали и прибывали; работники госпиталя не успевали их принимать. До обработки прибывших солдат клали на землю. Мы поневоле стали внештатными помощниками санитаров.
Через несколько дней к нам заглянул завхоз и сказал: 
– Донбассовки, укладывайте вещички, сейчас будете переезжать. В этом помещении будет оборудована аптека для госпиталя. Начальник госпиталя уже договорился с исполкомом, и вам выделили квартиру на площади возле церкви, в доме бывшего начальника полиции. Считайте, что вам повезло. Сейчас сюда подъедет пароконная бричка, можете грузить свою мебель.
Вот удача! Мы засмеялись при слове «мебель» и решили использовать этот транспорт, чтобы перевезти торф. Тем более что возница был нашим хорошим знакомым. Это был тот пожилой усатый солдат, который первым выехал из ворот госпиталя в Курске.
Только мы торф нагрузили, подошел к нам солидный военный в чинах и говорит: 
– Сеньориты, я дал вам транспорт перевезти мебель и очень удивляюсь, зачем вы возите навоз. 
Это был начальник госпиталя. Он взял с брички кусочек торфа и внимательно его рассматривал. По его удивленному виду мы заключили, что он и торф-то видел впервые, да и торф был полуразложившийся, похожий на навоз. Зав-
хоз потом долго смеялся над нашей «мебелью».
В ту же ночь, как только мы ушли со двора госпиталя в квартиру на городскую площадь, бомба угодила в то помещение, где мы до этого были. Поскольку привезенных раненых бойцов не успевали принимать и первично обрабатывать, многие сидели у стен этой аптеки. Они все погибли.
Как-то к сестрам подошел завхоз и говорит: 
– Донбассовки, если бы к вам неожиданно в гости заявился генерал, чем бы вы его угостили?
Ольга, не задумываясь, сказала: 
– Ботвиньей. 
Завхоз спрашивает: 
– А ее можно есть холодной?
– Конечно, – ответила Ольга, – на дворе жара.
Завхоз помолчал и говорит:
– Вот вы мне эту самую ботвинью и приготовите, потому, что у нас на днях должен быть с проверкой генерал. – Затем обратился к Ольге: – Да ты ему ее и подашь.
Ольга прибежала ко мне, хохочет и спрашивает:
– Ты знаешь, какая бывает ботвинья?
Я говорю:
– Ту, что мы едим?
А ели мы вареную свекольную ботву, в лучшем случае слегка забеленную молоком, и называли это блюдо ботвиньей.
– Нет, – ответила Ольга, – настоящую ботвинью, которой помещики гостей угощали, ведь ты тоже, наверное, читала о ней в книгах.
Я говорю:
– Читать-то я читала, а что это такое, не знаю. А в чем дело?
– Да завхоз поручает нам ее приготовить, и чтобы я ботвинью подавала генералу, который должен приехать с проверкой. 
Я говорю:
– Не берись ты за это дело!
– Ну как это не берись! Кто же нашего генерала угощать будет?
Я говорю:
– Сейчас жара, и самое подходящее блюдо – окрошка. Приготовим окрошку, а назовем ее ботвиньей.
Этот вопрос мы решили, но как быть с одеждой? Обносились мы основательно и вид имели не ахти какой. Пошли к завхозу, выпросили у него кусок плащ-палатки и марлю. Из плащ-палатки сшили юбку. Марлю покрасили таблетками акрихина в красивый салатный цвет, расшили ее украинским крестом и сшили отличную блузку. А как быть с обувью? На ногах черт знает что, и самим смотреть стыдно. Но не растерялись! Из остатков плащ-палатки выкроили тапочки, сделав веревочные подошвы.
Завхоз дал все необходимое для «ботвиньи», а зелень выпросили у людей. В общем, к приезду генерала «ботвинья», то бишь окрошка, была опущена на веревке в молочной фляге в глубокий колодец с ледяной водой.
Но генерал чуть было не разочаровал всех, отказавшись от обеда. И только упоминание о холодной «ботвинье» спасло положение. Принаряженная Ольга, мило улыбаясь, разносила «ботвинью» в котелках, и все шло отлично. Но в самый последний момент у нее на подошве в тапочках оборвалась веревка. Этой веревкой она зацепилась за ножку скамейки и со всего маху растянулась на полу с котелком у ног генерала.
Ей бы заплакать от досады и смущения, но вместо этого она, подымаясь, весело сказала генералу:
– Товарищ генерал! Не найдется ли у вас в машине запасной веревки. Мне в этих тапочках, с веревочной подошвой, до Донбасса надо дойти.
Генерал посмотрел на госпитальное начальство и спросил:
– А почему она без сапог?
Ему стали говорить, что мы нештатные. Но он спросил у Ольги:
– А кем ты хочешь быть, как закончится война?
– Учительницей, – отвечала Ольга.
– Видите, – сказал генерал госпитальному начальству, – она ваших детей будет учить, а вы для нее сапоги жалеете. Выдать сапоги!
На второй день Ольге выдали сапоги, а заодно и мне поношенные солдатские ботинки невообразимо большого размера. Эти ботинки мы сразу поменяли на рынке на муку, чтобы делать болтушку для еды.
Через пару месяцев был освобожден Донбасс, он звал нас, он тянул к себе. Ольгины сапоги были проданы на дорожные расходы, и мы на попутных машинах стали продвигаться к родной Кадиевке.

Вадим КУЛИНЧЕНКО,
капитан 1-го ранга в отставке, ветеран-подводник. 
Балашиха, Московская область

О ПОЛЬЗЕ НАСЕКОМЫХ

Таракана смело можно назвать насекомым-подводником. Как известно, домашние животные типа кошек и хомяков в море продолжительное время жить не могут. Гибнут и крысы. Им, как и кошкам, чрезвычайно не нравятся перепады давления. Мух, комаров, блох и клопов или каких-нибудь бабочек вроде моли на подводных лодках в море отродясь не видели, разве в ремонте, когда открыты съёмные листы. Другое дело – таракан рыжий, или «Стасик» по-нашему, рождён подводником! А что? Тепло, сыро, укромных мест и щелей навалом, пищи хватает. Естественных врагов, кроме корабельного доктора, нет. Но битву с доктором он давно выиграл. Смирился док с его неистребимым племенем. Не будет же доктор под водой в отсеках ядовитые жидкости распылять. Не поймут его подводники, мягко говоря.
Так и существуем вместе. Привыкли. Не кусаются тараканы, не воняют, не нахальничают. Иногда, правда, в булочку к коку попадут, и станет она как бы с изюмом. 
Иногда тараканов заносит в бак со щами. Но на подобные мелочи внимания никто не обращает. Разве что по молодости.  Не забуду, как на курсантской практике на плавбазе подводных лодок «Фёдор Видяеев» хлеб с корабельной пекарни получали. Получим, разломим 
и удивляемся   щедрости коков. Ни в одной булочке или кексе ни до, ни после этого я не видел такого изобилия «изюма».
У любого подводника рассказов и тёплых воспоминаний о «коллегах» наших меньших навалом. И я не исключение.
Вот, помню, лейтенантом на плавбазе «Атрек» в Полярном жил. Бывало, по вечерам в попойках офицерских участвовал. Не без этого. «Шило» со старшими товарищами пил и в не формальной обстановке общался. Ну и к тараканам привыкал. И вот как-то старший лейтенант Саня Руденко, по прозвищу Муравей, после изрядной порции коктейля так распалился, так душа его взыграла, и так его на подвиг сиюминутный потянуло. Схватил он сочного и жирного таракана со стола и спорить стал на бутылку «шила», что ни много ни мало закусит им. Засомневались мы. А Саня, скаля зубы, хватил стакан, поднёс таракана ко рту и, не задумываясь, хрясь его и проглотил! У нас глаза на лоб полезли, позывы рвотные, вопль нечеловеческий: «Не надо!!!» Выиграл Саня пари, а заодно и урок молодёжи преподал: не надо тараканом брезговать, коли, месяцами с ним в одном корпусе живёшь.
Другой случай. Помощником уже был. У борта ПКЗ-80 
наша лодка стояла. Смотрю, вечером комдив комиссию какую-то высокую в баньку повёл. Увидел меня, на комиссию кивнул и шипит: «Пару бутылок “шила” срочно и закуску!» Упал я в лодку, в каюту заскочил и в полумраке две первые попавшиеся под руку бутылки из-под сухого вина, наполнил. Закуску взял и пулей наверх. Комдив 
ждёт.
На следующий день подзывает меня комдив и говорит: «Что же ты нам вчера, сучий потрох, принёс? – И рассказывает: – Сели мы после баньки, распаренные и довольные, за стол. Картошечку рассыпчатую принесли с огурчиками, селёдочку с лучком поставили. Берём бутылочку твою запотевшую, а там, на дне… пяток тараканов прилипли. Ладно, – говорит, – что комиссия из наших, бывших подводников. Привыкшие. Им тараканом аппетита не перебить. А то век бы помнили. И они, и мы, естественно». И смеётся.
Или ещё случай был. С Лёней Лобановым, это потом он адмиралом стал, а тогда тоже лейтенантом был и жил на плавучке. Жена его тогда ещё на Север не приехала, и Лёня скучал сильно. Тем более что был непьющий. Сидел по вечерам один в каюте. Ну и приручил таракана. Выдрессировал. Он у него в чернильном приборе на столе жил. И, видимо, давно, так как крыло ему кто-то окурком прижёг. Заметный такой таракан, солидный. Ветеран. Лёня ему и кличку дал – Кудеяр. Заметил как-то Лёня, что если сидеть тихо и мечтать, то Кудеяр по своим делам появляется. Прикармливать его стал. Как положено – трёхразовое питание. Приходит с завтрака – «птюху» ему заряжает. На крошку хлеба белого каплю масла сливочного да сгущённого молока, яичка там или творожку, ну и всё другое, согласно нормам и ассортименту морского пайка. Подружились. Придёт Лёня в каюту, сядет, пальцами по столу побарабанит, и таракан тут как тут. Сидит напротив и усами шевелит: «Здравия желаю, мол, товарищ лейтенант! Какие проблемы?» Так и общались. Ели, Лёня очень сгущёнку уважал, разговаривали, вечера коротали, к зачётам готовились. Лёня его на кличку уже почти приучил откликаться, но не успел образование завершить. Зашёл как-то в их каюту флагманский штурман по фамилии Любич. Уселся и ну по столу барабанить… Кудеяр вылез из чернильного прибора и, конечно же, был убит книгой Виктора Гюго «Труженики моря». А штурман ещё и на Лёню наорал: мол, развёл в каюте тараканов. Есть же такие паскудные люди. Долго потом Лобан штурмана убийцей называл. Не мог простить. Переживал за друга. Да и времени потраченного на дрессировку было жалко.
Или вот ещё история. В апреле 1968 года всплыли мы как-то днём в Атлантике южнее Англии после урагана. Волны, как говорится, выше сельсовета, море кипит, дождь, ветер. А в это время как раз перелёт птиц шёл. Всплыли, а на лодку птицы налетели. Похожие на дроздов, но не наши, чубатые какие-то. Измученные, мокрые. Потрепал их ураган, с пути сбил. Погибли бы, наверное. 
А тут островок из океана появился. Ну и кинулись они спасаться. За корпус мёртвой хваткой цепляются. Их волной 
накрывает, гибнут они, но даже мёртвые коготков не отпускают. А на мёртвых другие садятся. На этих другие и так далее….  Огромные шевелящиеся кучи на корпусе образовались. Многие сотни, тысячи птиц! Везде птицы! Над лодкой вьются, на мостик под ноги падают. На выдвижных устройствах, в ограждении и на ограждении рубки, на вахтенном офицере и сигнальщике сидят! Не боятся. Обессилили. В руки можно взять.
Между тем распогодилось. Солнышко появилось. 
И хоть ветер ещё ледяной и сильный был, оживать птицы стали. Обсохли, повеселели. Над лодкой, и особенно на мостике, дурдом. Гвалт, писк, треск крыльев, мельтешение. У вахты над головой, под ногами, на голове, руках, плечах – везде птицы. Вахтенный офицер, сигнальщик отмахиваются – горизонт наблюдать надо. Куда там! Не видно ни черта! И что характерно, ни одного помёта ни на корпусе, ни на вахте нет. Не кушают птицы во время перелёта.
Между тем на мостик вышел начальник штаба дивизии, старший на борту. Непорядок, говорит. Горизонта не видно. Так и до беды недалеко. Погружаться надо. А сам птицу первую поймал и рассматривает. А птаха шустрая такая: пищит, клюётся, вырывается. Не знаю почему, начштаба эту птаху вниз в центральный пост с собою взял, но только вырвалась она у него там. А в центральном посту у плафонов в хамском расслаблении, в тепле и уюте «Стасики» сидели. Увидела их птаха и ну клевать с ходу, только крылышки тараканьи в стороны летят. Понравилось это начальнику штаба. Умилился он сильно и говорит: «Запустите её ко мне в каюту вместо доктора, у меня там тараканов полно!» – а сам в штурманскую рубку пошёл. Погрузились мы и начали отрыв от противолодочных сил.
Наконец готовность объявили, и начштаба в каюту пошёл. Вдруг слышим вопли, виртуозный мат, проклятья, грохот, писк. Вылетает он из каюты вместе с птицей в руке, а за ними вонь ползёт такая…. Начштаба орёт: «Чтобы этой заср...ки не видел больше! Выбросить её!». Оказалось, птица с голодухи так рьяно на тараканов в каюте набросилась, что обожралась… Ну и прослабило её малость. Правда, этой малости с лихвой хватило не только на постельное бельё начштаба, но и на карты, радиограммы, секретные и совершенно секретные руководящие документы. Никто из нас до этого даже представить себе не мог, что одно симпатичное птичье тельце способно произвести на свет столько дряни и вони.
А вот ещё один случай, рассказанный мне моим другом-подводником:
– В 1979 году была предпринята, возможно, единственная в своём роде попытка использовать тараканов в качестве индикатора чистоты и газового состава воздуха в отсеках подводной лодки. Я тогда старпомом был, а старпом, как известно, на дизельных подлодках исполняет обязанности начальника химической службы.
Докладывает как-то на исходе седьмого месяца автономки подчинённый мне химик-санитар-подводник, что в отсеках ни одного исправного прибора ПГА-ДУМ (прибор газового анализа на двуокись углерода, модернизированный) не осталось. Роняют их матросы. А там оптика. Нежный прибор. Я сгоряча: «Как? Со своим прибором ходи, но чтобы каждый час, как положено, содержание углекислого газа в отсеках фиксировалось!» Ходит химик, измеряет. Упорный такой татарин. Пока из носа в корму дойдёт – час проходит. Обратно идёт. Сам ведь знаешь, какой ПГА-ДУМ прибор «совершенный». Наконец надоело ему ходить взад-вперёд. Голову, говорит, помыть некогда, не говоря уже о сне. Халтурить химик стал. Однако вскоре пойман был и выдран, конечно. А после того как выдрали бедолагу, стали мы с ним думать, как из положения выйти. И здесь, не помню уже точно у кого, родилась мысль использовать для этих целей коллег наших меньших – «стасиков». Ведь одним же воздухом дышим!
Давно замечено было, что организм у тараканов на газовый состав воздуха в отсеках реагирует примерно так же, как человеческий. Например, после всплытия и вентилирования отсеков в атмосферу очень активным таракан становится. Прытким, весёлым. С аппетитом всё ест. Усами шевелит бойко. Размножается, опять-таки. А если около 1% СО в воздухе, то таракан сникает как-то. Вялым становится. Усами почти не шевелит. Капризен и разборчив: из корма неравнодушен только к сгущёнке. К размножению интерес слабый. Ну и так далее. Вплоть до полной обездвиженности и потери всякого интереса к жизни при 2,5%. Даже массовые самоубийства в это время у них случаются. В кают-компании пачками с подволока в тарелки с горячим борщом бросаются. В лапках силы нет.
Решили мы с химиком эти особенности тараканьи с пользой для дела применить. Отловил химик несколько десятков молодых и здоровых «стасиков» и по банкам стеклянным с герметическими крышками рассадил. В каждой банке воздух разного газового состава. От свежего морского до воздуха с содержанием 2,5% СО. Шесть банок с градацией в полпроцента. Наблюдение установил. Особенности поведения в специальном журнале фиксировал. Критерии установил. Активность обычная, кормовая и половая, среднее число колебаний усиков в минуту, реакция на яркий свет, на звук, на встряску и прочее. Неделю наблюдал и выводы научные сделал: «Да, меняется поведение тараканов заметно и в полном соответствии с кривой изменения газового состава воздуха внутри подводной лодки». После утверждения выводов мною таблички для вахтенных отсеков были оформлены и банки с тараканами розданы. Только теперь банки не герметичные, а марлей затянутые. Для нормального газообмена, так сказать. И зажил с тех пор наш химик как у Христа за пазухой. Только объявят по лодке: «Доложить газовый состав воздуха!» – вахтенные к банкам с тараканами бросаются и докладывают в центральный: «В первом 1,5%! Разрешите регенеративные установки снарядить!» Вот так! И, надо сказать, редко ошибались. А вы говорите, истреблять тараканов надо. Не спешите. Пригодятся…
Как нам в своё время пригодились.

Гости номера

ПОЭТИЧЕСКИЙ БЕЛГОРОД

Юрий ШУМОВ
(1954–2005)

Пересвет

Перед тем, как насмерть бился,
Перед тем, как пал с коня, –
Крепко, с верой помолился                   
За себя. И – за меня.

*  *  *

Он уходил туда, где билась Русь,
На повороте только обернулся
И прошептал: «Вернусь... Клянусь...»
Да так за сорок лет и не вернулся.
Жена всё ждёт, полынь цветёт...

Памяти Рубцова

Он встречал чёрных птиц
Над простором российских дорог.
Он смотрел им в глаза,
И глаза их большие не лгали.

И от песен их вольных
Душою совсем изнемог...
В небеса потемневшие
Птицы его зазывали.
Разговор с отцом

– Весь наш род, сынок,
Полю кланялся,
И никто стихами
Не маялся.
В небеса
С земли лишь поднимешься...
...Я задумался,
Закручинился.

*  *  *

Прости, Господь, что в звездопад
Загадывал свои желанья,
Что звезды умирали над
Душой, не знавшей состраданья.

Прости, Господь, за мрак души,
Поверившей и в прах, и в тленье...
Прости, Господь, и сокруши
В душе последнее сомненье...

Элегия

Шуми, мой ясень, на ветру
И в небеса стремись.
Шуми и пой, когда умру,
Могиле поклонись...

Владимир МОЛЧАНОВ

*  *  *

Нет, не могу представить это,
Такой немыслим поворот,
Что не Дантес убил поэта,
А было всё наоборот.
Могу представить: Пушкин злится,
Бьёт словом метким по врагу.
Представить Пушкина убийцей
Я – хоть убейте! – не могу.

Златоуст

Без печали и без грусти
(С ними нынче не дружу)
Молчаливо в Златоусте
Я по улицам брожу.

Мне молчанье – не обидно,
В тишине – слышнее жить.
В Златоусте как-то стыдно
Безыскусно говорить.

Оттого я и не стану
Подражать в избытке чувств
Златоусту Иоанну
Жалкой речью бледных уст.

Потому-то беспечально,
Оборвав строку, как нить,
Златоустское молчанье
Будет в сердце говорить…

Свадьба

Третий день справляют свадьбу!
И, нисколечко не пьян,
От усадьбы до усадьбы
Заливается баян.
За столом, известно, тесно,
Коль деревня вся пришла.
Улыбается невеста,
А невеста – хороша!
Хороша-то, хороша,
Жаль, что замуж пошла!
Что, невестина мамаша,
Загрустила?
Глянь – народ:
Ежли петь устал кто – пляшет,
Кто устал плясать – поет!
Пляшут все до бессознанья,
Кулаки всадив в бока,
Кто под «Яблочко» – «Страданья»,
Кто под «Польку» – «Гопака»!
Кто плясать не идет?! –
Шире круг, народ!

Баянисту, ясно, жарко,
Хоть со свадьбы удирай!
Тот кричит:
– «Цыганку» вжарь-ка!
Этот:
– «Барыню» давай!
Всякий танец здесь по моде.
Всех сражая наповал,
Пляшет даже тот, кто сроду
В своей жизни не плясал.
В круг – собою неплоха –
Вышла теща жениха,
Отчего в смущенье зять:
Не ее ли надо взять
В кружевном платочке
Замуж вместо дочки.

Отдохни, народ, от пляски
И подарки подноси:
Чашки, вазы и коляски,
И настенные  часы.
Тамада, к столу прижатый,
Ты гляди – не прогляди!
Да и сам свои деньжата
На тарелочку клади!
А тарелочка у нас –
Двухведерный таз!

Мужиков толкают бабы:
Мол, пора бы знать и честь!
Да, видать, толкают слабо,
Если можно пересесть.
Если пенится в бокалах
Золотистое вино.
У кого в усах застряло –
В рот попало все равно!
Все равно-то все равно,
Только есть у бочки дно!

Что там шепчет старой в ухо
Дед лукаво у стола?
Может, хочет, чтоб старуха,
Как невеста, расцвела.
И опять поближе к месту,
Уж чего таить греха:
Стопку дернет за невесту,
А стакан – за жениха!
А иначе же как? –
Каждый выпить не дурак!

...Третий день справляют свадьбу!
И, нисколечко не пьян,
От усадьбы до усадьбы
Заливается баян.
Третий день, как тройка с горки,
Колокольчиком звенит
Жениху с невестой – «Го-орько-о!»,
Чтобы сладко было жить!

*  *  *

Умирает последней надежда.
Перед смертью ее позови.
И сегодня, и завтра, как прежде,
Каждый день, как остатний, живи.

В русском небе светло и безбрежно.
Туча зла, стороной проплыви,
Лишь тогда запоют безмятежно
В онемевшей душе соловьи.

Впереди у нас тьма потрясений,
Но мы всё же дождемся тех дней:
Колоколец надежды весенней
Зазвенит в нас звончей и звончей.
Умирает надежда последней,
Вровень стань перед Вечностью с ней.

Людмила БРАГИНА

*  *  *

Алесе

Мы с маленькой дочкой ведём войну.
Не друг против друга – нет!
Мы с нею сплотились в силу одну
Против печалей и бед.

Болезни, обиды, страшные сны…
Усталость не снимешь чаем.
Но маленький маршал нашей войны
Командует: «Смерть печалям!»

И я поднимаю смелей весло
Над качками бурь и бед.
Господи, как мне с тобой повезло,
Маршал моих побед!..

*  *  *

В мире сгоревших звёзд
Зябну душой нетленной.

Путь для меня не прост,
Хрупкой и драгоценной.

Но остаюсь верна
Каждому всплеску воли.
Туго звенит струна –
Ветер гуляет в поле.

*  *  *

На плечи дня ложится синий сумрак.
В нём звон сверчка и сонный шелест трав.
Он проникает в каждый закоулок,
В прохладных снах блуждает до утра.

Ночной туман таинственной природы
Скрывает всё, что днём имело цвет.
И будит звук живительные воды,
Бурлящие в земле мильоны лет.

Кто говорит, что утро мудренее,
Быть может, прав, но верить не спеши.
Послушай ночь, и ты поймёшь скорее
Сокрытые движения души.

Виталий ВОЛОБУЕВ

*  *  *

Постарею, буду бриться,
Буду жить без бороды,
Будут строчки литься, виться,
Будут признаны труды.

Заведу портфель пузатый,
Шляпу, серое пальто.
И однажды, в дом богатый,
Не придет ко мне никто...

*  *  *

Ах, что за женщину я встретил,
Когда по улицам бродил.
Шумя листвой, носился ветер,
Страх на деревья наводил.

Но шла она, и что там ветер,
И что там осень и беда –
Не будет осени на свете,
И не наступят холода.

Ах, эта женщина не мимо
Меня, унылого, прошла,
Она меня заполонила,
Как половодье, унесла.

Она меня осенней смуте,
Сырому дню не отдала,
И этой сладостной минуте
Я все пожертвовал дела.

Ах, что за женщину я встретил...

*  *  *

Дай мне уйти в одиночество,
Я устаю от забот, –
Дикого берега хочется,
Где паутина щекочется,
И ежевика растёт.

В зарослях тёмных ольховника
Тайный найду островок,
Стану неловким садовником
Или нежнейшим любовником
Колких кустов-недотрог.

Выкрашу губы неладною
Чёрною ягодой злой,
В чащу зайду непролазную,
И одиночество праздновать
Буду в тиши нежилой.

*  *  *

Я вошёл в эту чистую воду,
Где на дне и песчинка видна,
И обрёл наконец-то свободу,
Отпустила меня быстрина,

Что бросала меня и носила
В мутных водах своих меж камней,
Об утёсы безжалостно била
С каждым новым порогом больней.

Но я выжил и выбрался целым,
И дошёл до равнинной воды,
Где истоки очищены мелом
И на дне остаются следы.

Я вошёл в эту гладь и прозрачность,
Жадно воду целебную пью,
Видно, здесь навсегда обозначу
Основную стоянку свою.

*  *  *

Иду без опаски, торю новый след
На необъяснимый блуждающий свет.
Сбиваюсь, петляю, иду наугад,
А свет то направо ведёт, то назад.

То снова выводит на пройденный путь,
То в пропасть как будто желает столкнуть.
И падал, и снова мерцанье ловил
Среди равнодушных далёких светил.

Быть может, он видим лишь мне одному,
Но путь доверяю я только ему.
Кто светит, не знаю, но выбора нет –
Иду на неясный блуждающий свет.

Марина ЩЕНЯТСКАЯ

*  *  * 

Старые домики, кроткие домики
Уютного города моего, –
Книги о детстве бесценные томики,
Свет и дыхание, радость его!

Так неожиданно нас покидаете, 
С вами эпоха в забвенье спешит, –
Вы ведь всё тайное города знаете,
Славная часть белгородской души!

Сколько же чувств, отошедших в минувшее,
Вдруг оживало в спокойных дворах!..
Не исчезайте! Останьтесь! Послушайте:
Вы согревайте меня! Хоть во снах…

Владимир СИТЕНКО

Нищие

Поют в подземном переходе,
Какая боль в их каждой ноте!
Глаза их ждут, копейку ждут,
Но не поможет горсть копеек

Найти работу и приют...
В глазах моих опять темнеет...
Поют... И петь-то не умеют,
Но каждым словом душу рвут!
Юлия РЯДИНСКАЯ

*  *  *

Листья рыжие, которые
В волосы свои вплетала я,
Облетев, лежали ворохом,
От зари кроваво-алые.

Солнце бросило в них искоркой,
Ярко-жёлтой, золочёною…
То, что раньше было листьями,
Стало просто пылью чёрною.

Максим БЕССОНОВ

*  *  *

по стенке размажу. сотру в порошок.
развею и брошу им вслед
тебя, не раскрывшийся за ночь стишок,
тебя, ослепительный свет.

тебя, приоконную горе-звезду,
я тоже развею потом.
и двери захлопну. и дрогнут в саду
деревья с разинутым ртом.

и весело скажешь себе – «ни черта»,
а что «ни черта» – не поймёшь.
за крайностью крайность. за болью – черта,
которую ты перейдёшь.

Далекое – близкое

Николай РЫМИН

ИЗ ПРОШЛОГО ПОВЕТЛУЖЬЯ

ПАТРИОТ ЗЕМЛИ ВЕТЛУЖСКОЙ

Почти вся жизнь Николая Михайловича Рымина (1950–2019) связана с Поветлужьем. Родился он в деревне Шеманихе, где с ранних лет приобщился к природе, к непростому крестьянскому труду. Любовь к книге, к истории родной земли привела его на историко-филологический факультет Горьковского университета.
Долгое время Николай жил в областном центре, работал в музее А.М. Горького, где особенно проявилась его страсть к архивной работе, к добыванию фактов. Однако молодой исследователь и архивист не прижился в шумном городе. Слишком сильны были его деревенские корни, как магнит, манила к себе родная ветлужская земля.
Я не встречал в жизни человека, который бы так подробно знал историю своего края, так любил его. Он наизусть цитировал все, что сказали о Ветлуге наши великие и не совсем великие писатели, историки, журналисты, путешественники, досконально знал маршруты их ветлужских странствий. Это и Короленко, и Мережковский, и Пришвин. Похоже, что кроме Николая на Ветлуге был только один человек, который мог бы сравниться с ним своими знаниями края, – это Михаил Алексеевич Балдин (1918–1994), уроженец Варнавинского района, окончивший жизнь на станции Ветлужская, где и похоронен. К сожалению, я не был знаком с этим человеком, но читал его статьи и книги. 
Еще одна черта была у Николая – неподдельная, глубокая любовь к природе. Его никак нельзя было назвать книжным червем, дни и ночи копающимся в архивах. Наверное, потому и не сложилась у него карьера музейного работника – слишком он любил всё живое. Коля никогда не мог произнести слово «птица». Да, именно так! Потому что для него не существовало абстрактных птиц, а были синицы, свиристели, дятлы, щеглы, сойки, соловьи и кукушки. И все это стрекочущее и щебечущее, свистящее и чирикающее великолепие было основой его целокупной, природной, естественной жизни. Охота, рыбалка, ягоды, грибы – были его стихией. Он исходил своими ногами все дороги и малые тропинки родного края. 
Неслучайно одна из любимых книг Николая –Walden or Life in the Woods («Уолден, или Жизнь в лесу» ) – лучшее произведение американского поэта и мыслителя Генри Дэвида Торо. Весной 1845 года молодой автор, которому не было еще и тридцати, решил спрятаться от людей и сосредоточиться на своих материальных и духовных нуждах. Он поселился в построенном им самим домике на берегу Уолденского пруда. Всё необходимое для жизни Торо обеспечивал самостоятельно, проводя большую часть времени за огородничеством, рыбалкой, чтением книг, плаванием и греблей. Любимый автор Николая, молодой американец Генри Торо, однажды понял, что чем больше он упрощает свою жизнь, тем проще кажутся ему всемирные законы. Каждый должен заняться своим делом, стать тем, кем он рождён быть. Если современное человечество и современный человек и «могут показаться по сравнению с древними народами пигмеями», то, по мнению Торо, нужно постараться стать «величайшим из пигмеев», заниматься изучением собственной души и её совершенствованием. 
Неслучайно я так подробно коснулся любимой книги своего покойного друга. Мне кажется, именно воззрения Генри Торо являются неким ключом к пониманию того сложного психологического и культурного феномена, который представлял собой Николай Рымин. Некоторым людям, лишенным глубоких корней, не имеющим представления не только об истории своего народа, но и об истории собственной семьи, тем, кто не знает даже имен своих прадедушек и прабабушек, Николай Рымин мог показаться чудаком. Более того – лузером или лохом. Но эта чудаковатость у Коли была чисто внешней. За ней скрывались глубокие знания и настоящий, коренной патриотизм, который, в отличие от патриотизма казенного, навязанного властями, потряхивающими оружием, не одет в казенный мундир. И как тихая извилистая Шижма несет свои воды в величавую Ветлугу, а Ветлуга – в полноводную красавицу Волгу, так и скромное творчество Николая Рымина вливается в бескрайнее море нашей литературы, культуры и духовной жизни.
Коля Рымин писал много и постоянно – сказывалась многолетняя работа в журналистике. Конечно, рамки литературного журнала ограничивают наши возможности, не позволяют показать многогранность Рымина-краеведа. Но пусть читатель не упрекает нас за фрагментарность опубликованного – за небольшими фрагментами он сможет при внимательном чтении воссоздать цельный образ автора этих строк.

Евгений ЭРАСТОВ,
член Союза писателей России
Ветлужский лот-путешественник

В лесном краю, на варнавинском левобережье, в доживающем свой век некогда большом поселке Глухое, мне не столь давно устроил замечательную экскурсию по достопримечательностям былого времени мой родственник, проживший там всю жизнь.
Собирая боровые белые грибы в набирающем мощь корабельном сосновом бору, я вышел на странную прямую, будто опытным землеустроителем проложенную, тропу. Углубление ее в почве настолько выровнено, что даже незначительные взгорья прокопаны, как делают для стока воды канавы.
Подумалось: тропа рукотворная, но для какой надобности в дальнем от жилья лесу она потребовалась? Для противопожарной полосы – не на месте и чересчур пряма – 
да и узка для техники. Не сможет она задержать огонь посреди такого высокого соснового бора. И не коровья это тропа, которая всегда бывает извилистой.
Вернувшись, поинтересовался у гостеприимного хозяина. Николай Александрович тут же рассекретил таинственную заросшую тропу: «Да ведь жили наши деды тут еще до появления лесозаготовительной техники, работали вручную, а лес вывозили по зимам, на лошадях. Это же обычный зимник, каких было у нас много. Для него выбирали и путь самый прямой и короткий, и тропу проторяли для лошадей не широкую, но обязательно ровную да углубление в ней делали, чтоб вода не растекалась. Ее ведь помногу завозили на лошадях, заливая ров в морозы, чтобы заледенел: по льду бревно скользит хорошо и ровно тянется по ледяному рву за лошадкой. Так и ей было легко, и дело шло быстрее. А воды в такой лоток для крепости льда подливали. Вот и вся сказка».
А на другой день он устроил целую экскурсию для меня по достопримечательностям прошлой жизни. Сводил на Ветлугу, где указал на Маришкин остров посреди реки. Заросший могучим кустарником с деревьями, он был настолько зелен от листвы и травы, что выигрышно, как оазис, выделялся на фоне тускневшей растительности прибрежий. «А все потому, – пояснил мой проводник, – что среди воды, да и под песком хорошо удобрен. Ведь целая сопревшая сойма тут, песком замытая после аварии».
Тут я узнал, что Мария, или в простонародье Маришка, была далеко не единственной женщиной-лоцманом на Ветлуге в годы лесосплава на реке. Видно, она просчиталась по неопытности или плохо знала фарватер, но весной ее сойма села напротив Глухого на мель. Ее так замыло песком, что древесину не взялись и выкорчевывать. Так образовался природный памятник былому лесосплава.
А в самом поселке, на окраине, меня поджидало чудо из прошлого. В круге металлолома находился огромных размеров груз – якорь, отлитый из чугуна, со своеобразными зацепками за дно водоема. По весу он показался никак не меньше тонны.
Это был лот для самого большого судна-плота на Ветлуге – знаменитой беляны. Он привязывался к корме и скользил по фарватеру реки, придавая судну направление по течению Ветлуги, и удерживал беляну на фарватере. Как он попал сюда, никому неизвестно. Найден. Однако в Глухом, как мы знаем, беляны не изготавливались, только соймы и другие связки плотов.
Увидел я тогда лот впервые, поразившись и подивившись этим плотогонским «правилом» – якорем, его формой и весом.
Мой осведомленный проводник по умиравшему лесному заветлужскому поселку многое вспоминал о прошлых годах.
Приспособились тогда работать и с такими тяжелыми, но обязательными для сплава лотами. Их, конечно, не раз использовали. До паровых барж и грузовых судов лоты после сплава поднимали в верховья на ладьях. Конечно, обычным бурлацким способом.
Бурлачество процветало не только на Волге, запечатленное на картине Репина «Бурлаки на Волге», но и на малых реках. Много было бурлаков-плотовщиков и на Ветлуге. На Волге имеются два скульптурных памятника бурлакам. 
А на Ветлуге и материал о них с трудом, по крохам в разным районных музеях соберешь. А у нас приезжают туристы, которым бурлачество покажется интересным. Да и нашим 
детям следует открыть эту забытую страницу истории о ветлужском племени бурлаков. Тем более, что она ярко представлена и в отечественной литературе прошлых лет.

Ветлужские «отходники»

В ту последнюю поездку на свою вторую родину в левобережной варнавинской лесной глуши массивный литой чугунный лот-«правило», предназначавшийся для сплава легендарных ветлужских громадин-белян, настолько меня впечатлил, что я попытался разузнать историю находки этой баснословной реликвии давних времен.
Хозяином металлолома оказался местный житель умирающего Глухого Эдик Амиров. Крепыш средних лет, энергичный и жизнерадостный, прекрасный шофер и знаток лесных угодий, мастер на все руки, он пользуется таким огромным авторитетом среди «последних могикан» лесного поселка, что за глаза его можно было бы назвать «хозяином» этой тайги. Это первая и последняя инстанция для всех и каждого. По всем наболевшим вопросам – от электроснабжения до транспорта для поездки в райцентр. Если бы не умение и открытое расположение его к людям, уверен, поселок опустел бы окончательно. С какими бы ни обращались к нему заботами, он во всем и всем помогает, что меня восхитило тотчас при знакомстве. В заречных лесах жил его отец-фронтовик, привязан к Глухому и 
сын Эдуарда, красавец и умница, который также образцово водит по заброшенным лесным дорогам любую технику и такой же отзывчивый на просьбы. Меня пленила сразу и жена Эдика – педагог, работающий в Варнавине, то есть 
в таком дальнем отрыве от дома, по душевным качествам и жизнерадостности ничем не уступающая супругу. На редкость славная семья, да в таком-то захолустье.
А Эдуард действительно хозяин заветлужской тайги. Он работает в Варнавинском лесничестве, контролируя лесные угодья левобережья. Мне довелось проехать с ним на служебной «буханке»-«уазике» с лесной эмблемой. Кажутся морем по колено такому опытному и умелому водителю любые топкие и ухабистые заброшенные лесные дороги. Вот в поездках по ним и зачищает Эдик леса от оставленного с давних времен металлолома, подвозя его на своем личном вездеходе-«шишиге».
Как-то и встретился ему этот лот-путешественник в лесных дебрях у Ветлуги. И ведь сумел как-то загрузить массивный якорь и вывезти его в грузовике. Погадали мы возле лома-«правила»: видимо, случилась на реке авария, развалилась беляна, сменила русло то и дело кочующая по лесам и луговым поймам Ветлуга, и лот дождался-таки своего хозяина. 
«Твою бы находку да в музей», – пошутил я. Эдик улыбнулся: «Да с радостью, но где его и как разместить? Я бы и через реку зимой вывез, и подарил, но некому...»
Возвращаясь из Глухого через Варнавино, я зашел в историко-художественный районный музей и рассказал о лоте. Там подивились, естественно. Но где же его возможно разместить? В очередной приезд спросил в музее о судьбе заветлужского лота. Оказалось, им заинтересовался увлеченный краеведением нижегородский журналист и ученый-филолог Н. В. Морохин. О дальнейшей судьбе заветлужской реликвии известий так до сих пор и не получил.
А ведь убежден: необычная заветлужская находка – сущий раритет для музеев и экспозиций, хотя бы под открытым небом. Это памятник нашим предкам – плотовщикам Ветлуги, готовый памятник ветлужским «белым невольникам», «вольным каторжникам», чей труд на «кривулистой Ветлуге с ее кудрявыми берегами» составил большую и богатую страницу истории – этой, по выражению Василия Осиповича Ключевского, не учительницы, но строгой надзирательницы нашей прошедшей и текущей в будущее жизни.
Наш поветлужский «Карамзин» в своем – до сих пор неопубликованном! – главном историческом труде, которому он посвятил всю свою творческую исследовательскую жизнь, в машинописных «Очерках истории Горьковского Заволжья» Михаил Алексеевич Балдин оставил нам в наследство и глубокий научный исторический анализ «ветлужского бурлачества». Отметим основное в нем.
Время зарождения на Ветлуге бурлачества и время начала лесосплава одно и то же. Это такой же отхожий 
промысел, как и любые другие работы на стороне с целью дополнительного заработка к труду крестьянина на земле. А вот какая складывалась обстановка в крестьянстве.
В XVIII века крестьянин в достатке имел своего хлеба. Не только для обеспечения семьи, но и «товарного», для продажи за пределами Поветлужья. А в XIX века картина изменилась: истощились земли, росло население. Особенно кризисной стала вторая половина века. Не стало хватать хлеба. Вот пример, один из многих: в городе Ветлуге за последние 50 лет XIX века население выросло с 622 человек до 2875. Город Ветлуга, где сходились дороги с севера и востока с южными, к Волге, становится крупным центром по торговле и закупкам хлеба. Он стал поступать сюда из Вятской и Казанской губерний и расходился по всей огромной Костромской губернии с ее Варнавинским уездом, охватывающим большую часть нашего Поветлужья. Его низовья относились к Макарьевскому уезду Нижегородской губернии. Там «хлебным» центром было большое село Воскресенское. Торговые «хлебные» пути вели и в село Баки Варнавинского уезда. Большую роль играл тогда и старообрядческий Урень, который в ту пору, да и много позднее, до 1918 года и советской власти, постоянно располагал своим товарным хлебом. Напомним, что и он вместе с Тонкином входил в состав Варнавинского уезда.
Только из Котельничского и Яранского уездов в г. Ветлугу, по данным М. А. Балдина, завозили до 100 тысяч пудов ржи, 90 тысяч пудов овса и до 150 тысяч пудов ржаной муки. Крестьяне Поветлужья, дабы заработать на хлеб, который дорожал, вынуждены были становиться «отходниками»: в леса на заготовку древесины, на Ветлугу – на строительство сплавных судов-сойм и белян, на сплав. Но и тут уже становилось тесно, притом хозяева-лесоторговцы вели себя хитро, платили по-разному и в неопределенные сроки, видя в округе нарождающуюся безработицу и имея большие возможности по найму рабочей силы, увеличивающиеся с каждым годом.
Да ведь какая низкая была тогда занятость в нашем крае. Например, на постройке сплавных судов она достигала – по всей Ветлуге! – всего-то до 800 человек. Таким количеством работники, как правило, сами и валили лес, и подвозили его из «лесных дач» к Ветлуге, и суда строили и соймы вязали, и сами же сплавляли их на Волгу.
Избыток рабочей силы стал утекать на великую русскую реку, и только – в бурлацкую, в основном волжскую, среду. И по этим «отходникам» Михаил Алексеевич располагал сведениями: из каждого поветлужского уезда число отхожих бурлаков на Волгу превышало 1000 человек. Как правило, все они в большинстве своем становились «пропащими людьми»: домой в родные семейства не возвращались, рано заболевали и умирали, спивались из-за изнурительной, тяжелейшей работы, кстати, и на Волге малооплачиваемой.
Так было во второй половине XIX века, к концу которого поветлужские леса уже выглядели опустевшими. Так длилось и до катастрофы 1917 года и, по инерции, в 20-е годы, при начале советской власти, при НЭПе. А затем последовала эпоха репрессий, раскулачивания, коллективизации и страшная война с ее роковыми истоком и устьем: финской войной и войной с Японией.

Что поведал «сундук российских богатств»

Обратимся  в целях распознать облик и образ жизни нашего предка – ветлужского плотовщика-бурлака – к заветному «сундуку» российских народных слов, выражений, пословиц нашей России-матушки – к «Словарю» В. И. Даля. Предварительно хочется указать: наши ветлужане могли трудиться бурлаками как в Рыбинске, так и в Самаре. Есть точные данные о том, что ветлужане сотрудничали с казаками Войска Донского, отправляли им по Волге беляны до Дубовки, а там сплавные суда разбирали, перевозили на волах на Дон и отправляли, вновь собрав, на сплав по Дону вплоть до морских побережий, а по Волге с Ветлуги беляны поступали аж до Каспийского моря. Что касается верховий великой русской реки, то известно, что на ветлужских белянах по 150 тысяч пудов на каждой поставлялся из хлебных южных степных губерний хлеб. С перевалкой на малые барки этот хлеб по системе каналов поставляли в саму столицу Российской империи Санкт-Петербург.
И вполне вероятно и вполне возможно, что в числе волжских бурлаков, с которых делал свои эскизы, рисовал портреты и писал свою знаменитую картину «Бурлаки на Волге» Илья Ефимович Репин, могли находиться и наши ветлужские «отходники»-бурлаки, плотовщики, не знавшие достойных соперников даже на таких сплавных реках, как Вятка и Кама.
В. И. Даль разграничил два слова: бурлак и бурлака. На востоке России бытовало первое, не имевшее оценочного значения: «бурлак» – это крестьянин, идущий на чужбину на заработки, тоже самое, что «отходник». А на юге «бурлакой» называли неженатого, холостого, одинокого человека, бездомка, шатуна, побродягу, а также буйных, своевольных, грубых, диких людей. Именно этим словом пользовался приехавший в столицу учиться живописи 
И. Е. Репин и, впервые увидев в Санкт-Петербурге на Неве русских бурлаков, назвал их «чудищами» – от удивления; не знал он и самого этого народного промысла, которого на родине художника не заводилось – в Чугуеве, на Украине.
«По всей Волге судорабочие бурлаки идут ежегодно со вскрытием рек большими артелями в низовые губернии, с лямками, для подъема судов бечевою», – так одним предложением описывает В. И. Даль этот народный промысел, эту «вольную каторгу», этих «отхожих работников по найму». Как правило, это были не прибрежные волжские жители, а ходоки из глубины крестьянской России.
Имелся, как указывает В. И. Даль, в артели старший, называвшийся «водолив», он же плотник, отвечавший за подмочку товара на судне. Был лоцман, или «дядя», шуточно называвшийся «букатник», правящий судном. Передового в лямке называли «шишка», а два «косных», в хвосту запряженных в лямку, которые были обязаны лазить на дерево, мачту, а при тяге «ссаживать», то есть очищать веревку, бичеву от сора, зацепов за кусты, помех.
Разделялось это российское племя наемных работников и по оплате за труд – на «коренных», взятых на всю путину, с задатком, и на «добавочных», взятых временно, где понадобится, без задатка и без срока. Была у бурлака и своя «вывеска»-«эмблема»: ложка на шляпе. Имелась и своя «столица» на Волге – город Рыбинск, куда они стекались.
А вот какие пословицы и поговорки породило бурлачество: «Надсадно бурлаку, надсадно и лямке»; «Бурлак на час денежку пасет или копит»; «Кобылку в хомут, а бурлака в лямку»; «Дома бурлаки бараны, а на плесу буяны», «Собака, не тронь бурлака, бурлак сам собака»; «Бурлак что сиротка: когда белая рубашка, тогда и праздник».
Немало в русском языке образовалось производных слов от «бурлака»: «бурлачкой» или «бурлачихой» называли сварливую бабу, грубую, неуживчивую, «бурлаковатым» – грубого и пошлого в обращении человека, а «бурлачить» – 
означало грубить, буянить, драться, ругаться, своевольничать, «бурлаковать» – вести холостую, разгульную жизнь.
Собирательное слово «бурлачество» – это и занятие бурлацким трудом, и общество, толпа, артель бурлаков.
Стоит вспомнить и определение «лота» по В. И. Далю: «лот» в морском деле обозначал гирю, грузило на «долгой» веревке, для измерения глубины или наблюдения, не тащит ли корабль с якорем на стоянке. «На лот, не дремать!» – так обычно окликали по ночам лотового матроса на кораблях. Ви-
димо, от моряков и было занесено это слово на реки России.
Хочется сделать следующее добавление: михаленинские и лапшангские школьники в свое время потрясли меня, встав на путь, проторенный Владимиром Ивановичем Далем. Они собрали целую школьную энциклопедию о занятии своих предков лесозаготовкой, лесосплавом, строительством сплавных судов, бурлачеством на Ветлуге, в которой имеются и фотоснимки, и чертежи, и фольклор, и местные слова, и воспоминания бывалых людей, и письменные и печатные источники. Все это умело скомпоновано и достойно огромного уважения, восхищения, всяческих поощрений и широкой известности. Как бесценную реликвию храню  и часто с благодарностью раскрываю для себя и близких этот результат их подвижнической работы, ксерокопированный и подаренный мне, их земляку, что еще больше заставляет гордиться этими школьниками краеведами.

КАМЕРГЕР ЦАРСКОГО ДВОРА

1. Стекло Базилевского

В 1970–1980-е годы для пассажирского предприятия поселка Ветлужский  маршрут на поселок стеклозавода «Красный луч» в Варнавинский район был самым длинным и тяжелым из-за бездорожья. А пассажиров туда было полно. Со стеклозавода на автобусе ездили в командировки его работники, на нем же возвращались домой. Завод, построенный еще в 1899 году, жил и много работал.
Работал я тогда в «Горьковской правде» собкором по всему северу области, исколесил все районы и родной Варнавинский район, и только в «Красный луч» не было дороги. Но вот в 80-е годы судьба, что называется, привела. 
В областную газету пришло письмо от рабочих «Красного луча». Не выехать по нему я не мог. Это было чревато недовольством  редактора А. П. Верова, а его я ценил как никого другого позднее. Я мигом собрался и поехал в Варнавино к первому секретарю Александру Сергеевичу Овечкину посоветоваться. Это был, по моему мнению, лучший первый секретарь за всю известную мне историю Варнавинского РК КПСС. Я знал, что гонений на авторов письма он не устроит, как некоторые, а поможет мне разобраться. «А ведь правильно пишут, – сказал первый секретарь. – Выпускаем одну майонезную баночку! А ты посмотри, что там выпускал прежде хозяин, помещик Базилевский, – голова кругом пойдет! На всю Ветлугу и Волгу! А мы – стыдоба...»
Вооружил он меня не только этим, а дал УАЗ для поездки и сопровождающую – третьего секретаря райкома Александру Константиновну Овчинникову: «Это ее “вот-
чина”, поможет разобраться». 
Дорога была исключительно грязной, даже УАЗ буксовал. Чтобы помочь водителю, я шел по полю и рубил молодые березки под колеса. Меня удивило, что здесь так сильно зарастают поля лесом. Моя проводница до самого стеклозавода оправдывалась. «От Горок, совхозной центральной усадьбы, далеко, совхоз не успевает на дальних полях ни с пахотой, ни с уборкой, – сетовала А. К. Овчинникова. –  И зачем надо было укрупнять совхоз, может, надо было оставить два, три хозяйства на такие огромные горкинские земли. Ведь Базилевский выигрывал не за счет площадей, а благодаря культуре».
Второй раз я слышал незнакомую фамилию помещика, сказанную с уважением. Это было похоже на варнавинцев: ценить прошлое своей родины.
Наконец мы на «Красном луче», работавшем круглосуточно, без остановок. Всё мне показали, рассказали, познакомили с рабочими. Они сразу продемонстрировали мне свое искусство работы с жидким стеклом. Стеклодувы могли изготовить все, что я называл, я любовался и восторгался. А потом мне показали коллекцию изделий времен Базилевского, которыми он торговал. Его посуда, как произведение искусства, могла украсить все: и дом, и трактир, закусочные и рестораны на пароходах. «А что же вы, – спросил рабочих, – такие мастера, а одну майонезную баночку производите?» – «Вспомни дорогу к нам, – последовал ответ, – одни склянки привезешь по ней. А баночка терпит». – «А как же торговал тончайшим стеклом Базилевский?» – «Так ведь в телегах, в соломе перевозил, а мы – на грузовиках».
Разговор затянулся надолго. Рабочие были правы в жалобе. Но что делать с дорогой? И я развел руками.
Мы пробыли на заводе более суток. Впечатлений осталось море. Я уже думал, что буду писать, чтобы помочь заводу со строительством дороги или с новыми заказами по стеклоизделиям. Материал подготовил в защиту коллектива из лесной глуши: ему надо помогать. Редактор 
А. П. Веров места в газете не пожалел, но сомневался: поможет ли публикация? А Овечкин потом дружески жал руку с благодарностью.
Но дорогу проводить на старинное производство не стали. Район вел бетонку в п. Северный, где начинал строиться завод клееных деревянных конструкций для животноводческих дворов и ферм. Это была областная программа, даже выше. Все силы бросили туда. Стеклозавод оказался в стороне, на самовыживании.

2. Имение Базилевского

Вскоре я познакомился и подружился с краеведом Михаилом Александровичем Балдиным. Первая встреча произошла в книжном магазине, где работала его сноха Галина Ивановна Балдина. Говорили, в сущности, о пустяках, но затем, при дальнейших встречах, последовали и серьезные беседы. Он приглашал заходить к нему в поселке Ударник, на улицу Олега Кошевого, дом 3, где жил мой новый знакомый. Мы много беседовали и о политике, и об истории России, и о Поветлужье. Однажды  задал ему вопрос о Горках, где он работал, и о помещике Базилевском. Он и рассказал об Иване Викторовиче Базилевском. 
Это был камергер царского двора периода после реформ Александра II. Эти реформы многих помещиков сделали бедными. О жалких поместьях много писал И. А. Бунин в конце XIX – начале ХХ веков. Сам лично он хлебнул от этого, живя дома, в поместье. Ностальгия по прошлому не отпускала помещиков. Как жить в новых условиях после отмены крепостного права – они не знали. Жалел свое имение и Базилевский. Видимо, фамилию и характер он унаследовал от польских дворян. Был по натуре предприимчивым и деятельным человеком. И где-то спустя десяток лет после 1861 года решился оставить службу камергера и вместе с красавицей женой Евгенией Эдуардовной выехал из столицы на любимую Ветлугу, в Горкинское имение. Увидев, что все тут затухло, он стал многое менять, ориентируясь на передовое. Стал строить кирпичные скотные дворы. Завез коров тирольской породы и свиней «белый йоркшир», отвел под животноводство 600 десятин сенокосных и выгонных угодий и 60 десятин пашни для заготовки кормов. На месте стал перерабатывать молоко и мясо в масло, сыр, колбасы. Продукция расходилась в Варнавине. Иван Викторович завел трактор «Фордзон», современные сеялки, веялки и другие орудия земледелия. Он располагал лесной дачей в 20 десятин, проводил заготовку леса и сплав его по Ветлуге. Обнаружив на речке Шуде большие запасы отличного песка, открыл Малаховский стекловаренный завод, и стеклопосуда оказалась востребована не только на Ветлуге, но и по всей Волге. М. А. Балдин проводит факты: на заводе было 115 рабочих, производительность его (скорее, годовая) 74 тысячи рублей. Стекловаренный завод стал работать с 1899 года. И Базилевский в итоге не выживал, как иные помещики после отмены крепостного права, но, имея лучшее в Поветлужье хозяйство, самое прогрессивное, многопрофильное, – жил и процветал. Вместе с женой еще и помогал Шудскому училищу для 24 мальчиков, давал для постройки в Горках лесоматериал для двухклассного училища. 
В 1913 году при его содействии открывается больница. Вот так хозяйствовал бывший царский камергер из Санкт-Петербурга: и для своего богатства, и на радость местным жителям. В музее (художественно-краеведческом) Варнавина хранится замечательная фотография Базилевских: с одной стороны видно, что человек Иван Викторович знатный, а с другой – прост, как и супруга его, Евгения Эдуардовна. Я всегда любуюсь старинным этим снимком. Стоят они на фоне своего дома и чистейшего снега, спокойные, красивые, прекрасно одетые. Михаил Алексеевич дал его в своей книге «Варнавинская старина» на целую страницу. Из большого уважения и значимости этих людей не только для Шудского края, но и для всего Варнавинского уезда. Подобных Базилевским хозяев более не имелось. 
Придут большевики-ленинцы и, несмотря на протесты жителей Шудского края, поставят этих людей в грязь. И все их нажитое добро разворуют.

3. Страсти вокруг имения 

Видя мой интерес к судьбе дворян-помещиков Базилевских, к шудскому краю, куда я часто стал приезжать, искать и находить на территории Горкинского сельсовета и необозримого по территории совхоза «Красногорский» следы хозяйственной деятельности камергера царского двора Ивана Викторовича Базилевского, Михаил Алексеевич Балдин, постоянно приглашая меня к себе в гости, то и дело подливал масла в огонь, разжигая во мне азарт.
Помню, как он шокировал меня копией документа из Костромского областного архива, выполненной его рукой, мелким, сжатым почерком. Это был документ уже времени после октябрьского переворота: «Протокол народного собрания Шудской волости 7 января 1918 года об имении помещика Базилевского». Присутствовало на этом собрании 109 человек.
Собрание решило начать его экспроприацию. Начать ступенчато. В первую очередь решили жители Шудской волости отнять у помещиков скот. По какой причине, зачем? В протоколе подчеркнуто: «За недостатком корма» у Базилевских. «Протокол» поступил в исполком губернского Совета.
Меня взяла оторопь. Как же так быстро оскудело самое прогрессивное хозяйство Поветлужья? Сразу же возникло недоверие к формулировке «недостаток корма». Высказал это своему старшему другу. Михаил Алексеевич улыбнулся понимающе и выудил из своего архива копию другого документа. Это было письмо Евгении Эдуардовны Базилевской к уездному комиссару Временного правительства, в котором она протестовала против такого заявления 109 человек и доказывала, что, кроме зла, эта затея с экспроприацией ничего не даст. У шудских бедняков нет ничего для содержания скота: ни денег, ни дворов, ни кормов, ни желания работать самостоятельно... «А у нас кормов предостаточно всяких», – писала Евгения Эдуардовна, стремясь в самом начале затормозить гибельный процесс экспроприации.
Мы с Михаилом Алексеевичем не раз в беседах возвращались к теме экспроприации имения Базилевских. И его «Протокол народного собрания Шудской волости», конечно же, смущал. Подписей под ним не имелось, указывалось лишь количество участников собрания: 109 человек, без фамилий. А за Базилевских стеной стояли рабочие – 115 человек – Малаховского стеклозавода на речке Шуде и крестьяне, которые работали в поместье, на животноводческих дворах, в земледелии и на заготовке леса на «лесной даче» Базилевских. Их было большинство в Шудской волости, да и сила, пожалуй, была за ними.
А вот самый главный довод: волна октябрьского переворота, совершенного большевиками, с созданием в Варнавинском уезде исполкомов волостных и уездных и уездного Совета, докатилась до нашего среднего Поветлужья только после 18–25 января 1918 года. На первом уездном съезде Советов обсуждался и «Протокол народного собрания Шудской волости», направленный в Костромской губисполком Советов. И было принято разумное, твердое решение: «Признавая имение Базилевских высококультурным в сельскохозяйственном отношении, съезд считает его общенародным достоянием и строго осуждает и преследует все попытки на дележ во вред трудовому народу».
Эта формулировка съезда вошла позднее во вторую, изданную уже после смерти М. А. Балдина книгу «На переломе», в 1994 году.
Помню, Михаил Алексеевич рассказывал мне, что такое решение съезда соответствовало воле народа Шудской волости. Высоко ценили Базилевских и в Варнавине – до октябрьского переворота уездном центре – за умелое хозяйствование на земле, прогрессивные новшества, заботу о людях: в пору голода закупали и привозили из Великих краев  (из Вятской губернии) хлеб, продавая его по дешевой цене за участие в благотворительной и общественной деятельности. Когда я высказал знающему краеведу и тонкому, умному историку свое соображение, что пресловутый «Протокол народного собрания Шудской волости 
7 января 1918 года» кажется мне фальшивкой и что двигало её авторами желание за счет Базилевских нажиться в смутное для России время, Михаил Алексеевич соглашался со мной, но доказательствами тогда не располагал.
На этом и закончились наши с Михаилом Алексеевичем беседы о Базилевских, печальной судьбе их имения, которое, несмотря на решение уездного съезда и поддержку 
крестьян Шудской волости, было все же разграблено и разорено в том же 1918 году. Кем и как – ни М. А. Балдину, ни мне не было известно.
1993 год был в жизни Михаила Алексеевича счастливым: администрация Варнавинского района в спешном порядке взялась издавать в Нижнем Новгороде его первую книгу – «Варнавинскую старину» (в мягкой обложке). 
Я помню нашу встречу по этому случаю: самое яркое и радостное воспоминание о замечательном человеке, самоотверженном, увлеченном краеведе-историке Поветлужья. Он был и радостно возбужден, и гостеприимен, и разговорчив, и щедр: тут же подарил мне свою первую «ласточку», сделал дарственную надпись.
И по сей день очень дорожу этим подарком, ценю труд М. А. Балдина, храню воспоминания о нем.
А в тот вечер, помню, открылась мне страница, полностью занятая фотографией Базилевских перед своим двухэтажным кирпичным домом в Горках, переснятой с давно знакомой мне по экспозиции Варнавинского историко-художественного музея. Объем книги был очень ограничен, многое из подготовленного текста пришлось сокращать, но вот страницы на этот выразительный снимок камергера-помещика и его супруги Михаил Алексеевич не пожалел: так высоко ценил этих умнейших и деятельных людей из столицы Российской империи. Дома, с захватывающим интересом читая «Варнавинскую старину»,  я по тексту чувствовал и теплоту отношения Михаила Алексеевича к Базилевским.

«БОГ ЭТИХ ЛЕСОВ 
КАКОЙ-ТО СУРОВЫЙ...»
(Фрагменты исторического очерка «НА ЗАРЕ 
НОВОЙ ВЛАСТИ»)

М. Пришвин: «Я отступил от плана и поехал...»

Совсем недавно, копаясь в бумагах, я обнаружил одну свою давнюю рукопись. Сразу скажу: всегда безмерно почитаю и исполняю любимую заповедь, высказанную одним из кумиров моей молодости: «Не надо заводить архива, над рукописями трястись». Оказалось, что это – подготовленная для «Горьковской правды» – тогда я там работал – не рецензия и не статья, а что-то вроде эссе на тему, которая давно меня притягивала к себе: где, с какой целью побывал летом 1908 года в Заволжье другой мой кумир из мира большой, высокой литературы. Речь веду о знаменитом писателе и ученом-путешественнике, философе и охотнике, большом знатоке России, ее народа, природы, души человека и великолепном мастере слова – о Михаиле Михайловиче Пришвине. К великому для себя счастью, я открыл его очень рано и полюбил на всю жизнь.
...Находка подтолкнула еще раз обратиться к источникам, которыми пользовался при написании так и не опубликованного почему-то своего опуса. И тут вдруг раскрылась такая яркая и значимая картина из жизни Уренского края в начале прошлого века, мастерски написанная художником слова, что из нее само собой следовало как бы провидческое предупреждение о том, как не следует впредь поступать с жителями этого лесного края за Ветлугой.
Итак, к уренцам приезжал и написал о них  умнейший человек, тонкий и чуткий русский писатель, значение которого до сих пор как следует не оценено, которого прекрасно знал и высоко ценил его великий современник и даже пророк грозных событий в России А.А. Блок, сказавший: «Нас всех подстерегает случай…» Подстерегает каждого из нас и всех вместе взятых.
Случай привел Пришвина в Уренский край, и он, писатель зоркий, сумел увидеть сам и рассказать нам, его потомкам, читателям и почитателям, о том, какой народ жил за рекой Ветлугой за десять лет до кровавой распри в Варнавинском уезде на заре новой советской власти.
Знакомство с Поветлужьем в свой единственный сюда приезд в 1908 году Пришвин начал с Варнавина, побывав на самом главном событии не только уездного центра и города Костромской губернии, но и огромной округи из соседних губерний – на Варнавиной године, которая ежегодно отмечалась 11 июня (24 июня по новому стилю). Пораженный увиденным и необычным чудом поклонения и веры в преподобного Варнаву Ветлужского, чудотворца, писатель наслушался сведений о заветлужской половине уезда и вместе с паломниками из-за Ветлуги двинулся в уренские леса. «Я опять отступил от плана и поехал, – пишет он, – свободный, бескорыстный, всецело отдался невидимым тайным помощникам, сопровождающим меня в путешествии. Передо мною книга – читай, перевертывай страницу за страницей». 
Попробуем и мы вместе с М. М. Пришвиным прочитать эту «книгу», перевертывая страницу писательских впечатлений за страницей.
Перебрался он через Ветлугу на плоту. Сразу же поразили попутчики: «Косяки черных платков, острые носы, старые подбородки, недоверчивые лесные глаза – всё начеку». На левом берегу Ветлуги была часовня, переехавшие через реку крестятся на нее и исчезают один за другим между соснами. По обе стороны дороги «на множество верст – высокие зеленые стены». Это так до сих пор и называемый «Уренский тракт». Был он тогда главной и единственной дорогой, соединяющей уездный центр с Уренем, также входившим со своими волостями в состав уезда. 
К сожалению, на этом описание знаменитого у нас тракта и заканчивается. Пришвину не до дороги, он рвется к людям, которые живут в округе Уреня.
А дорога – тяжелая, сплошные пески, кажется, по бесконечному по протяженности сосновому бору. На Варнавину годину было правилом добираться пешим ходом, как говорилось в народе, «по обещанию» пресвятому ветлужскому чудотворцу. А какой мог быть тогда транспорт на этой глухой дороге? Конечно, только конная подвода. Летом – телега, зимой – сани.
Первое селение на выезде из длиннющего бора – село Черное с церковью, затем деревни и – Урень, куда так страстно рвался писатель.

За Ветлугой, в уренских лесах

…И вот открывается страница «книги», которую так стремился прочесть в Уренском крае Пришвин, впечатление от первых встреч: «Бог этих лесов какой-то суровый, коренастый, глядит исподлобья, не доверяет и принимает молитвы не тремя, а двумя пальцами. Люди тоже неприветливые. Одежда, лица, характер – все не такое, как на моей равнине. Неужели это от двуперстия?»
Вот и первая разгадка, почему так притягивал нашего путешественника за чудом живой жизни Урень с его округой. Известно, что М. М. Пришвин был по матери из староверческого рода из-под Тулы. Как вспоминает вдова писателя В. Д. Пришвина, «дух староверов, гордый и упрямый, рвущийся к сиюминутному действию во исполнение какого-то долга», отразился и на нем. «Раскольничий огонь», известный нам по жизни и писаниям легендарного нижегородца из села Григорова (теперь Большемурашкинский район) – протопопа Аввакума (1621–1682 гг.), сожженного в срубе «за великие на царский дом хулы», ярого противника реформ в русской церкви, которые при царе Алексее Михайловиче стал проводить патриарх Никон, страстного ревнителя старой веры, – этот «огонь» горел и в Пришвине. Он-то и привлек писателя в уренские леса, а не праздное 
любопытство путешественника. И это может быть доказательством – из своих пяти очерков он посвятил уренскому краю два, открыл книгу о путешествии по Поветлужью «Светлое озеро» именно первым из них: «Крест в лесу». А. А. Блок, рецензируя первое издание книги еще под названием «У стен Града Невидимого». М., 1909 г., писал о ней: «Это – богатый материал, требующий изучения, отсюда много могут почерпнуть и художник, и этнограф, и исследователь раскола и сектантства» («Речь», 1909, 
19 октября). Добавим еще: писатель даже сломал хронологию своей поездки по нашим местам, дабы тема, поднятая в уренских очерках, стала, так сказать, «заглавной», открывающей большой рассказ о третьем в своей жизни путешествии по России. Первые два были на Север: в Беломорье и на Крайний Север России и Норвегии.
Пришвин до переезда на плоту через Ветлугу знал: в уренских лесах живут староверы-старообрядцы. Нет, не со времен царствования Алексея Михайловича, огнепального протопопа Аввакума, принявшего за свою страстную, неуступчивую «старую веру» на себя все возможные испытания, страдания, мучения, и патриарха Никона (1605–1681 гг.), также нашего земляка-нижегородца (село Вельдеманово Княгининского уезда). 
Писатель сразу и точно указывает: староверы, живущие за Ветлугой, – «потомки сосланных при Петре стрельцов». Нам известно многое о стрельцах-бунтарях и старообрядцах из трудов даже наших великих историков Отечества 
С. М. Соловьева и В. О. Ключевского. С 1682 по 1698 год они, стрелецкие войска, раньше с луком и стрелами, затем – 
«ружейные», не только защищали Родину, но и участвовали в тяжбе молодого царя Петра Великого со своей сестрой царевной Софьей за царский престол. Будучи приверженцами старого уклада жизни и церковных обрядов, они поддерживали Софью, за что и поплатились жестоко. Казни, в которых участвовал даже сам молодой царь со своими близкими сторонниками, ссылки в глухие углы» России – и, в конце концов, стрелецкое войско было полностью уничтожено. В народе сохранились пословицы о стрельцах, которые собрал В. И. Даль: «Стрелец стрельца видит издалека», «У стрельца не ходи до крыльца», «Стрелец стреляет, да и мошну не забывает», «В стрельцы добра вставка, да выставка плоха», «Купец, что стрелец: оплошного ждет».
Писатель прибыл к уренским староверам – потомкам этих стрельцов после Варнавиной годины и из Варнавина. Уренские старообрядческие богомольцы, так же, как все православные, поклонялись Варнаве Ветлужскому, чудотворцу, ведь священник из Великого Устюга пришел на Красную Горку на крутом берегу Ветлуги задолго до реформ в церкви и Великого раскола – в середине XV века, по разным данным – в 1417 или в 1464 годах, а кончина его – в 1445 или в 1492 году, то есть соблюдал обряды и творил чудеса в полном соответствии с правилами «дониконовской» дораскольной православной русской церкви, как и уренские староверы, преданные старине.
«Курится сосна, подожженная молнией. Дым, как хвост десятирожного зверя, завернулся над лесом, тяжелый, спит». Так начинается «Крест в лесу». Какой замечательный образ! За ним, кажется, есть все. И жизнь легендарного страстотерпца, за старую, «истинную» веру сгоревшего в огне. Вождь старообрядческого движения, выдающийся русский писатель Аввакум Петров, которого высоко ценили все русские писатели от Тургенева, Льва Толстого, Достоевского до М. Горького, а А. Н. Толстой его писания назвал «гениальными», был сожжен по царскому указу молодого царя Федора Алексеевича уже при патриархе Иоакиме 14 апреля 1682 года, за Полярным кругом, в низовьях реки Печоры, в Пустозерском остроге, вместе со своими соузниками – попом Лазарем, иноком Епифанием и дьяконом Федором – в срубе.
А перед этим церковный собор 1667 года признал старые русские обряды «еретическими», а старообрядцев – «еретиками», чем руководство реформированной церкви устранило возможность какого-либо сговора и примирения двух враждующих сторон.
И судьба стрельцов, ратовавших за «дониконовскую» Русскую православную церковь, ее обряды, за подлинные, не исправленные по образцу греческой церкви богословские, 
богослужебные книги, что сделано было при патриархе Никоне, соседе по месту рождения и детства протопопа Аввакума, – судьба страшная по жестокости гонений и расправ с ними, после которых среди старообрядцев усилилась практика самосожжений, самозакланий, самоуморений, побегов за кордон, в дальние края, в соседние страны.
И – уже недалекое будущее испытание уренских староверов, этих «неприветливых» людей «с недоверчивыми лесными глазами», с которыми писатель встретился в 1908 году в лесах за Ветлугой.
Все это будто вобрал в себя этот пришвинский образ дымящейся после молнии сосны за Ветлугой.

В лесной глуши, на Усте

Как известно, И. С. Тургенев сказал об очерках младшего современника Глеба Успенского: «Это не поэзия, но, может быть, больше поэзии». Этими выразительными словами можно оценить и наследие М. М. Пришвина. Все до конца – от первых очерков, рассказов и книг о путешествиях до самых последних дневников – творчество писателя, начавшись в 1905 году, прервалось только со смертью в 1954 году… Ни года, ни даже, может быть, дня на перерыв.
Можно было бы использовать краткую, глубокую и точную тургеневскую характеристику без всякой натяжки или сомнения, если бы Михаилу Михайловичу не сказал, прочитав одну из первых его книг, А. А. Блок такие вот слова: «Это, конечно, поэзия, но и еще что-то». И то, что сказал Тургенев, и то, что – Блок, не только можно, но и нужно применить для характеристики и всей книги «Светлое озеро» и двух очерков в ней об уренских староверах. Эти «что-то» и «больше поэзии» означают, пожалуй, вот что: за каждым взглядом этого зоркого и мудрого человека и за каждым словом этого мастера – и прозаик, и поэт, и ученый «с бесконечной радостью постоянных открытий» и, конечно, истинный искатель правды.
…М. М. Пришвин даже побаивался, встречаясь в Уренском крае с его людьми, получится ли с ними сближение. Иначе со староверами было нельзя, без сближения они зам-
кнутся в себе, и все пропало, ради чего сюда добирался так долго. Писатель перестает курить, есть скоромное, даже пить чай. Но другая загвоздка: хватит ли искренности, чтобы принять предметы культа староверов не только как этнографические ценности, но и как святыни, в которых высокая, религиозная суть – в старинных иконах, двуперстии, хождении посолонь и даже в семи просфорах…
Посолонь – это движение «по солнцу», по его течению, то есть от востока на запад, от правой руки (кверху) к левой. «Борони посолонь (по солнцу), лошадь не вскружится». «Крути веревку посолонь». «Посолонь ходила» – о женщине, которая венчана. Соблюдения таких вот движений требовала и старообрядческая вера, и традиция. Так это слово объясняет В. И. Даль, но не Пришвин. У него ни сноски, ни разъяснения в тексте. Слово, видно, для него заурядное, распространенное, не требующее расшифровки. И как тут снова не вспомнить А. А. Блока: «М. Пришвин прекрасно владеет русским языком, и многие, чисто народные слова, совершенно забытые нашей “показной” и преимущественно городской литературой, для него живы. Мало этого, он умеет показать, что богатый словарь, которым он пользуется, и вообще жизнеспособен, что богатства русского языка доселе далеко еще не исчерпаны».
Это восхищение в самом начале века высказал великий наш поэт, сам тонкий и большой мастер слова, ну а нам, похоже, вскоре без помощи словаря не осилить уже не только пришвинский текст, но и газетную статью недавнего времени – до того оскудевает наш «словарный запас», так упала тяга к русскому языку, к богатой речи, к чтению книг, написанных нашими классиками и мастерами слова.
Опасения Пришвина оказались напрасными: он сблизился с уренскими старообрядцами сразу же. Вот первый дом, отворяет двери старик, «черный и крепкий, как дуб, пролежавший сто лет в болоте»(!). Только после ответа старику: «Ищу правильную веру» – Пришвина впускают в дом. Но настороженность к непрошеному гостю остается, и писателя допрашивают, «не на жалованье ли» он, «не от правительства ли?»
В доме угол с образами. Большая книга со славянскими буквами лежит раскрытой. Михаил Михайлович указывает на нее и отвечает хозяину: «Боже сохрани. Я не на жалованье. Я от газеты. Я получаю за строчку». Снова замешательство у старика от услышанного: за какую строчку? Пришлось Пришвину даже прочитать из этой большой книги первую попавшуюся: «Небеса поведают Славу Божию, творение же рук Его возвещает твердь». Старик удивлен несказанно, а писатель смутился не меньше, полагая, что неспроста такое удивление, что сближения не получится. Но старик удивился, как ребенок, и засмеялся даже: «Это вроде как нам за борозду…»
Зовет своего сына, молодого смышленого парня, который тоже читатель священных книг, как и отец: «Миша! По твоей части приехали». У Миши, Михаила Эрастовича, целая полка со множеством священных книг в желтых кожаных староверских переплетах с застежками. Писатель среди них находит – также в священном переплете! – издание на русском, а не на «славянском» языке и удивляется: это же светская, а не церковная книга: Мякотин «Жизнь протопопа Аввакума», известного в ХIХ веке книгоиздателя Ф. Ф. Павленкова (1839–1900 гг.).
Поразительно здесь все: и то, что обычная, историко-литературная книга возносится так высоко, в разряд священных, и то, что спустя 286 лет после страшной казни Аввакума в огне, борец с никонианами и царями, подлинно героический, которого Русская пореформенная церковь объявила опасным еретиком и обрекла на забвение его имя, почитается в среде уренских староверов, сосланных и пришедших сюда самостоятельно, спасаясь от гонений в конце XVII века под укрытие глухих лесов, святым. Свято имя, свято любое о нем издание!
И стоило писателю только утвердительно ответить, что и он такой же, пишущий строчки, «вроде Мякотина», автора книги об огнепальном протопопе, как ему открываются и тайны местных староверов, и их души, и, что называется, все двери. Теперь «ученому» позволяют все: не грех и чаю попить, и поесть скоромное, и даже папироску в окно выкурить. Ради его «науки» обещают все открыть: «Мы вам все веры покажем. Есть святые места, есть святые люди, есть начетчики райские».
И рано поутру Пришвина повезли в святая святых староверов, в страшную глушь, к живому святому Пётрушке, который «просидел, спасаясь молитвой, двадцать семь лет (!) 
в лесной яме».
Пришвин указал в очерке и место, где это было – «где-то около деревни Березовки», то есть рядом с рекой Устой, меж теперешними станциями Минеевка и Уста. Встреча со святым у Пришвина не состоялась, святого звали криками, но напрасно – не откликнулся, не вышел из лесу. Да и поискать его надо было основательно: имелось у святого семь (!) ям в лесу, в которых он поочередно укрывался от преследований. А молился святой Пётрушко так, что «березки кланяются». Убежал он мальчиком с Волги искать Бога в этом лесу. «И ровно двадцать семь лет в темной яме, при свете лампады, читал Пётрушко и молился за грешную душу Павла Ивановича и за всех христиан», – так рассказывают Пришвину уже в лесной глуши, на реке Усте.
Павел Иванович – «христолюбец», он будущего святого приютил, укрыл. Выкопал для него яму, укрыв ее досками и мхом обложив, повесил старообрядческую иконку, книги дал священные и все это время по ночам приходил тайно осматривать Пётрушку, приносил воду и хлеб. А народ в Березовке «слабый, охота с христолюбца деньги сорвать». Выслеживали своего соседа Павла Ивановича и грозили доносами на него. Дорого, «много», как рассказывали писателю, стоило это староверу «не сосчитать сколько».
Дорого вера стоила и для всех, кто не отказался от нее. Пришвин едва поспевал выслушивать рассказы, обросшие уже легендами. Стоял у староверов на Усте «прекрасный прославленный монастырь Краснояр». Вечно бы стоял, да «дьявол искусил царя Николая I», повелел он его разрушить. И нашлись «нечестивцы среди своих», сломали его, а «Алеша Тоска свергнул крест с часовни», его, крест, после упрятали верующие в лесу, унесли и все другие священные остатки. Но вот лучшие иконы «зорители» храма унесли в никонианскую церковь, и там «поп Никола перемазал
божество, ризы содрал, пальчики приписал (то есть с двуперстия на щепоть, троеперстие. – Н. Р.), помолодил, сидят теперь веселые, будто пьяные», – рассказывали очевидцы-старообрядцы.
И тут же легенда: «Государю думно стало, захворал, спохватился: напрасно, сказал, я послал зорить благочестивый монастырь. И послал другого гонца остановить. И вот как встретились гонцы, ужасная, нечеловеческая смерть постигла Николая…»
Монастырь погиб, «потух», остались только две могилы да «свергнутый» крест, который упрятали в лес. Но «два раза в год в это глухое место сходится множество народа».
Такие вот строгие правила увидел писатель на Усте. 
И крест в лесу ему не показали: пока шли к нему, сильно стемнело, запоздали, священного креста с часовни монастыря Краснояра в лесу не нашли.
Происходило все это уже на другом берегу Усты, как указывает писатель, которого проводники к Пётрушке и к «свергнутому кресту» перевезли через реку на лодке-душегубке.

Из ям лесных – в лесные же кельи

Побудила и подтолкнула Пришвина на поездку в Уренский край и сложившаяся в стране после Русско-японской войны и первой русской революции обстановка. Потомок старообрядцев из Центральной России, принявший от них в наследство «раскольничий огонь» в свое сердце, душу и характер, он хотел увидеть и узнать, как отразились перемены в стране на положении староверов во глубине России. Глухой лесной Уренский край, куда были загнаны, как в угол, бунтовщики-стрельцы в петровские времена, притягивал писателя особо.
Был уже обнародован манифест государя императора Николая II о даровании своим подданным конституции (17октября 1905 года), принят и издан закон о свободе совести. Воспользовались ли этим и как – там? Закончились ли притеснения и гонения на староверов в лесных краях, вышли ли они из своих лесных убежищ и ям, из-под земли, где тайно от власти и доносчиков собирались, чтобы проводить богослужение так, как делали исстари на Святой Руси свыше двухсот лет назад, до патриарха Никона и Петра Первого? Дошли ли сюда перемены к лучшему?
На реке Усте писатель увидел: почти ничто не меняется. А перемен здесь староверы ждут с нетерпением, мучительно. Ведь стоило только высказаться Пришвину по поводу разрушенного монастыря Краснояр: нужно собрать в народе воспоминания о святыне, составить план монастыря, сделать описание и представить все это защитнику и помощнику староверов, покровителю «беглопоповского согласия» известному нижегородскому купцу Бугрову, он сможет дать денег, а правительство разрешит, сейчас это можно, воскресить монастырь, да предложил он в этом «святом деле» свою помощь, ходатайство, как тотчас услышал от своих проводников на Усте благодарность, да какую: «Всю жизнь за вас богу будут молиться!» Старики и старухи, прежде недоверчивые ко всем, в том числе до его предложения и  к Пришвину, сразу меняют к нему отношение: видно, наступают иные времена, раз «оттуда, издалека, царь прислал потихоньку своего человека в леса, чтобы вернуть все старое». И сразу же несут писателю, желая помочь «святому делу», один – кирпич, священный остаток Краснояра, другой – обломок медного креста. Трогательны эта любовь к святыне и преданность ей, живая память староверов о Краснояре, трогательны до слез…
А затем Пришвина ведут к главной святыне: в старенькой часовне – две иконы, каким-то чудом доставшиеся староверам после разбойного разрушения их храма. Тут же и большие староверские книги с «темными ликами», также чудом спасенные из растоптанного по решению власти Красноярского скита.
В часовне все заботливо убрано, как всегда было принято у старообрядцев. Полотняная занавесь надвое разделяет помещение: для мужского пола и для женского, отделяя, как заведено, «сено от огня».
И повсюду, из деревни в деревню, Пришвин видит священные остатки порушенного злой волей и нечестивцами староверского скита и слышит неустанные просьбы о помощи: в деле воскрешения Краснояра и наказания осквернителя похищенных оттуда при разрушении, «перемазанных» священных старинных икон и переданных в Урене «господствующей» церкви: «Упеки ты попа Николу. Он перемазал божество…»
Весть о свободе совести, столь желанная для старо-
обрядцев, просочились все же и в уренские леса. Но ведь что позволили себе загнанные в глушь, на Усту, староверы? Вот их святой Пётрушко вылез из лесной ямы на свет божий и выстроил себе поверх земли келью, а потом еще несколько. В них собрались благочестивые старцы и старушки, возник новый скит в лесу. И все тут перемены.
…После долгих скитаний по лесам на той и другой стороне Усты, после многих встреч и бесед с укрывшимися здесь староверами Пришвин со своими спутниками, пытаясь найти в лесу «свергнутый» крест Красноярского монастыря, уже затемно уперлись в непроходимую заросль «Гнилое болото». Дальше идти было уже некуда. Писателю указывают на лес: тут еще один святой староверов скрывается. Почему не выходит? Может, до него не дошла весть о законе?
Оказывается, знает о законе, весть о свободе совести, вероисповедания и богослужения дошла и до него. Да побаивается укрывшийся в глухомани святой, не верит и говорит: «Закон перевернется». Да ведь и спутники Пришвина такого же мнения, все еще недоверчивы ни к вестям, ни к властям, ни даже… к самому царю! Когда староверы, приняв Пришвина за посланца от него, давали писателю наказы оказать помощь в возрождении порушенного Краснояра, «упечь» «перемазавшего» святые старообрядческие иконы попа Николу, кто-то из них попросил еще об одном: «Скажи царю, что нехорошо ему щепотью (те есть троеперстием. – Н. Р.)  молиться».
Вот, оказывается, что дало бы надежную гарантию и закону и самой свободе. Вот когда бы староверы вышли из своих укрытий, лесных ям и келий – ближе к народу и к власти, к жизни вместе и рядом с ними. А пока спутники Пришвина, поддерживая укрывшегося в лесу, повторяют за ним: «И очень просто, что перевернется». И они полны недоверия, как и их святой.
За битого, как известно, двух небитых дают. А уж за этих страдальцев – за веру, священную два века назад для всей России, – и того больше положено.
Законы-то, может быть, и святы, да вот сами законники, судьи и «проводники» законов в жизнь, беда это в России, – 
то супостаты, то крючкотворцы. Для них, староверы знают, и закон что дышло: куда захочешь, туда и воротишь, или как паутина, сквозь которую шмель проскочит, а муха увязнет. Отсюда и настороженность у верующих, и недоверие. Вот если бы сам царь, полагают они, стал блюсти старую, правильную и священную веру Святой Руси, как было раньше…
Кажется, староверы на Усте будто предвидят, предчувствуют грядущие перемены, потрясения и не менее страшные испытания впереди. И ищут себе в лесах опору, рассуждая так: «Хорошо на земле. Прытко хорошо. Дождя Бог дал, грибы родились и ягоды много… И под землей хорошо. Христолюбец рыл ямы просторные. Сперва боялся: искали, прытко искали. Слышно, как ходили в лесу. 
И по яме ходили, доски стучали. Зимой снегу навалит – дышать трудно. Книгу читать нельзя: лампада меркнет. Тут надо костер развести, – протянет, и лампада разгорается, и опять книгу читать можно. Прытко искали».
Так хоронились от гонений, так на Усте староверы душу свою спасали и веру свою хранили. И сколько было в России таких… Русский писатель, философ, журналист 
В. В. Розанов, – кстати, наш земляк, родом из города Ветлуги, тогда еще уездного центра Костромской губернии, родился в 1856 году, в 1880-е жил в г. Ельце, преподавал в гимназии географию, и учеником его был сам М. М. Пришвин, – 
приводит такие официальные сведения Министерства внутренних дел России: численность старообрядцев в стране составляла 9 миллионов! Данные эти – на середину XIX века. Сколько было их спустя 50 лет – к великому сожалению, данными не располагаю, да и вряд ли они объективны.
Василий Васильевич писал очень много о церкви, о расколе ее, о старообрядцах, сектантах. Он, кажется, знал об этом 
все. И нет, полагаю, более точной, емкой и глубокой характеристики старообрядчества, чем розановская: «Это – 
явление страшное, это – явление грозное, удивительное явление нашей истории. Если на всемирном суде русские будут когда-нибудь спрошены: “Во что же вы верили, от чего вы никогда не отреклись, чему всем пожертвовали?” – 
быть может, очень смутясь, попробовав указать на реформу Петра, на “просвещение”, то и другое еще, они найдутся в конце концов вынужденными указать на раскол: “Вот некоторая часть нас верила, не предала, пожертвовала…”»
Под этими словами, уверен, поставил бы свою подпись и Пришвин, сам потомок староверов и также большой знаток старообрядчества. Но у него – свое знание, свое видение, свое понимание и свое могучее слово: образное, емкое, точное, истинно русское и рука художника-мастера. 
И об уренских старообрядцах он рассказал так, как никто никогда не делал и не сделает. А художественный документ – 
так хочется назвать в данный момент его замечательные очерки об Уренском крае начала XX века – обладает для нас одним великим достоинством: он никогда не стареет.

«Теперь везде, по всем церквам звон»

Прежде чем поехать в Уренский край, он встретился с архиереем («старший в епархии из черного духовенства, святитель, епископ» – по В. И. Далю). Предусмотрительно запасся на этот случай столичным (Санкт-Петербург) рекомендательным письмом от некоего доктора, знавшего старшего в епархии старообрядцев. Писатель понимал, как важно расположить к себе архиерея, а через него и староверов в уренских лесах. Иначе грош цена всей поездке, старообрядцы живут замкнуто, чужаку у них – от ворот поворот, что называется.
По всем данным, встреча происходила в Нижнем Новгороде, хотя Урень и находился в составе Варнавинского уезда Костромской губернии. Началось с казусов. В адресе оказалась ошибка, и писателю долго пришлось блуждать по улицам. Наконец, обратился к старику-старообрядцу в черном длинном кафтане, который отнесся к Пришвину с большим почтением, – это, как и одежда, также характерно, – и повел сам его к архиерею. По дороге писатель и интересы свои удовлетворил, старик рассказал, как после закона о свободе совести обстоят дела у староверов: «Слава Тебе, Господи! Звон, везде звон, по всему Заволжью звон. Везде церкви новые строят, старые поправляют, везде колокола, везде звон».
Этим коротким и звучным словом и озаглавлен второй очерк писателя об уренских староверах.
Старик, от радости сияющий, крестится двумя пальцами, благодарит Бога да про государя, что «слабость даровал», сказал, без благодарности, конечно. Пока шли, оба вспомнили суровые времена, когда старообрядцы даже в чугунные доски опасались сильно звонить.
Вожатый указал на дом владыки. И тут, во дворе – второй казус: множество колоколов, больших и малых, между ними совершенно такой же, как вожатый, старик, с веревкой в руке от всех колоколов.
Писатель принял звонаря за архиерея, который на радостях от дарованной свободы увлекся звоном в колокола. Он знал, что у старообрядцев нет школ, семинарий, академий, а про этого владыку слышал, что был он простым солдатом. Испугавшись, что под увлечение любимым занятием с архиереем и не поговорить, тем более что он – 
бывший солдат, Пришвин даже взмолился перед ним. 
И попал впросак. Но звонарь, изумившийся случившемуся, взял у Пришвина рекомендательное письмо, оглядел с ног до головы и повел, куда следует.
Солдат или не солдат был «маленький черненький монашек с нервным, интеллигентным лицом», но только сидел он за круглым столом и читал книгу. Нет, не из тех больших, со славянскими буквами, старообрядческих старинных книг, как можно было ожидать, а самую что ни на есть светскую, которую не только простой солдат не осилит, но и для более образованной публики не по зубам. Это был роман «Юлиан Отступник» ведущего в литературе начала века интеллектуала России Д. С. Мережковского, которого Пришвин хорошо знал. Это сразу послужило началом знакомства и серьезной беседы о церкви, о свободной организации общин. 
Архиерей-интеллигент не только лицом, но и по кругу чтения, – читает Мережковского! И роман – о напряженной борьбе христианства и язычества в эпоху римского императора Юлиана Апостата! – и по содержанию послужил для долгого разговора архиерея с писателем о том, что церковь не должна идти в наемники к государству. В итоге договариваются о встрече в Урене: владыка собирается ехать по епархии в далекий Уренский край, где народ после закона о свободе совести не видел еще своего архиерея.
Подчеркну – насколько неожиданно высоким оказался уровень лица духовного, владыки старообрядцев в Заволжье, который никакого сопоставления не выдерживает с уровнем, как увидим далее, батюшки «господствующей» церкви в Урене, который так пренебрежительно относился к архиерею до поры до времени.

«Историческое событие» в Урене

…Писатель – в Урене. В «этом большом лесном селе» действительно ждали архиерея, и Пришвин первый раз столкнулся со староверской народной массой. Сразу же, рано поутру разбуженный шумом с базарной площади Уреня. Все показалось ему красивым: и позолоченные на восходящем солнце гривы лошадей, и шляпы, «похожие на опрокинутые цветочные горшки, очки начетчиков-философов, малютка-богиня на высоком возу сена», а все из разговоров на базаре – интересным. Кто-то рассказывал, как ходил к Серафиму (конечно, Саровскому. – Н. Р.):  «обещался и пошел». От этого рассказа в лесном краю на Пришвина «пахнуло его родными черноземными полями, где нет этого здешнего беспокойного духа староверов». «Пахнуло» очень ненадолго: рассказ перебил другой говоривший: «Шляетесь к Серафиму, а Священное Писание не читаете. Серафим не спасет, если сам себя не спасешь; Господь в сердце». Ясно, этот резкий и осуждающий голос – старовера. И его сразу поддержали другие, кто с воза, кто от кулей овса. Поднялся такой спор о вере, что писатель оценил сразу уренский народ: «Что ни двор, то новая вера, тут есть все секты раскола».
И другие разговоры, что велись на уренском базаре, с интересом слушал, удивляясь, что на те же они темы, что и в городах по всей России. Даже на тему, о которой современник Пришвина замечательный русский поэт Саша Черный в том же 1908 году, что и Пришвин свои очерки «У стен града невидимого» (другое название – «Светлое озеро»), написал стихотворение, полное сарказма, – «Песня о поле»: «Проклятые» вопросы, как дым от папиросы, рассеялись во мгле. Пришла Проблема Пола, румяная фефела, и ржет навеселе…»
Молодые, как везде, защищали «свободную любовь», старики требовали «жить по закону». Но в Урене отпор первым – жесткий, староверский. «Как перед истинным Христом поведаю тебе: грех бабу менять, – не уставал в споре старый, белый, седой, с костылем, не то толстовский дедушка Антип, не то Рок из древней трагедии. – С зако-
ном крепче, взял бабу и живи. Живи без понимания. Одна кляча». И старика сразу стали поддерживать другие староверы. Пришвин накануне встречи старообрядцев, первой не забудешь, со своим новым архиереем напряженно  размышляет о причине разногласий между поколениями и между людьми: «Оборвалась связь с церковью, и тем затронут какой-то глубокий нерв; оттого, наверное, все не так: любовь, семья, общественность».
И видит, беседуя на базаре с собравшимися, что их угнетает и разделяет: «Я почти чувствую эту боль по единой церкви. Она же разбита на мелкие кусочки, и каждая частица, как андерсеновское зеркало, отражает целое в искаженном виде».
Тут же, на базаре, – каменное здание, которое называется тоже церковью. «Господствующей», как потом подчеркнет батюшка. Пришвин идет к ней, она, церковь, после разговоров на рынке, после раздумий кажется писателю полной «таинственного значения». Звонарь, улыбчивый, с блестящими смазанными волосами, отвечает на вопрос, где батюшка. Рядом двухэтажный деревянный дом: «Вот там, и наверху живет, и внизу живет, везде живет батюшка».
А батюшка «красный, только что вернулся из бани, большой, волосатый, настоящий картинный батюшка», рад гостю, угощает его пивом, бесконечно благодушен, «он очень разносторонний: и просто батюшка, и благочинный («священник, которому поручены в благочиние округ, несколько церквей, причтов и приходов» – В. И. Даль), и миссионер («член духовной миссии, духовный посланник, просветитель, проповедник» – В. И. Даль), и поэт. Им сочинена и напечатана в духовном журнале ода на то, как «трудно пастырю овец в краю раскола».
Мастерски пользуется писатель иронией – тонкой, объективной и доброй, – изображая так ярко, впечатляюще «пастыря господствующей церкви». Чего стоит одна только батюшкина «разносторонность»: «поэт», напечатавший всего одну (!) оду». Правда, им задумана еще сатира. Но вот тема её уже не шуточная: «борьба с австрийским согласием». Это одна из сект старообрядцев. А «пафос этого творения, как я узнал, – пишет автор во втором своем очерке об уренских староверах, – относится к закону о свободе совести». Секрет батюшки раскрыт. Ему так неуютно, что «страшный враг господствующей церкви растет со дня на день». Одна из сект старообрядцев, причем самая правая и ближайшая к православию, воспользовавшись новым законом, восстановила всю иерархию, восстановила старые церкви, построила новые, повесила колокола на них. 
И явилась новая церковь, совершенно такая же, как и допетровская, с правами, но почти без обязанностей к государству. Простой народ в нее и пошел: и образа старинные, и служба долгая, и крестятся двумя перстами.
Батюшка такого подвоха, конечно, и не ожидал. Ведь до закона ему дозволялось очень многое, когда староверы укрывались в лесах да ямах, потому как все их монастыри были или закрыты, или разгромлены, как Красноярский. При таком положении, пишет Пришвин, остроумный собеседник пастыря: «Благодать почиет на нем оседло», с пивом, банькой, с паствой и т. д. и т. п. А сейчас «враг все растет».
Пришвин в эту «благодать» бросает камушек внутреннего протеста: «Я, простой человек, должен терять и искать свою веру, я должен проваливаться и снова карабкаться вверх. Он (то есть батюшка) – нет. Он обеспечен. Щебечут ласточки, воркуют голуби». Это – вокруг «каменной постройки», рядом с двухэтажным деревянным домом, где батюшка блаженствует, где и происходит его беседа с писателем. А «каменное здание» с ласточками и голубями – его церковь. Беседует, смотрит «хитрым глазком, грозит пальцем». Но это – в последний раз. Только успел Пришвин рассказать, что знаком с «австрийским архиереем» (батюшка тотчас жестко поправил: «лжеархиереем»), только взволновал пастыря «ужасной вестью», что архиерей вот-вот явится в Уренские края, как в дом вошел пономарь и «громко прошептал: “Батюшка, архиерей! Едет. На площади столы ставят. Говорить народу будет”».
Можно теперь легко вообразить, в каком состоянии оказался «благочинный, миссионер и поэт». Вооружившись большой суковатой палкой, он зовет гостя на площадь. А там уже столы с хлебом-солью. Воинственный настрой батюшки, которому он предался дома: «Не-ет! Не дам. На площади он не смеет», при виде народа, востречающего своего, старообрядческого архиерея, тотчас сник. Пришвин побаивается: палка большая, но народ сильней. А батюшка уже шепчет писателю робко: «А будто здесь мне не по сану… и с палкой...», пятится назад и… пропал для Пришвина, навсегда. Даже упоминания о нем больше не появится в очерке «Звон». Мелькнула лишь раскрасневшаяся матушка, спешила послушать, что скажет новый архиерей, естественно, для передачи своему мужу-пастырю.
Навсегда исчезает, потому что на площади разворачивается небывалое событие, а Пришвин, его свидетель и участник, еще больше придает событию значения, называя его «историческим». Тут уже не до батюшки с его «благодатью». Потому что «в край раскола, где раньше лишь одна небольшая секта осмеливалась по ночам на возу, под рогожами провозить своего епископа, да и то в картузе и поддевке, – теперь, в том же самом краю при полном солнечном свете, в мантии с лиловыми кантами, с вереницей священников, ехал настоящий старообрядческий архиерей». Тот самый с которым Пришвин познакомился и которого с ненавистью батюшка обозвал «лжеархиереем», 
а по приезде его в Урень так испугался, что в страхе бежал домой с «огромной палкой» в руках.
А архиерей при встрече так ничего и не сказал. Встретили же его звоном, но не в чугунные, как раньше, доски, а настоящим колокольным. Везде слезы и радостный шепот. Пришвин пишет: «Какие тут речи, когда после двухсотлетней борьбы с никонианами допетровская Русь наконец-то звонит в колокола. Сейчас, в эту минуту, радуются отцы, деды, прадеды, радуются лесные могилки, полуразрушенные часовни и большие восьмиконечные кресты».
При описании этого торжества в «звоне», «звездного часа» во всей двухсотлетней жизни уренского старообрядчества Пришвин незаметно для нас меняет свою «разносторонность»: из писателя, ученого и искателя правды он превращается в истинного поэта, каким впервые увидел его А. Блок, прочитав всего одну – вторую в жизни Пришвина – книгу «За волшебным колобком» и встретившись с ним, еще до поездки Михаила Михайловича в уренские леса. Очень высоко оценил Блок и очерки о Поветлужье, среди которых и «Крест в лесу», и «Звон».
…Под колокольный звон, по малиновому ковру архи-
ерей, «маленький черненький монашек с нервным, интеллигентным лицом» – таким он показался писателю при знакомстве, не чета, конечно же, «картинному» пастырю, которому «трудно жить в краю раскола», – проходит в церковь. Валит толпа за ним. А в ней «много людей, уставших бороться за церковь, разучившихся молиться в одиночку. Теперь же, при виде настоящего архиерея в мантии, в них опять заговорила вера». И только слышны голоса тех людей: «Хорошая вера! Хорошие попы!», 
«В одиночку-то как молиться! Раз махнул, два махнул, а молитвы и нету», «В их вере (то есть в “каменной” церкви, где службу проводил батюшка) легко: кланяются вместе, крестятся вместе. Знаешь начало и конец», – будто бы оправдываются разучившиеся молиться – да разве только по своей вине?.. И звон, звон колокольный сопровождает входящих в церковь.
«Идет служба. Поют охрипшими, застарелыми голосами, но упрямо, в один голос. Загораются огоньки: один, другой, третий. Старый суровый Бог соединил сердца верующих: огонек к огоньку, огонек к огоньку. Сверху кажется ему теперь земная жизнь длинным спокойным рядом фонариков». Такого описания во всей классической нашей поэзии не сыскать!
Зажигает свой огонек и Пришвин, любуется: «Красиво склоняются дикирий (двусвешник) и трикирий (трехсвешник) над темными рядами молящихся. Здесь единая церковь, единое сердце». А ведь именно «боль по единой церкви» угадал и почти чувствовал писатель с утра и в окружающих его на базаре, и в себе самом, когда направился с площади к «каменному зданию господствующей церкви».
«Архиерей служил прекрасно. Все крестятся вместе, все падают, как по сигналу, на свои подручники. Служба старинная, длинная». Пришвин признается: «Я давно отвык от таких богослужений; переступаю с ноги на ногу, скрещиваю руки на груди, сую их в карманы – ничего не помогает». Писатель устал, но рад. Только вот очень переживал за своего знакомого архиерея, который так прекрасно служил, что «в церкви все стали одним целым – единым сердцем». Переживал, как бы тот не ошибся, как-нибудь не так махнул дикирием и трикирием, как бы не перекрестился не двумя, а тремя перстами, ведь еще не привык вести владыка службу. Что тогда случится? Пришвин полагает: «Мне кажется, что тогда непременно передо мной мелькнут крепкие скулы, серые нахальные глазки, кулаки, нечесаные бороды».
Староверы, известно Пришвину, не только цепко держатся за священную веру предков, Святой Руси, но и за «праведность», правильность при богослужении. При-
ехавший впервые в Урень молодой архиерей как бы сдает перед местными старообрядцами первый экзамен. Точно в таком положении находился и сам писатель, когда по-
явился в Уренском крае, до тех пор, пока не объяснил, что он «вроде Мякотина», пишет книги, как и он, автор «Жизни протопопа Аввакума». Стоило в Петровский пост выронить Пришвину ненарочно яйцо куриное из сумки, как тут же появилась к нему настороженность, и христолюбец 
Павел Иванович отказывает писателю во встрече с «живым святым» Петрушкой в лесу, заведя Пришвина с молодым его вожатым Михаилом Эрастовичем совсем не туда, где находился хранимый староверами святой.
Дважды за богослужение «острая, сверлящая мысль-гвоздик» настораживала писателя, вызывала опасения за ход службы, за знакомого архиерея, который так стал симпатичен Пришвину сразу же своим умом, проницательностью, интеллигентностью, пониманием старообрядчества и всего того, что случилось в Русской церкви двести лет назад, во времена раскола. «Хорошо-то хорошо, – сверлит неустанно эта мысль-гвоздик, – но что если, сохрани Бог, этот новый архиерей ошибётся?..»
…И как тут не перевернуть назад страницы уренских очерков Пришвина «Звон» и «Крест в лесу», к самому началу книги, когда писатель, отправляясь из Варнавина в Уренский край, поразился дивной и даже зловещей картиной в лесу: «Курится сосна, подожженная молнией. Дым, как хвост десятирожного зверя, завернулся над лесом, тяжелый, спит».
Тревожно на душе от этого образа. Вновь может ударить молния, и вдруг этот страшный тяжелый зверь проснется?.. Что будет?..
Тревожно и в церкви старообрядцев: вдруг архиерей ошибется, и тогда все пойдет прахом, «историческому событию» грош цена, старообрядцы снова уйдут из храма, который возвели, подготовили к встрече с владыкой, кто куда: в лес, в кельи, в ямы, в разобщенность. И во вражду.
Тревога, охватившая писателя за десять лет до ужасной гражданской трагедии в Урене, в 1918–1919 годах, – будто предупреждение о ней, будто зоркое пророчество писателя, изучившего уренских староверов и понявшего их. И в этом – огромная историческая ценность уренских очерков для нас, потомков. Они заставляют еще раз задуматься о причинах случившегося, так называемого «уренского мятежа», отдать дань горькой памяти той и другой стороне, враждовавшим в Поветлужье в давние уже годы. Слишком дорогой оказывается цена «перемен» для всех и каждого, цена ошибок и просчетов, после которых «закон перевернется», как говорили Пришвину староверы на реке Усте в Уренском крае летом 1908 года.

После «черной весны» 1908 года
 
Книга М. М. Пришвина «У стен града невидимого» вышла в следующем году, после путешествия писателя «в страну раскольников и сектантов» –  в Поветлужье и Уренский край –  в 1909 году. В первом издании ее открывала глава-очерк «Черный сад». Художественными достоинствами и содержательностью он нисколько не уступает другим очеркам, но тем не менее, начиная с 1914 года и до конца своей жизни, в переиздания книги писатель его больше не включал, да и книга получила другое название: «Светлое озеро» –  чисто географическое, «проходное», «стерильное». Не могла же цензура в 1914 году воспрепятствовать Пришвину. Вопрос о том, почему он так поступил со своей, как считаю, лучшей книгой, до сих пор остается открытым. Возможно, потому что «Черный сад» очень автобиографичен. Но для понимания композиции и сюжета, мотивов, подтолкнувших Пришвина поехать в глухие места глубинной России, этот очерк играет очень важную роль. И нельзя его обойти стороной: трудно будет иначе понять, почему Пришвин с таким пристрастием, теплотой, доброй иронией, обстоятельно и трогательно обрисовал староверов Уренского края и так за их дальнейшую судьбу переживал.
Перед летней поездкой в Поветлужье писатель весной приехал в имение своей матери Марии Ивановны, которую уважительно называет «Маркизой», в родную Орловскую губернию. Мать вела свое хозяйство в одиночку, в тесном контакте с местными мужиками, поэтому «революционные» действия крестьян в 1905–1907 годах –  поджоги, расхищения, самовольное отнятие земли –  поместье не затронули. Отец Пришвина вел «звонкую жизнь», мать рано овдовела, оставшись одна с пятью детьми и имением, заложенным по двойной закладной в банке, стала его «рабой», 
чтобы выкупить имение и поставить детей на ноги. Она была из старинного староверческого рода, что сказалось на ее упорном характере, с ярко выраженным чувством долга и ответственности в работе и воспитании детей.
Ее сын был уже известным в России писателем, журналистом и путешественником, был принят в столичный религиозно-философский круг интеллектуальной писательской элиты, деятелей церкви, культуры и философов, которыми верховодил самый знаменитый в те годы среди интеллигенции писатель, богослов Д. С. Мережковский. Это его роман увидел Пришвин на столе нового архиерея «ревнителей древнего благочестия» в Нижнем Новгороде, что и послужило началом знакомства писателя с ним, а последнее сыграло роль в том, что Пришвин легче и теснее сблизился с уренскими староверами.
Весна 1908 года выдалась затяжной, «черной»: «Весна запоздала. Жаворонки померзли. Соловьи запели в голом саду. Этого старожилы не запомнят. Деревья черные, как мертвые».
Под стать весне и настроение у знакомых мужиков –  крестьян на родине, с которыми беседует писатель после интеллектуальных дискуссий в столичном религиозно-философском кружке на «вечные темы»: о вере, роли церкви, путях развития событий в России.
Кажется писателю, что запоздала не только весна, но и перемены в жизни страны, дарованные Николаем II, его «Высочайшим манифестом 17 октября 1905 года», провозгласившим наконец-то основные гражданские свободы, и правительственным указом «Об укреплении веротерпимости», уравнивающем все конфессии (вероисповедания), кроме иудаизма, в политических и социальных правах, а также только что принятый закон, окончательно признававший свободу вероисповедания.
Мужики жалуются писателю-земляку на плохую жизнь, на господ, правительство, старый «белый дед» сетует на то, что «Бога забыли». Обиды на власть мужики завершают мрачным предсказанием: «Кровопролитие будет. И такое кровопролитие, какого свет не видел».
А вот у местных сектантов-старообрядцев настроение после двухсотлетнего ожидания свободы иное. Они не протестуют: «На том же клочке земли живут хорошо. 
У них какой-то займ у неба для земли и смирение. Мой разум на их стороне». Так признается писатель после бесед с ними о жизни, о «правильной вере», о Библии. 
«А что скажут о всем этом наши старые лесные мудрецы?» –  
задается Пришвин вопросам, собираясь в дальнюю поездку к лесным старцам в наш Поветлужский край, о котором много начитан и наслышан от знающих людей. 
Знаком Пришвин был с трудами и книгами одного из самых известных в России знатоков старообрядчества 
П. И. Мельникова-Печерского, которому «привелось исполнить высочайшую волю императора Николая I относительно упразднения керженских и чернораменских раскольничьих скитов», который служил чиновником особых поручений при нижегородском генерал-губернаторе, занимаясь старообрядческими делами, вплоть до выявления тайных раскольников, розыска беглых староверов-попов, упразднения, или «зорения», их скитов, а потом сочув-
ственно отобразившего жизнь и быт, твердую, несгибаемую веру старообрядцев в романах «На горах» и «В лесах», в «Письмах о расколе».
Знал и о другом писателе, современнике Мельникова-Печерского А. Ф. Писемском, который служил чиновником по особым поручениям при костромском губернаторе и приезжал по таким же жестоким делам к уренским старообрядцам, а затем, став писателем, отстаивал право русского народа на самобытное, отличное от греческо-византийского, древлеправославное верование.
Пришвин ни делом, ни словом не погрешил в своей жизни против староверов, находя в них истинно русских людей, стойких и преданных вере и заветам отцов, дедов, прадедов. В этом отношении он стоял ближе всех к позиции своего учителя в Елецкой гимназии Василия Розанова, до сих пор как следует недооцененного мастера слова и мыслителя. «Это –  
последние верующие на земле, это – самые неколебимые, самые полные из верующих, это грозное, удивительное явление нашей истории», – говорил В. В. Розанов о старообрядцах. Эти слова, сказанные в конце XIX века, мог бы после поездки в Уренский край повторить и Пришвин.
То, что он увидел, узнал об уникальных людях –  «радетелях древнего благочестия», вызвало в нем только положительные чувства и впечатления, породившие вдохновение, подтолкнувшие на создание единственного, пожалуй, в нашей литературе художественного шедевра о староверах.

Трагический пролог
 
Не приведи Бог видеть русский бунт –  бессмыс-ленный и беспощадный.
А. С. Пушкин
 
Пришвин многое узнал о заволжских староверах перед поездкой в край «ревнителей древлего благочестия» не только из литературы, печатных и письменных источников, но и из общения с осведомленными людьми ученого круга. Ведь он уже был известен в России не только как писатель, автор двух солидных и интереснейших книг о Русском Севере, куда дважды совершал путешествия, но и как этнограф, действительный член Русского географического общества, а из рук самого его председателя знаменитого путешественника России А. П. Семенова-Тянь-Шанского получил престижную серебряную медаль за свои открытия в этнографии, в первую очередь за книгу 1907 года «В краю непуганых птиц». Да и по складу своему, как вспоминал его друг, также большой русский писатель А. М. Ремизов, был он человеком «счастливым на встречи, как с птицей и зверем, так и с человеком». По всему этому третье в его жизни большое путешествие и оказалось плодотворным: он сумел разобраться и, по его словам, выпукло представить почти весь сектантский мир и с удивлением увидел, что знает о нем больше профессоров, просидевших годы над диссертациями о сектантах.
Однако одна страница из прошлого уренских раскольников все же, к сожалению, обошла стороной его внимание: это бунт уренских удельных крестьян во время правления императора Николая I в 1829 году. Он продолжался до 1833 года и явился самым крупным выступлением против властей предержащих в Поветлужье. Думается, знай писатель об этом, в его уренских очерках появились бы новые штрихи к облику староверов, людей стойких, сплоченных, преданных старой, «истинной» вере. И они раскрыли бы еще одну черту в их исконно русском поведении: умение постоять за себя, пробуждая то «грозное явление», по словам В. В. Розанова, которое завершается бунтом, мятежом, восстанием.
О том, что случилось в те далекие годы в глухом Уренском крае, рассказал нам сельский учитель истории и рисования, увлеченный историей и краеведением Поветлужья, ровесник «уренского мятежа» 1918 года и его исследователь Михаил Алексеевич Балдин. 
«Страну раскольников и сектантов» практически не коснулась крепостная зависимость, тут жили в основном не помещичьи крестьяне, а удельные, государственные, платившие налоги в казну.
Чтобы жить крепче на земле, крестьяне разрабатывали дополнительные участки, полосы, загоны, клины земли, которые называли «кулигами», пользовались ими, но не включали в тягловые наделы, облагаемые налогом. 
А в 1829 году в Костромской губернии ввели за «кулижные земли» дополнительный налог. И наложили его на уренских крестьян-раскольников, как тяжкое бремя, сполна –  в размере 29 тысяч рублей. Такая «милость» властей и вызвала бунт. Приехавшие собирать этот налог чиновники из Костромы с отрядом солдат для наведения страху на крестьян были последними взяты в плен и избиты. 
А перед этим крестьяне подали прошение на имя Николая I 
об отмене платежа за «кулиги». Но вместо ответа получили угрозу. Как было не возмутиться свободолюбивому, стойкому народу!
В мае следующего, 1830 года, в Урень прибыла уже целая воинская команда из 220 солдат. Но повиновения крестьян не последовало. В июне для усмирения бунтовщиков направляется уже целый батальон солдат в количестве 800 человек, которые превращают территорию Уренского 
приказа в военный лагерь. Начались аресты крестьян, их секли розгами, отправляли в Варнавинскую тюрьму. Число виновных бунтовщиков насчитывало свыше 600 человек. По приказу Николая I над ними начался военный суд. 
53 бунтовщика приговаривались к повешению, но обошлись, правда, наказанием шпицрутенами. 178 крестьян были наказаны плетьми по 10–40 ударов, 40 человек посланы на работу сроком на 3 месяца, 16 человек содержались 20 суток на хлебе и воде под охраной... Но тем не менее неповиновения крестьян в отдельных селениях продолжались вплоть до 1833 года. Это ли не пример стойкости униженных и обиженных старообрядцев, их свободолюбия! Не здесь ли кроются и причины враждебного отношения Николая I к старообрядцам? Ведь именно по его воле были разорены и сожжены керженские скиты, Красноярский скит на Усте и другие в Уренской волости Варнавинского уезда.
Кстати, суровые николаевские времена коснулись жизни раскольников и в других местах России. Особенно на севере, в Поморье, где также переживали драмы разорения скитов, уничтожения старообрядческих общин, экономически выгодных даже для государства.
Пришвин, побывав в Выгорецком крае Олонецкой губернии, беседовал со стариками-старообрядцами о дарованной Николаем II свободе совести, вероисповеданий. 
А в ответ услышал такие горестные признания о последствиях гонений во время Николая I: «Да на что же нам теперь свобода? Теперь уж нам не подняться...»
А каковы «итоги» трагического пролога для уренских старообрядцев? К 1855 году разорены последние скиты. Только память народная сохранила их названия: Красноярский на Усте-реке, Макридинский в 10 километрах к югу от Уреня, «Крапивники» на реке Арья, Шитовский, Ляпинский и «Одинцы», где теперь поселок Обход, Лубянский...
П. И. Мельников-Печерский оставил нам ценное свидетельство о николаевской неприязни к староверам: «Раскол был покрыт тайной на долгое время, которая доходила до того, что нельзя было напечатать слов: “В России есть раскольники”». Куда уж печальнее этих «итогов»...
Страна сектантов и староверов

В Урене что ни двор, то новая вера, тут есть всякие секты раскола.
 
М. Пришвин

Как хотите, это что-то очень народное. Склад русского ума и русского сердца – нами самими придуманное понимание христианства, а не выученное от греков. Тем-то он и дорог, раскол, что он весь –  
цельный наш, ни от кого не взятый, а потому он так и разнообразен.
 
А. Писемский

Большинство жителей Уренского края были старо-
обрядцами. Однако старообрядец старообрядцу, как верно подметил М. М. Пришвин, – рознь. Многообразие течений старообрядчества царило в этом лесном крае. Пестрота была и по селениям.
Сохранилась от 1856 года ее «карта». Имелось пять направлений у староверов: «поповцы»,  «беглопоповцы», «часовенные», «единоверцы», «беспоповцы». А «направления» делились еще на «течения» и «толки». Так, если «поповцы» имели одно течение –  «австрийцы», то «беглопоповцы» уже три: «лужковцы», «духовные христиане» и «перемазанцы». «Часовенные» имели также одно «течение» – «пустынники». Зато «беспоповцы» – уже десять: «странники», «поморцы», «федосеевцы», «филипповцы», «немоляки», «нетовцы», «неплательщики», «лучинковцы», «любушкино согласие», «некрасовцы».
Да еще «течения» и «толки» делились на «согласия», особенно «беспоповцы». Их уже насчитывалось девятнадцать!
Попробуй-ка разберись в этой иерархии... Невольно вспомнишь Алексея Феофилактовича Писемского, знавшего прекрасно старообрядчество, в том числе уренское –  
по службе чиновником особых поручений при губернаторе 
Костромской губернии, куда входил Уренский край: раскол –  он наш, ниоткуда не взятый, сами такой сотворили, разнообразный! Но не злой. Это подчеркнул и его младший собрат по перу Пришвин: «Староверский быт всегда говорит моему сердцу о возможном, но упущенном сча-
стье русского народа. Раскольники, плохо понимаемые обществом и историей, только по виду неласковы. А в существе своем они наивные лесные гномы». Слова, сказанные мастером художественного слова, выросшим в семье раскольников и знавшим их мир и души лучше «профессоров, пишущих диссертации». 
Откуда же столько взялось в Уренском крае раскольников-старообрядцев? Заселялась территория его русскими поздно, только к середине XVII века, при оттеснении на восток коренных черемисов, или марийцев. Только к 1661 году относится упоминание о первом русском поселении – 
Царегородке. Потом последовала волна раскольников-переселенцев, не принявших нововведения патриарха Никона и подвергшихся за это репрессиям. Уренский край становится одним из «гнезд» церковного раскола. «Ревнители древлего благочестия», избегая телесных наказаний, а то и смерти, убегали в эту глухомань, где не сильны были ни государева, ни никонова власть.
В начале XVII века вследствие инквизиторских действий нижегородского епископа Питирима в Уренский край начали подаваться раскольники с Керженца и Узолы; сильные духом, «работные», вольнолюбивые. За ними последовали стрельцы –  бывшая ударная сила Руси. Они стеной встали за сестру Петра I Софью, защитницу старинного уклада жизни, за что жестоко поплатились. Великий преобразователь России немилосердно расправился с ними, подавив восстание против нововведений, за старый уклад жизни. 2195 стрельцов он распорядился повесить на пять месяцев напротив кельи царевны Софьи, сосланной в монастырь, другим сам, со своими друзьями-подельниками, рубил головы на плахах, а остатки войска сослал в ссылки и заточил в тюрьмы. Так стрельцы пополнили народонаселение Уренского края, оставшись стойкими приверженцами веры и порядков жизни своих предков.
Но даже для удаленного Уреня у Петра Великого оказались длинные руки. Он обложил двойным подушным налогом сосланных старообрядцев, после уплаты которого раскольники могли пользоваться относительной свободой.
Однако большинство староверов убегало в леса от «второго оклада», враждебно относясь к царю, прозвав Петра I «антихристом», а чиновников –  «слугами антихристовыми».
Только при Петре III и Екатерине II появились у старообрядцев гражданские права, свобода богослужения по старым книгам, отменен был и двойной налог.
А после «черной весны» 1908 года в душах задавленных уренских старообрядцев замаячил просвет и надежды на перелом в судьбе. Свидетелем этого стал М. М. Пришвин, описавший первый открытый, а не в телеге под попоной, приезд, причем триумфальный, как и последующая служба в церкви, архиерея староверов –  впервые за двести лет гонений и притеснений, унижений!
Для Уреня это стало действительно историческим событием. И оно принесло уже после отъезда Пришвина весомые плоды и значительные перемены. Правда, ненадолго, чего так боялся проницательный писатель.
«Высочайший манифест» Николая II и последовавший затем правительственный закон о свободе вероисповедания позволили уренским «работным», трезвым, стойким и сплоченным староверам построить, возродить и открыть 23 церкви и молельных дома уже к 1915 году. Их насчитывалось 30240 человек –  вдвое больше, чем православных верующих, у которых имелось в 1915 году всего 
10 церквей.
Старообрядцы выделялись и в отношении грамотности. Если в среднем по России грамотных было 23 процента, то среди староверов – 36, а на севере даже до 43 процентов.
В 19 процентах хозяйств «рачители древлего благочестия» вовсе не употреблялось спиртного, что способствовало высокому уровню благосостояния в сравнении с православными. Семья составляла в среднем 8 человек, а на севере даже 10, в то время как в среднем на Руси –  
6 человек.
Староверы были противниками табакокурения и пития чая («от Бога отчаивает»), употребляя настои трав и березовой чаги, блюли во всем чистоту: от посуды до домашней обстановки, не пускали иноверцев на свои колодцы и в свои бани помыться, в день «отбивали» не менее 
700 поклонов, проводили за молитвами до 5 часов в сутки, крестились двумя перстами и т. д., и т. п.
Есть мнение, что и от ветлужан –  «ветлугаев» – они отличались не только говором, но и внешними, истинно русскими, без марийских примесей чертами: рослые, коренастые, темноволосые и светлоглазые, упитанные и сильные, несуетные и обязательно бородатые. Это еще в начале XX века заметили антропологи.
Описал уренских староверов и русский писатель 
В. Г. Короленко. На озере Светлояр, куда уренцы пешком, как и на Варнавину годину, приходили молиться, они устраивали свой алтарь всегда под одним и тем же дубом. Поражали Короленко их суровые, надменные лица. Держались уренские богомольцы свысока и «на вопросы совсем не отвечали».
Вот такой народ жил рядом с жителями Поветлужья –  
в одном с ними Варнавинском уезде (Костромской – до 1923 года) – губернии. Особенный, свободолюбивый, независимый и сильный. Жил по своим законам, кормил округу, все наше Поветлужье хлебом. Не позволял себе ни на йоту отступать от заведенных издревле правил. «Последние верующие на земле», – сказал о них В. В. Розанов, имея ввиду их искреннюю привязанность к древлеправославной вере отцов, дедов, прадедов.

Александр ЛУШИН

ПРЕСТУПНЫЙ МИР 
В НИЖЕГОРОДСКИХ ЛЕГЕНДАХ

В послевоенные сумбурные годы мне, тогда еще совсем мальчонке, доводилось не раз на школьном дворе за игрой в орлянку или во дворе у неуклюжего стола под развесистой яблоней позади ветшающего дома слушать восторженные романтические рассказы приблатненных пацанов постарше возрастом о почти мифических уркаганах и налетчиках далекой нэпманской поры. Самое удивительное было в том, что эти же самые жутковатые истории с различными более-менее кровавыми подробностями я слушал от разговорчивой школьной дворничихи тети Фаи или бродячего точильщика ножей и ножниц вечно пьяненького дяди Вени. И вот однажды, спустя почти полвека, в ведомственном госпитале я неожиданно встретил человека весьма преклонных лет, который оживил в моей памяти забытые ныне нижегородские легенды о лихих бандюганах и ловких мошенниках старого времени.
Когда-то я опубликовал журнальный очерк о дерзком и бесшабашном бандитском атамане Ватенке (Гришке Лямаеве), чья вооруженная банда долгое время безнаказанно грабила в 1920-х годах богатых нэпманов в южных уездах губернии. Нижегородские легенды связывали с деятельно-
стью этой банды грозное имя безжалостного бандита Гугина, который планировал совместно с Ватенком объединить 
свои усилия, чтобы взять под бандитский контроль Нижний Новгород и часть губернии. Рассказывали, что для Гугина искусный мастер нарочно сшил шапку, в потайном кармане на пуговке которой бандит постоянно хранил 
25 тысяч рублей. Однажды сотрудники милиции застали врасплох Гугина и его подельников во время взлома замков на каком-то складе. Поскольку милицейским начальством была дана команда Гугина при задержании задержать живым, чтобы потом показательно судить по закону, за ним началась погоня. В ближайшего милиционера бандит кинул револьвер, поскольку патроны закончились, а в остальных с размаху запустил шапкой, из которой посыпались густым веером деньги. Пока милиционеры эти деньги собирали, хитроумному Гугину удалось скрыться. Через подручных Гугина бандиты из шайки Ватенка переправляли в Нижний Новгород награбленный товар, который быстро сбывался в жадных недрах Балчуга. Наконец, зимой сотрудникам уголовного розыска удалось выйти на потайное место, где Гугин отлеживался после очередного удачного налета. Ввиду особой опасности матерого бандита был отдан приказ тщательно спланировать операцию по его задержанию. Однако Гугин сдаться отказался, пытаясь скрыться, открыл огонь, застрелил двух сотрудников милиции и был убит меткой пулей агента губернского уголовного розыска.
Сами уголовники признавали, что Гугин был одним из последних зубров старого преступного мира нэпманской поры. В уркаганской среде Гугина  знали как бандита фартового, то есть весьма удачливого, поэтому в губернском городе пошли тихие разговоры, что застрелили не его, а другого налетчика-урку, а сам Гугин с золотом и драгоценностями еще ранее тайно уехал в южные края. Так это или не так, могут подтвердить, например, фонды архива, но поскольку речь идет о нижегородских легендах, не будем их материализовывать. Впрочем, кроме Гугина в Нижнем Новгороде и его окрестностях в разгул НЭПа жители шепотом произносили имена и других лихих налетчиков, которых было немало. Нижегородские старожилы еще в послевоенные годы вспоминали с ужасом о дерзкой шайке Черных масок.
В конце 1950-х – начале 1960-х годов мы жаркими летними днями бегали купаться на Оку к лодочной станции. Там нередко собиралась черниговская шпана, которая своих «шестерок» гоняла на Нижний базар за пирожками на закуску. Почему-то про эти пирожки иронично говаривали: «с котятами или с собачатиной». Кто-то отшучивался: «Ладно хоть не с человечинкой».  Полупьяный точильщик дядя Веня на мой наивный детский вопрос о том, делали ли пирожки из человеческого мяса, прохрипел: «Да это еще до войны было». В наших детских компаниях были в ходу по вечерам за сараями рассказы-страшилки, в том числе и о непослушных детях, доверчиво ушедших за добрыми старушками и превратившихся в мясной фарш. 
В этих ужастиках обязательно мать или отец пропавшего ребенка покупали пирожок, надкусывали и обнаруживали там родной пальчик с каким-нибудь приметным шрамом. Итак, еще одна жутковатая нижегородская легенда? А может – быль?!
Во время НЭПа в нижегородскую милицию поступил на службу деревенский парень Николай. Одним из участков, на котором он нес патрулирование, был знаменитый Балчуг – пристанище воров, проституток, продавцов и перекупщиков краденого. На Балчуге было несколько закусочных и киосков, где торговали дешевыми пирожками с пылу с жару. У одного из торговцев продавались очень вкусные пирожки с мясом, нежный вкус которых молодому милиционеру Николаю весьма нравился. Как-то он проходил по Балчугу и решил завернуть к киоску с полюбившимися пирожками. Однако продавец почему-то накрыл горячую сковороду при подходе милиционера полотенцем и попытался убрать под прилавок. Николай опередил продавца, откинул полотенце и, сказав что-то шутливое, быстро взял пирожок.  Торговец имел напуганный вид и начал объяснять, что пирожки на сковороде сделаны по заказу и по счету и что сейчас принесут новую сковороду, а за эти пирожки уже деньги взяты и заказчик на подходе. «Ну и положишь ему пирожок из второй очереди», – отмахнулся Николай и пошел дальше, на ходу надкусив хрустящую корочку. Оставалось на два-три раза куснуть, когда зуб неприятно наткнулся на что-то твердое в начинке. Милиционер решил рассмотреть, что такое попалось ему в рот, и ошалел от увиденного: на ладони лежала часть детского пальчика с ноготочком. Со своей страшной покупкой Николай быстро пришел в отделение милиции, где доложил начальнику о происшедшем. Cотрудники уголовного розыска проследили за деятельностью пирожника и задержали его, когда тот осторожно входил в сарай, под полом которого в клетке обнаружились несколько маленьких детей. Неподалеку располагалась небольшая пекарня, в которой молодая любовница торговца и выпекала ужасные пирожки.
Подобные истории, наверное, в детстве слышали некоторые мои сверстники. Но именно эта, оказалось, имела прелюбопытное продолжение, поведанное мне старым нижегородцем. Николая, конечно, милицейское начальство отметило по службе, но через несколько дней во время патрулирования по Балчугу старательному милиционеру неожиданно нанесли сильный удар по голове булыжником. Видимо, были и другие серьезные угрозы, поэтому Николай попросил перевести его на другое место службы. В то время под Балахной разворачивалось грандиозное   строительство, при котором было создано отделение милиции. Туда и перевели служить Николая.
Возможно, что эта нижегородская легенда-история в мифологическом плане связана с развязанным большевиками в Поволжье страшным голодом, во время которого стали известны самые дикие случаи людоедства. Однако среди старых городских легенд о пирожках с человеческим мясом встречались упоминания и о том, что жуткую начинку изготавливали из беспризорников.  Действительно, в 1920-е годы Нижний Новгород буквально был заполнен несчастными бесприютными детьми и подростками, промышлявшими не только кражами, но и разбоями. Мне доводилось слышать историю о том, как у всесильного Якова Воробьева на Большой Покровской малолетний беспризорник ухитрился вытянуть из кармана кожаной куртки бумажник с мандатом, после чего разъяренный начальник чрезвычайки приказал ночью переловить беспризорников и утопить в реке.
Существует также вариант жуткой истории о пирожках с начинкой и холодце из человеческого мяса, относящийся к военному или послевоенному времени, то есть второй половине 1940-х годов. Она была распространенной в пацанских компаниях моего детства. Кто-нибудь из мальчиков постарше – уличный либо дворовый главшпан – лихо сплевывая и поигрывая папироской, зловещим тихим голосом повествовал о том, что у одного из мясников жена готовила вкусный студень. А в это время на городских окраинах стали пропадать маленькие дети…
Легенду об ушлой атаманше-поджигальщице в духе приключенческих романов еще в годы моего детства рассказывали старые нижегородцы. Когда неожиданно по вечерам загорались ветхие деревянные постройки, туда устремлялись пожарные команды. Пока отважные огнеборцы начинали героически гасить языки пламени, внезапно вспыхивал двухэтажный особняк какого-либо солидного торговца или промышленника в другой части города. Естественно, богатые жильцы начинали поспешно спасать от бушующего огня самые ценные вещи. В это время подкатывала бричка, в которой сидели приличного вида женщина и молодые люди. Они сразу выказывали искреннее намерение помочь несчастным погорельцам и начинали аккуратно складывать в бричку дорогую одежду, хорошую посуду, после чего неожиданно быстро уезжали. В трамваях и магазинных очередях городские всезнайки рассказывали, что атаманша-поджигальщица намеренно учиняла первый поджог, чтобы отвлечь внимание пожарной команды, после чего поджигался особняк состоятельного человека, куда и устремлялись на бричке ухватистые мародеры. Одна из легенд сообщала, что лихая атаманша была то ли княгиней, то ли графиней, оставшейся из-за революции без необходимых средств к достойному существованию. Впрочем, говорили и то, что атаманша-поджигальщица была когда-то верной подругой или дочерью матерого бандита, расстрелянного за свои кровавые злодеяния.
К области легенд о преступном нижегородском мире примыкает старая воровская песня, сочиненная либо перед войной, либо сразу в послевоенные годы. Она представляет 
собой, естественно, романтизированную в блатном духе историю жизни некоего профессионального вора Ивана, который «имел свою машину, катал красотку Зину, но однажды с ним стряслась беда: вместе со своей машиной, вместе с красоткой Зиной навернулся с Окского моста». Сомнительно, чтобы авторитетный вор, дававший обет жить по суровым воровским законам, являлся обладателем личного автомобиля, причем в те жестокие сталинские годы. Заканчивалась песня призывом к воровской молодежи: «Будем мы все блатными, как был парень горьковский Иван». Впрочем, мне приходилось слышать варианты этой песни и о ростовском, и о питерском Иванах. Следует также отметить, что на старом воровском жаргоне «фене» Иванами именовались авторитетные в преступном мире главари банд и шаек.
До настоящего времени дожила еще одна туманная легенда о существовании в нашем городе то ли в военную пору, то ли в конце 1940-х – начале 1950-х годов некой преступной группировки под романтическим названием «Голубая дивизия», в которую якобы входила молодая воровская элита. Я слышал о ней еще в начале 1960-х годов от приблатненных пацанов, живших в районе площади Горького, на улицах Короленко, Новой, Крупской, Дальней и Ямских. Имела ли эта легенда какие-либо реальные исторические основания для существования, осталось не совсем ясно. Вспоминаются также жутковатые рассказы о землянках в глубоких оврагах за Пушкинским садом, в которых прятались в военное и послевоенное время дерзкие налетчики, о мрачных сырых склепах в Кулибинском парке, где под гниющей листвой обнаруживали трупы запоздалых прохожих, о таинственных темных лазах в стенах Нижегородского кремля, куда боялись заглядывать даже днем самые отчаянные городские смельчаки.
Мои детские и юношеские годы прошли в той старой части города, которая примыкала к запущенному и овражному Пушкинскому саду и цивильному Кулибинскому парку. Сегодняшний горожанин вряд ли сможет представить бесконечные лабиринты проходных дворов и зловещих тихих переулочков, которые для случайных прохожих были опасны не только сумрачным вечером, но даже и погожим днем. Городской фольклор сохранил весьма красочное, но достоверное описание одной из кратковременных прогулок по округе моего детства:

Шел я вечером Звездинкой –
Дали по башке дубинкой,
А добрался до Тверской –
Мне добавили доской.

Ошара, Тимиряга, Пырловка, Славянка, Студеная, Володарка, Решетка, Грузинка, Козья тропа, Суетинка, Плотничный переулок и даже Черный пруд, то есть местечки в двух-трех шагах от центральных улиц города, могли надолго стать предметом крайне неприятных воспоминаний.

Почему я в старом кителе,
Вам отвечу без труда:
У меня пиджак похитили
Возле Черного пруда.

Начальником горьковской областной милиции в конце 1950-х годов был комиссар милиции (это звание приравнивалось в тогдашних правоохранительных органах к генеральскому) Бурмистров. Он проживал в доме милицейского начальства на улице Белинского сразу за Кулибинским парком. Нередко комиссар пешком возвращался домой со службы поздним вечером: проходил от Воробьевки через тенистую аллею Звездинского сквера, пересекал Полевую (ныне улица Горького), выходил к Гранитному переулку – и до дома рукой подать. Как-то двое грабителей за Звездинским бульваром напали на женщину и попытались завладеть ее сумочкой. Внезапно раздался грозный звучный голос:
– Стоять! Я комиссар милиции Бурмистров!
Один из грабителей тут же бросил нож, а второй забился от страха в истерике. Незадачливой шпане даже в голову не могло прийти, с кем   придется иметь дело в тихом переулочке. После этой истории появилась легенда о том, что сам главный милицейский начальник по ночам лично обходит все беспокойные городские места. Эту историю мне когда-то рассказал сын той самой женщины, которую спас от бандитов комиссар милиции. Однако мне довелось также слышать об этом случае и от других людей, живших когда-то в окрестностях стадиона «Водник» и деревянных кварталах вдоль улицы Горького, там, где сегодня стоит «китайская стена».
Кстати, в Пушкинском садике нередко в летнее теплое время в тени кустарников отдыхал старичок, которого звали дядей Ваней. Рассказывали, что у него на груди были татуировками изображены Ленин со Сталиным, на спине церковные купола, на коленях звезды, на плечах эполеты. Я видел его руки: на одной солнышко всходило, а на другой заходило. Однажды мы шли после уроков кататься на плотах в болоте на окраине Пушкинского сада, и этот старичок нас окликнул. Он нас стал расспрашивать, как мы учимся и кто наши родители. Когда дошла очередь до меня, я честно сказал, что мой папа служит старшим следователем в милиции. Старичок проскрипел: «Мусорок, значит. Ну, гуляйте дальше». Старшие возрастом мальчишки говорили, что он был известным вором, к которому за советами приезжали даже из других городов матерые преступники.
Конечно, все эти легенды и предания о преступном мире, особенно нэпманского времени, в современном Нижнем Новгороде почти забыты, да и самих-то коренных нижегородцев, увы, осталось совсем немного. Сносят ныне старые дома на бывшей городской окраине за Полевой и Белинской, Сенной и Высоковом, где обитали персонажи и других любопытных криминальных историй давнего времени. А я опять вспоминаю себя доверчивым мальчуганом, которого взрослые пугали за дворовые шалости не пучком крапивы, а Колькой Могильным или Митей-бородавкой.

Семейное чтение

Николай СМИРНОВ

ШУТКИ, АФОРИЗМЫ, 
ВЗЯТЫЕ ИЗ МОЕЙ ЖИЗНИ

Скрипучая кровать лучше «скрипучего» человека.

Если расценивать ревность как порок и глупость, то как отнестись к статистике – 70% мужей и жен изменяют.

Если у вас возникли проблемы – успокойтесь. Они есть у всех.

Если человек не любит себя, его не любит никто.

Если у вас есть друзья – берегите их, если враги – изучи-
те их.

Никогда не думайте, что вы незаменимы. Природа так не думает.

Самая большая в мире загадка лично для вас – это вы сами.

Если бы мы следовали написанным великими людьми советам, то давно все жили бы в коммунизме.

Придумать умную мысль сложно, но гораздо сложнее её осуществить.

Давая совет другому человеку, подумайте, а подойдет ли этот совет вам.

В решении любого вопроса должны присутствовать три изюминки – большая, средняя и маленькая.

Утренние мысли самые яркие и интересные – ложитесь раньше.

При выполнении трудного дела включи в него элемент игры. Мы в любом возрасте дети.

Еще никто в мире не подсчитал, насколько мелкие, ненужные склоки укорачивают нашу жизнь.

Если ты проснулся в плохом настроении, вини в этом вчерашний день.

Если человек перестает мечтать, у него заканчивается перспектива.

Если вы, проснувшись, думаете о делах, а не о завтраке – 
у вас есть проблема.

Находясь в компании, говорите меньше, будете больше знать.

Если ты не гений, не думай, что это плохо.

Все происходящее в мире не может иметь только положительные или только отрицательные последствия.

Если ты один в семье – полбеды, если один в жизни – 
трагедия.

Гордость – это чувство этикета, а не величие.

Демократия в России как красивая роза: хорошо смотрится, но колется.
Разговаривать часто с самим собой – опасно, один в поле не воин.

Близкие для вас люди совсем не обязательно те, которые с вами рядом.

Жизнь наша жестока, и ни один человек, живущий на планете, не смог бы сказать: «Я никому не сделал ничего плохого».

Любить жизнь – одно, надо жить так, чтоб она вас любила.

Чтобы человеку помочь, иногда достаточно просто на него крикнуть.

В юности мы думаем, что до старости так далеко, а в старости думаем, что юность была вчера.

Если ты проснулся в 6 часов утра и думаешь, что рано, помни – уже поздно.

Когда к тебе приходят одна удача за другой, думаешь:  «А где же я был раньше?»

Сгусток добрых мыслей – сгусток доброго здоровья. 

Незнание жизни не освобождает от последствий.

Любить жизнь – еще не означает жить в любви.

Есть меньше сладостей не означает есть больше горького.

Предания о добрых врагах – утопия.

Если в доме много часов, время бежит быстрее.

Если у вас много друзей – это не всегда хороший признак.
Забвение наследия предков есть самый страшный грех любого народа.

Человеку, скорее всего, единственному разумному существу в глобальном мире, удается разгадать тайны и секреты мироздания, но для этого ему нужно изучить и сохранить прежде всего самого себя.

Если ты ставишь задачу прожить счастливую и долгую жизнь, живи спокойно и не думай об этом.

Если очень хочешь – очень постарайся.

«Мои университеты» М. Горького – есть у всех.

Человек, поставивший задачу быть первым, должен знать – этого желают и другие.

Мир на наивно смотрящего и хорошо видящего человека обязательно наденет темные очки.

В сложной ситуации главное – не сделать три ошибки: потерять самообладание, чувство юмора и друзей.

Елена АРСЕНЬЕВА

Я И РУССКИЙ ЯЗЫК
Совершенно правдивые истории 

Неожиданно постигла причину своего неистового интереса к русскому языку, вернее, к правильному им пользованию, особенно на письме. Слова, знаки препинания – это моя жизнь, это мой окружающий мир, это как мебель и вещи, среди которых я 
обитаю и которыми пользуюсь. Никому ведь неохота жить в окружении уродливых и поломанных предметов! Поэтому – воленс, так сказать, неволенс! – приходится при малейшем признаке не-
удобства в моем мироустройстве сие неудобство устранять. Именно поэтому я и веду в «Фейсбуке» группу «Говорим и пишем правильно». Вот лишь несколько заметочек оттуда. Все они основаны на реальных случаях, честное слово, потому что грамматические сюжеты липнут ко мне как банные листы! 

Овации, овации…

Минувшим летом в «Пятерочке» случился со мной вот такой лингвистический пассаж.
Стою в очереди в кассу. Та дама, что впереди, просит списать спасибки от Сбербанка. Кассирша отвечает:
– По карте Visа у вас только триста набралось, а списывать можно от пятиста рублей.
Я бормочу, глядя в пространство:
– От пятисот.
Кассирша ноль внимания, но юноша, стоявший за мной, вдруг вмешивается:
– Девушка правильно сказала, а вы, ба… э, хм… а вы неправильно.
Ба, главное!
Я уныло вздыхаю. Ну да, блузон на мне отнюдь не в обтяжку, юбка ниже колен, обута я в кроссовки, ноль косметики на лице… правда, ожерелье – зашибись, и серьги отпадные, но поезд, как говорится, уже ушел, под него даже не ляжешь…
Однако, клянусь, дальнейшее было вызвано исключительно заботой о чистоте русского языка, а не оскорбленным женским самолюбием, тем паче что у меня и в самом деле в активе две внучки. Ба, короче, и есть ба!
– Внучок, – говорю я тоном внезапно подобревшей Бабы-яги, – ты, чай, в ентом годочке ЕГЭ сдавал?
Юноша розовеет и задиристо так восклицает:
– Не ваше дело!
– Конечно, – киваю я, – это дело твоей мамы. Она, небось, от тебя хотя бы четверочку ждала за русский язык, а ты трояк принес.
– Откуда вы?..  – начинает мальчонка, но вовремя спо-
хватывается, что проговорился, и проглатывает последнее слово.
– Оттуда, милок, – вздыхаю я сочувственно, – что есть такое правило: при склонении сложных количественных числительных изменяются обе части.
– А я изменила! – вмешивается в наш диалог кассирша. – 
Я сказала – пяти-ста!
– Вот! – радуется молчел.
Я со страшной скоростью выпаливаю:
– Именительный – пятьсот рублей, родительный – пятисот рублей, дательный – пятистам рублям, винительный – 
пятьсот рублей, творительный – пятьюстами рублями, предложный – о пятистах рублях.
Раздаются аплодисменты.
Оглядываются – оказывается, это мне аплодирует очередь, которая уж собралась в процессе спора.
Скромно раскланиваюсь.
– С вас четыреста сорок шесть рублей, – почтительно сообщает мне кассирша.
– А слабо это на бис просклонять? – с издевкой спрашивает егэшник-неудачник.
Эх, дитятко, не знаешь ты, с кем связался!
– В составных числительных склоняется каждая их часть, – сообщаю я и тараторю, как пулемёт «максим» в руках Анки-пулемётчицы: – Именительный – четыреста сорок шесть рублей, родительный – четырёхсот сорока шести рублей, дательный – четырёмстам сорока шести, винительный – четыреста сорок шесть, творительный – четырьмястами сорока шестью, предложный – о четырехстах сорока шести рублях.
Аплодисменты становятся еще более бурными и продолжительными, потому что моя лингвистическая гастроль привлекает внимание очереди, собравшейся у другой кассы.
Парнишка, понятно, не аплодирует, губки в куриную гузку собрал, и тогда я выпускаю парфянскую стрелу:
– Кстати, бисировать – это значит повторить то же самое. А я склоняла другое числительное.
– Чо? – вытаращивает он глаза, а я такая:
– Не чо, а што! Учите родной язык! – и отчаливаю, задрав нос.
Ну да, блузон не в обтяжку, ну да, юбка ниже колен, ну да, обута в кроссовки, ну да, ноль косметики на лице… Зато ожерелье – зашибись, и серьги отпадные, и две внучки в активе!
И вообще – говорю и пишу по-русски правильно!

Оба-два 
История первая

Время действия – недавно. Место действия – диагностический центр, 7-й этаж, около 703-го кабинета.
Две дамы ожидают, когда им отдадут рентгеновские снимки. Ждать приходится минут десять-пятнадцать, и одной (назовём ее Первая Дама, далее ПД) становится скучно. Она и спрашивает соседку (назовём ее Вторая Дама, далее ВД): 
– У вас с чем проблемы? 
– С коленями, – бурчит ВД, которая терпеть не может рассказывать о своих проблемах вообще, а о болячках – тем паче. 
– С обеими? – спрашивает ПД.
Лёгкая судорога проходит по лицу ВД, но отвечает она довольно спокойно, правда, делает особый акцент на одно слово:
– Нет, не с обоими, только с левым. 
ПД смотрит на нее некоторым образом свысока (что вообще-то затруднительно, поскольку ВД длиннее сантиметров на десять), но говорит довольно спокойно, правда, делает особый акцент на одно слово:
– Если бы слово «колено» было мужского рода, мы бы говорили «обоими». Надо говорить «обеими»!
– В самом деле? – саркастически изрекает ВД, но развить тему не успевает, потому что выходит доктор и отдаёт рентгеновские снимки ПД.
Она рассматривает их, вздыхает и жалуется:
– А вот у меня с бёдрами проблемы.
– С обоими? – с затаённым коварством спрашивает ВД.
– С обеими! – раздражённо восклицает ПД. – Если бы слово «бедро» было мужского рода...
– Вот именно, – кивает ВД. – Но слово «бедро» среднего рода. Так же, как и «колено»!
ПД смотрит на ВД опять же свысока и изрекает снисходительно:
– Ну и что?!
И уходит, раздраженно сворачивая в трубочку свои снимки.
Ну, гнаться за ПД и учить ее правилам русского языка ВД не стала, конечно, а просто подумала: вот французам хорошо – у них нет слов среднего рода! А если они у нас есть, значит, нам следует помнить некоторые тонкости: к словам мужского и среднего рода применяется собирательное числительное ОБА, а к словам женского – ОБЕ. И никак иначе, колени это, бёдра, плечи, сердца, лёгкие et cetera, et cetera, как выразился бы наш А.С. Пушкин.

Оба-два 
История вторая

Сдавала заказное письмо на нашей почте и нажила себе очередных смертельных врагов.
Приемщица говорит женщине, стоящей передо мной: 
– Напишите на обоих сторонах. 
Само собой, бес грамотности немедленно потянул меня за язык! 
– На обеих сторонах, – говорю, – потому что «сторона» – слово женского рода.
Девушка сверкнула на меня глазами и продолжила учить клиентку: 
– И на обеих конвертах не забудьте написать индекс.
Бес с сомнением шепнул из-за левого плеча: «Ну, тянуть тебя за язык или нет?»
Я кивнула, он потянул, я ляпнула: 
– На обоих конвертах, потому что «конверт» – слово мужского рода!
Что характерно, девушка-приемщица промолчала, однако та дама, которой она давала советы, выразилась по моему адресу в том смысле, что ходят тут всякие и работать людя́м мешают.
Бес грамотности трусливо заткнулся, но я, конечно, не могла удержаться и ввязалась в очередную словесную баталию!
Приемщица приняла мое письмо, так жестоко стиснув зубы, что желваки ходили на щеках, а тётенька, с боевым огнём в очах, поджидала меня за дверью...
Не знаю причины, по которой она не сказала мне ни слова и даже отвернулась! Не иначе, мой бес грамотности осмелел и завязал ей язык!
Теперь вопрос на засыпку: дойдёт мое письмо по адресу или нет?..

Мадам, пошлите!

Погоды этой зимой стоят причудливые, дороги поэтому еще причудливей, да и на местности у нас наблюдаются некие всхолмления, а они – кому для веселья, а кому для напряга. Подняться на них легко, а вот спуститься бывает гораздо труднее, потому что спуски эти наскольжены лихим молодым народом, твёрдо стоящим на ногах – в отличие от некоторых, не станем называть имен…
Итак, поднимаюсь я задумчиво на одну малую горочку – и вижу пред собой ужасный ледяной спуск. Ну, натурально, 
произношу мысленно необходимое количество инвектив и решаю развернуться, сойти там, где поднималась, и обойти горочку пусть дальним, но безопасным путём, как вдруг кто-то ца-ап меня под ручку:
– Ничего, мадам! Пошлите, не бойтесь!
Некоторым образом столбенею, не без смущения глядя на молодого человека, оказавшегося рядом. За что, спрашивается, мне посылать его, назвавшего меня столь комильфо?! Винишком от незнакомца, конечно, попахивает, но отнюдь не отвратительно, опять же день праздничный, святое дело! А кстати – куда именно ему предпочтительней быть посланным? Ведь словарный запас у меня большой и разнообразный...
А незнакомец настаивает:
– Да пошлите! – и тянет меня вниз по этой скользоте!
Только тут до меня доходит, что имеется в виду. Молодой человек просто хочет помочь мне спуститься! То есть мне надо просто шевелить ногами, а посылать никого никуда не нужно!
Мой мыслительный процесс притормаживает, а незнакомец – нет. Опомниться не успеваю, как оказываюсь внизу, целая и невредимая, хотя ножки подрагивают. Молодой человек весело восклицает: 
– С Новым годом, мадам! – и исчезает со страшной быстротой, наверное, даже не расслышав моё ошалелое «Спасибо!».
Ну и, разумеется, не слышит он лекции о том, что повелительное наклонение от глагола «пойти» для первого лица множественного числа имеет только три формы: «ПОЙДЁМ», «ПОЙДЁМТЕ» и «ПОШЛИ» (это более фамильярный вариант), ну а «пошлите» – это повелительная форма второго лица множественного числа от глагола «послать», причём не обязательно в даль светлую. Можно, например, сказать: «Пошлите поздравительную открытку». А ещё «пошлите» может быть повелительной формой от глагола «пошлить» (говорить пошлости или вести себя пошло), но, как правило употребляется с отрицательной частицей НЕ...
Впрочем, не услышал любезный и проворный молчел этой лекции просто потому, что я, конечно же, её не произнесла. Всё-таки я умею быть тактичной, если того требуют обстоятельства. Ну не виноват же он, что хотел как лучше, а получилось как всегда! 

С очками что делать?!

Среди всех и всяческих ошибок в русском языке, которые мне приходится исправлять (уже на чистом автоматизме, эта привычка стала второй натурой!), первое место занимают слова ОДЕТЬ-НАДЕТЬ.
Недавно заказывала очки – и шесть (!!!) раз поправила милую даму (кстати, очень компетентную в своём очковом деле), когда она упорно твердила: «Оденьте вот эти очки... когда оденете их... советую вам одеть эти...» И каждый раз я терпеливо талдычила: «Наденьте... наденете... надеть...» 
Наконец дама потеряла терпение и возмущенно спросила: 
– А почему вы меня все время поправляете?! 
– Да потому что вы говорите неправильно. 
– А вы что, учительница русского языка? – спросила она задиристо. 
– Нет, – честно призналась я. 
– Ну а чего тогда меня поправляете?! 
– Вы поправляете зрение с помощью очков, а я – речь с помощью подсказок. 
– Сравнили! – фыркнула дама с выражением, которое можно охарактеризовать только как презрительное.
Ну вот как объяснить ей, что для меня искажение русского языка сравнимо с уродством?!. Ну, может быть, не с физическим, а с уродливой прической, нелепым макияжем, неподходящей одеждой...
Короче, тяжело вздохнув, поступилась я принципами, заказала очки в этом салоне (очень долго искала именно такую оправу!) и ушла восвояси. Вот в среду приду за ними – и опять, подозреваю, столкнусь с той же проблемой выбора между одеть мне их на себя и всё же надеть...
Честно говоря, различать эти глаголы и сложно, и просто. Сложно – потому, что надо включать мозг. Просто – потому, что привыкаешь делать это довольно быстро.
Не поленюсь в очередной раз объяснить алгоритм различия значений этих безусловно похожих слов.
Итак!
Глагол НАДЕТЬ сочетается только с неодушевленными существительными и отвечает на вопрос ЧТО?
Надеть что? – шапку, варежки, сапоги, плащ, пальто, куртку, шубу, валенки... очки.
Глагол ОДЕТЬ сочетается в основном с существительными одушевленными или теми, которые порой наделены неким «одушевлением», и отвечает на вопрос КОГО? или ЧТО?
Одеть кого? – дочку, Ваню, красавицу, клиентку, куклу (это как раз значение «одушевления»).
Но!!!
НАДЕТЬ ошейник на собаку, несмотря на то что собака вполне одушевленная! 

Благородный лавр

Сегодня у меня день работы над ошибками! Началось всё с классики: я пыталась научить продавщиц в магазине головных уборов различать глаголы «одевать» и «надевать». Мол, нельзя сказать: «оденьте эту шапку» – надо говорить «наденьте»! В ответ мне было сказано, что теперь разрешено говорить и «звони́т», и «звóнит», так что нечего тут!!! Я буркнула, что раньше у меня язык отсохнет, чем я поставлю ударение на О! Тётеньки дружно захохотали. Ну я и ушла. Шапочку новую так и не купила, и вообще – в этот магазин больше не пойду!
Зато следующий лингвистический конфликт меня искренне порадовал, хотя правильно говорить учили на сей раз МЕНЯ!!!
Дело было на Средном рынке, куда я пришла за лавровым листом. Терпеть не могу эфемерный мусор, который под этим названием продают в магазинах, поэтому предпочитаю покупать благоухающие лавровые веники, которых хватает надолго. Спрашиваю у продавца:
– Есть у вас лавро́вый лист?
– Конечно, – кивает он и подаёт мне изрядную ветвь, как вдруг девушка, покупавшая яблоки, бормочет не без ехидства:
– А надо говорить не лавро́вый, а лáвровый.
Я такая глазками хлоп-хлоп...
– А это смотря зачем нужен лавр! – усмехается некий молчел, тоже перебиравший яблоки. – Если мадам (кивок в мою сторону) будет суп варить, то ей нужен лаврóвый лист. А если будет плести венок, то лáвровый.
И косится на меня: способна «мадам» эту ситуацию вообще оценить – или всё его благородное лингвистическое заступничество что об стенку горох?..
Ну и ну!!! Уж я-то способна это оценить как никто другой! Во-первых, намёк на лавровый венок... К тому же он назвал меня «мадам», напомнив о любимом городе Париже. Да и собой был хорош весьма...
Именно поэтому я в ответ сверкнула очами, очками и улыбкой, поблагодарила – и ушла, вздыхая тяжко, потому что поступилась принципами, ибо и девушка, и красавчик, к сожалению, ОШИБАЛИСЬ оба-два, как говорят в НН, а может быть, и не только в НН.
Мы ставим ударение на О, и если варим суп с лаврóвым листом, и если вдруг придет нам фантазия сплести венок лаврóвый. И лишь когда обращаемся к ботанике, должны поставить ударение на А!
Дафна, убегая от Аполлона, обратилась именно в лáвровый куст. 
На вершине Парнаса растет лáвровая роща.
Но!!! «Победой ты украшен новой: да обовьёт опять лаврóвый главу властителя венец», – писал В. К. Жуковский.
А я добавила в суп с фрикадельками свежий лаврóвый лист. 

Еду… Еха…?!

Е… однажды утром по Нижневолжской набережной и глядя на забавно-претенциозные названия некоторых злачных заведений, например «Гэтсби-бар» и «Лофт Голицын», задумалась я не о причудливости выбора (с этим как раз всё понятно, совершенно по Чехову: «Они хочут свою образованность показать и всегда говорят о непонятном!»), а о том, какое деепричастие от глагола «ехать» нужно употребить в данной ситуации. Ехав? Ехая? Едя?  Кстати, последний вариант худо-бедно допустим как деепричастие от глагола «есть» – едя́, но очень худо и очень бедно… Вообще образование деепричастий от некоторых бесприставочных глаголов – вещь мучительная. Поэтому считается оптимальным деепричастием от «ехать» – ЕДУЧИ. Суффиксы УЧИ-ЮЧИ спасают в очень многих сомнительных ситуациях, к примеру, при обращении с глаголом «быть» – мы ничтоже сумняшеся говорим БУДУЧИ. То есть начало моего поста выглядело бы так: «Едучи сегодня утром по Нижневолжской набережной и глядючи…» 
А что? И очень красиво! Не знаю, оценил бы это мистер Гэтсби, но господин Голицын точно оценил бы.

Провидец 

Помнится, в начале 80-х годов минувшего века, когда я работала в редакции художественной литературы Хабаровского книжного издательства, некий автор принес рукопись, в которой было море всяческих благоглупостей, и на волнах этого моря качалась фраза, которая поразила меня своей нелепостью: «Трубачёв сунул руку в карман и позвонил по телефону».
Конечно, рукопись я вернула – в том числе и за полную глухоту автора к слову и слепоту к образу. А ведь со временем выяснилось, что это был не просто «песатель»! Это был провидец!
А что? В наше время это просто: сунул руку в карман и позвонил по мобильному телефону! И никакая занудная редакторша не придерётся! 

Эвенки и медведь

Удивительное слово «зря»!
Читаю в одной этнографической книжке фразу: «Эвенки медведя зря не трогают...» Мгновенный шок: то есть как это – зря?! Они его называют дедушкой, они в его честь устраивают медвежьи праздники, они с ним говорят, как с человеком... И ЗРЯ не трогают?! Надо его убивать, что ли?
Шок, повторяю, мгновенный, пока не прочитала следующую фразу: «Это грех».
То есть не трогают его попусту, напрасно, бесцельно! 
А вовсе не имея в виду нежелательность совершения этого действия!
Люблю русский язык даже за такие мимолетные стрессы… 

Безграмонтизмы 
История первая

Очередная попытка просветительства закончилась истерикой...
В одном из магазинов, где продают косметику, ищу ту марку, которая мне нужна, найти не могу, спрашиваю у продавщицы и слышу в ответ:
– Эти кремá у нас уже закончились.
Конечно, охота немедленно выдать правило произношения, но я учусь тактичному воздействию на массы, поэтому говорю:
– Жаль, я так искала именно эти крéмы.
И вдруг дама, которая тоже бродила между полок в поисках чего-то там, заявляет:
– Надо говорить кремá!
Шок... шок, господа, невероятный, опять я выступаю в роли поправляемой, а не поправляющей. Спрашиваю, как Простаков, от робости запинаясь:
– А почему кремá?
– Потому что это французское слово, а у французов ударение всегда ставится на последнем слоге, – сообщила дама и гордо удалилась.
Вот тут-то у меня и началась истерика... от смеха.
Нет, правда, чего только не услышишь в наших магазинах! Помню, одна продавщица в ответ на мои «крéмы» сообщила, что нормальные (!!!) люди так, может быть, и ставят ударение, но профессионалы (!!!) говорят «кремá». Типа это профессиональный сленг. Ох уж мне профессионализмы... безграмонтизмы, которые пожирают наш язык... 
Безграмонтизмы 
История вторая 

Люблю общаться с профессионалами! Словарь обогащается со страшной силой... Примерам несть числа. Про «обезбáливающее» в устах медиков и провизоров, «катáлог» в библиотеках, «соусá» в кафе или про «квáртал» в бухгалтериях говорено не раз. А сегодня портниха открыла мне мир иной, сказав: 
– Пéред надо выровнять. 
– Перед чем? – тупо спросила я. 
– Да пéред вашего платья! – объяснила эта дама. – И зад тоже!
Поскольку не хотелось, чтобы моё платье было подшито криво-косо, я трусливо умолчала о том, что у платья есть перёд, а не пéред. Существительное «перёд», к несчастью, само провоцирует ошибки, потому что при склонении без всякого зазрения совести жонглирует ударением: перёд – но пéреда, пéреду, пéредом, о пéреде. И все же в именительном и винительном падежах оно имеет форму «перёд» с ударением, само собой, на Ё. А пéред – это предлог!
Маленькая деталь. Хоть избушка Бабы-яги поворачивалась, по просьбе героя, к нему передом, а к лесу задом, у платья зада нет. У него – спинка! Хочется верить, портниха выровняет именно ее... Впрочем, точно буду знать через два дня. 
Поживём – увидим! 

Кары-муры-кары-бора…

Место действия: перекресток Белинки и Трудовой, импровизированная торговая точка. Время действия: июль. 
Смотрю на ценники и вижу аж на четырех (!) слово, которое я ненавижу с 1988 года, то есть с того времени, когда приехала в НН. Слово это – «ПОМИДОРА» (именительный падеж, заметьте себе!). 
– Какая еще помидора?! – привычно скандалю я. – Нет такого слова в русском языке! Помидор, а не помидора!
– А чего вы на меня?! – ответно взорвался продавец – 
человек южной национальности. – Это ВАШИ, РУССКИЕ, написали ценники !
– Это не мои русские, а безграмотные русские, – отмежевалась я незамедлительно.
Шесть особ женского пола разного возраста, стоявшие тут же, немедленно завопили, что вы, девушка (!!!), сильно умная (!!!), а они так с детства говорят, и нечего тут, понимаешь...
Окинув оппоненток сочувствующим взором, я ушла, досадуя, что совершенно не способна понять, почему вдруг «помидор» стал трансгендером и свой мужской пол сменил...
А за девушку спасибо, конечно! 

О рыбах

Покупаю это я карпов нынче в «Спаре» на Белинке, в «Этажах». Они уже лежат на весах, когда подходит супружеская пара и просит дать им пару сибасов.
– Подождать придется, – говорит продавец, кивая на занятые весы.
– Ага, карпов вешают, – констатирует покупательница.
Угадайте, что последовало затем?.. 
Правильно, краткая лекция по русскому языку с объяснением разницы между глаголами ВЕШАТЬ и ВЗВЕШИВАТЬ.
О том, что глагол ВЕШАТЬ означает поместить что-то в висячем положении или предать смертной казни через повешение. А ВЗВЕШИВАТЬ – определять вес предмета.
Меня выслушали с интересом, без брани и прочего негатива, хотя и взрыва благодарностей я не дождалась. Да и ладно, Господь с ним, со взрывом, я ж за чистоту русского языка боролась... 
Отходя, практически счастливая и довольная, от прилавка, слышу, как мужчина спрашивает:
– Ну и сколько наши сибасы весиют?
Марк Твен в схожей ситуации сказал: «Опустим же занавес милосердия над финалом этой сцены!»
Ирис, ириска и пехорка

Припало мне вдруг вспомнить былые подвиги вязания крючком и создать летнюю кофточку из легоньких ниток. Перебираю в магазине разные, прошу показать «вот эти серые», которые называются «Ирис».
Автоматом делаю ударение на первом И – и́рис. 
Продавец не то чтобы поправляет, но уточняет: «Этот серый “ири́с”?» 
Я киваю, благоразумно прикусив язык, ибо со многими уж продавцами, аптекарями, приемщицами в ремонтах 
обуви, медсестрами et cetera, et cetera испортила отношения своим орфоэпическим пуризмом.
В любом случае ни «и́рис», ни «ири́с» мне не подошел: тонковат оказался. Купила я другие нитки с неблагозвучным названием «Пехорка “Успешные”», но как раз той толщины, какая нужна, – и пошла восвояси, обуреваемая сомнениями... но не поводу фасона кофточки, заметьте, а по поводу все той же орфоэпии. В самом деле: цветок – и́рис, конфеты – ири́с (почему, кстати?!), а нитки-то как назвать?!
Начнем с самого начала. Цветок и́рис (по-русски говоря, петушок или касатик) называется по латыни Íris. Ударение на первом И. Название этот дивный цветок получил от греческого слова ἶρῐς – радуга, с ударением тоже на первый звук.
В России и́рисы – садовые цветы (обожаю их... на втором месте после гладиолусов в моей шкале цветочных ценностей!), а на волшебном Дальнем Востоке и́рисы растут просто в полях – так же, как и белые пионы, и рыжие саранки, и желтые лилии.. Представляете, останавливается вдруг поезд на каком-нибудь полустанке, а в окне поле, зелено-лиловое от ирисов... А желтые и́рисы дико-буйно растут на болотах!
Конфеты с тем же названием появились в России аж в 1902 году. Их придумал французский кондитер Жозюэ де Морнас, работавший тогда в Санкт-Петербурге. Сначала они назывались как-то иначе, но поэтический Морнас вдруг уловил некую схожесть рельефа конфеток с лепестками и́риса, решил так же назвать свое изобретение.
НО!!!
Французы ВСЕГДА ставят ударение на последний гласный звук. Именно поэтому и́рис преобразился в ири́с – к примеру, в ири́ски «Золотой ключик», «Кис-кис» и прочую вкуснейшую и склеивающую зубы (а также вынимающую из них пломбы) прелесть.
Ну а что до ниток... поскольку на их наклеечке изображен всё же цветок, а не конфета, ударение однозначно ставим на первый И!
И еще чуть-чуть насчёт ниток, точнее, насчёт неблаго-
звучной пехорки. Ударение ставим на О, а названы нитки так по имени реки в Московской области. На брегах сей реки и находится фабрика, эти ниточки производящая. 

Из прошлого

Когда-то очень давно, когда я училась на четвертом курсе филфака Хабаровского пединститута и была на практике в школе, прихожу в раздевалку, а гардеробщица жалуется:
– Ну на минуту отлучиться нельзя! Набежали, сами одеваться стали, все польта на пол покидали! 
– Пальто, – машинально бурчу я, еще не остыв от урока. 
А гардеробщица:
– Да не одно пальто, а все польта на полу валялись! 

Олег КОРНИЕНКО
Сызрань, Самарская область

ОРДЕН СЛАВЫ

В пятницу последнего урока в 5-м «Б» не было, и Тимка с Федькой уже навострили лыжи домой. Но тут пришёл Игорь Николаевич, классный руководитель, и сказал, что сейчас будет классный час.
– Скоро наш самый главный праздник – День Победы 
9 Мая, – сказал он. – И вы должны его встретить не только хорошими отметками, но и делами. Наша школа участвует в областной акции «Победный май». Что это значит? Почти в каждой семье кто-то воевал или является тружеником тыла. У кого-то, возможно, сохранились награды или наградные документы дедушек или бабушек, старые фотографии или газеты того времени. Надо принести всё это в школу, мы – сфотографируем, оцифруем и вернём. Хорошо бы отыскать и записать рассказ участника войны. Такие воспоминая ещё ценнее… Всё понятно?
Последние слова Игорь Николаевича некоторые ребята восприняли как сигнал: у меня всё, айда домой! Схватив рюкзаки, они рванули к двери.
– Куда?! – остановил их Игорь Николаевич, и ребята под улюлюканье и смех товарищей вернулись на место. – 
Я никого не отпускал! А сейчас, – Игорь Николаевич включил ноутбук, – мы поговорим про награды Великой Отечественной войны.
Игорь Николаевич показывал эти ордена и медали на интерактивной доске и кратко о них рассказывал. А потом начал спрашивать про награды у ребят. И тут своими познаниями, конечно, блеснул Тимка, за что Игорь Николаевич похвалил его.
– Если б у меня дедушка был Героем Советского Союза, я бы тоже так смог, – сказал, ухмыльнувшись, Федька.
– А при чём тут дедушка? – сказал Игорь Николаевич. – Отвечал Тимофей, а не дедушка. – В классе все засмеялись. – 
Не знать награды – это значит не знать своей истории, своего прошлого. Ты вот какие ордена и медали знаешь?
Федька встал и с трудом перечислил те, о которых только что поведал Игорь Николаевич.
– А это что за награда? – спросил его Игорь Николаевич, повернувшись к доске. На экране все увидели орден в виде звезды с полосатой колодкой.
Федька, в надежде на подсказку, оглянулся на класс. Все молчали, только Тимка опять тряс поднятой рукой.
– Кто поможет Фёдору?– спросил Игорь Николаевич. – Давай, Гришанов, выручай товарища!
Тимка быстро вскочил и отчеканил:
– Это орден Славы 2-й степени.
– Почему ты решил, что 2-й, а не 1-й степени? – спросил Игорь Николаевич.
– У него серединка с Кремлём золочёная.
Игорь Николаевич повернулся к притихшему Федьке:
– Понял, как надо отвечать?
– Понял...
Начатый в школе разговор друзья продолжили по дороге домой.
– Тебе повезло, – сказал Федька, – у тебя дедушка воевал. А мне про кого писать?
– Нужно найти ветерана, про которого ещё никто не знает, – сказал Тимка.– Про дедушку ведь уже писано-переписано.
– И как их узнать, этих ветеранов?
– Они должны быть старенькие и с медалями, – ответил Тимка.
– У нас в городке все старенькие и с медалями. Если б они всегда ходили с ними. А то надевают их только перед праздником. А нам до праздника уже всё надо сдать.
– Я у папы спрошу, – сказал Тимка. – Может, он кого знает.
Папа действительно помог Тимке.
– В соседнем доме живет один фронтовик – Константин Михайлович Зайцев. Он прошёл войну от Львова до Японии. Точнее, проехал – был фронтовым водителем. 
Я сейчас ему позвоню… Вы когда к нему собираетесь?
– Да хоть завтра, – решительно ответил Тимка.
Назавтра после уроков они вошли в нужный подъезд. После жаркой улицы здесь было прохладно и хорошо. Дверь после звонка открыла невысокая бабушка.
– Мы к Константину Михайловичу, – сказал Тимка, переступая порог.
Бабушка заглянула в зал и крикнула кому-то, точно глухому:
– К тебе тимуровцы пришли! – И повернулась к ребятам: – Проходите.
Они пришли и сели на диван. Тимка задавал вопросы, дедушка отвечал, Федька записывал в тетрадь. Иногда Константин Михайлович замолкал, смотрел в сторону и шмыгал носом, наверное, плакал…
Иногда он что-то забывал.
– Может, вспомните?– просили ребята.
– Вспомните… Где вы раньше были?
– В футбол играли.
Тимка толкнул Валерку локтём: молчи!
– А какими наградами вы награждены?
– Самая большая – орден Славы, но мне его не успели вручить – бомбёжка как раз началась… Где-то гуляет мой орден. Писал везде, никто ничего не знает…
Ребята до конца не записали интервью. Константину Михайловичу то ли плохо стало, то ли устал:
– Приходите завтра…
Они попрощались и тихонько, подталкивая другу друга, покинули квартиру.
– Уф, тяжелое это дело – брать интервью. И что теперь делать?
– Ждать…
Потом все закрутилось. Школа, улица, и они забыли про дедушку-фронтовика. Опять всех к действительности вернул звонок Федьки.
– Ты видел?! – крикнул он в трубку Тимке и замолчал.
– Чего видел, говори яснее, – не понял Тимка.
– В интернете продаётся орден! Дома я открыл интернет, чтобы узнать больше про боевые награды, а в «Яндексе» информация, что в Чехии на интернет-аукционе продаётся орден Славы третьей степени.
– Точно третьей?
– Точнее не бывает: весь орден серебристый.
– Может, это орден Константина Михайловича? – спросил Тимка.
– Может. Хотя там даже не написано, что это за орден, а просто – «какая-то советская медаль».
– Ничего себе «какая-то»! За неё люди кровь проливали, а теперь она находится где-то за границей.
– И что ты предлагаешь?
– Выкупить! Цена там указана?
– 230 крон. Так деньги в Чехии называются, – объяснил Федька.
– А сколько это будет на наши?
– Много, наверное. Ты у папы-лётчика спроси, – сказал Федька. – Он дома?
– Дома. Так что подваливай сейчас.
Папа Тимки сидел за компьютером, когда Тимка с Федькой подошли к нему и поведали о своей проблеме.
– Орден Славы, говорите? – папа задвигал мышкой и быстро нашел нужную страничку. – Сейчас в интернете не то что орден – звезду Героя Советского Союза можно купить. Такие, братцы, времена настали – все продаётся, всё покупается.
– Нас интересует только орден Константина Михайловича, – ответил Тимка и рассказал папе про встречу с соседом-фронтовиком.
– Дело это благородное,– улыбнулся отец. – А если это не его награда? Для этого нужно знать номер ордена. А он тут, – папа показал пальцем на экран монитора, – не указан.
Федька серьезно посмотрел на Тимкиного папу:
– Может, это и не тот орден, но российская награда должна быть в России!
– В принципе, выкупить его реально, – ответил папа. – На наши деньги это тысяча сто рублей. Но пропустит ли его таможня? По закону награды в страну ввозить нельзя.
– А если мы напишем письмо президенту России, чтоб помог? – предложил Федька. – Мы же хотим найти настоящего владельца ордена.
– Закон един для всех, даже для президента, – ответил папа. – Тут другая опасность: аукцион – не магазин: кто больше заплатит, тому орден и достанется.
– Ничего себе, – почесал затылок Тимка.– И что же делать?
– Собирать деньги. И чем больше, тем лучше – тысяч пять-шесть.
– Ну, эту сумму мы запросто наберем, – потёр ладоши Федька.– Пару недель без мороженого и – орден в кармане. До аукциона ровно месяц. Завтра подойдём к Игорю Николаевичу, чтоб разрешил провести на перемене классное собрание, и объявим о сборе денег.
– Ну что ж, удачи! – папа поднялся и пожал Федьке руку. – 
Если что – я с вами. А это наш с Тимкой взнос, – папа вытащил из бумажника и протянул Федьке двести рублей.
Все последующие дни разговоры в 5-м «Б» вертелись вокруг ордена и предстоящего аукциона. А точнее, про это уже говорила вся школа, все интересовались у ребят, как идут дела.
– Дела идут хорошо, сумма лота не изменилась, – деловито отвечал всем Федька, которого в классе выбрали «главным казначеем». Сэкономленные за неделю деньги одноклассники сдавали ему в субботу, которую в шутку прозвали «Прощай, чипсы!».
Торги должны были состояться в воскресенье в полночь. Директор школы разрешил следить за ними в компьютерном классе под руководством Игоря Николаевича. Многих ребят отпустили родители. Тимка, Федька и Валерик не отрывали взглядов от экрана компьютера, потирая влажные ладошки.
– Число просмотров растёт, но цена пока старая, – информировал всех Игорь Николаевич.
– Не растет, не растёт, а потом как прыгнет! – бросил Валерик.
– И мне эта тишина не нравится, – согласился Игорь Николаевич.
И точно, за полчаса до окончания торгов цена неожиданно выросла в пять раз, и все заволновались:
– Месяц готовились к победе, и – проиграть? Нужно действовать!
– А как? – уточнил Тимка.
– Надо перебить цену! – решил Игорь Николаевич. – Добавим для надежности в «яндекс-кошелёк» ещё тысячу рублей.
И они победили! И кричали «ура», и эхо радовалось вместе с ними, счастливо носясь по сонным коридорам школы.
Домой ребят провожал Игорь Николаевич. Они шли не спеша по ночной улице, восторженно обсуждая, что будут делать дальше.
– Сначала нужно написать письмо от школы в Таможенную службу, чтоб она пропустила орден, – сказал Игорь Николаевич.– А когда орден придёт – отправим запрос по номеру в архив Министерства обороны.
Походя мимо соседнего с Тимкиным дома, они увидели на освещённом крыльце невысокую женщину в чёрной косынке и двоих мужчин, которые курили. Над ними, на третьем этаже, одиноко горели два окна.
Игорь Николаевич извинился и быстро подошёл к мужчинам.
– Фронтовик умер, – сказал он, вернувшись к ребятам. – 
Зайцев Константин Михайлович.
– Зайцев?! – вскрикнул Федька и замер на месте как вкопанный. Тимка с Валериком уставились на освещённые окна.
– Вы его знали? – посмотрел на ребят Игорь Николаевич.
– Это его орден мы выкупали, – ответил Тимка. – Получается, что мы опоздали?
На третий день в полдень тишину военного городка нарушили звуки похоронного марша. Хоронили участника войны Константина Зайцева. Дорогу траурной колонне подсказывали лежащие на асфальте гвоздики. Первую подушечку с орденом Славы, сразу за портретом фронтовика, несли Тимка и Федька. Подушечка была меньше и легче застекленного портрета, но капли пота то ли слёзы медленно, как колонна, ползли по щекам ребят.

Валерий РУМЯНЦЕВ 
Сочи

КАК ЗАЯЦ ЗА ПРАВДОЙ ХОДИЛ
(Из цикла «Сказки старого леса»)

Надоело Зайцу жить во лжи. А ложь в лесу была так же привычна, как туман по утрам. Она была всегда: и при Льве-диктаторе, и при Лисе-либерале. Ложь была привычна, и никто не обращал на неё внимания. А вот Зайцу надоела. Решил он Правду искать.
Попрощался с родными, сунул в мешок пару морковок и отправился вслед за солнцем,  куда глаза глядят. Логика была простая: ложь тяготеет к темноте, значит, Правда свет любит.
Заяц никогда раньше не покидал родного леса. И теперь он  с любопытством бежал по залитому солнцем полю, с удовольствием впитывая новые звуки и запахи. Огибая очередной куст полыни, он нос к носу столкнулся с Сусликом. Суслик стоял на задних лапках и смотрел куда-то вдаль.
– Привет, – сказал Заяц, – ты не мог бы помочь мне в одном деле?
– Да хоть в двух, – отозвался Суслик, мельком взглянув на Зайца. – Какие проблемы, брат?
– Я ищу Правду. Да только дороги не знаю. Вот и подумал: может, тебе что известно? Может, она в ваших краях живет?
–  Живет, конечно. Да только не каждому она откроется. Правда, она ведь у каждого своя. И для чужих закрыта. 
Я вот, чтобы свою найти, уже третий месяц медитирую. И то лишь самый краешек приоткрыл. Хочешь, присоединяйся. Может, тебе и повезет.
– А что делать надо? Это сложно?
– Кому как. Попробуй. Становись рядом и закрой глаза. Отстранись от всех мелочных забот. Повторяй мысленно: «Оум… оум... оум...» И представь, что нет ничего вокруг тебя в этом мире. Что ты и есть этот мир. Сумеешь познать себя, познаешь и Правду.
Заяц стал рядом с Сусликом и зажмурился. Он ощутил тепло солнца и налетающий временами ветерок. Заяц стал добросовестно повторять про себя слова, подсказанные Сусликом, и попытался ни о чём не думать.
Но это оказалось совсем не просто. Мысли не желали уходить. Они сплелись в хоровод и крутились, время от времени выталкивая вперёд какую-нибудь особо назойливую.
Вскоре у Зайца затекли лапы, и он стал думать о том, как долго будет это продолжаться.
Потом он открыл глаза и лёг на землю. Суслик по-прежнему неподвижно смотрел вдаль.
Заяц кашлянул, и Суслик недовольно покосился на него.
– Я, пожалуй, пойду, – сказал Заяц.
– Иди, – буркнул Суслик. – Желаю найти то, что ищешь.
– Спасибо.
Заяц снова пустился в путь. Вскоре он очутился на берегу маленькой речки, петляющей между заросшими ивняком берегами.
Над водой порхали стрекозы, в воде плескались краснопёрки, а на полузатопленных ветках кустарника сидели желто-зеленые лягушки.
– Не скажете, где Правду найти? – обратился к ним Заяц.
– Какую такую Правду? Знать не знаем. Давно здесь сидим, а такого слова не слышали. А как она выглядит? Как?
Заяц вздохнул:
– Кабы знал, не спрашивал бы.
– Как можно найти то, что не знаешь, – дружно заквакали лягушки. – Какая глупость. Глупость какая.
Заяц побежал дальше.
На песчаной полоске берега, свернувшись в кольцо, грелся на солнце Уж. Заяц поздоровался и попросил разрешения задать ему несколько вопросов.
– Располагайся. Ложись на песок. В ногах правды нет.
Заяц встрепенулся, и в душе его ожила надежда.
– А где есть? Я ищу её.
– Кого ты ищешь?
– Правду. Ты можешь мне помочь?
– Правду? Ты ищешь Правду? Не может быть! Неужели я дождался? Неужели бог услышал мои молитвы и послал мне, наконец, достойного собеседника? Если ты и впрямь отправился на поиски Правды, то нам есть о чём поговорить. Я ведь тоже давно ищу её. Почти так же давно, как и смысл жизни. Может быть, мы сможем помочь друг другу в наших поисках. С хорошим попутчиком любая дорога не в тягость. Согласен?
Заяц кивнул. Уж широко улыбнулся и продолжил:
– Итак, мы с тобой отправляемся в трудный и почетный путь – на поиски Правды. Ты готов?
Заяц снова кивнул и заметил:
– Вообще-то я уже давно в пути.
– Это я фигурально, – пояснил Уж. – Продолжим. Что самое главное в любом путешествии? Главное – ясно видеть цель. Вот что должно стать для нас с тобой первоочередной задачей. Кто ясно видит цель, тот сумеет отыскать и пути к ней.
– Как же можно ясно видеть цель, если понятия не имеешь, как она выглядит! –Заяц горестно вздохнул.
– Вот! Вот проблема, которую мы обязаны решить прежде всего. Что есть Правда и как она выглядит. Пойдём от противного. Возьмём противоположность Правды – ложь. С ней мы сталкиваемся постоянно и должны её хорошо знать. Наверняка ты не раз встречал ложь в жизни.
– Это точно, – согласился Заяц.
– И как же она выглядит?
Заяц задумался, потёр лапкой левое ухо и сказал:
– Конечно, я постоянно с ней сталкивался, но вот сказать, как именно ложь выглядит, затрудняюсь. Тут всё 

зависит от конкретного случая. Наверное, правильно будет сказать, что ложь имеет много лиц.
– Верно, – с энтузиазмом подхватил Уж. – Ложь многолика. А что нам это даёт?
– Что даёт?– Заяц добросовестно пытался понять ход мысли собеседника.
– Если ложь многолика, значит, у Правды одно лицо. 
А это вселяет надежду. Стоит раз увидеть Правду, и ты сможешь узнать её всегда и везде.
– Вопрос лишь в том, как узнать, что ты видишь именно Правду, – продолжил Заяц.
– Вот именно. То, что одному покажется Правдой, будет ли Правдой для другого? Нужно уметь отличать Правду от псевдоправды. От множества псевдоправд. Псевдоправды многолики, а значит, они – разновидность лжи.
Уж изобразил на песке кончиком хвоста огромный восклицательный знак и довольно заключил:
– Ну что ж, можно сказать, что мы стали на шаг ближе к Правде. Если так пойдет и дальше, то никуда она от нас не денется. Я думаю, года через два мы вплотную приблизимся к разгадке этой тайны. Ты доволен?
– Два года? – разочарованно протянул Заяц. – Это слишком долго. Хотелось бы побыстрее.
– Путь познания долог и труден. Торопиться здесь не-
уместно, – покачал головой Уж.
– Но я не могу тратить столько времени на рассуждения. У меня вообще-то практический склад ума. Не проще ли найти кого-нибудь, кто знает, где живет Правда, и спросить у него дорогу?
– Может, и проще, но это дурной тон, – недовольно произнёс Уж и разочарованно уставился на Зайца. – Кажется, я в тебе ошибся. Ты, оказывается, из тех, кто ищет легкие пути. Тогда зачем тебе Правда? Живи себе с ложью. И легче, и проще. Похоже, наши пути расходятся. Прощай.
И потерявший интерес к собеседнику Уж пополз вдоль песчаного берега к упавшему в воду старому тополю.
Заяц посмотрел ему вслед с чувством  легкой досады.

«Мне бы твои заботы, – подумал он, – легкие пути ему не нравятся. Еще посмотрим, кто раньше Правду отыщет».
Он побежал вверх по тропинке и, взобравшись на обрыв, оглянулся. Кажущийся отсюда маленькой чёрной ленточкой Уж почти дополз до дерева. Вдруг по светлому песку скользнула стремительная тень, и с высоты спикировал ястреб.
Путь Ужа закончился в когтях хищной птицы.
Заяц горько вздохнул. И тут до него дошло, что он и сам был на волосок от гибели. Сразу  похолодело в груди и затряслись лапки. Захотелось домой, в уютную и безопасную норку. Заяц забился в ворох старых листьев под кустом смородины и заснул.
Ему снился домик, над дверью которого было написано крупными красивыми буквами: Правда. На крыльце, свернувшись тёмным колечком, лежал Уж и улыбался. Заяц большими прыжками нёсся к этому домику, но не приближался к нему ни на дюйм.
Проснувшись, Заяц  ощутил такую усталость, как будто и впрямь пробежал долгий и большой путь.
– Хочу домой, – жалобно прошептал он.
– Так в чём же дело? – прозвучал в ответ тонкий насмешливый голосок.
Заяц вздрогнул и повернулся на звук голоса. Он увидел маленькую зелёную веточку, в которой не сразу распознал Богомола.
– Что ты хнычешь?– произнёс Богомол. – Хочешь домой, так иди. Или дорогу забыл?
Заяц осторожно выбрался из кучи листьев и сказал:
– Да нет, домой я дорогу знаю. А вот к Правде дорогу никак не могу отыскать.  И никто подсказать не может, кого я только ни спрашивал. Может, ты слышал, где Правду найти?
Богомол усмехнулся:
– А чего её искать? Она тебя, когда надо, сама найдёт. Она всех рано или поздно находит. Да не все тому рады бывают. Так что не забивай себе голову. Живи, пока живётся. Беги домой и помни: всему своё время. Придёт время – и увидишь ты эту самую Правду.
– Ты думаешь? – с надеждой спросил Заяц, хватаясь за слова Богомола как за соломинку.
– Уверен. Давай беги, не мешай мне охотиться.
Заяц благодарно кивнул Богомолу и побежал по тропинке, ведущей в сторону дома. И чем дольше он бежал, тем легче становилось на сердце и тем радостнее оно билось в груди.
Заяц вернулся в свой лес, где с восторгом был встречен многочисленными родственниками и знакомыми. Часто в кругу благодарных слушателей он вспоминал о своих поисках Правды. И хотя Правду он так и не нашел, всё равно в глазах слушателей оставался бесстрашным и находчивым путешественником.
И  в сердце не одного молодого  зайчишки время от времени вспыхивала вдруг мысль, а не отправиться ли и ему на поиски Правды? Впрочем, мечты у них так и не превращались в дела. Идти неизвестно куда, бросив привычную и спокойную жизнь, больше так никто и не решился.
А чтобы найти Правду, никуда ходить и не надо было. Она всегда была здесь, рядом. Зайцы бегали по ней, постоянно пересекались с ней, впитывали её с первым глотком воздуха. За Правдой вовсе не требовалось отправляться в дальний путь. Её нужно было просто увидеть.

ИСТОРИЯ ОДНОЙ СТАИ
(Из цикла «Сказки старого леса»)

В тот год весна была короткой и бурной. Снега быстро растаяли, но так же быстро и схлынули вешние воды, вернув и ручьи, и Голубое озеро в привычные берега. 
О недавнем половодье напоминали только кучки засохшей тины на прибрежных кустах да мальки в баклужках, не успевшие вовремя уйти в озеро.
Поначалу баклуги соединялись друг с другом, и мальки могли  свободно передвигаться из одной в другую. Но постепенно протоки обмелели, и каждая баклужка стала жить своей жизнью.
Большая часть с наступлением летней жары совсем пересохла, и рыбье населенье погибло, став легкой добычей змей и птиц.
Но были и более глубокие ямы, где малькам удалось выжить. В одной из таких баклужек и оказались мальки,  о которых пойдёт речь.
Когда прекратилось свободное движение по многочисленным водным протокам, жизнь молодого рыбьего поколения сразу замедлилась. Стало меньше незнакомых мест  и больше знакомых мордочек. Вот тут и стало ясно, что мальки только кажутся похожими друг на друга. А на самом деле все они разные. И не только потому, что принадлежат к разным видам, но и по характеру.
Одни спокойно паслись в зарослях растений, стараясь не показываться на поверхности и надеясь, что всё как-нибудь само устроится. Другие же не могли долго устоять на одном месте. Они не хотели ждать, пока судьба пошлет им какой-нибудь подарок. Им хотелось всего и сразу. Эти мальки постоянно крутились по баклужке, отчего их и стали называть Крутыми.
Крутые объединились в стаю и казались себе сильными и бесстрашными. Когда они мчались от одного до другого берега, все, кто попадался на их пути, уступали дорогу.
– Видите, как нас боятся, – радовался самый крупный из Крутых, малёк жереха по прозвищу Длинный. – А знаете почему? Потому что мы – банда! Мы – сила! Не то что эти трусы, которые из травы вылезти боятся. Пескари трусливые! Мы не такие, нет. Я лично, как вырасту, судаком стану. Да и среди вас, надеюсь, никто не хочет стать жалким пескариком. Верно я говорю, братаны?
– Верно, Длинный! – подхватила стая.
Крутые с готовностью признали Длинного вожаком, и каждое его высказывание считали истиной, не подлежащей сомнению. Как и у всякого вожака, у Длинного тут же появились особо приближённые мальки, которые всячески поддерживали его авторитет, заодно укрепляя и свой собственный.
Среди приближённых выделялся малёк с розовыми крапинками по телу и большими выпученными глазами. 
У него было прозвище Ржавый, и малёк с гордостью носил его: ведь прозвища получали только выдающиеся мальки, а основная масса стаи была серой и беспрозвищной.
Ржавый считался неофициальным советником вожака стаи, и Длинный даже иногда следовал его советам. Разумеется, если эти советы приходились  Длинному по вкусу.
Так, именно Ржавый посоветовал вожаку объявить всех не примкнувших к стае Крутых мальками второго сорта. Их стали презрительно именовать «пескарями» и задирать при всяком удобном случае. А когда стая Крутых провозгласила баклужку сферой своих жизненных интересов, чужакам и вовсе стало опасно показываться из зарослей травы, где они чувствовали себя в относительной безопасности.
В результате Крутые получили практически весь водоём в свое полное распоряжение. Корма было достаточно, 
вода была теплая – в общем, можно было существовать, не думая о будущем.
Наверное, так бы и текла у мальков неспешная баклужечная жизнь, если бы не лягушонок Квок.
Однажды Длинный, пребывая в благодушном настроении после обильной трапезы, заметил у коряги лягушонка и остановился поболтать с ним.
Они обсудили окрестные новости, посетовали на затянувшуюся жару. Длинный похвастался порядком, который он навёл в баклужке.
Потом Квок заметил:
– Я на днях был у черепахи Тиллы. Помогал ей карту Голубого озера составлять. И встретили мы ласточку, прилетевшую недавно с юга. Так вот, она рассказывала, что в двух днях полёта на юг есть большая вода. Даже больше, чем наше озеро. И живут там рыбы, умеющие летать.
– Летать?– поразился Длинный. – Как птицы?
– Ну да. Они разгоняются, выскакивают из воды и летят на плавниках, как на крыльях.
Длинный помолчал немного, представив себе эту картину, и сказал:
– Здорово! Надо будет и мне попробовать. Вот с текучкой разделаюсь и потренируюсь.
– А ещё Тилла говорила, что есть рыбы, которые могут ползать. И они часто переползают из одного водоёма в другой.
– Ну, ползать-то и я могу, – небрежно бросил Длинный.
Он опустился на дно и, отталкиваясь плавниками от песка, прополз немного.
– Видел?
– Можешь, – согласился лягушонок. – А по берегу?
– Надо будет, и по берегу смогу, – заявил Длинный.
– Так в чём же дело? Тогда есть возможность  в озеро перебраться.
– А зачем?
– Как зачем! Все туда стремятся. Там свобода. Там много пищи. Там настоящая жизнь.
Длинный задумался:
– А ты сам-то чего не переберёшься, если там всё хорошо?
– Я свободная личность, – гордо сказал лягушонок. – Сегодня здесь, завтра там. Где захочу, там и остановлюсь.
Они поговорили ещё немного и расстались. Однако слова лягушонка, засевшие в маленьком мозгу Длинного, с каждой минутой всё сильнее толкали малька на большие дела.
Длинный собрал стаю и рассказал о разговоре с лягушонком. Стая, как всегда, с готовностью впитывала мудрые слова вожака.
А Длинный, не жалея красок, обрисовал блага, ждущие мальков в озере. И когда он призвал стаю к освоению новых территорий, ответом было всеобщее ликование.
– За мной!– воскликнул Длинный и бросился вперёд.
Стая разогналась и выскочила из воды.
Оказавшись в воздухе, мальки быстро замахали плавниками, как и было приказано.      Однако планируемый полёт завершился падением на песок, где Крутые и забились во внезапно охватившем их ужасе, то подскакивая вверх, то вновь падая на песок. Впрочем, эта инстинктивная пляска постепенно приближала мальков к воде, и скоро все они оказались в родной стихии.
Некоторое время мальки беспорядочно метались вдоль берега, но быстро успокоились, забыли про свой недавний страх, а затем и вовсе пришли в дикий восторг от  собственной смелости.
– Мы сделали это, – пискнул Ржавый, – У нас почти получилось. Я видел озеро!
– Я тоже видел, – поддержал его Длинный. – Оно совсем рядом. Идём на второй заход. Крутые не сдаются!
Стая вновь попыталась взлететь. А потом ещё  и ещё раз.
Наконец, все собрались в кучу, и Длинный вынужден был признать, что летать им, видимо, не дано.
– Можно попробовать проползти, – неуверенно предложил он.
Но на этот раз предложение вожака особого восторга не вызвало.
В конце концов, было решено, что на сегодня подвигов хватит, а что делать завтра, видно будет.
Наутро мальки обследовали береговую линию баклужки там, где накануне стая пыталась взлететь.
Увиденное привело вожака в восторг.
– Видите! – воскликнул Длинный, указывая плавником на берег. – Видите это? Что я говорил! У нас всё получится. Не зря мы столько сил потратили.
В том месте, где вчера стая Крутых прыгала по песку и скатывалась в воду, образовался маленький заливчик. 
В нём вполне свободно могли поместиться два малька.
– Мы можем менять берег, – возликовали мальки. – Мы сделаем проход в озеро. Мы – Крутые!
Когда страсти несколько поутихли, Длинный скомандовал:
– Теперь мы знаем, что делать. Нужно только сильнее песок отбрасывать. Мы проложим путь на свободу. Пусть уйдёт не один день, но мы не отступим. И нас ждёт награда. Помните об этом. Вперёд!
И мальки в едином порыве бросились вперёд.
Они выскакивали из воды и скакали по песку, отбрасывая его в стороны и освобождая место будущему каналу.
Некоторые мальки при этом умудрялись ещё и скандировать:
– Кто не скачет, тот – пескарь!
И чем больше они прыгали, чем больше бились головой и хвостом о песок, тем сильнее разгорались в них азарт и кружащее голову упрямство.
Словно запустилась невиданная ранее карусель. Едва мальки оказывались в воде, как снова разгонялись, делали полукруг  и, как торпеды, выскакивали на берег, чтобы после каскада сумасшедших прыжков достичь воды и всё повторить.
Наблюдая за этой картиной, лягушонок Квок даже не заметил, как рядом с ним на коряге устроился молодой Уж, от которого лягушонок всегда старался держаться подальше.
Впрочем, Уж не обращал внимания на лягушонка, всецело поглощённый необычным зрелищем.
До сего дня он считал, что всё в этом мире просто и понятно. Странное поведение мальков впервые в жизни родило в его склонном к философии мозгу подозрение, что мир вовсе не так прост, как кажется.
Уж дождался, когда вожак стайки мальков после очередного прыжка оказался поблизости, и окликнул его:
– Эй, мелкий, чем это вы заняты с таким усердием?
– В озеро решили уйти. На историческую родину.
– Во как, – протянул Уж. – Масштабный замысел. И думаешь, так вот просто и получится?
– Что тут думать? Прыгать надо, – собираясь с силами, ответил Длинный и вновь взял разгон.
Уж проводил его взглядом и перенёс свое внимание на лягушонка, уставившись на того неподвижными глазами.
Квок почувствовал себя неуютно и поспешил убраться прочь, несмотря на то что какая-то внутренняя сила толкала его в сторону Ужа. Но Уж был молод и ещё недостаточно владел искусством обольщения лягушат, поэтому Квоку удалось скрыться.
Подождав немного, Уж плавно перетёк с коряги в воду и сквозь брызнувших во все стороны мальков поплыл к перешейку, разделявшему баклужку и озеро.
На мгновение тело Ужа соединило два водоёма, затем он поплыл вдоль озёрных камышей.
А след, оставшийся после Ужа на песке, уже частично заполнила вода из баклужки.
И этот факт ещё больше усилил энтузиазм стаи Крутых. К тому же вечером пошёл дождь, что тоже ускорило работу по прокладке канала.
– Судьба покровительствует смелым! – радовались мальки.
Наконец преграда, отделяющая стаю от долгожданной цели, стала настолько тонкой, что был хорошо слышен плеск волн в озере.
И вот первая прохладная волна смешалась с тёплой водой баклужки.
Тесня друг друга, мальки восторженно ринулись вперёд, навстречу обретённой ими свободе.
Прямо в пасти ожидающим их окунькам и судакам.

СТИХИ ДЛЯ ДЕТЕЙ

Павел ТИМОФЕЕВ 
Вологда

С папой в театр!

Папа мне купил билеты.
Не в кино, не на ракету, 
Не в палатку звёздных карт
– В детский кукольный театр!

Ленты, платье голубое
Маме помогу собрать.
Кукол всех своих укрою,
Лягу вовремя в кровать

Привередничать не буду,
Все капризы – на потом.
Я готова к встрече с чудом!
С папой мы в театр идём!

Галина ЗЕЛЕНКИНА
Кодинск, Красноярский край

Кот Обормот

Жил-был кот по фамилии Кошкин,
кличку дали ему Обормот,
и ходил он в лохматой одёжке,
да и вёл себя наоборот.
Скажут: «Ешь “Китикэт”, Обормотик,
заграничная  всё же еда».
Кот же лапкой погладит животик
и мяукнет: «Мне б рыбки сюда.

Мне бы миску сметаны иль сливок
от коровы, что Зорькой зовут».
Но хозяин, схватив за загривок,
говорит: «Будешь есть что дают…»

Мне б отвыкнуть от старых привычек,
ведь в искусственном мире живём.
Но как встречу я мышек и птичек,
так и хочется съесть их живьём.

Анастасия ЦИМБАЛОВА

Воробьиные стихи

Воробьиные стихи
По-весеннему легки:
«Чив-чирив,
 Чирив-чив-чив-чив»,
Всей не вспомнить чепухи.
Бабушка  и рассада

«Десант! Завтра в бой!
Подготовьтесь к засаде!» –
Шептала старушка
Подросшей рассаде. 

Противовирусное

В Индии найден священный папирус,
Как изгоняется вирус-вампирус:

«Вирус-вампирус, беги со всех ног!» –
Крикните трижды и съешьте чеснок. 
Лень

Однажды в ненастный
Декабрьский день
Ленилась в норе
Семилетняя Лень.
Ленилась проснуться,
Ленилась вставать,
Одеться, умыться,
Заправить кровать,
Ленилась позавтракать,
Вымыть посуду,
На все уговоры ворчала:
«Не буду!»
Но главное, 
Что уж совсем не годится,
В тот день
Лень, представьте,
Ленилась лениться.

Лужа

Лужа покрылась льдом,
Дышит с большим трудом,
Как дама в тугом корсете.
Грустит о прошедшем лете...

Следы

На заснеженном холсте,
Чистом беленьком листе,
Как на пишущей машинке
Напечатаны картинки.

Мишка, он же косолапый,
Грозный стих оставил лапой.
Волк с лисой писали повесть
И побегали на совесть.
А от зайца анекдот:
– Больше тренируйтесь. Вот! 

Русский смех

Эдуард КУЗНЕЦОВ

«ГЛАВНАЯ МЫСЛЬ ЛИЦА»
Шаржи в Нижнем Новгороде

Странная судьба у шаржей. С одной стороны, их с интересом воспринимает публика, к ним особое внимание на выставках, они идут на ура в юбилейные дни и на корпоративах, но вот сказать, что им открыт зелёный свет в разного рода публикациях, невозможно. Шаржи редко кого оставляют равнодушными. В этом их плюсы и минусы: плюсы – в неподдельном к ним интересе, минусы – в боязни публикаторов и противодействии изображённых.
В основном прошли времена, когда шаржи вызывали возмущение или ярое неприятие: как это возможно – несерьёзно характеризовать кумира? Сейчас жертвы шаржей стараются не обижаться даже на неудачные портреты. Что поделать – популярность имеет свою оборотную сторону. Жертва понимает: раз шарж появился, значит, он символизирует известность и некоторые заслуги.
Чтобы зритель узнал персонаж и оценил степень попадания художника в цель, в шарже должно быть соблюдено главное – узнаваемость. Как бы карикатурно и экстравагантно ни выглядел изображённый, он должен быть опознан – в этом заключена победа шаржиста и удовлетворение зрителя. Из-за этой особенности искусство шаржа привлекает не каждого даже вполне умелого художника, тут кроме мастерства необходим ещё верный глаз, чтобы разгадать не только суть внешности, но и то, что подчас за ней скрыто. Поэтому при большом числе авторов, претендующих на звание шаржиста, публика выделяет не так уж многих, отдавая предпочтение их умению попадать в яблочко, отыскивать формулу личности, или, как говорил Фёдор Достоевский, «главную мысль лица».
Зрителя постепенно приучили к появлению шаржа порой в самых неожиданных местах, но сказать, что он ими избалован, было бы в корне неверно. Слишком много препятствий возникает на всех этапах его существования. Сложности начинаются уже при определении шаржа как вида искусства. Это не очень-то портрет и не очень-то карикатура, но всё вместе – то есть карикатурный портрет. Относится он, стало быть, к разряду сатиры и юмора – явления, никогда не почитавшегося официальными лицами, отводившим ему в лучшем случае второстепенное значение, а в худшем считавших его вредным и опасным. Ведь шарж может быть не только комплиментарным, но злым и ядовитым, причём негативная «упаковка» может предстать в двусмысленно замаскированном виде.
Ожидать, что в Нижнем Новгороде будет процветать карикатурный портрет, было бы наивно. Вообще за пределами Москвы и Петербурга (Ленинграда) вспышки публикаций шаржей происходили и происходят от случая к случаю. То в Ярославле, то в Твери, то в Херсоне, то в Иркутске вдруг выходят книги или альбомы с шаржами на местных знаменитостей. Вот и в Нижнем Новгороде, несмотря на наличие немалого количества шаржистов, интерес к шаржам находится словно в спящем состоянии и просыпается только изредка от каких-то внешних раздражителей (будь то редкая инициатива официальных структур к какой-либо круглой дате или рискованное начинание очередного влиятельного любителя жанра).
В историю нижегородского шаржа можно вписать не так уж много имён, определяющих хронологию его развития. Каждая фигура, увы, не представляет собой звена в непрерывной цепи творцов, а является всего лишь чёрточкой в редком пунктире авторов от прошлого к настоящему. О нижегородских шаржах написано мало, почти ничего. 
У автора этой статьи в 2011 году вышла «Книга о шаржах», в которой много говорилось о художниках и ситуациях, связанных с возникновением и существованием карикатурного портрета, но о нижегородских авторах в ней фактически не было упомянуто. Поэтому в данной статье сделана попытка обозначить основные моменты, затрагивающие бытиё шаржей в нашем регионе.

Если начинать с давних времён, то следует вспомнить, что в России одно из первых карикатурных обращений к современникам было связано с именем нижегородского протопопа Аввакума (родился в селе Григорове Нижегородского уезда). Аввакум, живший в XVII веке, стал известен как основатель русского старообрядчества, возглавивший церковный раскол, как автор автобиографического «Жития». В книге Дмитрия Жукова «Аввакум» подробно рассказано, как в заключении на Севере, в Пустозерском остроге, он писал сатиры и рисовал карикатуры на бумаге и бересте (его лишали бумаги) на своих идейных противников – патриарха Никона и царя Алексея Михайловича. На ставшем известным рисунке с божественным кругом он поместил (вне круга) индивидуализированные карикатурные портреты (с «ругательными» надписями) своих врагов – греческих патриархов Паисия и Макария и русских архиереев – Никона, митрополита Павла, архиепископа Илариона. На сохранившемся рисунке можно видеть, как не очень умело, но с живым чувством Аввакум старался передать характерные черты каждого из своих противников. Дорого обошлись Аввакуму его противоборство с власть предержащими и их словесная и карикатурная критика: после 15-летнего заточения в земляном срубе он был сожжён по распоряжению царя Фёдора Алексеевича.
Конечно, резкие карикатуры тех времён нельзя напрямую назвать шаржами. Их исполнители не были художниками и не могли с необходимой точностью отразить портретное сходство своих врагов. Но творческий посыл к их созданию совпадал со смысловой задачей шаржа – окарикатурить конкретного человека, сделать его узнаваемым для окружающих, привнеся в его изображение максимальный субъективизм. Биограф Аввакума Жуков прямо называл протопопа не только великим оратором, писателем, публицистом, но и «первым известным русским карикатуристом».
А вот к одним из зачинателей настоящего русского шаржа с веским основанием можно причислить Александра Сергеевича Пушкина.  Конкретно к нижегородским шаржистам его отнести трудно, но тройное посещение Болдина и приезд в Нижний Новгород позволяют в большой степени считать его причастным ко всем местным культурным явлениям. 
Здесь он не только обитал довольно продолжительное время, но и создавал великолепные произведения. Нижегородская земля вдохновила его на фантастический взрыв творчества, он ей многим обязан, и эта совокупность обстоятельств позволяет считать его едва ли не нашим земляком.
Более 150 лет прошло с тех пор, как исследователи начали пристально изучать рисунки Пушкина. За это время о них написано множество статей и несколько книг. Его рисунки, исчисляемые сотнями, не оставляют равнодушными читателей. Портреты (среди которых немало карикатурных) расположены на черновиках произвольно: на полях, между строчками, посреди текстов. Как отмечал Мстислав Добужинский, «тем же пером, которым он пишет, и теми же чернилами он чертит свои рисунки».
Портреты знакомых Пушкин в большинстве случаев воссоздавал по памяти. Поэтому их отличали те черты, что являлись главными и во внешности, и в характере. На их исполнение накладывало отпечаток настроение, владевшее поэтом в момент воспоминаний. Если это было сделано в минуту серьёзного размышления, то портрет получался строгим и сдержанным, если настроение было озорным и весёлым, то и портрет оборачивался насмешкой, а порой и издёвкой. Шаржи Пушкина можно оценить как вне-
временные, фактически ничем не отличающиеся от современных – ни по профессиональному мастерству, ни по соответствию жанровым особенностям.
Во времена Пушкина карикатура на просторах России расцвела пышным цветом. Позволяли себе графические шутки по отношению к современникам А. Орловский, 
О. Кипренский, К. Брюллов… Однако шарж сосредотачивался исключительно на персонажах «своего круга» и обитал на страницах частных дневников и семейных альбомов. Лишь к середине XIX века (а тем более к его концу) издатели периодики поняли, что шарж способен вызвать ажиотажный интерес публики, и после цензурных послабле-
ний стали им широко пользоваться для увеличения тиража.
До революции пристальное внимание нижегородских газет привлекало любое поведение местных знаменитостей. К их числу можно было отнести и участников развлекательных мероприятий на Нижегородской ярмарке. Много народа собирали выступления борцов: посетители знали их поимённо, делали ставки на любимцев. Нижегородский 
художник А. Баранов – сам прекрасный атлет, о спорте знавший не понаслышке, – оставил целый ряд портретов-шаржей ярмарочных борцов. В них он искусно соединил типичные черты примитивных работников арены с сугубо индивидуальными чертами каждого из участников ковёрных схваток. Баранов был известен в городе не только как художник и любитель спорта, но и как универсальный музыкант (особенно гитарист).
Интересовала публику и жизнь артистов (и вообще людей известных). На рубеже XIX–XX веков росла популярность Максима Горького и Фёдора Шаляпина. Их имена не сходили со страниц прессы, корреспонденты стремились отразить любое мало-мальски любопытное событие их жизни. Если полистать книгу В. Русакова «Максим Горький в карикатуре и анекдотах», изданную в Петербурге в 1903 году, можно наткнуться на множество шаржей, запечатлевших писателя и певца за разными (порой странными) занятиями. Они не только посещали театры и выступали перед публикой, но и играли в чехарду, ловили рыбу, пили чай (и другие напитки), плясали под балалайку, катали друг друга на садовых тачках, ходили на ходулях, одевались в невероятные наряды…
Следили за жизнью знаменитостей и в Нижнем Новгороде. В начале ХХ века в приложении к газете «Судоходец» редактор-издатель Ф. Хитровский (автор книг о Максиме Горьком, вышедших уже при советской власти), отмечая события культурной и бытовой жизни нижегородцев, уделял внимание и персональным карикатурным портретам героев «злобы дня», включая Горького и Шаляпина. Шаржи для «Судоходца» рисовал художник, скрывавший своё имя за криптонимом в форме музыкального скрипичного ключа. Отдельные шаржи на известных людей также можно было встретить на страницах нижегородских газет «Волгарь» и «Нижегородский листок».
В это же время в Нижнем Новгороде появилась брошюра «Знаменитый босяк», целиком посвящённая Максиму Горькому. Брошюра состояла из статей-воспоминаний разных авторов о пребывании писателя на Кавказе с приложением 8 карикатур в виде почтовых открыток. Карикатуры иллюстрировали эпизоды кавказского путешествия Горького (одна из них так и называлась – «От Владикавказа до Тифлиса» – на ней съёжившийся будущий писатель шлёпал босиком по грязи и лужам). Портреты Горького на открытках были довольно условны, но сомнений в сходстве у зрителей не возникало. Все карикатуры были сюжетными: то Горький беседовал с попутчиками, то спал под деревом, то работал на погрузке, то его травили собаками… Хотя карикатуры вышли без указания автора, сохранились сведения, что весной 1903 года художник Г. Мальцев изготовил по заказу издателя Бреева 9 рисунков. По всей вероятности, именно карикатуры Мальцева и были воспроизведены в брошюре (8 карикатур и рисунок обложки).
К карикатурной иконографии Горького приложил руку и его сын – Максим Пешков. В Нижнем Новгороде он жил с родителями на рубеже веков, когда был ещё совсем маленьким. Со временем он превратился в незаурядную личность; обладая многими талантами, он, к сожалению, не развил до профессионального уровня ни один из них. Он любил спорт, участвовал в автогонках, хорошо играл в теннис, интересовался кино, театром, фотографией, знал европейские языки, с лёгкостью сочинял стихи, экспромты, пародии. Он был неплохим рисовальщиком 
(Константин Коровин находил у него выдающиеся способности и был в восторге от его рисунков), без труда набрасывал юмористические портреты отца и людей из его окружения. Его карикатуры и шаржи регулярно появлялись в шутливой домашней газете «Соррентийская Правда». Им было создано огромное количество шаржей, разбросанных по разным папкам, записным книжкам, черновикам. В музее-квартире Максима Горького в Нижнем Новгороде в детской комнате можно видеть две его записные книжки (1910–1911 и 1913 годов) с рисунками-шаржами. Однажды своим шаржем на Винсента Лянча он так очаровал фабриканта и основателя гоночной команды «Фиат», что тот в знак благодарности изготовил для него полуспортивный кабриолет. Горький, ценя дарование сына, одно время собирал его рисунки с целью издания альбома, поместив в самом начале собственное юмористическое изображение.
Завершить горьковскую тему можно упоминанием о работах художника Фёдора Богородского. Он родился в Нижнем Новгороде, был весёлым и общительным человеком, любил подшучивать над окружающими, рисовать карикатуры, сочинять смешные стихи. Он стал известным живописцем и рисовальщиком, книжным графиком и плакатистом. Будучи неплохо знакомым с Максимом Горьким (дружил с писателем, гостил у него в Сорренто), он неоднократно делал серии его зарисовок, многие из которых по своей живости и непринуждённости можно отнести к дружеским шаржам.
В советские времена обращения нижегородских средств массовой информации к шаржам случались нечасто: на фоне непростых политических, экономических и бытовых проблем было не до карикатурных портретов. Только в начале 60-х годов, с наступлением «оттепели», шаржи очень медленно и боязливо начали прокладывать себе дорогу на страницы периодики. В Горьком этот период отмечен великолепными шаржами Анатолия Евстифеева, иллюстрировавшего пародии и эпиграммы Михаила Сточика. Лёгкие, весёлые, сделанные уверенной рукой они неизменно обращали на себя внимание читателей.
Сатирические портреты Евстифеева отличались разнообразием художественных решений, естественно вписывались в сюжеты пародий. Они были и смешными, и узнаваемыми и потому делали пародии вдвойне привлекательными. В разных книгах шаржи не повторяли друг друга, развивая образы поэтов, писателей, артистов, расцвечивая их дополнительными юмористическими красками. Евстифеев с лёгкостью справлялся с расшифровкой внешности как местных литераторов, так и их московских коллег. Он мог, не претендуя на лидерство, превратить шарж в явление заметное, но не заслоняющее произведение сатирика. Такой способ требовал от художника и фантазии, и изощрённости. В более поздних работах, иллюстрируя книги Сточика, Евстифеев отошёл от использования шаржа сюжетного, сосредоточившись исключительно на шаржах портретных. И здесь он сумел на очень ограниченном пространстве выразить те черты личности, что надолго запоминались зрителю.
Евстифеев окончил Горьковское художественное училище, работал на телевидении, иллюстрировал книги. Его деятельность была прочно связана с городом Горьким, с событиями его культурной жизни. А вот окончивший это же училище Василий Карячкин свою жизнь и работу связал со столичными изданиями. Он уехал в Москву, окончил художественный факультет ВГИКа. Уже во время учёбы он выбрал главное направление своего творчества – графический шарж (причём шарж сугубо лицевой; у него почти не встречаются фигурные, а тем более сюжетные изображения). Он «окарикатурил» многих педагогов ВГИКа, впоследствии успешно работал как художник на многих кинофестивалях, создав в шаржах галерею мировых кумиров кино и телевидения 60–80-х годов. Безусловными шедеврами можно назвать его шаржи на персонажей телевизионного кабачка «13 стульев». Они до сих пор восхищают многомиллионных  поклонников этой популярной передачи: Карячкин сумел точно просуммировать сущность телевизионных героев и их исполнителей. Он работал в свойственной только ему манере и добивался удивительного сходства с изображаемыми лицами с помощью, казалось бы, необязательных штрихов и линий. Но ни одна из них не оказывалась случайной – малейшее её смещение приводило к утрате живости и естественности портрета, к потере трепетного ощущения реального человека.
Вклад Горьковского художественного училища, которое окончили Евстифеев и Карячкин, в существование шаржа на нижегородской земле неоценим. Немало его учеников и выпускников уделяли внимание шаржу. Среди них – Алексей Александров, Вячеслав Петрухин, Алексей Звездин, Лариса Шигорина… У некоторых из них увлечение шаржем связано с начавшейся «перестройкой», с её стремлением к открытости, с интересом к политической, общественной и творческой жизни, с уходом от апатии периода застоя. Если раньше робкие шаржи от случая к случаю попадались лишь на страницах газеты «Горьковский рабочий» (В. Кузьмичёв, 
А. Сорвачёв, позже С. Бочкарёв), то в годы «перестройки» появилось множество периодических изданий, стремившихся с помощью шаржа максимально разнообразить подаваемый материал («Пикантные новости», «Перекрёсток России», «Мужики» и даже такие газеты, как «Нижегородская правда» и «Ваша антенна»). Появились художники-шаржисты, о существовании которых общественность не подозревала.
Например, Алексей Александров был известен лишь сотрудникам Горьковского автомеханического техникума как преподаватель черчения, заядлый коллекционер и автор забавных шаржей, перерисовавший не по одному разу многих своих коллег. Его шаржи были разными: неровные по исполнению, они могли восхищать точностью воплощения внешности, но могли всего лишь «скользнуть по поверхности», даже не всегда вызвав реакцию узнавания. 
После «перестройки» Александров вышел на новый уровень – состоялись выставки его шаржей, музеи Н. Добролюбова и А. Сахарова приобрели созданные им серии портретов нижегородских деятелей культуры и репрессированных нижегородцев. Целый ряд его работ вошёл в состав альбомов с шаржами, а поэты-сатирики (научившиеся к тому времени издавать книги за свой счёт или за счёт спонсоров) стали включать его шаржи в сборники своих эпиграмм (Б. Жуков, В. Терехов). 
Вообще симбиоз шаржей и эпиграмм со временем прочно утвердился в нижегородской издательской практике. Давно известно, что шарж, снабжённый остроумной эпиграммой (как и эпиграмма в соседстве с шаржем) во много раз усиливает впечатление читателя. Типичным примером объединения шаржей и эпиграмм под одной обложкой можно считать вышедший в 1999 году сборник «Нижегородский паноптикУМ» (названный составителем «альбомом шаржа»). Состоящий более чем из 300 страниц, он, пожалуй, впервые представил нижегородцам творчество местных шаржистов в таком значительном объёме. Были среди авторов и выпускники художественного училища.
По обилию шаржей и их классическому воплощению обращали на себя внимание работы Вячеслава Петрухина. Под классическим воплощением в данном случае понимается точная и уверенная линия, максимально работающая на создание образа. Шаржи Петрухина не были застывшими масками, а представляли собой живые образы в действии и развитии. Остаётся сожалеть, что многочисленные оформленные Петрухиным книги и альбомы (и масса полученных наград, званий и премий) не связаны с создаваемыми им шаржами. 
Шаржи Алексея Звездина можно изредка встретить на страницах периодики, они разноплановы, в них соседствует и условная манера изображения, и детальная проработка. Художник смело идёт на деформацию и утрирование черт, когда видит, что это работает на пользу внутреннему содержанию.
Шаржам С. Шабалина соответствует только ему присущая манера исполнения. Своими тонкими, кажущимися не-
уверенными линиями, напоминающими детские рисунки, он создаёт похожие облики известных людей. Его шаржи выглядят несколько статично, производят впечатление застывших лиц, но не противоречат естественной натуре изображённых.
Виктор Берикбосинов создаёт точные образы смелыми и энергичными линиями. Он один из немногих шаржистов, кто может преподнести изображаемый портрет сюжетно – с привлечением говорящих деталей, с развёртыванием какого-то действия, дополнительно характеризующего образ жизни и деятельности портретируемого.
Встречаются среди художников и те, кто, будучи равнодушным к шаржу и карикатуре, всё же от случая к случаю или вообще единственный раз (обычно по юбилейным датам) обращается к этим разновидностям портрета. Кто, например, зная темы и стиль нижегородского художника Бориса Разина, мог ожидать от него создания карикатурных портретов? Тем не менее они существуют и вполне вписываются в сатирические традиции жанра.
Иногда острая и экспрессивная манера, присущая художнику, превращает выполненные им портреты в полушаржи или откровенные карикатуры. Примерно так работал Владимир Дубов. Он успешно окончил Горьковское художественное училище, но по ряду причин вёл жизнь бесприютную, далеко не способствующую полному раскрытию таланта. Его графика остра, конкретна, иронична; пародия царит в его рисунках и прямая, и иносказательная. Он оставил множество узнаваемых портретов, граничащих с шаржами по их наполнению иронией, ехидной насмешкой, а порой – горечью.
В «Нижегородский паноптикУМ» включены работы многих авторов – не только нижегородских и не только художников. Всегда представляли интерес живописные и графические работы архитекторов. Вот у кого должен быть верный глаз и тонкий вкус: их произведения в камне «выставляются» на всеобщее обозрение на века. Почти все архитекторы – неплохие рисовальщики; неудивительно, что некоторые из них оказались мастерами шаржа. Среди нижегородских шаржистов архитектурное образование имеют Андрей Дахин и Дмитрий Мезенцев. Оба окончили Горьковский инженерно-строительный институт, а шаржи на всю жизнь стали их любимым увлечением.
Дахин – доктор философских наук, профессор, известный политолог. Он один из немногих нижегородских художников, чьи шаржи неоднократно попадали на страницы книг, более того – выходило издание, полностью посвящённое его шаржам. Его стиль отличает лаконизм, сосредоточенность на главном во внешности персонажа. Часто в его портретах присутствует лишь намёк на узнаваемость, подсказка для размышлений и домысливания.
Мезенцев как художник много работал в нижегородской периодике, оформлял книжные издания. В его шаржах главенствовала декоративность, порой переходящая в украшательство. К своим персонажам он относился комплиментарно, с заведомым восхищением, а то и с лестью. Шаржи его неравноценны по попаданию в образ: они могли быть точными и конкретными, а могли потеряться за неоправданной пестротой.
Существуют и другие малоизвестные публике архитекторы-шаржисты. К примеру, Александр Худин – профессор, член-корреспондент Российской академии архитектуры и строительных наук. В его шаржах – точное попадание в цель, умелое использование иронического акцента.
Способные шаржисты встречаются и среди актёров. Шаржи в их профессии порой просто необходимы: надо увидеть за внешностью сценического героя его внутренний мир, надо с помощью грима создать образ, соответствующий определённым чертам характера. Наверно, поэтому актёры умели не только остро подмечать всё яркое и индивидуальное в окружающих, но и воспроизводить это в жизни и на бумаге. Известны удивительные по мастерству шаржи, выполненные как бы между делом Ф. Шаляпиным, Э. Карузо, М. Штраухом, Б. Ливановым, Ю. Богатырёвым… Рисовал шаржи заслуженный артист РСФСР Михаил Зорин. Он работал в Нижегородском ТЮЗе, в театре оперы и балета, в театре «Комедия», был блестящим комедийным артистом, знаменитым чечёточником и куплетистом. Его шаржи имели хождение среди коллег по сцене и высоко оценивались профессиональными художниками (известен лестный отзыв о них народного художника РСФСР А. Каманина). Рисовал шаржи актёр и журналист Дмитрий Мараев.
Впрочем, среди людей любых творческих профессий можно найти склонных к созданию шаржей. Не стали исключением писатели. В Нижнем Новгороде среди них был наиболее известен Юрий Адрианов – поэт, прозаик, краевед. Литератор и художник в нём были слиты неразрывно. Он окончил детскую художественную школу и никогда не расставался с кистью, как и с авторучкой. 
Среди его шаржей любопытен портрет Бориса Пильника – 
поэта и наставника горьковской литературной молодёжи. Адрианов изобразил его в виде наседки, высиживающей яйца, из которых появляются подающие надежды поэты. Мог при случае удачно окарикатурить товарищей по перу и поэт Виктор Кумакшев. Например, Валерия Шамшурина он несколько иронично представил в виде мраморного бюста, коим отмечаются персоны, добившиеся несомненного почёта и уважения. Наверняка этот перечень может быть продолжен, ведь писательский глаз точен, а рука привыкла владеть пером и карандашом: в минуты дружеского общения шуточный портрет сам просится на бумагу.
Но и среди специалистов сугубо технических профессий находились люди, увлечённые несерьёзными портретами, способные добиться в их создании больших успехов. Горьковский инженер-механик Сергей Келлер (автор 10 книг по своей профессии) увлёкся изготовлением шаржей из пластилина. Любовь к театру, кино, литературе вдохновила его на создание нескольких циклов портретов и шаржей актёров и писателей, литературных героев и типов старого быта. Его работы неоднократно демонстрировались на разного рода выставках, о них много писали в местной и столичной прессе.
Увлечение шаржами непрофессионалов – явление достаточно распространённое. Наверное, каждый может припомнить людей из своего окружения (начиная со школьных времён), способных нарисовать приятелей и похоже, и юмористически. Подталкивает к этому само искусство шаржа, не требующее детального следования анатомии или строгого овладения художественным мастерством. 
В шарже важно другое – на лету пойманное сходство, мгновенное узнавание изображённого.

Любая история состоит из фактов и имён. И того и другого, касающегося шаржей, в Нижнем Новгороде было не так-то много. Если судить по перечисленным отрывочным сведениям, приведённым на этих страницах, стройного поступательного движения в развитии шаржа в Нижнем Новгороде не наблюдается (трудно представить, что где-нибудь кроме Москвы и Петербурга оно вообще может существовать). Вот и сейчас почти везде по стране – шаржевое затишье. Обнаружить шаржи в местных газетах или журналах – проблема трудноразрешимая. И это притом, что Интернет забит сообщениями о множестве художников, готовых за умеренную (или неумеренную) плату изготовить шарж даже не при личном общении, а всего-навсего по фото.
Отсутствие «социального заказа» тормозит работу самобытных шаржистов. А в Нижнем Новгороде таковые имеются – и среди названных мастеров, обращающихся к искусству шаржа спорадически, и наверняка среди тех, кто этим занимается, но о ком широкой публике пока неизвестно. Перечисленными в очерке именами список нижегородских шаржистов, конечно, не исчерпывается. Однако и те, что были упомянуты, дают представление о реальном присутствии шаржа в нижегородской культуре. Это важно для поддержания традиций: ведь с Нижним Новгородом связаны и жизнью, и творчеством фактические зачинатели российского карикатурного портрета.

Юрий ТАТАРЕНКО
Новосибирск

ИРОНИЧЕСКИЕ СТИХИ

Попутная песня

Скучает месяц в небе смутно-синем…
Бренчат в кармане 27 рублей…
Закончились Тверская и Россия. 
Передо мною Кремль и Мавзолей. 

Не будем спорить, есть ли жизнь за МКАДом, 
Кидать бабло Фемиде на весы…
И эту ночь растащат на цикады! 
Наставят гномы смайликов росы…

Кто был никем, рванёт с утра в «Икею»: 
И в выходные не пройти в метро! 
Электорат (народных слуг лакеи) – 
Толпа царей среди стекла и дров. 
 
Но если честно, если – без издёвки, 
Талантов на Руси – не сосчитать!
В трехтомнике «Поэты Москалёвки»
От фотографий глаз не оторвать…

Фонарики качают головами:
Кругом Москва, парниша, осмотрись, 
Попей чайку на кожаном диване 
И задом с депутатом породнись!

Политик во плоти – поравалитик, 
Ну, не везёт с народом на Руси:
Похмелий, чётенадий, отвалитий 
В таблицу Менделеева внеси! 
 
Заткнули рот шутам и скоморохам, 
Безмолвствует опричнина в строю…
Приятных слов, молчащая эпоха! 
Наш гимн отныне – «Баюшки-баю». 

Тургеневский Герасим… Нет, Базаров 
Во всяком русском до поры притих…
О, не лети, таксизнь, до трёх вокзалов –
Не нужно мне ни на один из них. 

Утро писателя

«Ноутбук – мой последний причал, – 
Понял вдруг популярный прозаик,  – 
Нет, шалишь…» И рассветы встречать
Домик с садиком снял под Рязанью.
«Сколько можно писать и писать –
Так и жизнь пролетит, не заметишь!
Ах, какая сегодня роса – 
Вся двенадцатым кеглем, не меньше…»

*  *  * 

В суши-баре 
Я не барин – 
Ноль с палочками…

Евгения ПОНОМАРЕВА

ГОРОХОВОЕ ЦАРСТВО

Часть1. Про царя

Жил-был царь. Не то чтобы прямо по-взрослому царь, но навроде царя считался. Ну, чтоб никто в царской природе не усомнился, местный горох всякие ритуалы придумал, легенды сочинил. Чего делать, если царя встретишь. 
Идешь, например, по длинному коридору, а в конце – царь! Батюшки! Чего делать-то! А надо так специальным способом изготовиться, чтобы прямо на подлете сказать царю правильные слова. Их специально выучивали перед тем, как в Царство-горох запускали. «Здржтг!» (г – горох. Прим. авт.), – вот что надо прокричать и жест специальный сделать. Приличный. Некоторые боялись такие вещи повторять, непривыкшие. Поэтому старались прятаться, если не дай бог в случае чего. 
А если прятаться некуда было, считай, пропало всё. Некоторые прям так и полегли. Слились со стенкой, когда царь мимо шёл. Так их потом специально оттуда отцарапывали. Если удавалось отцарапать, то на учебу специальную отправляли — буквы правильные выкрикивать и точку подлёта определять. К царю то есть. А некоторых, кто насовсем приклеился, сразу на почётную доску перелепливали.
Но царь-то, он ведь не зверь какой был. Душевный. Всё видел. Расстраивался. Велел запечатать он тот царский коридор, чтобы народ не смущать. А под окнами своими велел ручей неведомый сотворить. Чтобы от всех безобразий в его царстве нервы пролечивать тихим журчанием.
Так жизнь в царстве спокойней стала. Цари, они ведь тоже добрые бывают со страшной силой.

Часть 2. Про шута горохового

У всех царей бывают шуты. Они им по штату полагаются. В Гороховом царстве тоже такой был. Он подсказывал, как правильно, когда царю было непонятно или не царское дело. А шуту понятно и царское.
Как только шут излагал правителю свою позицию, царь сразу начинал звонить во все колокола по беспроволочному телеграфу и производить крен основной линии красным фломастером.
Из-за этого в царстве случался переполох и всем чинилась ужасная трудность. Многие переставали справляться со своей прямой обязанностью – сидеть на стуле ровно.
Шум такой поднимался, что даже заместо войны мог сойти. Гороховой. Тогда решили в царстве, что буйства эти творятся, потому что у шута красный цвет волос на всю голову. И надо его перекрасить, тогда всё наладится.
Но оказалось, что цвет волос у шута органического происхождения и произошёл вместе с головой. Поэтому с ним ничего поделать не смогли. Свою-то голову не поставишь с органическим происхождением. Такая химия...
Решили прикрутить все стулья в царстве к едрене фене (так по-ихнему пол называется). И теперь как ни крути по беспроволочному телеграфу, как ни рисуй основную линию красным фломастером – и стулья ровно стоят, и обязанности, несмотря ни на какой крен, прямые.

Часть 3. Война по расписанию

В Гороховом царстве никогда не было войн. Просто оно никому не нужно – с горохом воевать. Поэтому царство вынуждено воевать само с собой. Не так чтобы очень часто, а пару раз в год случаются обострения по графику. 
Точную дату, когда царство накроет, всегда держат в большом секрете. Секрет передают из уст в уста и потом сами себя за это наказывают. Потому что когда сам с собой воюешь, приходится всё абсолютно делать самим. На-
деяться-то больше не на кого! 
Чтобы всё прошло гладко, специально обученные люди сначала войну пишут. Ведь если что не так, придётся воевать заново. А кому хочется с самими собой два раза? Никому не хочется.
И вот, когда всё готово, горох собирается послушать, про что война и куда бежать. Например, если волк украл зайчат, надо бежать в одну сторону. А если гуси-лебеди братца унесли, то в разные. Мало ли куда полетят гуси. Они такие. Непредсказуемые.
Воюют на гороховой войне только самые обученные, у которых есть всё, чтобы можно было и волка прикормить, и гусей приструнить. Остальные прячутся. Потому что главное, когда сам с собой воюешь, что? Правильно! Не мешать самому себе воевать. 
В общем, долго ли, коротко, но война заканчивается. Она ведь по времени длится. На минуту войну задержал, и всё – накрылась медным тазом война. Поэтому заканчивать ее нужно строго по расписанию. Минута в минуту. Считай, тогда сам себя победил. Или сам себе не проиграл. 
А главное, ни один гусь при этом не пострадал. Или волк. Об этом специально объявляют по радио. Потому что без гусей в царстве Горох никакая война в следующий раз невозможна будет.
И что тогда делать, когда внезапно по расписанию снова накроет? Поэтому берегут их. Ну и волка, конечно, тоже берегут. На случай, если гуси всё-таки улетят.

Часть 4. Кино на заборе

В Гороховом царстве вместо границы забор отгородили. Сквозь него ни проехать, ни пройти. Только перелезть. Всё как полагается. Про это всем всегда было понятно. 
На заборе не было ничего строгого написано, чего обычно на заборах пишут, но как-то он останавливал всем своим видом. Хотя там и дырки были. Так что не очень останавливал. В общем, заходите, мол, если пролезете. 
И не заходите, если не пролезете. Заходили в основном кошки. Пролезали то есть.
А еще на заборе разные камеры стояли. Потому что это было специальное заборное телевидение. Чтобы под разным углом снимать, как кошки через забор пролезают. 
В ногу или нет. Режиссер неизвестен.
И с хвостами вопрос тоже всегда строго очень обсуждался. Положения у хвостов было три: трубой, не трубой и по-другому. На параде хвост должен быть трубой. Однозначно.
Еще было очень важно – где пройти: вдоль забора, на заборе или между забором. И важное условие при этом должно соблюдаться: неизгладимых следов на территории не оставлять.
В общем, правил было немного, и кошки с ними справлялись. Тем более что два раза в год промеж них проводились специальные тренировки. Отрабатывалось держание хвоста под прямым углом, не под прямым углом и по-другому.
А однажды через забор перелез человек и всё заборное телевидение испортил. Просто он так в телевизор захотел, что никто даже и не понял, что это не кошка. Наверное, ихний режиссёр был талантливей здешних. «Вот тебе лапа и хвост, полезай», – говорит. 
Тутошние посмотрели на это кино и сказали: «Верю!». И человек полез. С царём здороваться. Опыт передавать. Как заместо кошки пролезть и чтобы взаправду вышло. На повестке два вопроса: про хвост и неизгладимые следы. Потом не стало ни одного вопроса. Их сняли с повестки, а человека – с забора.
Поэтому прошёл он только два уровня: первый и второй. А на третьем показали все навыки скатерно-топографической науки. Это когда демонстрируют, где скатертью дорога и все четыре стороны находятся: первая, вторая, ну и остальные тоже. Потому что очень подкованы были и хорошо ориентировались на местности размером до забора. Вот такое кино.
Режиссёра тамошнего попросили покинуть царство, и заборное кино теперь снова смотрят без всяких бе-зобразиев. Неизгладимый след, говорят, оставляет... где полагается.

Часть 5. Пристегните ремни

Высоко-высоко, в тридевятом небе, летала себе птица Рухх. Не просто так летала, а с пилотом на железном своём загривке. И все, кто хоть раз на ней ввысь воспарил, счастливыми становились. И дальше летать хотели. Поэтому птицу эту прикармливали из специального фонтанчика, а не хлебом единым. Иначе не взлетит. 
В общем, несметные богатства потребляла птица внутрь себя, прежде чем крылом воспарить, и ни в какую смету эти богатства не укладывались. Фонтанчик этот берегли, чтобы он неиссякаемым оставался и птица завсегда летать могла.
И вот однажды вновь оседлал пилот птицу Рухх, чтобы обрести высокий полет над суетой. Но тут подходит к нему стражник и спрашивает, где же берут тот неиссякаемый прикорм для радости, что каждый день поднимает к небесам волшебную птицу? И просил показать. Может, в глубинах земных недр зарыт он неподалёку, раз не ведает о нем никто? Покажи дорогу, мол...
Задумался пилот и молвил, что давно уж не помнит этого, потому как суета это всё. А небо – оно дозволяет от суеты этой избавиться. Там всё светло и воздушно. И грамоту показал, что птице Рухх разрешается полеты производить. И не 
только в тридевятом небе, но даже и выше. В тридесятом. 
И что неважно, где фонтанчик устроен. Другими, мол, ценностями жив человек и нужно быть выше этого. И вы-
ше фонтанчика. И сейчас он к этим ценностям полетит, чтобы к прекрасному прикоснуться.
И только глупые стражники могут задавать вопросы, на которые нет ответа. Поэтому летать им заказано. Не воспарят они никогда. Вопросы их к земле прибивают. 
Сказал так и поднялся прочь от суеты и грязи. Подальше от всего этого. В красивые места через тридесятое царство. Но ненадолго. Потом снова к фонтанчику. Без него никуда.

Часть 6. Валетные операции

Есть в Гороховом царстве особенные люди. И работа у них особенная. Они перетасовывают карточную колоду. По-ихнему тусовку. Особливо когда новая игра какая намечается. 
Вот намедни в дурака сыграть решили. Глянь, а у одного валета картуз, под вид репутации скроенный, сильно подмок. Давно этого персонажа не видно было. Видать, лежал на просушке и ждал своего часа. Можно бы и новенькую картишку заместо этой подкинуть, но он-то свой, родимый. Всегда знаешь, чего выкинет. Почти всегда знаешь – сколько. Почти точно догадываешься – где искать. 
И наверняка понимаешь, что никто искать не будет.
Один раз такой фортель выкинул (это у них так местные биткоины разные называются), долго искали, не нашли ничего. Видать, в тридесятое царство улетело. А туда ведь не всякая птица долететь может. Ну вот и не долетела. Ну вот и не нашли. Ну вот и забыли. 
А пока добрасывал, сердешный, всё, что непосильным трудом набитконил, взмокла репутация вместе с камзолом. И амнезия настигла безвозвратная. Что с ней поделаешь, не лечится она... Куда и чего бросал – не помнит. 
В общем, положили картишку до лучших времён. Вот они и настали. Лучшие-то времена. 
Берут они, значит, картинки эти карточные с намазюканными мордами лица и давай репутацию шерстить. 
И вот мельтешат эти короли и дамы, валеты, шестерки и другие не обезображенные визуализацией персонажи. Не уследишь. В общем, все свои, привычные. В колоду ведь не может втесаться какой-то лишний валет (прости, Господи). 
Никому и в голову не придёт его туда подсунуть, покуда своих хватает. Да и подсушить есть где. Какая же тогда игра, если кто попало в колоду начнёт своими мордами рисованными тыкаться? Вся колода тогда перепутается, расклад не сложится. А сейчас любо-дорого посмотреть.

...Выбрали, наконец, козыря. Долго отмаз... простите, приводили в божеский вид, меточку откорябывали, и вот как новенький. Аж в тридцати комбинациях, говорят, теперь участвовать станет. Один-то – и аж в тридцати! Это значит он за день должен на тридцати стульях посидеть и на каждом свой фокус показать. Вон какой асы-то картёжные вышний пилотаж удумали.

Часть 7. Тише шепчешь – дальше будешь

Есть в Гороховом царстве особый тип подковерных стражников-шептунов. Для них обязательно ковёр нужен. Во-первых, он звук приглушает, а во-вторых, напрямую указывает на их принадлежность к шептальным войскам. Поэтому берегут они его как зеницу ока, а то расформируют, неровен час. И некому станет бороться с внутренним врагом.
Воюют такие стражники шепотом, положение обязывает. Навык отрабатывают, как потише шептать, да чтобы послышней было кому надо. Когда внутренний враг уже на подходе, шептальные войска переходят в подковерное положение. По этому случаю даже команда даётся. Шёпотом. Чтоб не спугнуть, не дай бог.
В подковёрные стражники выбирают не каждого. 
А только тех, кто успешно прошёл начальную шептальную подготовку. И знает где, когда и чего шепнуть, чтобы толк был. Он ведь каждый раз по-разному выглядит, враг-то внутренний. Меняет свою личину. Хитрый. Голыми руками его не возьмёшь. То умным прикинется, то полезным, поди его слови. Поэтому бдительность и смекалка – первое дело.
Кто кого перешепчет – тот и победил. Вот так, не ковром, так катаньем внутренних врагов и побеждают. Вылетят – не поймаешь. Одна беда – заместо этих другие придут. Вон их сколько на подлете, да еще и возле ворот топчется. Без бинокля не видать, правда. Но мы и так верим. 
Такие если сильно высовываться будут, с ними тоже воевать знают как. Тут надо сгруппироваться и шептать уже единым фронтом. Можно даже под это дело новый ковёр заказать. На удачу.

Часть 8. Смена климата

В Гороховом царстве зимой наступила весна. Еще почки на деревьях не набухли, а местный кабинет ихних министров уже распустился. Бывает. Уж коль оно сказочное, то всяко может быть, и горох уже ничему не удивляется. 
Проклюнулся новый клейкий премьер, и совсем скоро даст ростки новое гороховое правительство, чтобы писать новые бумаги. Поди уразумей, отчего старый-то кабинет на новые бумаги несподручен оказался. Сказка, да и только. Но по указу царскому велено в нее верить. Иначе это и не сказка вовсе, а недоразумение одно. Или два. Или три.
И еще велено гороху на все вопросы занятные не отвечать. Немыми прикинуться. Или отвечать правильно. «Хорошо ли вам, горох, любо ли всё?» А отвечать надо: «Любо, любо!» И кланяться. Тогда всё нормально будет. Как в сказке.

Стихи по кругу

Елена СОМОВА
Нижний Новгород

*  *  * 

В листве я слышу долгий зов судьбы,
Блеск ассонанса вдоль морей ходьбы,
Щебенку под сандальями Аленки,
Кузнечиков спортсменские скачки
Назад коленками: рисунки горной глыбы
По воздуху, и ультразвук – сверчки,
Их волновой оркестр в зеленой зыби.
О, радужные детские очки!
Над звуковой волной летит ладья,
Кочующие пятна – это я, 
Как тень листвы, бегу сквозь оркестровку.
Вот бойко скачет звука гулкий мячик,  
Считая лет кукушечьи дома,
Где молодость, и счастья закрома,
И нимфа из-за дерева дурачит.

Алла ПОСПЕЛОВА
Екатеринбург

*  *  * 

Шестидесятилетние повесы:
Профессора, министры, мэтры, крезы.
Сквозь карнавал любовей и разлук,
Сквозь милую неопытность подруг,
Сквозь вечный бег за юностью манящей,
Сквозь шутовскую бойню с настоящим…
 
Становятся стары и напряженны,
Когда умирают их первые жены.

*  *  * 

Каждый звук раздражает,
Как в детстве тугая резинка на плавках. —
Ненамеренный вздох или ложкой по краю стакана.
Он так мудро решает, 
Что Ницше, конечно, не Кафка,
Я – скучая – ногтём по узору: «Не будет романа».
Пусть случайных касаний плетя ненадёжные сети,
Он пытается двигаться в ритме предчувствия жеста,
Но пощёчиной фразы «Ты знаешь, ведь мы же не дети»
Он меня развернёт и сорвёт как молекулу с места.
А потом, удивлённо расставшись,
					замечутся взгляды 
							  и руки,
Как костяшки бочонков в домашнем – бездумном – лото,
И прощаясь, навзрыд, с выраженьем растерянной муки
Запоздало подхватят
надетое – мною – пальто.

*  *  * 

Вот это одиночество зачем?
Вот эти вот облупленные ногти?
И эти люди, что не будут рядом,
когда тебе захочется тепла?
И это балахонистое платье,
и этот крик, и этот смех, и вой,
и эти нарочитые объятья...
Внутри всего – потерянный ребёнок
(с разбитыми коленями, с бантами,
с сестрой иль братом на руках у мамы
или у папы – братом и сестрой),
который верил в фею, счастье, сказку,
потом в большие деньги, роскошь, славу,
потом в семью и вечную любовь...
А в зеркале заляпанном и грязном
чудовище с растрёпанной причёской,
с потухшими бесцветными глазами
твердит: «Не будет у тебя детей».

Евгения ОРЕХОВА
Нижний Новгород

Горка 
 
Мне было пять. Катались на Откосе,
Поспорив с ветром, в сказочной пыли.
Накрылась слишком рано снегом осень,
Загладила на спуске ковыли.
 
Горел закат, и звали из окошек.
Печной дымок вздымался в облака.
Укутанных в платки объёмных крошек
С рыданьем увозили. Коротка
 
Была пора ночная. Утром снова
На горке счастье детское кружилось.
Летели вихрем саночки-обновы…
Как хорошо, что это вновь приснилось.

Владимир РЕШЕТНИКОВ
Семёнов, Нижегородская область

Неотразимая 

Она настоль неотразима,
Насколько бледен этот стих!

Творец, и тот глаза разинул,
Увидев плод трудов своих.

Картина гибели Помпеи –
Отнюдь уже не передаст
Палитру всю, как я робею
И чую над собою власть.

Когда ж она испить просила,
Стояв у ростовых зеркал –
Не отражаясь! Обессилев,
Я всё до капли расплескал…

Действительно – неотразима! –
Всё обесценила собой:
Помпею – в прах, стихи – 

Думы-дым 

Куда-то мчалась электричка,
Снега вздымая и клубя,
С наклеенной внутри табличкой:
«Курить и мусорить нельзя!»
Курили трое в туалете,
Курили молча, ни о чём...
Студенту думалось о лете
И про сегодняшний зачёт.
Второй, на корточках пружиня,
Дымил в расписанный кулак,
Не отошедший от режима,
Кумекал, где бы, что и как...
Поэтом был, наверно, третий,
Он наблюдал – его игра...
И не хватало в туалете,
Как говорится, топора!
Топор бы этот вешать впору –
На думы и на сизый дым...
Не получилось разговора,
И каждый вышел со своим...
Маргарита СМОРОДИНСКАЯ
Москва

*  *  *

Ты руками коснёшься рассвета
Сорок первого страшного года
И уйдёшь, не оставив ответа,
Сквозь сентябрьскую непогоду.

Ни письма, ни могилы, не первый
Растворишься во времени прахом
Без следа, безнадежно, без меры
Испытавший и боли, и страха.

И оставив надежды крупицу,
Продиктуешь товарищу адрес.
«Если выживешь, пригодится...
Чтобы мать не ждала понапрасну».

Ты уйдёшь, не оставив ответа,
Разрезая сентябрьскую просинь, 
По окраине пестрого лета
Сквозь промозглую тусклую осень.

Ты руками коснёшься рассвета...
Но на память не действует время.
Вечно жив на окраине лета
Лейтенант Николай Ерофеев.

*  *  *

Февраль. Достать чернил и плакать!
Ноктюрн сыграть на ржавых трубах.
Навзрыд Бориса Пастернака 
Читать в прокуренных вип-клубах.

Облокотившись о перила,
Смотреть на меркнущие тени
И у неубранной могилы
Стоять, рыдая, на коленях.

Поймать такси и сквозь метели,
Сквозь февраля немую слякоть,
Озябнув в плохонькой шинели,
Дыша на руки, тихо плакать.

Влюбиться, всё бросая на кон,
Невинно, нежно, как впервые.
И, возвращаясь февралями,
Навзрыд слагать стихи больные.

Вячеслав ТИХОМИРОВ
Саров

Снежинка

Падал снег на меня, на дорогу,
Хлопья белые тихо кружил.
И снежинку одну, недотрогу,
На ладонь я себе положил.

Ювелиры земные не могут,
На Земле это чудо создать.
Геометрию космоса строго
Только небо способно ваять.

Грустно таяла снежная гостья,
Беззащитная, в мире земном.
Но надеялась молча, без злости,
Что однажды вернется в свой дом.

Небо примет ее без вопросов,
Свою блудную дочку, домой.
И отправит обратно в полеты,
Лучезарной, изящной звездой.
Михаил ВАХТИН
Воронеж

Ты вновь себя жалеешь 

Ты вновь себя жалеешь, страдальческие маски
Трагично примеряешь, хотя здоров и жив.
Поведай лучше парню, сидящему в коляске,
Как этот мир жестокий к тебе несправедлив!
 
О сердце о разбитом скажи на всю палату
Инфарктникам, которым осталось пару дней,
В подземном переходе безногому солдату –
Что боль душевной раны физической сильней.
 
Раз жить тебе не в радость, отдай глаза слепому,
Чей крест – до самой смерти блуждать средь темноты,
Отдай глухому уши, язык отдай немому,
Ведь то, что ты не ценишь, для них предел мечты!

Но жизнь заставить может на мир взглянуть иначе,
Когда к тебе однажды беда ворвётся в дом,
Покажутся смешными былые неудачи,
Поймёшь, как ты был счастлив, не ведая о том.

Орёл 

Однажды человек яйцо орлицы
Под курицу-наседку подложил,
Орлёнок рос среди домашней птицы,
Клевал зерно, с цыплятами дружил,
 
Пытался кукарекать; как цыплёнок,
Искал в навозной куче червяков,
Но как-то птицу вольную орлёнок
Увидел в небесах средь облаков:
 
Могучих крыльев грация и сила,
Бесстрашных глаз величественный взор,
Над кронами лесов она парила,
Над склонами седых скалистых гор.
 
Порывы ветра преодолевая,
Крылами задевала облака,
И, чувства превосходства не скрывая,
На кротких кур смотрела свысока.

 «Орёл – король всех птиц, – сказали куры,
Лишь скрылся силуэт её вдали, –
Мы разные стихии и культуры,
Он житель неба, ну а мы – земли».
 
И с курами орлёнок согласился,
И все свои оставшиеся дни,
Не зная, кто он есть и кем родился,
Жил как они, и умер как они.

Ксения КУЗНЕЦОВА 
Арзамас

*  *  *

                                      З. К.
По стеклу дождинки памятью –
Нечет, чёт…
Словно в клетке, сердце мается.
Горячо
От воды холодной осени.
Не сказать –
Куда реки нас забросили…
И назад
Не смотрю, там тоже в дождике
Всё – насквозь.
О, страдания подкожные –
Вместе – врозь.
Я, доверчивая, заново –
Не борюсь.
Я безмолвно в сердце залитом
Лишь молюсь.
Открывая двери новые,
Я – живу,
Забывая царство сонное
Наяву.
И в зрачках моих виднеется
Блеск былой –
На свободе птица-пленница.
За скалой –
Ни крыла, ни звуков пения.
Я сама,
Вспомнив юности умения,
Ожила.
На тропинке, мной оставленной,
Мак цветёт,
В нём о боли птицы раненой 
Цвет поёт.

Виктория КОРОЛЬКОВА
Воскресенское, Нижегородская область

Признание

Мой посёлок родной,
мой посёлок с названием Северный, 
пусть проходят года
и закаты сменяют рассвет.
Отзовётся в душе исстрадавшейся
радостью трепетной
материнских окошек
вечерний заманчивый свет.

И плывёт, и плывёт синева
над посёлком задумчивым,
и берёзы шумят, 
населённые стаею птиц.
Принимаю всем сердцем и чту
я с крестьянским радушием
несказанно-пронзительную
деревенскую тишь.
Как же мне не любить
жизнь безгрешную острова нашего,
шёпот талых прудов
и кукушки встревоженный плач,
и сирени душистой
сиреневой доли признания,
и вечерней зари
уплывающий в запад кумач.

Здесь тропиночка каждая
сызмала взглядом обласкана,
сколько Богом отпущено,
столько и буду любить
заветлужский мой край,
где в тумане теряются ласточки,
где веками надёжно
хранят свои тайны дубы.

А когда по весне располнеет
Ветлуженька быстрая,
на траву шелковистую
ляжет прохладой роса,
я уйду в небеса 
и рекой, и росою забытая,
лишь взгрустнёт в тишине
сиротиной оставшийся сад.

Мой посёлок родной,
мой посёлок задумчивый «Северный»,
долгой жизни тебе
и летящих домой журавлей.
Я – твой гость, ты – мой друг,
и бедою, и счастьем проверенный,
никогда ни о чём
мы с тобою не будем жалеть.

Прощальное слово

СЕРДЦЕ У НЕГО БЫЛО НЕЖНОЕ, МАЛЬЧИШЕСКОЕ...

О поэте Игоре Чурдалеве

В голове не укладывается – Игорь Чурдалев умер!
Человек удивительной, неповторимой харизмы, пожалуй, самый сильный из нижегородских поэтов после ухода Федора Сухова, Игорь немыслим вне нашего города, как и город немыслим без него. Почему-то я часто встречал его на Большой Покровке. Он очень любил эту улицу. И долгое время жил там, возле университета, где когда-то был физический, а теперь финансовый и филологический факультеты. 
Нет ни одного пишущего человека в нашем городе, кто так или иначе не  соприкоснулся бы с ним. Есть такие писатели, которые одновременно являются еще и культуртрегерами, то есть тем строительным раствором, который соединяет отдельные творческие «кирпичики». Именно таким был Чурдалев. Все самое  талантливое, что было во второй половине 80-х годов в нашем городе, 
собиралось в Доме работников торговли, на улице Дзержинского (ныне Алексеевская), в чурдалевском «Марафоне». Обойти это место было нельзя, и именно Игорь был той звездой, возле которой вращались поэтические «планеты» разной величины.  Потом по инициативе нижегородского поэта Андрея Баутина в одной из развалюх на улице Урицкого (ныне Сергиевская) возник так называемый «Триклиний», где первым лицом вскоре тоже стал Чурдалев. Название этот клуб получил по интерьеру средней комнаты, где три кушетки стояли в виде буквы П возле квадратного стола, напоминая тем самым «место дружеских возлияний» древних римлян. Кстати, возлияния там были запрещены уставом, равно как и пребывание там женщин известного предназначения. «Триклиний» представлял собой клуб, где собиралась в основном творческая молодежь, а также другие люди, принадлежность которых к писательскому цеху хоть и приветствовалась, но вовсе не была обязательной. 
Игорь был человеком с особым, тонким чувством личной свободы и независимости. Он был нетерпим к вторжению в свой внутренний мир. Любые замечания в свой адрес воспринимал в штыки, что свойственно многим поэтам. Это его свободолюбие, которые многие принимали за амбициозность, мешало строить отношения с коллегами (в местной писательской организации его не любили, хотя и  ценили за несомненный талант). Именно неприятие идеологического общественного строя и свойственной ему цензуры и явилось причиной того, что поэт глубоко поверил в «перестройку», в какие-то светлые изменения, которые непременно должны произойти в нашем обществе. Не один он был такой. Бросился с головой в нарождающийся русский бизнес, был в ужасе не только от мелкого криминала, но от наших административных структур, с которыми приходилось налаживать связи, – с налоговой, пожарной службами и т. д. Понятно, что все это кончилось крахом. Пробовал себя он и в тележурналистике.
Но главным для него, конечно, была поэзия. Игорь был убежден, что литературное творчество – частное, личное дело человека, и всегда боролся за право писать так, как он хочет. Здесь он не был одинок. Такого же мнения придерживался, например, один из его кумиров – Иосиф Бродский. Я же всегда был убежден, что поэзия не может быть частным делом, что это очень важное государственное дело. Конечно, государство не должно лезть в литературное творчество с грубыми идеологическими критериями, не должно называть стихи об осеннем дожде «упадническими», но и бросать поэзию на произвол тоже не должно! И не должны поэты идти в бизнес.
Почему же в нашей стране произошло такое, что любой слесарь, закручивающий гайки в автосервисе, считается профессионалом, а вот поэт, создающий художественные ценности… человеком, занимающимся частным делом, чем-то вроде охоты или рыбалки?!
В  1991 году произошел позорный распад Союза писателей СССР, инициатором которого был небезызвестный Евтушенко и его команда. Эта меньшая, наиболее амбициозная часть профессиональных писателей, 90% которых жило в Москве и Ленинграде, начала отвратительно, по-лакейски шестерить перед новой, «демократической» властью, дежурно провозглашая давным-давно наскучившие антисоветские лозунги. Но власть их в упор не увидела и распад Союза писателей не поддержала. К сожалению, Игорь поверил в правоту «либералов»,  поддержал и во многом инициировал писательский  раскол в нашем городе и чуть ли не до конца прошлого века был в «оппозиции». Я до сих пор так и не понял, с кем он боролся всю жизнь, но это не мешало ему писать блестящие стихи. Надо признать, однако, что в отличие от многих «либералов» под «совком» он понимал не миллионы рабочих и крестьян, трудом которых создана наша страна и которых, естественно, уважал, а казенные партийные идеологические структуры.
В последнее время Игорь очень увлекся Интернетом, активно выкладывал стихи на сайте «Поэзия.ру», говорил мне о том, как много у него сетевых читателей. И все-таки очень странно, что у такого крупного поэта за последние 18 лет не вышло ни одной книги! Я внимательно читал его последние стихи и был поражен тем, что год от года они становились всё лучше и лучше, все профессиональней и крепче. Однако никто из многочисленных друзей Игоря, в том числе и из тех, кто вальяжно мелькает на телеэкранах, не помогли ему издать книжку. Почему-то мне кажется, что он бы не отказался от такой помощи. А ведь по деньгам это не больше, чем поменять резину на внедорожнике! 
В последние годы Игорь был удивительно деликатен, даже робок в общении. Раньше это не было ему свойственно. Он признавался, что многое ему пришлось переосмыслить. Сердце у него было нежное, мальчишеское, и как у всех поэтов – ранимое.
Прошлым летом, на той же Покровке, он возбужденно говорил мне о том, как его впечатляют молодые женщины в мини-юбках. «Как здорово, – подумал я. – Ему суждена долгая жизнь».
Но я ошибся.

Евгений ЭРАСТОВ,
член Союза писателей России

Игорь ЧУРДАЛЕВ	
 (1952–2020)

Mea culpa

Из чувств, что тобою как порох и спирт сожжены,
в конце выживает одно только чувство вины,
не жгучей уже, остывающей вместе с душою.
Среди фейерверков пылающих зла и добра
оно несгораемо в принципе, словно зола,
на поле, где тешились пиротехническим шоу.
Не грея, но блёстко оно прогорело дотла –
и в этом вина, что душе не хватило тепла
для тех, кто любили её, берегли, выручали.
Но поздно скулить им вдогонку: простите меня,
друзья и подруги, ушедшая к Богу родня.
Осталось искать искупления в острой печали.
Хранить её, словно обет – и в боях и в пирах,
нести её бережно и осторожно, как прах
всего, что угасло, что не согревая блестело.
Вот так, ни на миг передышки не притормозив,
валун одиночества на гору катит Сизиф,
без жалоб, поскольку привычка – великое дело.

Experience

Я менее минуты пробыл вне –
и возвратился, странно улыбаясь:
не конвульсивно, но светло, спокойно,
как бы вполне осознанно – настолько,
что даже дама-реаниматолог,
вернувшая меня таким разрядом,
что от груди полдня несло палёным,
спросила без иронии –
– Что видел?
Но я не видел ровно ничего,
ни тьмы, ни света, ни теней в туннеле,
ни дайджеста зазря пропавших лет,
а канул в абсолютное Ничто –
такой и мнится полная свобода
душе, способной быть или не быть.
Стоял октябрь, кристальный и бездонный.
Тем утром с неба рухнул ранний снег
и воздух тёк в меня, как мёд студёный,
а слаще ничего под небом нет.
Без лишних черт и тайн и линий к спектру
открылся свет, приняв меня назад.
Есть многое, Гораций, что не к спеху
узнать – как мест, куда не опоздать.
А здесь – нам жить наперекор летам,
покуда нас до обуха не сточат.
Лишь грустное лицо моё не хочет
терять улыбки – обретенной там.