Нижегородский почерк

Олег РЯБОВ

ТРУБА
Маленькая повесть

Страшное, кошмарное выдалось лето 1972-го. Сто с лишним дней, и ни капли дождя, а кое-где и дольше. Горели леса и торфяники, деревни и города. От дыма было не продохнуть, люди ходили в масках. Птицы на лету вспыхивали и падали горящими шарами на землю. Маленькие речки пересохли, а в крупных кое-где вода так разогрелась, что рыба сварилась и плыла, варёная, вниз по течению, белея своими мёртвыми брюхами. Звери посходили с ума и бегали обгорелые по центральным улицам городов: и медведи, и кабаны, и рыси. Дым стоял такой, что самолёты перестали летать, а для поездов пришлось утверждать новые маршруты и расписания. Выгоревший торф образовывал под землей такие полости, что в них проваливались и автомобили, и трактора. Да что там: дома и целые деревни проваливались. Ухнет гулко, и нет ни трактора, ни дома, только сноп искр, и поминай как звали.
Шатура, Балахна, Керженец стали центрами мировых событий в то лето для русского уха, а не Рим, Париж и Лондон. Каждый житель страны знал теперь, где находятся эти русские поселения и как там идут дела.
Пошли дожди, но они не помогли – только дыма поменьше стало. А когда выпал снег, ещё страшнее стали смотреться эти сотни тысяч выгоревших гектаров когда-то красивого русского леса, мёртво стоящего вдоль наезженных трасс.
А снег всё валил и валил, а из-под него дым горящих торфяников всё полз и полз.
Следующий год был объявлен годом борьбы с погорельниками: и Политбюро собиралось, и важные люди по всей стране совещались, и академики советовались; а народ как-то сам по себе тоже что-то решал.
По весне пожарные бросились заливать недогоревшие торфяники, и толпы, тысячи, сотни тысяч солдат, студентов, инженеров и служащих, разбитые на бригады, отправлялись на уже подготовленный фронт работ: выпиливать, выкорчёвывать, расчищать остатки погибшего товарного леса и засаживать скорбные черные поля миллионами новых посадок елочек и сосёнок.
Удачный повод выдался и для орготделов партийных структур различных уровней – поменять нерадивых и засидевшихся руководителей, ликвидировать ненужные под-
разделения, создать новые леспромхозы, построить новые дороги, новые узкоколейки, новые зоны отдыха, новые заповедники да заказники.

1

Александр Иванович Тужилин третью смену безвылазно сидел в торфяном поселке Кержаки. Приезжали студенты весёлые, беззаботные, Тужилин разбивал их на бригады, назначал старших, расселял в пустующей школе, прикреплял по сменам к столовой, выдавал инвентарь, топоры, бензопилы, голички, проводил инструктаж по технике безопасности, и вперёд…
Многие студенты его хорошо знали: Тужилин работал заведующим кабинетом начертательной геометрии в строительном институте, и студенты были его, родные, строители. Окончил он институт уже после срочной службы в армии, и в том, что его оставили работать на кафедре, конечно, сыграло роль наличие партийного билета: в партию он вступил в армии. Ну, и ещё то, что дружил он близко 
с Вадимом Базаровым, своим армейским товарищем, который ух как быстро побежал вверх по партийной лестнице. Жил Тужилин с женой своей Ниной в комнатке институтского общежития, и студенты по-свойски, но уважительно часто звали его дядей Сашей, несмотря на то что не было ему и тридцати.
И Тужилин, и Нина были родом из такой глубинки, таких глухих деревень, что рассказывать про их прежнюю жизнь – это просто лучше не рассказывать ничего. А интересно, что ли, – про то, как в морозы со скотиной вместе в избах жили, а за водой с вёдрами – на прорубь, а в тридцатиградусный мороз по нужде – во двор на обледенелую дырку.
То, что они сумели пробиться в городскую цивилизованную жизнь, они считали своей заслугой и победой. Притом наблюдались у обоих Тужилиных те два замечательных качества, которые нельзя не подчеркнуть. Во-первых, оба они обладали особой кондовой русской красотой, которую мы все очень хорошо представляем, но редко встречаем. Нина была стройна, невелика собой, с толстой, цвета светлой соломы, косой, которую она халой укладывала на голове, обнажая лебяжью шею и маленькие ушки-ракушки; всегда она была улыбчива, отзывчива и внимательна. Александр – ростом под метр девяносто, с шевелюрой кудрявых, лезущих во все стороны волос, и всегда он занят тем, что помогает кому-то, и у него никогда не хватает времени на какие-то свои домашние дела. А во-вторых, что было у них общим, это полное отсутствие чувства зависти, этого всепожирающего русского порока, который будто раковой опухолью разъедает быстро и собственно душу, и любимое дело любого человека, если только просыпается в нем.
Нина была на три года помладше Александра, окончила она биофак и работала библиотекарем в городской библиотеке. То, что они четыре года живут в студенческом общежитии, ничуть их не смущало – знали Тужилины, как в стране люди живут. А многие ведь и не знают. Жили они вроде на радость и себе, и другим, да только пока бог детей им не давал. И как-то исподволь, незаметно на четвёртый год стала эта незадача смущать их обоих, но боялись они на эту тему не только разговаривать, но даже и думать всерьез.
В то лето Тужилин, можно считать, почти три месяца не был дома. Почти – потому что раз в неделю удавалось заскочить на пару часов, чмокнет Нину в щёчку и назад в лес. Без выходных, да почти и без сна, трубил он и боялся только одного: боялся и день и ночь, что кто-нибудь топором себя полоснёт или цепь с пилы сорвётся и изувечит человека. Вот тогда и суд, и тюрьма, потому что всю технику безопасности он взял на себя. Он и в институте был заместителем главного инженера по технике безопасности. Но пока что обходилось – привалило, правда, одного местного бродяжку деревом, руку сломал, но повезло Тужилину: не его работник и к тому же был пьян.
С пьянкой были проблемы: каждый вечер несколько студентов сбрасывались по рублю и ехали на леспромхозовской «буханке» в район за вином или водкой, а то и бочку пива лысковского на шестьдесят литров как-то раз небольшую дубовую привезли, полную, забитую пробкой. Пиво было вкусным и холодным, но наутро ползали все, как дохлые мухи, – Тужилин объявил банный день. Хотя надо отдать должное Тужилину как руководителю: каждую новую смену он, быстро определив, кто здесь «винно-водочный актив», отправлял их в город, и порядок тут же восстанавливался. Ведь студентам платили сдельно, и очень хорошие деньги.
Раз в неделю приезжали комиссии: пузатые, в белых рубашках-безрукавках, что-то спрашивали друг у друга, тыкали пальцем в небо, ковыряли землю, нюхали обгорелую сосновую кору и уезжали. Привозил их всегда первый секретарь райкома Николай Иванович Варакин, будто на экскурсию привозил. Он звал уважительно Тужилина дядей Сашей, а Тужилин его тоже уважительно, но с долькой иронии «дядя Коля».
В сентябре на душе чуть-чуть полегчало: почуял Тужилин, что скоро кончится его урок, пора в институт, занятия начинаются. Вот в начале-то сентября и приехал к Тужилину Варакин, без водителя приехал, сам за рулём, на забрызганном грязью райкомовском «газике». И что-то ёкнуло внутри у Тужилина – нет, не от страха, бояться ему нечего было. Просто нутром понял он, что судьба его меняться будет. Но он ещё не знал в тот день, что человек приносит себя в жертву, когда соглашается даже на мало-мальски ответственный пост.
Николай Иванович был фронтовиком, он часто подчеркивал это, вспоминая о своём военном прошлом где надо и не надо. Уж не знаю, с какими звездами на погонах вернулся он с фронта, но то, что он курил только «Казбек», картинно вынимая пачку из кармана пиджака, по-актерски открывая её и угощая при возможности всех присутствующих, говорило как минимум о его полноценном капитанском звании, хотя внешне он и на полковника мог потянуть.
Тужилина Варакин встретил на автостанции поселка – Александр Иванович только-только отправил на автобусе в город последнюю бригаду своих студентов. Сам он остался на пару дней: надо сдать инструменты, отчитаться за выполненные работы, по-человечески попрощаться с людьми, которые помогали тебе в течение нескольких месяцев.
Варакин мягко подъехал, не спеша вышел из своего вездехода, показательно открыл пачку «Казбека», угощая Тужилина. Тот, улыбаясь, покачал головой: не курил Тужилин, да и Варакин знал про то. Засунул он коробку назад в карман пиджака, а потом снова вынул да и закурил сам. Что-то изнутри будто тормозило его, а он всё молчал и не мог начать разговор.
– Знаешь, дядя Саша, разговор у меня к тебе более чем серьёзный. Давай пройдемся по Трубе, прогуляемся. Есть минутка для меня неспешная?
– Да пойдем, дядя Коль, прогуляемся. А что значит по-вашему, по-местному, «по трубе»?
– Как что? Ты здесь три месяца живешь, а то, что вот эта центральная просека от Кержаков до Керженца, до речки, Трубой называется, не выяснил? Иногда её даже трубой жизни называют.
– Да ну? Нет, не выяснил. Хотя, может, и похожа просека эта на трубу.
– Просека эта длиной километров двадцать.
– Да знаю, чай я ездил по делам по ней несколько раз до Комсомольского, до этого поселка на берегу Керженца.
– Понятно. Так я тебе про Трубу расскажу. До войны, в тридцатые годы, просеку эту прорубили, лагеря здесь были сталинские: и в Кержаках, и в Комсомольском. Вот зэки и просеку эту прорубали, а потом и узкоколейку протянули, и паровозик по ней пустили с четырьмя вагончиками прямо от Кержаков до Комсомольского, там торфоразработки были. Паровозик маленький такой работал тут, сормовский, колёсики маленькие, база между колесами в два раза меньше, чем у нормальных, современных. Я как сейчас помню. И бежит не шибко, пыхтит, дым из трубы валит – при желании и обогнать его можно, если бегом. 
 И на дровах он пыхтел, работал, и на торфяных брикетах, и на угле. Отсюда до Комсомольского двадцать километров, так вот – он чуть ли не час дотуда шел.
– А где же сейчас этот паровозик?
– А бог его знает. Узкоколейку-то году в шестидесятом разобрали. Паровозик потом тут, в Кержаках, стоял на улице, за зданием администрации, ржавел, а потом, по-моему, какой-то музей железнодорожный его запросил, мы и отдали.
– Посмотреть бы.
– Да чего там смотреть! Вот Труба – это да! Настоящее гидротехническое сооружение.
– А почему гидротехническое? Геотехническое – я понимаю. Или лесотехническое – тоже ясно.
– Ты не бывал у нас тут весной, дядя Саша. А вот по весне, во время паводка, в Керженце вода поднимается иногда на пять, а то и на семь метров и разливается чуть ли не на десять километров, и весь лес в воде стоит неделями. А потом всё это постепенно-постепенно стекать начинает в Керженец. И речки, и ручьи с этой талой водой журчат меж ёлок и берёз месяц, а то и два. Вот иной раз по лесу идёшь и среди чащобы лесной видишь лодку. С чего она здесь, за несколько километров от речки, оказалась? А это рыбачишко какой-то по высокой воде ещё забрался порыбачить сюда в лес-то, а пока сидел да сетки 
проверял, вода и спала, и пришлось ему лодку свою в лесу бросить.
Асфальт лишь небольшим язычком выползал из поселка на земляную дамбу. Та хребтиной острой торчала посередине просеки, которая, в свою очередь, глубокой трещиной располосовала вековую заповедную заволжскую тайгу. Асфальтовый пятачок переходил в забутованную дорогу, не ремонтированную и не поновляемую уже лет десять, а потому всю в ямах и колдобинах, а местами и крепко провалившуюся. Через три километра, забутованная, переходила она в лежневку, а и та тоже уже повыбита была донельзя, до такой степени, что приходилось любому транспорту скатываться с насыпи и объезжать такие разбитые места по лесным буеракам.
Попервоначалу казалось, что продвигаться по этой насыпи можно на любом виде транспорта, но уже метров через пятьсот становилось понятным, что добраться по Трубе до Комсомольского можно лишь на тракторе или уж на самом что ни на есть вездеходе. Да где их набраться, вездеходов-то. Рельсы, как и паровозик тот сормовский, наверное, в металлолом были свезены, а вот шпалы коротенькие от бывшей узкоколейки, когда-то пропитанные креозотом, а теперь уже превратившиеся в труху, торчали кое-где по обочинам полузасыпанные и полузаросшие. Обочины больше походили на достаточно глубокие овраги, в которых даже в самые жаркие месяцы мерцала холодная болотная жижа. Лежневка по насыпи делалась когда-то любовно и со знанием дела из половинок-плах еловых, а кое-где березовых. Чувствовалось, что изредка она поновлялась, но изредка – это и значит, что редко. 
И когда это было?
Леса вокруг заповедные, мрачные зверовые: и медведь есть, и лось, и кабан, и рысь. Волка своего нет – только проходящий. И непонятно: вот леса сказочные, и рядом – 
болота скрытые, которые этот лес берегут. Эти болота даже не почувствовали того страшного засушливого лета. Торфяники выгорели, а рядом болота – хоть бы что!
   – Тут, мой друг дядя Саша, каждую весну проблемы возникают, – продолжил свой рассказ Варакин. – В конце Трубы, километра за три до Комсомольского, по весне, то есть я имею в виду, именно в каждую весну, талые воды промывают насыпь, и течет там приличная речка, поток такой, дня три, а то и пять, пока вся снеговая вода с леса левого не свалится в Долгое озеро да в Гусиное, а уж оттуда уже и в Керженец. Потом, через три дня, я даю местному леспромхозу экскаватор, бульдозер, а трактор «Беларусь» у них и свой есть, и дорога, то есть насыпь, делается заново, до следующей весны.
– Что-то я не понимаю – как же тут паровоз-то ходил и узкоколейка лежала?
– А вот это и значит, что при Сталине в лагерях не только воры и бандиты сидели, но и хорошие настоящие инженеры попадались. Потому я и сказал тебе, что это гидротехническое сооружение. Из деревянных труб – а трубы те из нашей местной лиственницы были сделаны, – так вот, из них была сделана настоящая дренажная система по отводу талой воды. Трубы – это плахи-половинки из лиственницы или пихты выдалбливаются, потом обе колоды составляются и крепятся, получается труба. А теперь – 
увы, этой системы дренажной нет.
– Глупость какая!
– В смысле?
– А в том смысле! Ты что – не можешь трубы нормальные, хорошего диаметра сюда притащить? Ну, такие, как в ливневые канализации ставят. Мало полметра – возьми восьмисотку, мало одной – поставь две.
– Это я понимаю, а как я её, эту трубу, сюда затащу?
– Как-как! У тебя такие друзья кругом и связи, я видел! Попроси у военных вертолет, и все они тебе и притащат, и уложат. Точно я тебе говорю. Был бы я на твоем месте – так бы сделал. А в Комсомольском пионерских лагерей не один, а несколько  устроил бы – там такой золотой песочек на берегу Керженца.
– Вот о чем я и говорю!
– О чем говоришь?
– Тихо, тихо, тихо, стой! Вон туда смотри, – Варакин пальцем указал на небольшую прогалину лесную, хорошо просматриваемую с насыпи лежнёвки.
Посередине прогалины торчал черный обгорелый столбик с метр высотой. Этот столбик вдруг двинулся и важно и неспешно пошел в сторону леса, где и скрылся.
– Это что? – спросил Тужилин.
– Как что? Глухарь.
– Такой здоровенный? И черный! И как пошёл-то гордо!
– Конечно, черный, а глухарка – она коричневая. И птенцы, а они уже к осени выросли и крупные, тоже пока все коричневые. Вдоль просеки их полно сейчас можно встретить – они в лужах камешки себе наклёвывают. Зимой этими камушками в желудках своих хвою еловую перетирать будут. Так вот – хорошо ты, дядя Саша, сейчас сказал про это место, что, мол, на твоём месте. А говорю я это вот к чему: велели мне, дядя Саша, сделать тебе предложение. На последнем заседании бюро обкома решался и уже решился вопрос по созданию крупного леспромхоза в нашей заволжской части области. Возражающих очень много, в основном из тех, кого волнуют флора и фауна, ну, животные разные, в общем. А в частности – вот эти же глухари. Это понятно! Было найдено соломоново решение: сначала создать в двух заволжских районах, в том числе и в нашем, очень большой по площади заказник или даже заповедник – 
пока не решено. А при нем ещё и леспромхоз, в котором будут выращиваться миллионы саженцев-сосенок для новых посадок: погорельники-то засаживать надо. Под это выделяются серьёзные фонды: материалы, техника, люди. Будет создана и научная биостанция, база с лабораториями от биофака университета, и лесоводческое отделение сельхозинститута будет иметь здесь свой центр. Это тоже будет делаться здесь и уже на будущий год. Нужен человек, который сможет всё это большое дело возглавить.
– Хорошее дело! Ну и что?
– Как что? Этот человек – ты!
– Ты рехнулся, дядя Коля? Или за дурачка-переростка меня принимаешь?
– Да не рехнулся я. И не я тебя сосватал, а есть у тебя друг Вадим Базаров, он сейчас все эти вопросы в обкоме партии курирует. Все решения были приняты уже как две недели назад, и мне было приказано с тобой переговорить, а я всё тянул, ждал, когда ты тут закончишь с детьми своими возиться.
– Николай Иванович, как ты себе это мыслишь? Мы с Ниной в общежитии студенческом почти пять лет живем, как в собачьей будке, но назад в деревню она ни за какие коврижки не поедет. Скотину кормить да за ней ухаживать, в огороде кверху жопой от зари до зари торчать, и в дому всё время что-то сломано и устраивать надо! Нет, и не мечтай даже!
– Я и не мечтаю – я знаю. Я тебя знаю и говорю об этом как о вопросе уже решенном.
– И кем же ты меня тут видишь?
– Да не знаю: директором заповедника, главным охотоведом области, заведующим лабораторией, я имею в виду будущую биостанцию, в общем – солидную хозяйственную должность, – выбирай сам. Будет у тебя в городе квартира, дадут тебе, а здесь служебное жильё, и машина служебная будет. Придумаем!
Где-то вдалеке чуть слышно зашумело, потом гул стал приближаться.
– Это что такое? Как поезд. Никогда тут не слышал, – спросил Тужилин.
– Это тайга гудит, – ответил Варакин, – тайга живая.
– Ага, у вас и тайга живая, и земля живая, и вода живая.
– Да у нас тут всё живое, и иначе нельзя.

2

С Ниной разговора не получилось – она просто хлопнула дверью и ушла. Хоть бы выслушала, что и квартиру в городе дают, и в Кержаках – не избу деревенскую, а тоже квартиру в доме специалистов с центральным отоплением, а участок под огород и с баней отдельно. И машина служебная есть – пусть пока и «газик». Даже просто не выслушала – ноги в сапоги, плащ на плечи, зонтик в руки, и дверью хлоп!
И вот – второй день нет её, и дома нет, и в библиотеке. Только подружка её, Алевтинка, тоже библиотекарша, вдруг ни с того ни с сего пришла на кафедру к Александру Ивановичу и для большого секрета, оглядываясь по сторонам, вытащила его в коридор.
– Саша, – зашептала она, держа крепко двумя пальцами Тужилина за рукав пиджака, – Нина твоя написала заявление на административный отпуск на две недели и сейчас собирает свои вещи у вас в общаге. Она мне сказала, что собирается подавать на развод. Думай! Но мне кажется, что она того.
– Что того?
– Беременная она.
– Да иди ты.
– Вот тебе и иди ты! Я-то пойду, а ты?
Тужилин догнал свою ненаглядную Нину на автостанции – ещё как-то догадался, что она к матери поедет. 
И клялся, и божился, и умолял, только что по земле не катался – Нина смотрела на него как на постороннего или как на пустое место. И только ступив на подножку сильно помятого и уже кое-где тронутого ржавчиной автобуса-«пазика», глухо и очень серьёзно произнесла:
– Рожать у мамки буду. Не приезжай. Позвоню.
– А я? А мне? – успел спросить Тужилин.
– Как знаешь, так и живи. Мне сейчас не до тебя.
Нина рожала в середине апреля в райцентре, в Арзамасе. Родила крепкого здорового мальчика, а саму её не спасли – умерла через два дня в том же роддоме: сепсис. Вот такая глупость: в двадцатом веке в роддоме родами умереть. Тужилину сообщили о сыне, он сразу прикатил. И Нину он ещё застал в живых, и похоронил её сам на местном кладбище.
Сына своего он на руках подержал, попытался ему пролюлюкать что-то, но получилось плохо, хрипло, будто ворона каркнула. Тёща строго на него так посмотрела и сказала:
– Езжай, у тебя делов полно своих, мужских, мне Нина рассказывала. Как же она тебя всё поминала, как чувствовала, что не сдюжит. Сына я тебе выращу, не волнуйся. Это наше дело, бабье, – рожать да детей ро́стить. Нина его Сашенькой назвала – значит, так и зарегистрируем Александром.
Так судьба сама распорядилась будущим Тужилина. Вернулся он в город, промыкался тройку дней неприкаянно и непонятным образом снова оказался в Кержаках, где его и выловил Варакин.
А вскоре тёща тужилинская насовсем из своей деревни вместе с маленьким Сашкой перебралась в райцентр к своей второй дочери бездетной да вдовой. Так и остался Тужилин-младший жить с бабкой и с тёткой в районном центре, в древнем городе Арзамасе. Только и райцентры разные бывают – в Арзамасе и народу живет ой-ой-ой, много тысяч, а совсем недавно он и областным городом был. И в культурном, и в историческом плане многим городам Арзамас фору даст.
В школу Сашка в Арзамасе пошел, да только не стал Арзамас для него родным, не засосал, не успел, хотя бабку свою он за мать кровную почитал, а тетку так просто мамой Люсей звал. А в двенадцать лет уже забрал его отец в свои Кержаки, чтобы привыкал к нормальной мужской жизни, а не бабился. Школа, почта, магазин, амбулатория со своим фельдшером, клуб, баня общественная – всё есть в Кержаках, как в любом порядочном поселке. Но есть ещё и тайга: зашел в лес и можешь идти до самого Полярного круга, хоть тысячу километров – один раз железную дорогу перейдешь в районе Котласа где-то. 
В домашней жизни Тужилин старший был очень суров, даже аскетичен – ничего лишнего в обиходе не было, хотя всё необходимое старался иметь только лучшее. С сыном своим он тоже не любил миндальничать: вечером, чай попивая из большой кружки, попросит:
– Расскажи, как жизнь идёт? – вот Сашка и расскажет и про школу, и про друзей и про лес. А Тужилин-старший выслушает и срезюмирует ловко что-нибудь эдакое:
– Я почему тебя жизни не учу? Потому, что научить этому нельзя, можно только каждый день примеры подавать – 
как надо правильно жить. Основные жизненные принципы и навыки ребенок, да и взрослый уже человек, не из советов родителей и не из книг нахватывает, а из жизни, из примеров, которые ему встречаются на каждом шагу. Видит ребёнок, как поступает несимпатичный ему человек, 
и начинает сомневаться в правильности поступка, и старается так не делать. А вот увидишь ты, как хороший электрик розетку ремонтирует, а плотник стамеску держит в руках, и сразу заметишь много такого, чего в книжках нет, и, наверное, научишься.
Появилась у Сашки своя комната, своё личное время, которым можно было распоряжаться, но и обязанности появились: убраться в доме, сходить в магазин, приготовить поесть, сделать уроки. В Кержаках у Сашки появились и первые настоящие друзья-одногодки, а потом и первая, захватившая его надолго страсть – фотография. Подарил ему батька фотоаппарат хороший по тем временам, дорогой «Зенит-ТТЛ», а потом и всю аппаратуру для домашней фотомастерской: увеличитель, красные фонари, химреактивы, кюветы для проявителей да фиксажей и много ещё чего.
В школе Сашка учился хорошо, все предметы давались ему легко, и учителя сквозь пальцы смотрели на его прогулы и задержки. Как и во всех маленьких городках и поселках, в Кержаках существовало твердое правило почитания статусности. А надо заметить, что охотовед, егерь, лесник в таёжных районах – фигура поважнее милиционера, потому что только он знает и глаза закрывает на поставленные рыбацкие сети во время нереста и он мимо ушей пропустит зимний выстрел по одинокому кабану-секачу, которого возьмут на мясо, а потом поделят на две-три местные семьи.
Сашка теперь мог часами, а то и на целые дни уходить в лес. Потом сидел он у себя, запершись в ванной комнате, которую удавалось ему каждый раз переделывать в небольшую фотолабораторию.
Он фотографировал всё: сосульку, цветок со шмелём, синицу, хотя прежде всего охотился он, конечно, за «животными картинками», как он сам их называл. Удалось ему подглядеть и заботливую медведицу с медвежатами, и зайцев-беляков, играющих в сугробе, и весенние тетеревиные тока на рассвете. А что же тут удивительного, если у тебя родитель единственный – и директор крупнейшего зверового заказника со штатом в два десятка егерей, а ещё по совместительству и заведующий научной лабораторией-биостанцией университета.
Но главным в этой детской забаве или увлечении оказался результат: фотографии Сашки Тужилина завоевали призовые места сначала на областном смотре работ юных фотографов, а потом и на всесоюзном; они были опубликованы и в журнале «Пионер», а потом и в самом профессиональном журнале «Советское фото». Когда в Кержаки приехал репортер-фотограф, чтобы взять интервью у Сашки, оба Тужилина отнеслись к этому событию снисходительно, как к недоразумению. А вот результат…
Старший Тужилин сумел созвониться с редакцией главного в стране фото-журнала и заказал для Сашки целых двадцать экземпляров этого номера с его работами. Только быстро они кончились – раздарил юный фотограф все.
Когда Сашке стукнуло четырнадцать, привезли высокопоставленные любители-охотники из области ему в подарок первое ружье: французское дамское или детское «Монтекристо» двадцать второго калибра. С разрешения отца, конечно, такие подарки делаются.
Детское оно или дамское, к тому же ему сто лет уже, и потому в лес с таким, на серьёзную охоту, лучше не ходить. Игрушка – и игрушка! Подарок этот, хотя и был сделан Сашке, являлся знаком благодарности отцу за какие-то непонятные заслуги. Ружье старинное, красивое, а в придачу к нему ещё и полтора десятка тонких латунных охотничьих гильз в горсть Сашке насыпали. Их теперь каждый раз, отправляясь с друзьями-мальчишками в лес по банкам стрелять, Сашка сам для себя снаряжал. Благо старший Тужилин быстренько обучил сына этому нехитрому мужскому делу: и порох меркой вывешивать, и пыж войлочный правильно загонять.
В то же лето Сашка смело смог уже называть себя настоящим охотником, хотя по возрасту ему срок ещё не вышел: чего там – четырнадцать лет. Серьёзное мероприятие, связанное с охотой, пусть и не медвежьей, было ему поручено.
Безумное, просто аховое количество кротов расплодилось в районе, и было сделано от руководства официальное обращение в местное охотхозяйство, которое находилось также под присмотром Тужилина-старшего. Вот это-то обращение, а может, заявка – что-то сделать с кротами, – и было передано для исполнения Сашке и его школьным друзьям. Они в домашних условиях изготовили из проволоки каждый по двадцать элементарных кротоловок. И за лето сдали в заготконтору почти три тысячи шкурок. Это были для мальчишек очень большие деньги.
А зимой Сашка впервые стал полноправным участником настоящей охоты. Поступила слезная просьба о помощи из соседней Костромской области: нет управы на огромные волчьи стаи, которые вырезали в отдельных районах по деревням всех собак, а теперь уже не только за овец, но и за коров и за лошадей принялись. Просили прислать настоящих охотников.
Бригаду из пяти охотников сколотили быстро – мужики все опытные, и по медведю, и по волку работали не раз. Зима с самого начала задалась не очень морозная, но уж больно снежная, и к середине декабря покров был уже значительно выше обычного. Сашка просто упросил отца взять его с собой на такую операцию, а Тужилин старший и был негласным руководителем всей охотничьей бригады.
В первую поездку, которая продлилась неделю, что-то не заладилось: и взяли всего пять волков, и Сашка заболел. Мужикам что – вечером по стакану водки выпили и согрелись, а пацану после холода и сырости простудиться пара пустяков. Мужики вернулись домой, переснарядились и снова – в Костромскую область. Сашка остался болеть.
Вернулись охотники под Новый год, тридцать первого, на армейском вездеходе.
Сашка к тому времени поправился, но пока немного ещё куксился. Тужилин-старший днем из клуба, где готовился новогодний праздник, заскочил домой:
– Давай, одевайся, хватай фотоаппарат и дуй бегом в контору. Я тоже туда иду.
Сашка быстро сунул ноги в валенки, накинул ватник, шапку напялил и побежал за отцом.
Контора заказника находилась на краю поселка, почти на границе с лесом. Тут же, как бы в комплексе, стояли и биостанция университета, и общежитие для командированных ученых, и жилой дом для сотрудников, и гараж для служебных машин. Между корпусами стояла чуть заснеженная «шишига» – вездеход, затентованный ГАЗ-66, единственный реальный способ передвижения по заснеженным лесным дорогам. Между автомобилем и жилым корпусом прямо на снегу в ряд были выложены убитые волки, тридцать одна штука. Мужики стояли, курили, неспешно и негромко переговариваясь.
Сашке стало чуть-чуть не по себе от такого количества убитых крупных животных, но он сделал все же несколько кадров и пошел домой.

3

Труба, загадочная двадцатикилометровая просека, проброшенная от поселка к реке, вызывала у Сашки особый интерес. Во-первых, если пройти по Трубе с километр, то, остановившись и прислушавшись, можно при наличии особой фантазии различить непонятное гудение – это Труба трубит, говорили Сашке местные старухи. Огромная мрачная просека с высокой насыпью была проложена более чем полвека назад для абсолютно непонятных целей к берегу златоструйного Керженца. Торф туда возить для отправки по воде – так Керженец не судоходен; вроде и речка приличная, а вся топляками завалена, двести лет по ней лес в Волгу сплавляют! Заключенных в лагерь отправлять – много чести, и пешком дотопают! Связывать таким образом два небольших поселка – нерационально: по лесным дорогам пусть и поухабистее трястись, и на пяток километров побольше, но добраться можно. Не о туристах же думали в тридцатые годы, которым, может быть, и могла бы пригодиться эта Труба – поговаривают, что там, рядом с Комсомольским поселком, где колючку уже убрали, но вышки ещё остались, в заповедном нехоженом месте сохранились остатки старообрядческого скита матушки Манефы и её могилки, той самой легендарной героини Мельникова-Печерского. Так только добраться до этих остатков скита древнего не каждый сможет: и тропы туда ведут заповедные, и не каждому эти тропы открываются. А, есть ещё там деревня Лыково, прямо напротив Комсомольского посёлка, чуть пониже по течению. Знаменита она, эта деревня, на весь мир тем, что из неё ушла на Алтай в затвор семья старообрядцев Лыковых, о которой с легкой руки журналиста Пескова стали вдруг все кому ни попадя писать. Писали бы лучше про берлоги, которые ежегодно оборудуют себе местные мишки в этих краях, несмотря на близость человечьего жилья.
Насыпь под лежневку внутри Трубы делали когда-то высокой, кое-где до полутора метров, и потому дорогу даже в очень снежные зимы не сильно переметало. К тому же заносам мешали и дремучие непроходимые леса, стоящие по обе стороны от Трубы. Лесные пожары в свое время не тронули этот район, остановились у поселка Кержаки и схлопнулись. Делалась насыпь с умом, под железнодорожное полотно, и стояла она надежно. Правда, всё равно каждую весну проводилась ревизия и мелкие недостатки устраняли. Там, в Комсомольском, на берегу Керженца, располагался последние годы пионерский лагерь, и два раза в неделю в течение всего лета ходил туда автобус, возил продукты.
Зимой тоже проблем не было: трактор «Беларусь» со скребком пройдет туда-сюда и отвалит весь снежок на стороны. Ну а если уж ледяной дождь березы в дугу согнет так, что те на дорогу завалятся, то приходится иной раз и топором поработать. Хотя берёз мало тут – всё больше ёлка, сосна, пихта.
Слева, если из Кержаков идти, сторона повыше, и грибной она считается, а вот правая сторона, что пониже, она болотистая и ягодная: клюква там, брусника. И каждой весной талая вода с тысяч гектаров леса собирается у этой насыпи, стоящей гребнем внутри Трубы, и каждую весну эту насыпь вода промывает насквозь. И размывает она насыпь вместе с лежнёвкой за пару дней так, что потом сюда и бульдозер, и экскаватор приходится пригонять и восстанавливать всю дорогу. Участок этот местные прораном называют, и каждый год в его основание вставляется для отвода воды какая-нибудь ржавая канализационная труба, из тех, что под руку попадётся, и струится там все лето ручеек с верхнего леса в нижний лес. А всё равно к зиме эта труба забивается, и каждую весну дорога рушится талой водой.
Когда-то, давным-давно, когда проектировалась, а потом и строилась Труба, в том самом месте, где теперь каждый год возникает проран, в основание насыпи и были вставлены для водоотвода те самые две деревянных трубы большого диаметра, составленные из долблёных половинок-плах лиственницы. Лиственница – не гниет! Кто, когда разрушил тот дренаж, который должен был служить сотни лет, – неясно. Только теперь каждый год эта морока: дожидайся по весне, когда вода спадёт, оборудуй для ручейка новый сток, сделай новую насыпь, утрамбуй грунт, чтобы машины могли ходить. И ведь не всегда все правильно да удачно получается: то наперекосяк трубы, что для ручейка, лягут, то проваливаться земля вдруг начнет. В общем – проблема!
Про всё, что связано с Трубой, Сашка Тужилин знал. В летние месяцы он пользовался ею чуть ли не ежедневно. Если пройти по Трубе с полчаса, а потом спуститься в нижний лес, то при желании можно попасть на озеро Гусиное, очень красивое и прямо-таки заповедное из-за труднодоступности. Говорят, будто оно карстового происхождения и глубины немереной и якобы соединяется оно речкой подземной с легендарными озерами Светлояром и Нестияром, которые по местным меркам неподалёку находятся. Но если всё, что связано со Светлояром и Нестияром, святостью окутано, про Гусиное нехорошие рассказы ходили среди местных старух, и люди не любили Гусиное, старались обходить его стороной.
Только Сашка даже и думать не думал про предания те. Затащил он на озеро ботник-долблёнку, которую раздобыл в Кержаках, бесхозную. Точнее, хозяин-то у неё был когда-то, да помер, а вот бабушка-наследница и подарила  лодочку Сашке. Непонятно, как эта лодочка в Кержаках оказалась – 
до реки двадцать верст; может, хозяин тоже в этом озере рыбачил. Сашка сначала проверил ботник на предмет щелей и дыр, потом батька объяснил, как его надо просмолить. 
Только после этого заново просмоленную посудину с помощью отца Сашка оттащил на озеро. Теперь он стал настоящим хозяином Гусиного.
Друзей у Сашки задушевных в посёлке так и не образовалось – и не потому, что у него какой-то замкнутый характер, а просто у всех нормальных деревенских ребят его возраста дома свои заботы, и немало, связанные с хозяйством. Накормить скотину, убрать за ней двор, работы в поле, по огороду, который должен кормить целый год, – всё в деревне становилось зоной ответственности ребят к этому возрасту. Да мало ли! Даже в лес по грибы ходили по-разному: Сашка вроде как погулять да на жарёху набрать, а местные – только с промысловой целью, ждали, когда слой пойдёт, шли семьями, чтобы насолить груздей – 
так кадушку, а белых набрать несколько корзин, чтобы насушить или продать. Бруснику гребёнкой соскребают, да так, чтобы на весь год хватило, и мочат тоже в бочках. Охота такой же была: глухарей насолят бочку, а тетерева и рябка даже не бьют, брезгуют – говорят, что пусть их лисы едят. Вот лося взять или кабана – это дело!
Как и в старину, лес кормил, и неплохо кормил, местного жителя. Только Тужилиных не волновал этот вопрос – холостяковали они и жили почти бесхозно. На биостанции была приличная столовая, где готовили на сотрудников, и кормились Сашка с отцом там. Дома – только вечерний чай с пряниками у телевизора или с журналом «Охота и охотничье хозяйство». Была еще тётя Нюра, баба здоровенная, которая у Тужилиных полы мыла через день и одёжу грязную стирала.
Тужилин-старший так и намеревался остатки дней своих бобылём прожить – девки местные да и бабёнки подкатывались к нему с намёками и с авансами, а он только непонимающе-глупо улыбался им или посылал сразу что-то неприятное делать – например, мётлы из берёзы вязать; была такая разнарядка непонятная, в десять тысяч штук, которую приходилось лесному хозяйству выполнять для города каждый год. А отказаться сделать что-то такое, что приказал Тужилин, нельзя – пожалеешь потом. Просил он редко, но и отблагодарить мог, связи у него крепкие были. И профессора из университета, и главврачи из всяких больниц, и руководство разное приезжали постоянно к нему в гости кто на охоту, кто на рыбалку, а кто погулять.
И Тужилин-младший таким же недотёпой рос – четырнадцать лет, все пацаны с танцев по вечерам девчонок в бани тащат, а он и в клубе-то не бывал, пожалуй, что ни разу – дома сидит с книжкой или фотокарточки печатает. Фотокарточки у него получаются классные, и в поселке все это знают – в каждом доме на видном месте его работы висят.
Однако, когда в пятнадцать лет Сашке отец подарил мотоцикл, да не просто мотоцикл, а «Яву-350», пусть и не очень новенькую, жизнь в Кержаках поменялась. По правде говоря, не отец мотоцикл подарил, а дядя Коля Варакин с разрешения отца: списал Варакин этот мотоцикл с баланса какого-то совхоза за ненадобностью. Специфический звук выхлопа работающей «Явы-350» был помягче, чем у «Харлея», но действовал он на вторую половину человечества как призыв токующего глухаря на его озабоченных курочек. Теперь все девчонки, которые раньше носом шмыгали да в кулак прыскали при виде Сашки, стали табуном ходить за ним. Ну, это я так образно выразился, только женский интерес к нему внезапно проявился в количествах значительных. Конечно, и ему приятно было школьных подружек на таком агрегате покатать. Сядут они к нему на заднее сиденье, завизжат по-девчоночьи, обнимут Сашку сзади, прижмутся к нему своими косточками. А бугорки-то уже набухли, расти начали, а Сашку-то они волнуют, прижатия такие, хотя бы и к спине, а процесс этот чувствительный и волнительный. Долго ли до греха-то?
А как права получил мотоциклетные, к мамкам своим в Арзамас чуть не каждый месяц стал гонять, иной раз и с подружкой какой-нибудь своей новой: что такое сто пятьдесят верст – два часа! Захватывал Сашка с собой всегда подарок обязательный, так уж с детства привык: или баночку меда лесного, или ведерко брусники, а то и свежатинки какой, лосятинки или медвежатинки – в лесных краях такие неожиданности случаются.
Через год от всего огромного Сашкиного женского окружения, осеняющего его своим вниманием, остались самые верные три подружки, самые нахальные. Двойняшки-близняшки Таня и Марина, готовые замуж за Сашку хоть вдвоем пойти: а как ещё им, двойняшкам быть, если они друг без друга жить не могут? Ещё была Соня, застенчивая, молчаливая с огромными восточными глазами и такими длинными и густыми ресницами, что, когда она ими хлопала, было слышно. Интересно, что все три девочки не ревновали Сашку друг к другу, а дружили и были готовы вместе ухаживать и приглядывать за Сашкой.

4

В армию Сашка Тужилин уходил как и все – в восемнадцать лет, уходил из своего поселка Кержаки. Были разные способы откосить: и администрация могла в военкомате документы припрятать, и врачи могли болезнь нужную найти, только Сашка знал, что надо служить, да и батька его поддержал. Правда, как школьный медалист успел Сашка поступить в сельхозинститут на факультет лесного хозяйства, а учиться – «вот отслужу, а потом уже и учиться приду».
Проводы в армию в поселке устроили такие, будто война началась. Гуляли так, что год вспоминали, самогонки выставили столько, что, кажется, озерко можно было небольшое напрудить. Три подружки Сашкины плакали в рёв, обнявшись, клялись-божились, что собираются ждать его всю оставшуюся жизнь. На них глядючи, другие бабы и девки тоже слёзы пускали. Тужилин-старший только перед отходом автобуса вышел из дома и пожал сыну руку, присовокупив:
– Ну, ты там не подведи нас.
– Хорошо, бать, не подведу. А ты, бать, всё же попробуй за эти пару лет поставить там в проране хорошую бетонную трубу-восьмисотку, а лучше пару по полметра диаметром.
– Я подумаю, сын. А вот и Варакин приехал.
Дядя Коля Варакин из района приехал, чтобы пацанов проводить.
На сборном призывном пункте, расположенном совсем в другом райцентре и куда автобус доставил новобранцев, как скотина в загоне, ожидали своей судьбы мальчишки-призывники со всей области, человек с полста. В большом зале были расставлены стулья и диваны, но так как почти все ребята смолили, не выпуская изо рта, почти без перерыва, то стояли во дворе кучками и молчали, и ждали. Если не иметь представления, что за толпа здесь была собрана, то можно было сойти с ума от одного её внешнего вида: почти все полупьяные, небритые, неумытые, нечёсаные, одетые в самую неприглядную и бросовую одёжку, которая нашлась дома и которую планировалось выкинуть сразу же после получения положенных государственных гимнастерок. А так как никто из пацанов не представлял себе с уверенностью, что их ожидает, то и выражения на их лицах было не просто тупые, а даже ещё тупее. Со стороны всё выглядело так гнусно и скверно, что плачущий у забора маленький худенький мальчик гляделся как нечто свежее и живое. По крайней мере, было видно, что этот мальчик хочет жить и будет жить.
У двоих ребят гитары были, но что-то не пелось и не игралось. Вот фляжка с самогонкой, припасенная одним из самых находчивых, пошла на ура, разошлась вмиг; кто-то очень мудрый и опытный подсказал загодя новобранцу эту идею с фляжкой.
По совершенно непонятному принципу к полудню стали вызывать: кого по фамилии, а к кому-то просто подходил сержант и, пальцем указав, – «Вы трое в пятый кабинет!» К Тужилину тоже подошел этот щупленький сержантик и спросил:
– Тужилин? Пошли со мной.
В комнате сидели старлей и два капитана. С минуту они смотрели молча на Сашку. Ну, действительно – сегодня Сашка чуть-чуть выделялся из всего представленного во дворе сборища: он и побрит, и причесан, и на лице нет следов похмелья, и одет вполне благопристойно, и с лица не глупый. Так что вдруг все три офицера заулыбались одновременно, а капитан спросил:
– Тебя в какие войска записали?
– В железнодорожные, – чуть замешкав, ответил Сашка.
– Фамилия Тужилин?
– Тужилин!
– Образование какое?
– Одиннадцать классов.
– Так он вообще школу с медалью окончил, – обратился к первому капитану второй, листавший тем временем бумажки из папки, лежавшей на столе.
– А чего же ты в армию пошел, а не в институт? – спросил у Сашки снова первый капитан.
– А я поступил в институт, в сельскохозяйственный, только теперь хочу сначала в армии отслужить.
– Почему?
Сашка не ожидал такого вопроса и вдруг ни с того ни с сего ляпнул:
– Несчастная любовь!
– Какая любовь? – переспросил капитан.
– Несчастная, – повторил Сашка, а про себя подумал: «Чего несу?»
– Понятно! В Москве будешь служить, в Кремле. Слышал? Есть у нас разнарядка на одного человека – вот мы тебя и выбрали. Должен будешь. Советскую власть будешь защищать. За тобой уже прибыли.
Сашка хотел что-то сказать про советскую власть, но промолчал.
– Губкин, – обратился капитан к сержанту, стоявшему у дверей, – отведи Тужилина в седьмой, пусть оформляют. Мы документы все потом подпишем.

5

Хотя в юношеских своих фантазиях Сашка Тужилин и мог себя представить где-то очень-очень высоко, почти на облаках, но не до такой же степени.
Ладно – Москва, ладно – Кремлевский полк, так ещё ведь и казармы-то в самом Кремле, рядом с президентом России и рядом с Царь-пушкой. А скоро, может, и у Мавзолея удастся в почетном карауле постоять, только шаг ритуальный, кремлевский надо отточить…
Шаг отточился быстро, а вот что со свободным временем делать, Сашка не знал – в увольнительные его часто отпускали, а куда идти? Вспомнились Сашке батькины слова о том, что в Москве люди такие же, как везде, и даже хуже, и погода как везде, и даже хуже, и речка как везде, но значительно хуже нашего Керженца. В Москве только Третьяковская галерея лучше, чем остальные галереи. Вот Сашка и повадился в Третьяковку ходить, когда его отпускали, – не в старую, настоящую, что на ремонт закрыта была уже много лет, а в ту, что на Крымском валу расположилась как бы временно.
Довелось Сашке и у Мавзолея постоять, пусть один раз, но зато как результативно! Это потом беспорядки, связанные с нарушением конституции, начались в Москве, и расстрел Белого дома, а уж когда бородатые мужики с криками да с иконами попытались толпой прорваться внутрь Мавзолея – отменили пост № 1, развернулись охранники главного памятника эпохе и ушли с Красной площади через черный ход, закрыв за собой вход в центральное советское святилище.
Но Сашка Тужилин успел.
Успел он с карабином без патронов простоять свой час на посту номер № 1, притом не вхолостую.
Кончался май, выдался солнечный теплый день, запах сирени заносило из Александровского сада на Красную площадь, и… последний звонок.
Девчонки, сотни девчонок в школьных формах с белыми передничками запрудили всё пространство перед постом № 1. Счастливые, смешливые, с круглыми голыми коленками, они не только сами волновались в этот день, но и сильно волновали мальчиков, стоявших в карауле около входа в нашу маленькую, но очень значительную ступенчатую пирамидку. Надо же так совпасть, что в этот единственный за всю его жизнь час, пока Сашка Тужилин стоял на этом ответственейшем посту, прямо напротив, у металлических перил, ограничивающих толпу, какая-то пигалица, а иначе и не назовешь, возникла, уставилась на него и сначала стала высовывать язык и дразниться, потом скосила глаза и оттопырила уши. Сашка стоял, вытаращив глаза и стараясь даже не моргать. Он пялился на здание ГУМа и делал вид, что не замечает наглую девчонку. Но эта пигалица в коротеньком школьном платьице с белым фартуком, тряхнув толстой светло-русой косой с капроновым белым бантом, вдруг громко закричала, сложив ладошки рупором и не обращая внимания на окружающих:
– Я знаю, что ты меня видишь и слышишь. Приходи завтра в пять на ВДНХ к фонтану Дружбы. Я уже жду.
Вот так сложилась судьба Сашки Тужилина. Точнее сказать – почти сложилась, потому что потом она всё равно разложилась. А почему она сначала сложилась? А потому, что случилась у Сашки увольнительная на следующий день, и Сашка пошел на ВДНХ к фонтану Дружбы и встретил там Полинку, Полю, девочку с соломенной косой, которая показывала ему язык около Мавзолея Ленина.
Всё получилось с первого раза у девятнадцатилетнего солдата и семнадцатилетней московской выпускницы средней школы в теплый майский вечер на скамеечке парка ВДНХ. А через неделю состоялось уже официальное знакомство Тужилина с Полинкиными мамой и папой, Альбиной Степановной и Александром Сергеевичем Кружковыми.
Жили новые знакомые прямо в одном из арбатских переулков в старинном четырехэтажном доме без лифта, но зато с огромным чердаком, а теперь уже скорее мансардой, переоборудованной под художественную мастерскую с частичным верхним остеклением в виде широких двухстворчатых фрамуг. Папа у Полинки – художник, настоящий художник, а не из тех, что на Арбате стоят и портреты приезжих колхозников пишут. Больше скажу: он – главный художник Большого театра. Просто в Большом театре главных художников много: первый, второй, третий, по костюмам, по декорациям, по освещению буфетов – и все они главные! Так вот, занавес для репетиционной сцены делали по эскизам Полинкиного папы, и денег, заплаченных за выполнение этого заказа, хватило бы на несколько лет безбедной жизни, если бы не проклятая революция – сожрала все деньги, что лежали на сберкнижках.
Полинкина мама – полковник милиции Альбина Степановна – была командиром взвода охраны очень важной государственной структуры. За этим скромным, условным «взводом» стояло мощное вооруженное формирование, подкрепленное таким телефонным правом, которому кое-кто мог бы позавидовать и в Кремле. А кроме того, она была ещё и дежурным по городу Москва. И ещё много-много чего любопытного и не подлежащего разглашению замыкалось на эту миниатюрную, очень домашнюю и очень хозяйственную женщину, которая предпочитала форменной фуражке модную фасонистую шляпку, а папахе с кокардой – лёгкий берет из соболя.
Глубинка – это не где-то далеко от Москвы на краю земли, глубинка есть и в Московской области, причем такая же глубокая, как и во всей стране. Надёжный комсомольский лифт выдернул когда-то в «центр» эту девочку из её деревни, и она не потерялась, а стала нужным винтиком в механизме страны. Причем Альбина Степановна, будучи умной женщиной, обременённой богатым жизненным опытом, понимала, что можно жить либо по совести, либо по правилам. По совести она должна сейчас сажать редиску где-то в Подмосковье, а по правилам…
Начиная с московской Олимпиады, когда пришлось Альбине Степановне плотно посотрудничать с чекистами, они оценили её способности и уже не выпускали из виду, доверяя курировать точки, обслуживающие элиту страны, а это – почти весь Калининский проспект: от пивного бара «Валдай» до ресторана «Арбат». Можно предположить, что по линии КГБ она ещё что-то курировала, несмотря на досужие сплетни на существовавшие трения между этими силовыми структурами.
Так вот, Альбина Степановна любила свою работу, но деньги любила тоже, и любила она их тратить – и свои, и чужие. Тратила Кружкова их на старинные книги, кабинетную бронзу и картины известных мастеров, которые покупала по сносным ценам и со знанием дела в московских комиссионках; благо товароведы полковника в соболиной шляпке знали и сами ей звонили.
Старинная мебель из тополя, ореха и розового дуба в эпохе Павла I Альбину Степановну не очень волновала: 
её в умопомрачительных количествах предлагала старая московская интеллигенция даром Большому театру. И этот поток контролировал Александр Сергеевич Кружков уже много лет подряд – с тех пор как стали её, эту интеллигенцию, постепенно переселять из арбатских коммуналок в хрущевки, в Новые Черёмушки. Так что вся огромная квартира Кружковых с четырехметровыми потолками была похожа на солидный государственный музей. В горках – русское серебро работы Овчинникова и братьев Грачевых, фарфоровые статуэтки Гарднера да Попова, тарелки императорского завода. На стенах работы Клевера, Пукирева, эскизы Сурикова, Репина – все по высшему разряду. Были у Альбины Степановны и голландцы: и Стен, и Остаде, и Давид Тенирс-младший, но она их почему-то стеснялась и держала за шкафом.
Три большие комнаты, солидная кухня с окном, выходящим на лестничный пролёт, и маленькая тесная прихожая. Две спальни, родительская и Полинкина, выходили в гостиную, большую, сорокаметровую, посредине которой стоял дубовый стол на восьми ножках с восемью стульями, тоже старинными дубовыми, да ещё и с бронзовыми львами на спинках. Стол постоянно, в дежурном режиме, накрыт белой накрахмаленной скатертью, и стоит на столе большая хрустальная ваза с яблоками, или виноградом, или мандаринами – по времени года. Альбина Степановна всегда была готова к приему гостей.
Мастерская Александра Сергеевича находилась тут же; надо просто подняться по лесенке в конце коридора, которым заканчивалась лестничная клетка, и попадаешь в двухсотметровую студию, пусть и со стропилами и с упорами, которые ловко декорированы и не бросались в глаза. В торцевой стене дома, выходящей во двор, сделан специальный трехметровый узкий паз, через который с помощью выдвижной небольшой лебёдки можно было станковые многометровые работы спускать из мастерской на улицу.
Огромным достоинством мастерской Александра Сергеевича был не её размер, а то, что благодаря таким размерам она имела ещё один выход – через соседний подъезд. И им пользовались не только многочисленные натурщицы, которые регулярно его навещали с целью заработать, но и вся богема города Москвы: мастерская функционировала круглые сутки. К женскому полу, регулярно посещавшему мастерскую мужа, Альбина Степановна относилась совершенно индифферентно в силу своей занятости и возраста. Во-первых, она не воспринимала всерьёз этих женщин, не верила в их значительность или значимость, а во-вторых, была она намного старше своего Кружкова, родила она Полинку поздно, уже во втором браке, и от первого своего, комсомольского, где были гормоны и любовь, не осталось у Альбины Степановны ничего, даже воспоминаний. В общем, она не очень уже нуждалась в физиологическом партнере и в реально существующих соперниц не верила.

6

Время шло к ужину, но Альбина Степановна со службы ещё не появилась. В квартире было пусто, и ребята через коридорчик да по лесенке поднялись в мастерскую: Александр Сергеевич в майке-футболке с заокеанским орлом на спине, руки в брюки, с сигаретой во рту, задумчиво разглядывал свой чистый картон, закрепленный на этюднике. Рядом на табуретке стояла огромная кружка с чаем, а в хрустальной пепельнице лежала ещё дымящаяся трубка.
– Папка, ты что – одновременно куришь и трубку, и сигарету? А трубка эта у тебя новая? Я только что видела фотографию Сименона – у него такая же трубка. Это не он тебе подарил?
– Нет, не подарил. Но, может, ещё и подарит: он пошел пописать и сейчас придёт. Это шутка такая у нас новая. 
А это твой новый ухажер?
– Да, я вам с мамкой говорила.
– Тоже Саша?
– Да, я как-то к вам, к Сашам, привыкла.
– А тот предыдущий, зимний Саша, где? Куда ты его дела?
– Ту-ту, вылетел в трубу. Адью-адью. Привет-привет. 
Я его отправила домой, разбежались мы с ним.
– Тогда давайте знакомиться. Хотя надеюсь, что этот Саша тоже не последний.
Весь этот короткий диалог с налётом домашнего юмора, понятный лишь близким людям, происходил в присутствии Тужилина-младшего, и поначалу он даже не сориентировался – а как реагировать на него, но быстро понял, что отчасти это проверка его на всхожесть и его понимание иронии, а значит, и на социальную принадлежность. Значит – пока что не надо реагировать, а пропускать всё мимо ушей; Тужилин, открыв рот, разглядывал мастерскую. Но тут её хозяин наконец-то повернулся к гостю и протянул руку:
– Александр.
– А я тоже Александр. Только можно, я всё же вас по отчеству, Александр Сергеевич? Я так как-то не привык.
– Если хочешь, можешь Александром Сергеевичем, а привыкнешь – будешь Сашей.
– Наверное, не привыкну: все же я солдат.
– Ну и что же? Я тоже солдат, был солдатом двадцать лет назад. Только ведь наше солдатское у нас никто и никогда не отнимет. Это вон родительница Полинкина – только что майором была, а теперь – подполковником стала, а солдатом никогда она не была и не будет. Она потому тут и командует, и не только тут.
Зазвенел телефон. Телефон старомодный висел на стене рядом с дверью, и трубка его с рожком микрофона помещалась на торчащем крючке. Саша Тужилин уже обратил внимание на нарочитую эклектику в заполненности мастерской разнокалиберными трудно сопрягающимися предметами: человеческие и кошачьи черепа рядом с гипсовыми отливками Афродиты Милосской и Ники Самофракийской, рыцарские средневековые доспехи и деревянные с хохломской росписью братины, большущие канделябры из французской кабинетной бронзы на абрамцевском резном столе и тут же – трактирный граммофон с метровой трубой и рядом двухкассетный «Грюндиг» последней модели; и, конечно же, множество икон, да таких, каких в своих деревнях он, Сашка, никогда и не видел, они сияли, горели и жгли даже своей чернотой. А ещё – пространство вроде бы большой по площади мастерской было просто всё загромождено бесчисленным количеством старых, потертых и даже уже поломанных диванчиков, пуфиков и кресел.
Александр Сергеевич снял трубку, звонила Альбина Степановна, Полинкина мама.
– Мама твоя набрала в гастрономе продуктов и просила её встретить, – то ли обратился, то ли доложился он своей дочери. – Пойду встречу, помогу.
– Нет, папка! Мы с Сашей сами её встретим. Ты пока чайник ставь. Мы минут через пятнадцать будем.
Быстро они сбежали с четвертого этажа на улицу по широким лестничным пролетам. В подъезде пахло не ожидаемыми кошками, а масляной краской, а на улице – не нависающей через забор сиренью, а горячим асфальтом. 
У Саши этой весной резко обострилось обоняние, и, с одной стороны, это радовало его, а с другой – чуть-чуть беспокоило: отчего оно обострилось? Может, пора съездить домой? В увольнительную удивительно часто отпускают, а вот в отпуск почему-то не хотят. «Надо ещё раз обратиться к командиру», – подумалось.
По ступенькам вверх, в арку, и вот уже на Калининском. Мамы не видно. Пришлось идти в гастроном. В отделе заказов на втором этаже она ждала. Пакетов было – больших – 
четыре.
– Мамулька, это мой Саша – я тебе говорила. Он нам поможет. Сколько ты сегодня набрала! Это всё нам? Пойдём!
– Нет, это заказы для Лёнечки Дербенева, Глазунова Ильи Сергеевича и Ларисы Васильевой, – ответила очень строго мама, передавая пакеты Саше.
– Ой, а Лариса Николаевна сегодня придет?
– Наверное – по крайней мере обещала.
– А я так соскучилась по ней.
Поднявшись в квартиру, Альбина Степановна, не снимая летнего легкого пальто, а лишь скинув ботинки на довольно приличном каблуке, откинувшись, уселась в кресло на кухне, положив вытянутые ноги на второй стул.
– Ты иди и разбери пакеты – надо что-то там засунуть в морозилку, – махнула она рукой дочери. – А вы, Саша, присаживайтесь тут рядышком и за пять минут, которые мне просто нужны для отдыха, расскажете про себя. Ноги уже никуда не годятся. Да ещё, если не затруднит, позовите сюда из мастерской моего живописца. Надо мне поделиться с ним.
Но Александр Сергеевич, весь измазанный, распространяя вокруг себя запахи масляных красок, вытирая руки тряпкой, тоже воняющей, но растворителем, уже зашел на кухню.
– Сашка, расскажу – не поверишь, – начала Альбина Степановна без предисловий. – Я снова её не узнала.
– Кого ты снова не узнала? Это интересно – кого ты всё время не узнаешь! Это может принести однажды неприятности или убытки!
– Поёрничай, поёрничай! Галину я не узнала, Галину Леонидовну Брежневу. Помнишь, пятнадцать лет назад я тут на кухне сидела, дрожала, потом всю ночь от страха заснуть не могла. А ты ещё ехидничал – суши сухари!
– Нет, не помню.
– Пятнадцать лет назад я стою в нашем гастрономе «Новоарбатском» на втором этаже в отделе заказов, и разговариваем мы с заведующей – я только что входила в тему, как сейчас говорят. И вдруг какая-то неадекватная баба, прилично одетая, распространяя вокруг себя жуткую смесь аромата свежевыпитой водочки и хорошего французского парфюма, врывается и начинает чуть не матом всех поливать: 
мол, я заказывала шесть сортов рыбы, а вы мне тут только пять – да я вас всех! Мне пришлось взять её прилюдно за шиворот, подвести к лестнице и подтолкнуть. Директриса гастронома побледнела и в кресло – хлоп. А заведующая отделом заказов мне и говорит: «Вы что наделали? Это же Галина Брежнева, она всегда так хамит и всегда пьяненькая. Мы привыкли». Я тогда пришла домой и всё ждала – когда меня арестовывать придут. Так и не пришли!
– Да, я помню – что-то такое было, – откликнулся живописец, успевший и вытереть руки, и достать из пакета банку чешского пива, – ты всегда мало пива берёшь.
– Так вот, сегодня, – продолжила Альбина Степановна, – 
я снова вытолкала взашей из отдела заказов пьяную старую противную бабу и спустила её с лестницы, и снова это оказалась Галина Брежнева. Она ещё жива и по-прежнему прикреплена к нашему «Новоарбатскому». Но уж больно страшна стала! Вот! И что ещё я тебе хотела сказать – сегодня Лёнечка Дербенёв должен приехать и Лариса Васильева, давай их в мастерской примем?
– А ты говорила про Илью Сергеевича?
– Я думаю, что Глазунов водителя пришлёт. Так я водителя пошлю подальше, и Глазунов завтра сам приедет.
– А что он сегодня сам не сможет?
– Смочь-то сможет, только не захочет.
– А что это?
– А то, что должен он тебе, обещался он мне, что тебе заказ свой отдаст, а жалко. А чего там жалеть – денег там особых нет, да и не нужны ему деньги, он уже не знает, куда их девать. Академию ему подарили и вроде отбирать не собираются. Пусть бы и занимался своей академией. Так что всё у него тип-топ! А вот то, что за этим новым заказом люди новые и нужные стоят, я знаю, но, видно, и наш Илья стал догадываться. Вот он и заменжевался.
– А что за новые люди?
– Да не всё ли тебе равно? Ты работай, пиши, а я буду заниматься хозяйством. Ну, уж если тебе интересно – Гаврилы Попова больше нет, а новый мэр – это надолго, и эти люди новые – нового мэра. За ними большие заказы стоят и большие новые деньги. Помнишь, как на выставке у Саши Харитонова на Малой Грузинской мы, точнее я, сделала вид, что Сашу не знаю и по рекомендации Юры Селивёрстова купила у Саши картину за пятьсот долларов?
– Нет, не помню.
– Ничего ты не помнишь!
– Я помню то, что мне надо, а чепуху всякую запоминаешь ты.
– Так вот, тогда после выставки я пригласила всех к нам. Пошли Селивёрстов, Харитонов, кто-то ещё, человек пять, Володя Мигуля среди них. И какие появились у тебя шикарные заказы через патриархию после вечера этого с легкой руки Селивёрстова!
– Да, я эти два года хорошо поработал.
– И поработал, и заработал! Вот сижу кверху ногами уже минут пятнадцать, а состояние – будто в сапогах по-прежнему. Надо что-то с обувью делать. Я же не могу в ваших кроссовках ходить на работу. Саша, – обратилась вдруг Альбина Степановна уже наконец-то к своему новому гостю, – ты извини меня за невнимательность, надо выговориться, чтобы тебя слушать, уже не отвлекаясь. Ты сам будешь всё рассказывать, или тебе задавать вопросы? Я это умею как милиционер.
– А чего рассказывать-то?
– Всё! Но за десять минут, а потом я ужин пойду готовить.
Тужилин кисло улыбнулся и, пожав плечами, продолжил смотреть на Полинкину маму.
– Ну ладно, – пробормотала та, и тоже ухмыльнулась, но по-доброму, – у тебя папа, мама есть? Где они, как зовут?
Милицейский допрос длился недолго, и кратким было резюме.
– Придётся тобой заниматься. У тебя кто командир – полковник Кондратьев?
– Так точно.
– Подай-ка мне телефон, – Альбина Степановна кивнула в сторону тумбочки, на котором стоял черный допотопный аппарат, но на длинном шнуре. Тужилин подал, а Альбина Степановна начала копаться в дамской полухозяйственной сумке, легко закрывавшей для неё, как и для любой советской женщины, половину жизненных потребностей. В конце концов она открыла маленькую потертую записную книжечку и набрала номер.
– Коля, привет, это Алла, – и после некоторого молчания: – Ну и слава богу! Коля, у тебя по первому году служит Тужилин Александр. Он сейчас в увольнении… ну, так узнаешь. Оставь его мне до утра, в семь ноль-ноль он будет в расположении.
Альбина Степановна положила трубку, потянулась и скомандовала:
– Так, иди мой руки и в гостиную. Я ужин буду готовить.
7

Когда есть понимание, что вопрос надо решить и решение вопроса всем на пользу, – он решается моментально. Так, через месяц Сашка Тужилин уже в форме младшего лейтенанта милиции вышагивал каждое утро на службу в здание МИДа на Смоленскую площадь. Жил он теперь по решению родительского комитета, а точнее Альбины Степановны, в квартире своей невесты Полинки – решили, что нечего ей, порядочной девочке, по подъездам отираться.
Регистрация и свадьба наметились на сентябрь, и венчание в храме Воскресения Словущего, что на Гоголевском бульваре, было тоже запланировано и обговорено. 
И заявление в загс подали.
Альбина Степановна не просто взяла в свои руки 
обустройство судьбы дочери с её очередным мальчиком, но и сделала эту идею руководящей в своей деятельности на какой-то неопределённый период времени. Чёткое понимание, что девочка её созрела и школу окончила и пустое болтание по новой либерально-демократической Москве, её дворам, подвалам и подъездам, ни к чему хорошему привести не может, сформировалось. Да и что-то родное, зовущее её из детства, чудилось ей в Сашке этом новом; чудилось ей что-то такое сладкое и острое, чего она нахлебалась в своём начале деревенском, но, видимо, не досыта. О той тяжелой жизни, такой тяжелой, что от неё надрываются насмерть раньше, чем это понимают головой, не любила она вспоминать. Спас её в своё время комсомольский лифт, вознеся почти до уровня хозяев жизни. А сама, привязанная к этому лифту, она была испорчена как раз им, испорчена этой ежедневной, ежеминутной борьбой за удержание своего социального уровня, который с некоторых пор стал определять всё в её жизни. И тут – она вдруг увидела в Сашке что-то реальное и настоящее, что, хотя и редко, но всё же иногда именно таится в совершенно неожиданных людях, которых хотя всё меньше и меньше становится вокруг, и чего давно уже не встречала она в своём домашнем богемном и служебном милицейском окружении; а ведь знала она о возможном существовании такого цельного существа, и втайне она думала о таком, и вот. Этот не предаст, не бросит, это настоящий мужик.
По секрету от близких, то есть от семьи, она организовала себе командировку в город Горький, а теперь уже в Нижний Новгород, и вовсе не служба того требовала. Захотелось ей посетить родные Сашкины Кержаки и познакомиться с его отцом, будущим своим сватом, без посторонних. Плохо она подготовилась, точнее – неправильно подготовилась: думала королевой в деревню заявиться, думала удивить.
Не получилось: старший Тужилин сразу разнюхал сущность московской дамочки – налёт пыльцы столичной, да что-то сущность больно родная, сельская. Хотя за стол гостью усадил, чай заварил, пряники свои любимые выставил – ждал он её, Сашка позвонил. Начала Альбина Степановна вроде правильно, с нейтральной темы – спросила про куниц:
– Александр Иванович, а нельзя ли у вас тут договориться и заказать сразу набольшую партию куньих шкурок на шубку нашей девочке?
– Отчего же, – отвечал Тужилин, – конечно, и заказать можно, и купить. У нас тут ещё не перевелись охотники-промысловики. Всё сделаем.
– Вот и хорошо! Значит, за вами кунья шубка для Полинки, свадебный подарок. А я с вашими промысловиками ещё хочу кое о чём переговорить, познакомьте меня.
– Да, познакомлю!
И почувствовала Альбина Степановна холодок в этих словах Тужилина, или показалось. Но не смогла уже дать задний ход Альбина Степановна, отыграть в своё детство деревенское, да похитрить маленько, да прикинуться уставшей, не успела – не сориентировалась сразу. Надо было сказать, что мозоль натёрла! А когда озвучила она сумму, в которую может вылиться московская свадьба, опять спохватилась и опять опоздала рот закрыть. А точнее, поторопилась она с деньгами, а может, и вообще не надо было про деньги? Хотя что тут неприличного: свадьба – это всегда траты большие. Может, не надо было сразу про суммы московские? Нет, не удивила! Тужилин только глазки сощурил:
– Вот что, сватья дорогая, пока что юридически и недооформленная, докладываю: денег таких у меня нет, и не обессудьте. Люди мы простые, русские, деревенские. Сашке я своему на женитьбу ещё добра не давал и невесту не видал. Сколько есть сейчас в доме у меня денег, возьмите, – 
положил Тужилин старший пакет с деньгами на стол, – 
вот рыбки, медвежатины или лосятины, мёду, грибов могу сколько хотите дать. Этого добра найдём. А денег – 
ну, есть у меня ещё чуток в загашнике, отдам, сколько есть. Не ругайтесь сильно.
Натянутость возникла между будущими родственниками.
Хотя и к охотникам насчет пушнины поговорить Тужилин сватью ожидаемую сводил, и к скорняку местному, который шкурки выделывает. Договорилась с ними Альбина Степановна по-деловому и настояла, чтобы аванс взяли. Пытаясь как-то подсластить «холодный чай» домашний, от которого осадок остался, прогулял Александр Александрович московскую милиционершу с километр по Трубе, рассказал кое-какие легенды местные, пожаловался, что двадцать лет не может ни с кем из начальства договориться, чтобы трубы канализационные ему на вертолёте затащили в его лесную глушь.
– Я тебе, Александр Александрович, чтобы как-то задобрить или как-то загладить знакомство наше не очень тёплое, обещаю: вертолет с трубами пожарный, или военный, или какой-то другой у тебя будет. Жди!
А вскоре и Сашка со своей невестой приехал на неделю на свою малую родину (будущая теща подсуетилась с отпуском), чтобы самому порадоваться и Полинке похвастаться красотами своими лесными. Вот тут уже старший Тужилин с ним серьёзно говорил, выразив серьёзные сомнения.
Была у Александра Ивановича в Кержаках настоящая русская баня при биостанции, которую довольно часто использовали для приема избранных гостей. И районное, и областное начальство любили сюда приезжать. 
Отличная баня: и парилка, обшитая липой, и гостиная 
с самоваром и диванами, в которой не стыдно даже самых важных принять.
Умудрились отец с сыном, уединившись от Полинки, поговорить в бане, пока ту готовили, топили.
– Ты пойми, сын, денег не жалко: это бумага! А вот ради денег всю жизнь проставить – это гибель. Гибель человека, точнее, гибель той натуры внутренней, что человека человеком делает. Мало того что эта жажда накопительства, это стяжательство разъедает личность в труху, так это ещё и привычкой, и болезнью становится, страстью, как у наркомана или игрока. Только незаметно всё это происходит: и не стыдно, и не попрекнёт никто, будто это рвачество, это желание заиметь как можно больше денег и благ является уже чуть ли не добродетелью какой-то. Страшно это – то, что заболевают сейчас этой болезнью очень много умных и порядочных людей, и не замечают они этого. Так ведь и у детей это стало уже появляться. Я тебе расскажу: вот мы с твоей мамой ещё в городе жили, и были у нас друзья Осиповы, и была у них дочка Маша, годов пяти, наверное. И вот приходит Машенька эта раз из детского садика вечером домой и говорит: «У нас один мальчик сегодня нехорошее слово сказал». «Какое же это такое слово?» – спрашивает опасливо у Машеньки мама. «Деньги!» – отвечает Машенька. Ты понимаешь, сын, в то время даже пятилетняя девочка знала, что слово «деньги» – слово нехорошее. Потому я и называю это явление болезнью; ведь этим, как гриппом, может незаметно заболеть и умный человек. А вот предохраняться надо. Полинка твоя простая, и добрая, и неиспорченная, береги её, а на свадьбу я к вам не поеду! И не уговаривай. Да и родственникам нашим новым про то, что я не приеду, не говори. Пусть так случится! По поводу твоей женитьбы – я не возражаю, дело это взрослое, серьёзное, а ты уже мужик взрослый. Кстати, если интересно – все три твои невесты, и двойняшки эти, и третья, чёрненькая, замуж повыскакивали ещё зимой. Что значит созрели! И ещё: ты со своей девчушкой до прорана, что на Трубе, доезжал?
– Конечно, мы на Керженец купаться ездили.
– Так вот, мы там проран готовим забетонировать на-
мертво. Договорилась твоя тёща будущая с пожарниками-вертолетчиками, не обманула. Те приезжали, всё посмотрели, через две недели пару железобетонных труб-восьмисоток по воздуху приволокут нам, и мы поставим их поперек насыпи, под лежнёвкой, на веки вечные. Кстати, про тёщу твою: баба она самая простая, деревенская, да только детство у неё голодное было. Недоедала она в детстве, вот и не наестся всё никак и хватает всё.
К мамкам в Арзамас удалось сгонять на мотоцикле (дождалась «Ява-350» хозяина), пригласили их на свадьбу. Те и приехать обещались, и сказали, что подарок уже придумали: ключи от дома деревенского отдали, в котором мама Нина родилась и в детстве жила. Переоформить в собственность пообещали в ближайшие дни. Дом смотреть не поехали – отложили на потом.
Ездили и в лес по грибы, и на Керженец купаться, и по поселку то с рёвом, то с визгом, то с урчанием. Полинка визжала, мотоцикл урчал. Полинка попросилась за руль – Сашка доверил, но не смогла удержать тяжелую машину маленькая невеста, уронила, чуть ноги не отдавила. А вот стрелять из дамского французского ружья «монтекристо» по банкам Полинке понравилось, и результат неплохой был. Старший Тужилин даже уговаривал молодых остаться ещё на неделю, на открытие охоты. Отказались. Хотя Сашка успел показать Полинке кое-какие чудеса позднего летнего леса и кроме грибов.
На старой лесной опушке, со сваленными полусгнившими деревьями, он усадил свою ненаглядную на пенёк и вытащил из кармана старинный медный манок. Раздался тихий и тонкий свист, потом ещё раз, и тут из какой-то чащобы, из-за кучи полусгнивших прошлогодних листьев, не торопясь вышла небольшая курочка и направилась пешком прямо к Полинке. А за ней вышли одна за другой ещё четыре такие же курочки. Но хрустнула ветка под ногой у Саши, и все пять птиц с шумом поднялись и улетели. Правда, одна, самая любопытная, уселась на ветку елки невдалеке, метрах в десяти, и ещё с полминуты смотрела на людей.
– Это кто? – спросила Полинка.
– Рябчики. Выводок. Они ещё ничего не боятся. Я манком их подманил – таким свистом их мамка собирает.
На дальний новый кордон, который только что построили для научных звероводческих нужд совсем уже в глуши, на берегу его любимого Гусиного озера, добирались тоже на мотоцикле, и долго. База, или кордон, как её звали работники, по каким-то специфическим причинам находилась на другом берегу озера, и из-за топких заболоченных берегов добираться туда приходилось в объезд.
Ехали на мотоцикле по Трубе, звуки выхлопа растекались, теряясь в мрачном лесу и не вызывая эха. Свернули в лес около прорана, ручеек журчал – промоина в насыпи была и широкая, и глубокая. Метров за двадцать до прорана был заметен спуск с насыпи в лес для объезда, там ручеек представлял собой просто лужу. Хотя по тому, как были расчищены подходы к злополучному месту, Саше показалось, что тут готовится что-то серьёзное и перемены будут.
На кордоне их не ждали, но трое молодых ребят, два научных сотрудника и лаборант, встретили гостей с радостью. Приехали как раз к обеду. Прекрасная погода звала к романтике, и обед готовился на костре – уха из окуней и щурят.
Можно спорить до посинения по поводу правильности приготовления настоящей волжской рыбацкой ухи и услышать при этом, что в неё следует добавлять и помидоры, и рис, и наливать водку в закипающий котелок, и разрешается для вкуса придумывать совершенно фантастические ингредиенты. Чепуха!
Главное для приготовления хорошей ухи – это свежая рыба и вода из того же водоема, где эта рыба жила. Вода на костре в ведре или котелке должна закипеть вместе с головкой лука и выпотрошенными мелкими окунями, которые после надо будет выкинуть – хотя тех, что крупнее 200 граммов, можно и оставить для дальнейшего употребления; кроме того, кладутся сразу же в холодную воду при наличии: порезанная картошка, перец-горошек и лавровый лист. Свеженький, мелко порезанный укропчик – на стол. А вот в уже кипящую воду запускаются куски рыбы; если это щучья уха, то вкуснее всего щурята весом от пятисот грамм и до килограмма. Варится свежая рыба три-пять минут. После чего она выкладывается на отдельное блюдо или поднос и присаливается, пересолить не страшно – рыба берёт соли столько, сколько ей надо. Вот тут уже можно и выпить сто граммов водки, а юшку вкуснее всего хлебать деревянной ложкой, не так горячо, а хлеб нужен ржаной и свежий.
Стерляжья уха готовится так же, только обязательно надо срезать с рыбин и боковые, и брюшные шипы – ну и со спины тоже. Просто я остановился на щучьей по той причине, что эта уха считалась всегда классической, а у старорежимных врачей ещё и самой диетической и лекарственной пищей для больных и детей, куриный бульон шел за ней следом. Помните, как в кинематографической классике: «Митька помирает, ухи просит!» – это неспроста.
Уезжали из Кержаков на обычном рейсовом автобусе. В окно увидели, что на выезде из поселка стоял человек, дедуля в тулупе. Он смотрел вслед автобусу удивленно.

8

Жизнь в стране в начале девяностых менялась не просто на глазах, а значительно быстрее: не только глаза, но и мозги не успевали замечать перемены. Хотя не везде и не сразу что-то менялось быстро: вот учёные-биологи, что жили на кордоне, на Гусином озере, этих перемен не замечали, да и художники с музыкантами, которые творили в своих мастерских, не очень за этими переменами следили. А у Тужилина-младшего перемены случались чуть ли не каждую неделю: я не про свадьбу, которой вряд ли стоит кому-то избегать, но вот, вернувшись из своих родных Кержаков, он узнал, что подсуетилась за время его отсутствия Альбина Степановна и комиссовали его из армии, точнее из внутренних войск, по здоровью, – у него и не спросили. Служит теперь Сашка в каком-то ЧОПе, с которым у его, Тужилина, бывшего милицейского подразделения заключен договор. И получает он, Тужилин, теперь нормальную зарплату, только денег в его зарплате в несколько раз больше, чем у полковника, его бывшего кремлёвского командира.
Служба у Тужилина теперь сутки через трое, хотя и в свободные дни часто выдергивают на всякого рода оперативные мероприятия.
Полинка позанималась пару дней со специальной профессоршей, солидной дамой с нерусской фамилией, и была зачислена в какую-то коммерческую художественную академию.
Каждый вечер, а чаще ещё и с обеда, начинаются у семьи мероприятия: выставки, презентации, концерты, спектакли, и везде надо быть обязательно, чтобы не выпасть из обоймы светской тусовки. Если вечером нет концерта, то дома обязательно прием: на столе – бутылки, фрукты, соленья, и гости творческие успехи и проблемы обсуждают. Тужилин обычно ложился спать в одиннадцать, но и до того времени успевал нахлебаться разговоров художественных досыта – ведь это же каждый день.
Обычно первые гости приходили по одному, после телефонного звонка, вроде как по делу, а вот затемно, после спектакля или юбилея какого-нибудь, могла завалиться и компания весёлая, но это уже не в квартиру, а в мастерскую.
Если по делу какому-то приходили, то Альбина Степановна принимала в гостиной за сервированным столом и угощала даже. Но всё равно если засиживались, то после одиннадцати тихонько перебирались к Александру Сергеевичу в мастерскую, там уже и догуливали.
– Вот посидеть по-семейному, по-домашнему вообще не удается, – пожаловалась как-то раз Альбина Степановна Сашке, сидя на кухне, протянув ноги на второй стул. – 
Понимаешь, раньше – то ЦДЛ, то Дом кино, то Домжур, кафе, рестораны. Там они все сидели, там выпивали, там задачи всяческие решали, договоры договаривали, а теперь не знаю что! Ну что я, мёдом намазала, что ли, для всех дом-то наш? Ведь вот к нам прут, кого не ждут. Даже стихами заговорила – не видано! Кстати, Саша, когда я была у твоего батьки в Кержаках, то он мне рассказал про заботу его, связанную с прораном на так называемой Трубе. Мои друзья из управления пожарной охраны обещали помочь и вот сегодня позвонили и доложили, что вертолет на этой неделе будет, и трубы канализационные, самые большие, какие найдут, на место поставят. Жди звонка от отца.
– Мамуля, дом ты наш давно уже мёдом намазала, – выскочила из своей комнаты на кухню Полинка, – и мы все, как духовные вампиры, подпитываемся от этих наших гостей постоянных. Как вон Сашенька мой – в лес пойдёт, а там зайчиха с зайчатами своими на зелёной лужайке играет, он смотрит на них и тоже подпитывается.
– Да, сейчас, в августе – это листопаднички, – то ли поддержал, то ли поправил Полинку Саша, – это редко случается, обычно зайчихи в марте родят и в снегу своих зайчат выкармливают. И действительно, правильно ты говоришь – 
посмотришь на этих веселых ребят, что по сугробам прыгают, и радостью наполнишься. А то вон ваш Коля Гнатюк принес новую афишу, хвастает – там он в белом костюме запечатлен. На деле Коля приятный нормальный мужик, а на афише в этом белом смокинге как официант, что ли? И что там хвастать-то? Может, он от этой афиши тоже подпитывается?
– Да нет – не подпитывается он, глупый он, – с грустью вставила Альбина Степановна. – Ты представляешь, Саша, буквально в последнее воскресенье, вас тут не было, приходит Серёжа Куницын, днем это ещё, а его папа – главный редактор журнала «Наше время», не можем мы ему отказать в нашем доме и нашей компании. Он молоденький мальчик, вроде умненький и радостный такой, возбужденный пришел и говорит: «Сейчас иду с демонстрации. Это счастье какое: мы идем с Зюгановым, с портретом Ленина, а рядом архимандрит Михаил со всей своей братией и с хоругвями!» Это до какого же идиотизма мы дожили, если Зюганов с Лениным и поп с хоругвями в одном строю, чуть ли не в обнимку, и об этом с восторгом говорит русский писатель – Серёжа Куницын только что книжку написал и выпустил про Маяковского и Есенина. Раскопал он где-то ещё какие-то подтверждения, что их обоих гэпэушники убили и никаких самоубийств не было, хотя эти сплетни уже надоели всем.
– Ну что ты, мама, Серёжа действительно хороший и умненький мальчик, а то, что он немного не в себе, так это все знают. Кстати, он сегодня вечером придет – я обещала познакомить его с Иосифом Давыдовичем. Он ведь будет, ты говорила?
– Полина, Куницын – идиот, а то, что он к нам постоянно шастает, так это только потому, что он на тебя глаз положил. Но теперь я его отважу, если он сам не поймет, что место занято. Ребята, я так счастлива за вас, за вашу любовь. Ведь такое редко случается. А Иосиф будет. 
И Савва Ямщиков с Мишей Шварцманом придут ещё. Они хотят поговорить о новом заказе, очень денежном, с папой. Даже не о заказе – Питер готовится отмечать трёхсотлетний юбилей, и хотя до юбилея ещё далеко, но завтра там, в Питере, состоится первое заседание экспертного совета. В этот совет входят сто пятьдесят человек, и наш папа в том числе. Под это дело я зарегистрировала на вас троих новое предприятие ТОО «Академия реставрации». Надеюсь, что кое-какие заказы от Собчака мы получим, а потому завтра нам надо быть в Питере. Сегодня папа хотел кое о чем поговорить с Иосифом, он очень доверяет Иосифу Давыдовичу, когда речь идет о деньгах. Помнишь, как он Володю Мигулю продвинул, а ведь всего-то навсего научил того, как деньги заработанные делить надо: тридцать процентов отдай тому, кто тебе заказ подогнал, тридцать на раскрутку пусти, то есть на рекламу потрать, там на радио или телевидении отдай кому надо, а вот на остальные живи. Когда Мигуля триста рублей зарабатывал, так он с воды на хлеб перебивался: на остававшиеся ему сто рублей не очень-то в Москве разживешься, если ещё и комнату надо снимать. Когда тридцать тысяч долларов стал зарабатывать, то на десять тысяч стал жить. Зато теперь у Мигули и «мерседес», и сам весь упакованный. Иосиф рассказывал, помнится, как его, ещё совсем зелёного, в первый раз на гастроли за границу, в Болгарию или в Грецию, оформляли, и опытные ребята из Министерства культуры подсказали, чтобы он для Фурцевой из загранки шубу привез. А денег ему на поездку в обмене дали – как раз в обрез на две шубы хватало. Так он обе шубы Фурцевой-то и подарил. Она оценила! Уж не знаю, зачем ей столько шуб там надо было – наверное, каждый, кого она на гастроли отправляла, ей по шубе-то и привозил! Только с заграничными гастролями после того случая у Кобзона всё стало просто отлично.
Так сидели и болтали, пока сумерки плотно не заполнили жилые комнаты и лица совсем уже стали неразличимы. Александр Сергеевич вошел шумно, включил все люстры, бра, и сразу запахло живописью, масляными красками и растворителем: перемазан был Александр Сергеевич изрядно.
– Вы тут заболтались, а я там заработался. Кстати, Альбина, там у меня в мастерской сейчас Галина была, так вот…
– Какая Галина?
– Ну, какая Галина, какая Галина? Галя-труба. Я тебя прошу – с ней будь полюбезнее, она тебя боится с некоторых пор. И ещё – дай мне всё чистое, я под душ пойду.
– Иди под душ, я тебе всё принесу, а насчет полюбезнее, так любезнее, чем я, уже и не придумаешь.
– Мама, а почему Галя-труба? Она такая интересная и добрая тётка. Ей сколько лет, лет пятьдесят уже? И кем она сейчас работает?
– Да пятидесяти-то ей, наверное, нет, а вот сорок есть точно. Работает она художником по костюмам в Большом театре, а вот почему труба, а потому и труба, что добрая. Это вообще у Миши Шварцмана лучше спросить, он интереснее расскажет, он в лианозовскую группу, по-моему, входил когда-то, хотя и на Масловке жил, а Галина эта тоже к лианозовским какое-то отношение имела.
Раздался звонок в дверь.
– Непонятно, – через губу промолвила Альбина Степановна, – свои все знают, что двери у нас днем не закрываются. Кто бы это? Саша, открой.
Но открывать двери не пришлось: в комнату прошли с шумом и разговорами сразу трое.
– Звонки – это предупредительные, а то, может, кому-то одеться надо, а тут мы.
9

Пришли три художника, все трое бородатые: Савва, Миша и…
– Знакомьтесь, это Вова – художник, – представил Савва, – тоже наш, когда-то лианозовский.
– Ой, Савва, Савва, – защебетала Полинка, – а вот вы знаете Галю-трубу? А может, и ваш Вова-художник знает?
– Вова, ты помнишь Галю-трубу?
– Конечно, помню, только не знаю: вашу Галю-трубу я помню или не вашу. И вообще, вы про Галю-трубу или про Таню-трубу? – ответил только что представленный гость этой квартиры.
– Про Галю, про Галю! Вова, а расскажите, почему она Галя-труба и какой секрет с ней связан?
– Полинка, ты подожди. Сначала поставь чайник, подай фужеры для шампанского, а потом Вова тебе всё расскажет. Ты замуж ещё не вышла? – прогудел Савва.
– Нет – через две недели.
– Значит, пока без некоторых подробностей он тебе расскажет.
– Так, может, лучше через две недели с подробностями рассказать? – спросил, хитро улыбаясь, художник Вова.
– Нет, нет, давай, Вова, сейчас, и со всеми подробностями, а потом беги свою революцию делать, – опять загрохотал на всю комнату Савва. – Ты знаешь, Альбиночка, Вове позвонили сегодня и попросили прийти на защиту Белого дома. А он вот – за нами зашел, с собой позвал. 
А я по-дружески Юре Лужкову позвонил, и он мне сказал, чтобы я никуда не ходил и ничего не защищал. Мы ведь с Лужковым в детстве в одном бараке жили. Как, по-твоему, надо нам идти защищать Белый дом или нет?
– Никто отсюда на защиту никакого Белого дома не пойдет – это приказ. И никакой политики в этом доме никогда не будет. Рассказывать подробности того, что сейчас в стране происходит, я не могу. И не могу не потому, что не могу, а потому, что не знаю и никто не знает.
– Ну, меня-то уже ждут, Альбина Степановна, – прогнусавил как-то противно Вова-художник.
– Тогда вот ты и катись на свои баррикады, но сюда больше не приходи.
– Тогда я побежал. Так, только сначала слушайте: я расскажу вам про Галю-трубу, а может, это и про Таню-трубу. Хотя, в принципе, это без разницы. Я тоже долго не мог понять, почему она Галя-труба. Вот уже жизнь прожил, а до сих пор не знаю: можно шизофреникам в брак вступать или нельзя? Не подумайте – я не про себя.
Так вот, лет двадцать с гаком назад наша Галя-труба была хозяйкой довольно известной квартиры на Трубной площади, где по вечерам собирались поэты, художники, артисты и прочие сумасшедшие, пили вино, чай, курили и трепались. Галя-труба была барышней в теле, смуглая южная красавица, и голос у неё был звонкий и громкий, как походная труба. Папа у неё был генералом, служил где-то в Сибири и квартиру ей снимал в Москве – только бы она к нему не возвращалась. Просто Галя приехала сюда в Москву, чтобы учиться в театральном училище, да не поступила, вот и застряла.
Я долго считал, что она была Трубой по той причине, что жила на Трубной площади, но это оказалось не так. Всё оказалось куда сложнее.
Думаете, она пирожные-трубочки любила? Нет!
Влюблены были в неё Дима Иткин и Илья Битман, оба проверенные медицинским способом шизофреники. Кто их помнит, может это подтвердить. Они были законченными шизофрениками, их даже проверять не надо было. Они даже, по-моему, были дальними родственниками; при мне как-то они выясняли между собой отношения, и достаточно агрессивно, но выяснилось только то, что их бабушки из одного местечка: то ли из Хмельников, то ли из Быхова.
Оба они предлагали Гале руку и сердце, и всё безуспешно. Безуспешно потому, что Галя им обоим подробно объяснила – шизофреникам брак запрещён. Это самое дело, ну, интимное, – пожалуйста, а в законный брак – нет! И жила она и с Ильёй и с Димой по очереди или сразу вместе – не поймешь уже сейчас. Потом случилось, что Дима всё же женился на Гале, и Илья Битман так разволновался от этого, что даже стрелялся. Это от неправильно разделенной 
любви. Но стрелялся он из какого-то самопала, а потому только руку обжег. А перед этим он довольно долго пытался выяснить, почему ему, шизофренику, жениться не разрешают, а Иткину, шизофренику, разрешили. То ли Иткин не шизофреник, то ли его папа, профессор, с кем-то договорился. Вот такая история. В общем, Олег Клюшкин мне потом всё объяснил про Трубу, в смысле – почему она Труба. У Гали были перевязаны фаллопиевы трубы, и она своим мужчинам всегда об этом говорила, предупреждала, чтобы они ни о чем не думали и не волновались по поводу залёта. Да она тоже, наверное, шизофреничкой была, потому и разрешили им жениться друг на друге.
– Фу, какая гадость! – фыркнула или воскликнула Полинка, взмахнув одной рукой, словно больная птичка, и прошла в свою комнату, хлопнув дверью.
Пока Вова-художник рассказывал свою историю, Альбина Степановна с телефонным аппаратом ушла на кухню, плотно закрыв за собой дверь. Но довольно скоро, выйдя снова в гостиную, она решительно приказала:
– Ты, Вова-художник, быстро собираешься и уходишь, вы двое ждите, а ты, Саша, – она как-то замедленно ткнула пальцем в сторону Тужилина, – иди, поговори по телефону там на кухне.
– Аля, там что-то случилось? – услужливо спросил Савва.
– Да, случилось, но вас это не касается. Это семейное. И, в общем, довольно серьёзно всё. Наверное, никакого разговора делового не получится у нас с вами сегодня, друзья. Мы завтра в Питере должны делами заниматься, а у Саши папа погиб. Так что никаких пока что соболезнований, потихонечку собирайтесь, а мы будем думать, как дальше жить. Только ты, Вова-художник, и вы, друзья мои, – не советую я вам ходить к Белому дому, купите-ка вы лучше бутылку да шли бы к кому-нибудь в гости. Там, у Белого дома, всё будет по-взрослому не завтра, так через неделю.
Трое художников-бородачей как-то сразу засуетились, засобирались, а Савва неуклюже ткнулся целовать ручку Альбине Степановне на прощание. Но она это не одобрила, а довольно уверенно, окучивая двумя руками, двинула своих гостей на выход.
Саша Тужилин сидел на кухне с телефонной трубкой в руке, и на всю кухню из неё разносились зовущие короткие гудки. Полинка стояла перед ним на коленях, обняв Сашины ноги и положив на них голову.
Звонил по телефону Варакин. Это он говорил сначала с Альбиной Степановной, а потом и с Сашей.
Тужилин-старший руководил установкой в проране бетонной трубы большого диаметра, которую притащил на стропах в этот лесной край пожарный вертолет. Она должна была закрыть проблему с ежегодным прорывом дамбы. Планировали поставить два пятиметровых бетонных слива диаметром восемьсот. Как Тужилин соскользнул в эту яму с болотной жижей, в которую ложилась труба, никто не понимал. Выдернуть трубу вертолет сразу не смог: в ней весу две или три тонны, а её ещё и засосало сразу. 
В общем, пока пригоняли экскаватор, а потом ещё и подъемный кран…
По распоряжению Вадима Базарова, полковника КГБ, который теперь стал руководителем службы безопасности губернатора, служебная черная «Волга» за Сашей Тужилиным в Москву давно вышла и должна быть у его дома на Арбате примерно часа через два.
Альбина Степановна пыталась взять разговорный процесс в свои руки, объясняя по телефону сложное почти революционное положение, складывающееся в Москве: баррикады, военные патрули, толпы народа. Варакин мягко подавил её призывы, пояснив, что ситуация московская им хорошо известна, все решения уже приняты, и машина со спецсигналом, радиотелефоном и всеми представительскими пропусками через пару часов заберет Сашу с Полиной.
– Полинка, солнышко моё, иди, собирайся, у нас два часа, – почти шепотом произнес Сашка.
Глаза его были сухими и холодными, но голова чуть заметно тряслась. Сам он при этом провалился в какой-то туман, и звуки и голоса доходили к нему откуда-то издалека, даже те слова, которые произносил ин сам, казались ему чужими, а картинка перед глазами казалось нереальным сном, и понимал Сашка, что сейчас он теряет сознание.
– Вот выпей, это валерьянка, – Альбина Степановна сунула силой в руки Сашке хрустальный наполненный стакан, а сама уже наливала во второй коньяк из фигуристой большущей бутылки.
Только выпив две эти емкости, Сашка вернулся из пропасти полузабытья.
– Саша, мы с тобой сегодня никуда ехать не можем, – это уже Полинка гладит его по голове, – сейчас ты успокоишься, а завтра мы все вместе едем в Питер, там судьба наша решается: и папина, и наша с тобой. Мы поедем в Кержаки на девятый день, бывает, что так иногда делают.
– Полинка, солнышко, ты что, с ума сошла? Так делают, когда больше никаких вариантов нет, а за нами уже машина идёт. Собирайся!
– Саша, Полинка правильно тебе всё говорит: поедете на девятый день, – это снова врезалась Альбина Степановна. – Ну, хочешь, я сейчас Варакину позвоню и объясню ему всё. Ты понимаешь, что завтра в Питере решаются такие деньги, от которых отказываться нельзя и которые второй раз в жизни не предлагаются. Собчак зовет. Это почти приказ. Там миллионы долларов, там будет обсуждаться празднование трехсотлетия города, которое уже почти на носу. Вы трое с Полинкой и с папкой, и наш «Институт реставрации» – мы все там заявлены в экспертную комиссию. Что-то должно там обломиться и нам. А возможно, что через год вы с Полинкой уже переедете жить и работать в Питер. Всё решится завтра.
– Альбина Степановна мне насрать на ваши деньги, на ваши миллиарды и на вашего Собчака! Вы понимаете, что у меня папа умер. Папа погиб.
– Саша, у всех папы умирают, у меня три года назад тоже папа умер, – это уже Александр Сергеевич влез совсем не по делу.
– Да, вы понимаете разницу: то был ваш папа, а это мой папа. Ведь любая смерть – это смотря с какой стороны смотреть. Это же две разницы: как несчастье и беда. Что же ты этого-то даже не понимаешь, Александр Сергеевич!
Звонок дверной ударил неожиданно – не ждали так быстро. Альбина Степановна открыла дверь, и всем было слышно, как она сказала кому-то:
– Мы сейчас спускаемся, ждите.
Полинка чмокнула Сашу на кухне в щеку. Альбина Степановна спустилась с ним во двор. Синий проблесковый маячок тревожно вращался на крыше «Волги», бликами освещая тесный тупик московского дворика.
– Господи, упокой душу отца твоего, Саша. Пусть земля ему будет… Ты, наверное, больше не вернешься, не приедешь?
– Приеду, Альбина Степановна, через десять дней. Вы там, на работе, моим объясните, скажите, что я административный напишу.
– Скажу, Саша. Возвращайся скорее. И прости ты нас.

10

Сашка Тужилин в Арбатский переулок не вернулся.

Евгений ЭРАСТОВ

ЖИЗНЬ ТАКАЯ

В шестнадцать лет, когда другие девушки преображаются, превращаясь в маленьких душещипательных женщин, Нина Бернстайн поняла, что такое преображение у нее никак не получится, и по вполне объективной, то есть независимой от ее воли, причине. 
Она стала полнеть, и не просто полнеть – через год обросла плотным, бесформенным жиром, как откормленная на забой гусыня. Будучи дочкой медиков, она, конечно, не могла пустить свою болезнь на самотек. Тогда еще был жив и даже еще работал сосудистым хирургом ее замечательный папа, Ефим Львович. Он побежал вместе с дочкой к знаменитому профессору-эндокринологу и почти сразу услыхал из уст медицинского светила неутешительный диагноз, подтвержденный через несколько дней инструментально и лабораторно.
Девушку, однако, впечатлили не столько мудреные слова профессора, не столько возможные осложнения болезни, которые не только могли не возникнуть, но которые при правильном лечении не возникают вообще, но та самая уродливая свиная туша, в которую теперь облечена была ее чистая, не замутненная человеческой пошлостью девичья душа. Она каждую минуту представляла, насколько была противна окружающим своим внешним видом и, конечно же, преувеличивала свой физический недостаток, который в действительности полностью компенсировался ее добротой и легкостью характера. Молодые люди не относились к ней плохо, во всяком случае, никак не проявляли грубости и неучтивости в ее адрес, чего нельзя было сказать о девушках, резкие высказывания которых можно было объяснить элементарной злобой, завистью и просто дурным воспитанием. Природа так уж создала женщину, что она не может жить только собой, только своей внешней и внутренней жизнью. Ей обязательно нужно реализовывать себя как частичку рода. Поэтому мысль не столько о замужестве, сколько о продолжении рода не давала покоя Нине Бернстайн. А поскольку девушка хоть и не полностью, но все же на добрую половину принадлежала к чадолюбивому иудейскому племени, мысль о том, что она так и не станет матерью, поскольку никто не захочет разделить супружеское ложе с куском жира, подчас сводила ее с ума и рисовало будущее в самых мрачных тонах. 
«Ничего страшного не происходит, – часто повторяла ей мама, бывшая операционная медсестра. – Жизнь такая». 
Нина понимала это выражение всегда только так, что жизнь вещь сложная и особых радостей от нее ждать не стоит. А вот что понимала под этим выражением мама, мы не знаем, но предполагаем, что понимала она то же самое, что и Нина. Мама и дочка отличались друг от друга только внешне, а по характеру были весьма похожи.
У мамы была изуродована половина лица после осколочного ранения. «Папа женился на мне, несмотря на мое уродство, – сказала она как-то дочке. – Так что не горюй, что ты не красавица». «Что ты, мама! – ответила Нина. – Во-первых, папа был намного старше тебя. А, во-вторых, он, как все мужчины, не на лицо смотрел, а на фигуру. 
Я бы согласилась иметь такой же шрам, как у тебя, но при этом фигуру фотомодели». 
Мама долго спорила с дочкой, рассказывала о своей фронтовой молодости, о том, что раньше мужчины меньше придавали внимания внешнему виду своих избранниц, а больше ценили душевные качества. «Мы с папой с сорок третьего года вместе, как только его в наш госпиталь определили. Сколько мы с ним одних только ампутаций сделали! И до сих пор не расстались. Будь хорошим человеком, делай людям добро, и тебя полюбят обязательно», – говорила 
ей Зоя Петровна. Но, внушая дочке эти, казалось бы, прописные истины, она понимала, что не во всем права, и не меньше девушки волновалась за ее судьбу.
Нина хорошо училась, никогда не опаздывала на уроки, всегда исполняла все просьбы учителей и товарищей, была активисткой, но в то же время не карьеристкой и не лизоблюдкой. Но, как ни странно, ее не любили – ни девочки, ни мальчики, ни учителя. Слишком уж она была правильная, и в самой этой правильности все видели какой-то подвох, какую-то искусственность и театральность.
Точные науки совсем не давались Нине, и родители рано поняли, что их дочь – чистый гуманитарий. Девушка очень любила литературу, сама пробовала писать стихи и прозу, но умный и практичный Ефим Львович не советовал ей поступать на филфак, склонив дочку к институту иностранных языков. «Дело идет к тому, – говорил он, – что скоро весь мир заговорит по-английски. А тебе языки легко даются. Почему бы этим не воспользоваться? Окончишь институт и станешь таким же филологом, только со знанием двух иностранных языков».
В институте девушка училась блестяще и была душой любой компании. В студенческие годы Нина меньше зацикливалась на своей полноте – наверное, потому, что уже свыклась с ней. 
А на четвертом курсе появился у нее молодой человек. Были они совершенно карикатурной парой, поскольку ее возлюбленный был болезненно худ – настолько худ, что даже на пляже раздеваться стеснялся. Если Нина была просто способной к языкам, то Олег был более чем талант-
лив – он схватывал новые слова на лету и сразу записывал их в свой мозговой словарик, откуда они никогда уже не исчезали. Если попробовать восстановить причинно-следственную связь возникновения их дружбы, то необходимо отметить – главная причина того, что Нина обратила внимание на Олега, состояла в том, что этот молодой человек блестяще учился, не прилагая к этому, казалось, никаких усилий. Он приехал из южного города и жил у бабушки, в двухэтажной развалюхе, где нужно было таскать дрова из покосившегося сарая и топить печку, мыть полы в трехкомнатной квартире, ходить в магазины и на рынок, доводить бабушку до гнилой, шатающейся, замшелой от дождей скамейки и назад (у старушки был артроз коленных суставов). Кроме того, он играл на гитаре и пел в вокально-инструментальном ансамбле, увлекался бадминтоном и теннисом, писал статьи в молодежную газету, переводил по собственной инициативе английских классиков. 
Ефим Львович следил за каждым шагом своей единственной дочки, которая появилась у него в пятидесятилетнем возрасте. Слушая рассказы об успехах Олега, он связывал их с его хорошей подготовкой в школе. Но умный и опытный доктор Бернстайн был не прав. Если английский язык Олег учил с пятого класса, то с немецким он столкнулся только в институте. И когда Нина мучилась с немецкими падежами и предлогами, зубря дурацкие двустишия типа: «Мит, нах, аус, цу, фон, бай – датив ты не забывай!» –
 Олег уже блестяще говорил по-немецки, шокируя преподавателей баварским произношением. А еще у Олега была одна просто удивительная черта, пред которой меркли все его лингвистические способности. Он, казалось, совсем не замечал жирового слоя, которым было покрыто тело несчастной Бернстайн, точнее, эта самая жировая прослойка вовсе не явилась преградой для возникновения у него вполне естественного желания.
Поэтому Нина в ту же минуту, когда Олег был готов к физическому общению с ней, не только, как некоторые девочки в те годы, не стала увиливать от этих отношений, фальшиво играя в недотрогу, но, наоборот, страшно испугавшись, что второго предложения от него не поступит, сделала все для того, чтобы энергия молодого парня не реализовалась без ее участия. А поскольку тогда, в середине семидесятых, гражданские браки почти не практиковались, вскоре стали Нина Бернстайн и Олег Ревякин мужем и женой. 
Свадьбу отмечали на квартире Ирины Константиновны, бабушки Олега. Там были Зоя Петровна и Ефим Львович, вышеупомянутая бабушка и товарищи ребят по институту. Родители Олега не остались в стороне от торжества и прислали телеграмму из Феодосии с красивым букетом гладиолусов на бланке. Пили водку и ели пельмени. Казалось бы, 
зачем такие подробности? Ну, конечно, пельмени на свадьбе вовсе не обязательны, и автор пишет об этом только потому, чтобы подчеркнуть невысокое материальное положение молодоженов. А вот про водку-то зачем? Какая свадьба на Руси без этой самой водки обходилась, даже если невесте фамилия Бернстайн? 
Нет-нет, не так мы просты, читатель мой, и теорию прозы изучали, и теорию драмы, и все такое прочее, и чересчур мудреное и не очень, и знаем, что если ружье на стенке висит, то оно, согласно правилу хорошей фабулы, обязательно должно выстрелить рано или поздно. Так вот, о водке. Олег настолько много выпил в тот день, что испортил своей невесте весь праздник. А самое печальное заключалось в том, что пил он еще дней пять, забросив и лекции, и вокально-инструментальные гитарные ночные бдения. «Ничего страшного, – заявил Ефим Львович. – Парень просто устал. Сколько лет жил с больной старухой, и при этом ни одной четверки!» Опять ошибся майор медицинской службы в отставке. Впрочем, не будем судить его строго – все-таки наркология не была его профилем.
Олег распределился первым на потоке, надел лейтенантские погоны и готовился к ответственной поездке в Эфиопию, где должен был работать на авиационной базе, на которой советские военные специалисты обучали дружественных эфиопов летному делу. Понятно, что вместе с ним в жаркую и неразвитую, но выбравшую правильный социалистический путь развития африканскую страну должна была лететь и его верная молодая жена, распростившаяся со своей красивой фамилией и ставшая Ниной Ефимовной Ревякиной.
Родителям не хотелось расставаться с дочкой, но иного выхода не было. «Что делать, жизнь такая, – произнесла Зоя Петровна. – Сколько я с папой по госпиталям моталась! Теперь вот и тебе помотаться время пришло!»
В Эфиопии она три месяца не работала, обозревая зеленые холмы и водопады, потом устроилась воспитательницей в затрапезный советский садик. Детей там было всего восемь, причем одна девочка ясельного возраста, а двое – 
уже семилетние. 
Именно там-то Олег и проявил свою зависимость от спиртных напитков. Однажды вместе с курсантами и советскими офицерами уехал в горы на пикник, а вернулся через три дня полностью раздетый. Что произошло в горах, он совсем не помнил. Ходили слухи, что играл в карты на деньги, а оказавшись без таковых, проиграл и всю свою одежду.
Нина писала его родителям в Феодосию. Мама Олега, интеллигентная женщина, учительница литературы, ответила, что ее друг детства – знаменитый нарколог и этот нарколог сейчас живет в Москве. Но обращаться к московскому светилу не пришлось. Вскоре Олег захлебнулся рвотными массами и вернулся на родину только в цинковом гробу, в сопровождении верной жены. 
Ефим Львович, видевший в жизни столько мертвых, сколько, пожалуй, мало кто видел из обычных людей, был в совершенном шоке. 
Зоя Петровна же держалась невозмутимо, на похороны зятя не поехала и только произнесла свое коронное: «Жизнь такая».
Похоронили переводчика на родине, в Феодосии. Родители Олега и раньше не были знакомы с Ниной, а после похорон вообще исчезли из ее жизни. Даже на девятый день, традиционные русские поминки, ее не пригласили. Сын умер, внуков нет, и какая-то неизвестная вдова мужа совсем уже их не интересовала.
В тот же год умер и Ефим Львович. Но Зоя Петровна, которая была моложе мужа на двадцать лет, еще долго бодрилась, внушала дочке, что жизнь ее еще только начинается.
Каким-то чудом удалось Нине устроиться переводчиком в ЦНТИ – центр научно-технической информации.
Поначалу она была просто в восторге от того, что попала, наконец, в мужской коллектив. В тот момент произошло еще одно важное событие – бабушка Олега, Ирина Константиновна, умерла, и Нина стала полноправной хозяйкой трёхкомнатной квартиры. Пусть и развалюха, пусть и с частичными удобствами, но это уже была ее личная жилплощадь, то самое жизненное пространство, на котором можно было устраивать свою судьбу.
И судьба неожиданно постучалась в дверь в лице субтильного переводчика Севы. Сева приехал из районного города и снимал комнату в коммуналке, где ему явно не повезло с соседями. Именно квартира Нины, находящаяся рядом с ЦНТИ, была причиной того, что субтильный парень начал подбивать клинья к некрасивой девушке, совершенно не обращая внимая на ее причудливые жировые отложения.
В дальнейшем оказалось, что он вовсе и не помышляет жениться на ней. Нине к тому времени было уже за тридцать, и она понимала, что должна выполнить свою основную задачу – продолжить славный род Бернстайн.
Сева долго и загадочно говорил, что относится к Нине как к сестре, а потому никаких физических отношений у них быть не может. Наконец, проговорился однажды, что не испытывает интереса к женщинам вообще. Но поскольку времена тогда были пуританские, полностью перед Ниной раскрываться не стал. Она же проявила не свойственную девушкам того времени смекалку и сделала так, что Всеволод Николаевич все-таки стал отцом ее ребенка.
Почувствовав в себе зарождающуюся жизнь, Нина сразу   ощутила резкую антипатию ко всему неестественному, извращенному, символом чего для нее явился женоподобный Севунчик. Те методы, при помощи которых она стала матерью, вдруг показались ей отвратительными и унизительными, она презирала себя за то, что связалась с этим ничтожеством, и только цель, которая, разумеется, оправдывала все эти унизительные средства, могла хоть как-то успокоить ее. Ничего не сказав Севочке о своей беременности, она прогнала его из бабушкиной квартиры, а вскоре, чтобы не видеть его вообще, ушла из ЦНТИ.
Соседкой Нины была грузная женщина, завуч из четырнадцатой школы, учительница математики. На лестничной площадке они часто обсуждали всякие кефирно-банановые диеты, помогающие  сбросить несколько килограммов веса. Товарищи по несчастью часто помогают друг другу, вот и Виктория Владимировна помогла любезной соседке с трудоустройством в своей школе.
Работать было непросто. Нина язык почти забыла, приходилось готовиться к каждому уроку. Английский к тому времени уже прочно вошел в моду, так что французский изучала только четверть каждого старшего класса – отъявленные двоечники и дети из социальных низов. Предыдущая учительница английского, Римма Ивановна, заслуженный учитель РСФСР и человек со стажем, не поладила с тиранкой-директрисой. На фоне блестящих уроков покинувшей школу учительницы, которую хорошо помнили родители и ученики нескольких поколений, уроки Нины казались просто детским садом. Дети не уважали ее, на уроках бегали по классу, плевали в нее из трубочек жеваными бумажками. Но все же это было легче, чем каждый день до пяти вечера сидеть в ЦНТИ, дышать куревом и смотреть, как вонючие мужики в синих промасленных халатах распутывают нескончаемые мотки перемазанной солидолом голубой проволоки. Подчас Нина сама казалась себе этой безликой голубой проволокой. И она ощущала, как гнут и скручивают ее руки и ноги, как ломают ее пальцы эти отвратительные, примитивные, пропахнувшие спиртом и нестираными носками мужики. К тому времени она уже ненавидела мужчин всеми фибрами своей души и даже радовалась тому, что они не обращают на нее внимания, и лишь иногда улыбаются и подмигивают друг другу, кивая на ее жирную задницу.
А вскоре она ушла в декрет. 
Несчастья не оставляли бедную женщину. У нее родился очень крупный мальчик, которому поставили такой же, как у нее, диагноз. Кроме того, ребенок еще плохо слышал, да и умственное его развитие, как оказалось впоследствии, оставляло желать лучшего.
Может быть, Бог так наказал Нину за то, что она не дождалась своего счастья, родила ребенка от первого встречного, а к тому же еще и извращенца, выдумав для этого остроумный и мало кому бы пришедший в голову способ?
Неверующая Нина впервые задумалась о существовании сверхъестественных сил.  Отец Владимир, ее дальний родственник по материнской линии, к которому она пришла на исповедь, оказался человеком мудрым и образованным. Он еще до семинарии успел окончить два вуза и защитить две диссертации. А главное, был протоиерей неплохим психологом.
«Ты радоваться должна, что так произошло, – сказал он. – 
Бог тебя испытывает. А испытывает он только тех, кого любит». Эти слова священника запали в душу Нины. Надо же, Бог ее любит! Стало быть, не такая она и простая, раз Бог ее выделил и возлюбил. Раньше она никогда не задумывалась о существовании Бога. Родители воспитали ее в безбожии. И если Зоя Петровна была просто равнодушна к вопросам религии, то Ефим Львович был воинствующим атеистом. Однажды он приказал разместить госпитальные койки в церковном алтаре, и когда священник воспротивился, пожаловался на него в местный отдел НКВД. Священник умер на допросе от сердечного приступа, матушка попадья подошла к доктору и плюнула ему в лицо. Умный, чуткий, внимательный к людям, он почему-то не слишком переживал из-за смерти священника, в глубине души считая того недочеловеком, точно так же как фашисты считали недочеловеками евреев и цыган. Таким людям, как этот священник, по мнению доктора Бернстайна, не было места в материалистическом советском обществе, потому что они отвлекали людей от труда во имя построения коммунизма, забивали мозги трудящихся масс глупыми сказками и россказнями. 
Непросто складывались отношения Нины Ефимовны в школьном коллективе. Из-за частых болезней мальчика ей приходилось постоянно сидеть на больничном, что не нравилось школьной администрации. Правда, сначала помогала Зоя Петровна – она к тому времени окончательно оставила процедурный кабинет в поликлинике и вышла на пенсию.
Но тут Нину подстерег новый удар. Как почти все удары судьбы, он был неожиданным. Но что более всего потрясло и надломило Нину, так это источник этого удара.
Наша героиня ни капли не сомневалась, что ее любимая мама, Зоя Петровна, выйдя на пенсию, полностью посвятит себя больному Димочке. Но произошло обратное.
Шестидесятилетняя женщина неожиданно встретила на рынке своего одноклассника, который, как она подчеркивала, был моложе ее (а было ему всего пятьдесят девять). Именно в этого мальчика она была влюблена сорок пять лет назад, но он совсем не замечал тогда ее девичьей, бескорыстной и чистой любви. Яша увлекался физикой и математикой и все свободное время проводил за учебниками и задачками. В дальнейшем он стал крупным ученым-электротехником, заведующим кафедрой в местном политехе, лауреатом Государственной премии. На рынке, в душном и гулком мясном павильоне, он, наконец, заметил Зою Петровну, которая давно уже смотрела на него со стороны и не решалась подойти, и поделился с ней своим горем. Год назад скоропостижно умерла его жена, и он остался один с собакой породы колли, которой как раз и покупал по дешевке кости у знакомой продавщицы мясного отдела. Интересно, что эта продавщица с голубыми волосами была знакомой Зои и Зоя каждую неделю посещала ее в мясном отделе. Почему же они встретились так поздно?
Этот вопрос задают себе все влюбленные, независимо от их возраста.
Яков Моисеевич был удивительно похож на покойного Бернстайна. Он был человек воспитанный, порядочный во всех отношениях и, если бы не смерть жены, никогда в жизни не вступил бы ни в какие отношения даже с влюбленной в него одноклассницей, независимо от наличия или отсутствия деформированного глаза и огромного шрама на щеке.
Казалось бы, что плохого в том, что пожилая вдова еще раз в жизни нашла свое счастье? И нашла так неожиданно, в таком возрасте, когда о личном счастье уже перестают мечтать? Но от этого страдал ребенок, конкретный ребенок, ее родной внук, неизлечимо больной Димочка! Нина с ревностью замечала, что Зоя Петровна с нежностью говорит о здоровых и обеспеченных внуках Якова Моисеевича (а у него было две дочери и четверо внуков – три девочки и мальчик). Яков Моисеевич поселился на ее жилплощади, а свою квартиру отдал семье старшей дочери.
А ведь Нина давно тяготилась жизнью в деревянной развалюхе! Ей хотелось мыться в ванной, а не ходить в баню за три квартала, не топить зимой печку (в бревенчатом доме всегда было очень холодно). Она надеялась съехаться вместе с мамой. Ее трехкомнатную с частичными удобствами и мамину двушку можно было превратить в комфортабельную четырехкомнатную квартиру со всеми удобствами. А ведь не так плохо жить втроем в четырех комнатах!
Нина не ожидала от мамы такой пакости. Ей всегда казалось, что никого, кроме папы, у нее не было, а если что-то и было в ранней молодости (с папой они встретились, когда Зое Петровне было всего двадцать лет), то все это несущественно, давно забыто и быльем поросло. С папой они познакомились не где-нибудь, а в эвакогоспитале, потом три года, после войны, жили в Германии, где папа продолжал работать хирургом, пока не демобилизовался из Советской армии. И вдруг, через пять лет после смерти папы, такая неожиданность. Она никогда ничего не слыхала от мамы об этом Ольшанском! А теперь вот, пожалуйста, первая любовь, физики и лирики, романтическая встреча в мясном павильоне, вырезка, край и мясная колода. Место встречи изменить нельзя. 
Когда Нина напрямую задала маме свой риторический вопрос: «Как ты могла, мама?» Зоя Петровна улыбнулась и ответила: «А как я должна была поступить? Я не хотела. Я его случайно встретила. Бывает. Жизнь такая».
Дело кончилось тем, что мама настолько полюбила младшего внука Ольшанского, долговязого Аркашу, что поселила его в своей квартире, и теперь они жили втроем.
К маме вернулась вторая молодость. Конечно, Димочку она не забывала и часто ездила к дочери, но какая-то трещина все же появилась в их отношениях.
Зоя Петровна, так же как и ее покойный муж, Ефим Львович, считала себя умным человеком. Всю жизнь копила деньги, не доверяя их советскому Сбербанку – боялась очередного грабежа советской власти. Ефим Львович, однако, был сторонником вкладов и депозитов, которые, по его мнению, могли спасти честного вкладчика от обыкновенных воров. «К тому же и проценты идут, Зоенька, проценты…» – повторял он.
«Какие такие проценты, Ефим! С гулькин нос, три руб-
ля в год», – отвечала жена. «Но и три рубля на дороге не валяются», – парировал Бернстайн. Кто был прав из этих великих экономистов, речь еще впереди.
Зоя Петровна хорошо помнила тот день, когда лысый мужичок Никита Сергеевич Хрущев прибыл на местный автозавод. Именно тогда пришла кому-то из наших правителей хитрая мысль о том, как можно очередной раз ограбить народ, выдав это за его же волеизъявление. Обнаружились тогда некоторые стахановцы и передовики производства, которые якобы обратились к партии и правительству с инициативой о том, чтобы простить родному советскому государству его заем у населения, то есть, попросту, подарить государству свои же, честно заработанные, деньги.
Народные массы, загнанные на митинг, поддержали инициативы стахановцев. Облигации государственного займа превратились в цветные фантики, и Зоя Петровна от нечего делать с криком «Да здравствует Хрущев!» обклеила ими стену туалета, в которую был прибит ржавый гвоздь для газетной бумаги.
Пришедший к власти Леонид Ильич Брежнев назвал Хрущева волюнтаристом и велел срочно выплатить все займы.
Зоя Петровна вместе с Ефимом Львовичем долго отдирали цветные облигации от стареньких обоев с изображением голубых колокольчиков при помощи безопасной бритвы, но ничего не получалось. Стена в туалете так и осталась памятником хрущевскому волюнтаризму. Рядом с остатками намертво приклеенных облигаций Ефим Львович прилепил страницу газеты «Правда» с отчетным докладом Брежнева, где он по-партийному честно назвал грубейшие ошибки своего предшественника. 
Зоя Петровна была убеждена, что история с облигациями обязательно повторится. У портнихи Полины Аркадьевны, в двухэтажном доме с обваливающейся штукатуркой, на пересечении улиц Краснофлотской и Карла Маркса, 
познакомилась она с веснушчатой кассиршей Ритой. Однажды речь зашла об облигациях, и Рита вспомнила, как после приезда Хрущева на Горьковский автозавод сожгла свои облигации в саду, вместе с высохшим малинником. Рита тоже была противницей государственного Сбербанка. Она в свое время даже отучилась два года на промышленно-экономическом факультете университета, пока не была исключена за академическую задолженность, поэтому в глазах Зои Петровны авторитет ее был велик. Она предложила Зое менять деньги в своей кассе.
Примерно раз в месяц она звонила Зое и говорила: 
«У меня кое-что есть». Зоя складывала все накопленные полтинники, рубли, трешницы, а иногда и червонцы, и шла в центральный универмаг. Улыбающаяся Ритка брала у нее эти деньги, а взамен давала одну бумажку – в пятьдесят или сто рублей достоинством. Ритке нужны были мелкие деньги для сдачи, а Зоя Петровна приносила крупную ассигнацию домой и клала ее в хрустящий порванный пакетик от чулок, на котором была изображена костлявая длинноволосая   полуголая блондинка родом из Германской Демократической Республики.
Прошел 1980 год, именно тот год, в который Хрущев планировал построить коммунизм. Коммунизм, однако, построен не был, но о нем еще вполне серьезно говорили. А потом над коммунизмом стали открыто смеяться, причем не только на диссидентских кухнях, а по телевизору. Зоя Петровна, воспитанная в советской системе, сильно переживала из-за этого. Не потому, конечно, что она так уж безоговорочно верила в коммунизм, а потому, что идеалы ее чистой молодости были преданы поруганию. 
Но настоящий удар возник у нее, когда премьер-министр Валентин Павлов вдруг объявил все купюры достоинством в сто и пятьдесят рублей вне закона. Обменять эти ассигнации можно было всего лишь на тысячу рублей. В ответ на телеграмму в город приехала Зоина тетя, слепая старушка из Большого Мурашкина. Она дала бабушке тысячу рублей своими накопленными сотками и повела ее в Сбербанк менять лимитированную Павловым сумму. Другую тысячу сменяла Нина.   
Прочими же ассигнациями, долго хранящимися в пакете с изображением худощавой немки, можно было бы оклеивать все тот же туалет, но наученная жизнью Зоя Петровна не решалась это делать. А вдруг кто-нибудь новенький объявит Павлова волюнтаристом и отменит его реформы? Опять безопасную бритву брать?
Те две тысячи, которые удалось сменять при помощи слепой тети и родной дочки, вкупе с тысячей, полагающейся лично Зое Петровне, она почти сразу отнесла в Сбербанк. «Да, все-таки прав был Ефим! – думала она тогда. – Теперь я буду держать деньги только на книжке».
Не прошло и года, как и эти деньги благодаря гайдаровским реформам обратились в ничто, в том числе и Нинина тысяча.
Нина была противницей денежных накоплений вообще. Она считала, что деньги нужно тратить, пока они есть (кстати, как это ни парадоксально, но существуют ученые-экономисты, которые советуют простым смертным делать именно так, правильность чего, они, кстати, доказывают научно). Она не хотела бросать честно заработанные деньги в жерло государственного лохотрона, предлагала маме купить на них какую-нибудь нужную вещь, которой можно было пользоваться.
Но Зоя Петровна принципиально вела аскетический образ жизни и даже гордилась этим. Она вовсе не была нищей, но в то же время считала каждый грош. Предпочитала ездить в трамваях, а не в автобусах, поскольку трамвайный билет стоил на три копейки меньше. Когда была одна дома, не зажигала свет в ванной и в туалете, чтобы не платить лишнее за электроэнергию. Все свои сбережения она привыкла копить – не важно где, в пакете из-под чулок или в Сбербанке, но обязательно копить на какой-нибудь пресловутый «черный день». Концепцию «черного дня» разделял и покойный Ефим Львович. К счастью, никакого такого «черного дня» в их жизни так и не наступило. Неужели можно было назвать черным днем решение хрущевской команды о ликвидации сталинских облигаций? Никаких больших денег у них никогда и не было. Жуткие военные годы с нечеловеческой работой в полевом эвакогоспитале супруги Бернстайн считали самыми счастливыми годами в их совместной жизни – ведь тогда были молодость, любовь, общее со страной дело борьбы с фашизмом, вера в Победу.  Почему же фантасмагорический образ этого самого «черного дня» не давал им покоя всю жизнь?
 Может быть, потому, что русское сознание и самосознание не может обходиться без предчувствия грядущей катастрофы, всемирного Апокалипсиса?
Однако оставим эти мысли для психологов и философов. Зоя Петровна была совсем не виновата в том, что стала жертвой Гайдара. Она разделила участь миллионов. Но только история с этими деньгами не прошла мимо Нины. Она расценила ее как очередное материнское своеволие. Ведь предлагала же она маме потратить деньги! Не послушалась, понесла их в Сбербанк и вот осталась теперь без всего.
Напрасно говорила Зоя Петровна, что это была ее тысяча, просто Нина помогла ей ее вернуть у государства, что это ее, а не Нинины деньги пропали. Нина не хотела это слушать и воспринимать. К этому времени все ее естество настолько возмутилось против матери, что она перестала с ней общаться.
«Жизнь такая! – с гневом повторяла Нина мамины слова. – Не жизнь такая, а ты такая! Могла бы купить на свои накопленные деньги дачу, машину, нормальную одежду. Удивительная, скупая, упрямая дура!»
Димочку не сразу приняли в школу. Вопреки увещеваниям подруг и знакомых, директора школ отказывались брать его даже за деньги.
Начала она со своей школы, тайно надеясь, что там-то ей уж точно не откажут. «Подумайте, а стоит ли издеваться над собственным ребенком и над его будущими учителями? – спросила Нину директриса ее школы. – Я могу закрыть глаза на вашу справку. Но этот мальчик не сможет учиться в нормальной школе, он не справится с программой». «Ну, а если попробовать?» – ныла Нина Ефимовна, размазывая по лицу крупные слезы.
Наконец, директорша одной школы в промышленном районе города согласилась взять мальчика к себе за круглую сумму, однако предупредила, что он в школе долго не задержится. К счастью, там нужны были и учителя английского, так что в школу ездили они вместе. После уроков Димочка тупо сидел в учительской и в библиотеке и смотрел в окно.
Нина сначала делала за ребенка домашнее задание сама. Четыре года носила она учительнице начальных классов дорогие подарки, и та рисовала Димочке в журнале тройки. Учительница оказалась довольно ловкой – ей удавалось сдавать в роно контрольные работы и диктанты, написанные другими учениками от имени Димочки. Как уж она умудрялась это делать – ее профессиональная тайна.
Когда же пришлось столкнуться с учителями-предметниками, Нина отчетливо поняла – дальше Димочке учиться в нормальной школе не придется. 
Во вспомогательной школе учителя на него не жаловались. Но беда пришла с другой стороны – он связался с плохой компанией, стоял на шухере, пока подельники грабили магазин. Возбудили уголовное дело, дознаватели запросили с Нины пятьдесят тысяч, чтобы полностью замять участие сына в этой истории – деньги, кстати, в то время не такие уж и огромные. Но у Нины их не было.
Ольшанский в ту пору подал документы на переезд в Германию. Туда переезжали его дети и, разумеется, Зоя Петровна как законная жена. Он заявил Нине, что очень сожалеет, но в настоящий момент никак не может ей помочь, а потом все-таки, под влиянием Зои Петровны, дал восемь тысяч в долг. Предложил Нине подать анкеты в немецкое консульство в Москве и уехать, пока у власти находится канцлер Шрёдер. Он очень боялся, что новое правительство Германии закроет программу еврейской эмиграции.
Когда все же деньги были собраны, дознаватели стали тянуть с Нины еще семьдесят тысяч – это была цена за флешку, на которой было записано очень важное видео. На этом видео некий чеченец признавался, что это именно он ограбил магазин, а мальчики тут совершенно ни при чем – они просто играли рядом. 
Двадцать тысяч выпросил и адвокат Цимринг. Его роль в этом деле была огромной. Используя различные справки, настоящие и поддельные, свидетельствующие о болезни Димочки, он сумел добиться от суда такой меры пресечения как домашний арест. Пока подельники Димочки торчали в камерах СИЗО, больной мальчик лежал на диване и смотрел в стенку. Однако счастливым себя он не ощущал.
Ольшанский, посетивший Нину вместе с Зоей Петровной, пытался поговорить с мальчиком, но у него ничего не вышло.
«Мне кажется, что здесь нужен психиатр», – здраво проговорил Яков Моисеевич, но Нина никак не среагировала на его мудрые слова.
А потом вдруг произошло то, что разделило жизнь Нины на две части – до того и после того.  Однажды ночью Димочка вскрыл себе вены.
Конечно, это можно было предвидеть. Мальчик больше двух недель не вставал с постели. Сам факт, что он сидит дома, когда его подельники мучаются в СИЗО, вызывал жгучую ненависть их родителей. Они решили, что Димочка «ссучился» – выдал какую-то тайну, а возможно, и оклеветал своих друзей. Бедный Димочка совершенно несправедливо был отнесен ими к разряду сук. Они стали звонить, угрожать расправой. Бросили камень в окно кухни, отрезали звонок у входной двери, исписали подъезд отвратительными надписями.
Одна из этих надписей, «жидовский сучонок», произвела особенное впечатление на Ольшанского. «Ты теперь понимаешь, Нина, – сказал он,  – что из этой страны надо бежать. Здесь возрождается фашизм». Но Нина почему-то не слишком испугалась надписей. Вовсе не возрождающийся фашизм ее пугал, а пугала полная неизвестность судьбы своего ребенка. Да и своей судьбы тоже.
Почему она не сумела сберечь его?
На кладбище к ней подошла Зоя Петровна и произнесла:
«Я тоже прожила тяжелую жизнь. Легкой жизни не бывает. Жизнь такая».
Нине захотелось плюнуть ей в лицо. Но она сдержалась. Просто повернулась и ушла. 
Каждый день ходила Нина на кладбище и проводила там неопределенное время. Время перестало восприниматься ею как постоянный, неизменный атрибут бытия. Оно расширилось и почти исчезло, как вылетающий из трубы сизый дымок.
Время кончилось. Жизнь кончилась. Ей уже давно было все равно, что у нее такая сухая и равнодушная мать. 
И Ольшанский с его отпрысками был ей уже не так противен и совсем, совсем не интересен. Единственное, что оставалось у несчастной женщины, – этот мокрый холмик на окраине городского кладбища, расположенный в дешевом, непрестижном месте – на склоне холма. 
Лишь через месяц после смерти Димочки стала она приходить в себя. А началось это неожиданно. В автобусе привязался к Нине интеллигентный мужчина средних лет. Не избалованная мужским вниманием, Нина поначалу подозревала в случайном попутчике маньяка и извращенца. Однако весь характер беседы, исключительно вежливой и приличной во всех отношениях, заставлял сомневаться в этом предположении.
«Вам нужна помощь, – несколько раз повторил мужчина. – Может быть, моральная поддержка». А потом вручил ей свою маленькую серебристую визитную карточку.     Ничего не ответив, Нина положила карточку в карман жилетки.
 Придя домой, она первым делом бросилась к зеркалу и… остолбенела. На нее смотрела изможденная, с мешками под глазами, но в то же время довольно интересная женщина, совсем не худая, конечно, но без причудливых жировых отложений.
 Нина была в шоке – жир исчез!.. Действительно, исчез жир.  Как он мог исчезнуть?
 Всю ночь она пролежала без сна, смотря в потолок, а утром впервые за месяц прибралась в квартире, вымыла голову и почти до вечера просидела перед зеркалом.
 Уже вечером, когда стемнело, она отыскала в жилетке серебристую визитную карточку и, подойдя к телефону, уверенными движениями набрала номер. 

МЕРОПРИЯТИЕ

1

Иван Дормидонтович уже с вечера чувствовал сильное беспокойство. Завтра ему предстояло идти в пединститут на встречу со студентами. Это событие сильно выбивало его из привычного ритма, поскольку за последнее время он редко выходил из дома. И в то же время он давно с нетерпением ждал этого события.
Ведь именно в День Победы люди были как-то особенно внимательны к нему.
Иван Дормидонтович ни минуты не сомневался в том, что рассказы о его боевом прошлом совершенно необходимы всем людям без исключения, и особенно молодежи. И как хорошо, что есть еще на свете те, кто понимает, насколько важен, насколько незаменим его жизненный и боевой опыт.
Старик бережно вынул из шкафа парадную полковничью форму с аккуратно приколотыми орденами и медалями. Он не снимал награды с кителя, они так и висели в шкафу круглый год, чтобы только в начале мая быть вынутыми из пропахшего нафталином и кисловатым стариковским воздухом замкнутого пространства.
Как все-таки хорошо, что есть на свете такие люди, такие профессора, как Галина Николаевна! Есть такие тихие, спокойные, уравновешенные и в то же время умные женщины, воспитывающие студентов в духе патриотизма!
Особенно приятно это осознавать сейчас, когда круг общения сужается катастрофически. В январе умер Семен Рубинчик – его последний однополчанин. Командир разведроты, умница, балагур, остряк. Умер, чуть-чуть не дожив до девяностолетия
Ивану Дормидонтовичу уже девяносто два. Смешно и странно, но родился он в один день с Адольфом Гитлером. Этот факт лишний раз доказывает, что всякие гороскопы и прочие модные вещи, заменяющие молодому поколению нормальное, историческое, материалистическое видение мира, – полный бред. Ну что общего у него может быть с этим крикливым психопатом? Что общего у него может быть с врагом?
Раздался телефонный звонок. На проводе был учтивый молодой человек Сергей Терентьев. Какое красивое, какое исконно русское сочетание имени и фамилии. У него в роте тоже был один Сергей Терентьев. Молодой парень, захвативший однажды языка в майорском чине. У немецкого майора был кожаный планшет с обозначением расположения всех дивизий противника.
Он помнил этого молодого человека по прошлому году. Удивительно стройный, подтянутый, умеющий себя вести. Костюм, галстук. Помощник проректора по воспитательной работе!
Надо же! Такой молодой, а уже помощник проректора.
Завтра, конечно же, завтра... Неужели он думает, что я такой склеротик, что ничего уже не помню! Да я помню каждый день последнего года войны, и того Сергея Терентьева помню хорошо, да, хорошо помню, и майора этого жирного, косолапого, неуклюжего, в смешных толстых очках, напоминающего чем-то Пьера, о котором писал Лев Толстой. И планшет его кожаный помню, планшет, который постоянно падал из его жирных, одутловатых рук.
Помощник проректора! Это вам не что-нибудь.
Да, он помнит все до мелочей. А еще была Зина, сан-
инструктор, ее как раз и любил Сергей Терентьев, как-то нелепо, тайно любил, не показывая ей виду, а вот Зина, кажется, не любила никого. Она строгая была, Зина эта. Строгая.
Кто он? Терентьев, да. Проректор помощника.
Помощник присяжного поверенного. Это папа был помощником присяжного проверенного. Поверенного. Не проверенного.
Не проверенного.
Да помню я все, Сережа. Все помню. Сергей Терентьев, помощник… Завтра в восемь тридцать уже будет машина.

2

В понедельник у Галины Николаевны не было занятий, но было очень важное дело. Ей предстояло звонить врачу.
Не сам звонок пугал Галину Николаевну. Пугала ее та неопределенность, с которым она жила последние недели.
Уже давно беспокоили профессоршу неприятные ощущения в верхней трети живота, особенно справа. Проснувшись рано утром (а она страдала бессонницей), Галина Николаевна часто ощущала, что во рту у нее лежит советский медный пятак. Этот неприятный привкус меди, ассоциирующийся с грязным бабушкиным самоваром, найденным однажды на чердаке, идущий, казалось, откуда-то изнутри, сильно напрягал ее, мешал жить. Часто он сочетался с несильной, тупой, утомительной болью в правой стороне шеи. От шеи боль уходила под ключицу и отдавала в правую лопатку. Она знала, что нужно обращаться к врачу, но боялась идти, поскольку где-то внутри ее сознания кочевряжилась такая страшненькая мысль, что все это будет так же, как у мамы. А мама умерла от рака толстой кишки.
Сначала Галина Николаевна гнала от себя эти мысли. Ведь она точно знала и читала в интернете, что толстая кишка располагается внизу живота, а болело сверху, и все же…
Через две недели спокойная уравновешенная пожилая женщина, внимательно посмотрев ее желудок при помощи зонда, объявила, что у нее крупный полип желудка и что из этого полипа может вырасти все что угодно.
Все что угодно.
– Это вы так хотите сказать, что и рак может вырасти? – 
произнесла Галина Николаевна каким-то гулким, отстраненным, совсем не своим голосом, и слово «рак» проговорила так, что и сама его еле слышала.
– В принципе, может, конечно, – равнодушно ответила врачиха, как будто речь шла вовсе не о Галине Николаевне, не о ее единственной и неповторимой жизни, а о сером небе, из которого, конечно, «в принципе» в любой момент может политься дождь.
– Конечно, может, – добавила врачиха, и опять как-то равнодушно, выхолощенно, как будто лекцию читала студентам. – Поэтому мы и берем биопсию. А пока у вас никакого рака нет.
– Но ведь… может?
– В принципе, может. Но пока это только полип.
– Но зачем тогда вы берете?
– Чтоб узнать, какой он. Полипы разные бывают. Бывают и малигнизированные.
– То есть… раковые?
– Ну да. Но у вас этого нет. То есть вряд ли. Просто он большой. А у нас такое правило – если полип больше двух сантиметров, обязательно берем биопсию.
«То есть вряд ли». Это слова Галина Николаевна повторяла день и ночь. Конечно, вряд ли. Вряд ли. Но ведь она не может рисковать, не может взять это дело и бросить его, пустить на самотек. Обязательно надо определить, есть рак или все-таки нет его.
Сегодня она должна позвонить и узнать… есть у нее рак или нет.
Вопрос стоит иначе – малигнизированный полип или нет. Если да, то врачам придется убирать часть желудка.
Но ведь сказала же Изольда Алексеевна – «вряд ли». Вряд ли! Именно вряд ли.
Когда она позвонит?
Чем раньше, тем лучше. Врачиха работает с девяти часов. А в девять как раз назначена встреча с ветераном.
Боже мой, как не хочется ехать.
Муж Галины Николаевны позавчера уехал на научную конференцию в Чебоксары и, конечно же, на машине.
А ей теперь придется давиться в автобусе.
Он ее не уважает. Да и студенты ее не уважают. И этот Сергей Терентьев, помощник проректора, тоже не уважает ее.
Терентьев не только не уважает ее, он еще и ведет себя как второй ректор.
Хотя сейчас, в настоящее время, это уже не имеет никакого значения. А имеет значение только одно – какой он, этот вот маленький, похожий на грибок (она в интернете видела!) полип. Есть там рак или нет.
Имеет значение только то, что скажет ей сегодня Изольда Алексеевна.
Раздался звук мобильного. Могильного? Нет, не могильного. А, мобильного. Это потом можно уже говорить о могильном, если анализ будет плохой.
А пока – нет. Нет! Вряд ли, как сказала Изольда Алексеевна. Именно «вряд ли».
Галина Николаевна так часто повторяла про себя эти короткие два слова, что сначала сама перестала их узнавать, а потом вдруг поймала себя на том, что говорит про какой-то «ряд».
Ведь еще так рано. Кто может так рано звонить?
Звонила Виктория Петровна, проректор по воспитательной работе, напомнила, что сегодня встреча с ветераном. Да-да. Евстихеев Иван Дормидонтович, тот самый легендарный разведчик. Он еще жив и вполне здоров.
Начало в девять. А время?
Было уже восемь часов утра. Так значит, уже через час будет все известно.

3

Анна Сергеевна была очень ответственным человеком и всегда сильно переживала, когда у нее что-то не получалось.
А не получалось у нее часто. Более того – не было ни одной сферы в жизни, в которой бы Анна Сергеевна не разочаровалась. Школьный учитель из нее не получился – 
крики и вопли учеников в свое время доводили бедную женщину до безумия, и она ушла из школы.
Не складывалась карьера и в институте. По какой-то совершенно непонятной причине Анне Сергеевне не давали должность доцента, хотя формально всё у нее для этого было – и кандидатская степень, и несколько учебно-методических пособий, и более пятидесяти научных публикаций. Она была единственным старшим преподавателем на кафедре, читающим лекции, – все остальные лекторы были профессорами и доцентами. Этот момент не мог не расстраивать ее. Да и учебная нагрузка была у нее чуть больше, чем у других преподавателей. Ненамного, правда, всего лишь на полтора часа в неделю, но эти полтора часа никак не выходили у нее из 
головы.
Ей бы забыться, переключиться на что-нибудь другое, перестать себя сравнивать с окружающими. Но от сравнения Анна Сергеевна никуда деться не могла. Такова уж была ее психология – не могла она жить и не сравнивать.
К тому же и переключаться ей было не на что. Личной жизни у Анны Сергеевны никогда не было и не предвиделось. У мамы появлялись все новые и новые болезни, а любимая кошка Диана умирала от старости и почти не двигалась. Диане было уже четырнадцать лет – возраст для кошки более чем критический.
Сама Анна Сергеевна давно уже не находила в жизни того стержня, возле которого можно было крутиться.
Она привыкла все делать хорошо. Институт окончила с красным дипломом, диссертацию защитила на полгода раньше срока. Ее даже ректор похвалил, читая по бумажке доклад на ученом совете. Только на этой похвале все хорошее отношение ректора закончилось. Впрочем, особенно плохого отношения к себе она тоже не наблюдала. Отношение было обыкновенное, то есть равнодушное.
В глубине души она еще надеялась на то, что в ее жизни что-то изменится, причем изменится круто, бесповоротно. Но чем старше она становилась, тем трезвее 
осознавала, что в ее жизни как раз ничего уже больше и не произойдет. И это было печально.
И все же Анна Сергеевна не опускала руки. Скорее наоборот. Она никогда не опаздывала на работу, никогда не отпускала студентов с занятий раньше времени. Одевалась подчеркнуто строго, но аккуратно и со вкусом. По своему культурному и общечеловеческому развитию она опережала многих, но почему-то (и в этом заключался некий парадокс!) считалась неперспективным сотрудником. Точнее, на ней фатально лежало клеймо неудачницы, клеймо чего-то второстепенного, и все-все, даже студенты, это чувствовали. И чем ярче, чем талантливее и безукоризненнее были ее лекции, тем сильнее и неотвратимее проступало это клеймо.
В это утро ее волновало то, что с ноутбука не шел сигнал на проектор, висящий под потолком, и поэтому все те презентации лекций, которые она тщательно готовила дома, пошли насмарку. Студенты уже привыкли к презентациям и слушать умные слова Анны Сергеевны, не подкрепленные красивыми рисунками, не хотели.
Прошлая лекция, можно сказать, пропала из-за технической поломки, а что ожидало ее сегодня, она не знала. Может быть, проектор уже починили.
Узнав от Галины Николаевны, что сегодня на лекцию придет ветеран-разведчик, Анна Сергеевна испытала сложное чувство. С одной стороны, она обрадовалась, что ей не придется читать лекцию без презентации. Но с другой стороны, эта лекция должна по плану опережать практическое занятие, и теперь, если лекции не будет, студенты плохо будут понимать ее на семинаре.
Анна Сергеевна была плохим психологом. Увидав испуганное, сморщенное личико профессорши, она почему-то подумала, что Галина Николаевна волнуется из-за организации встречи с ветераном. Но она ничего не знала про полип и про тот звонок, который предстоял Галине Николаевне.
«Удивительно легко складывается жизнь у некоторых людей», – думала между тем Галина Николаевна, глядя на Анну Сергеевну. Она терпеть не могла эту тихую и, казалось бы, очень скромную женщину и сама не понимала, чем же ее так сильно раздражает Анна Сергеевна. Может быть, тем, что у этой старой девы была легкая жизнь, что она никогда ничего не делала серьезного и ответственного, в то время как Галина Николаевна отвечала за все, начиная с гражданской обороны и противопожарных мероприятий и кончая планом научных исследований. Ей не приходилось рожать детей, учить их и лечить от бесконечных болезней. Она не стала писать докторскую. Она не думала о межличностных связях, не дарила подарки секретаршам, не держала нос по ветру. А самое главное, конечно, у нее никогда не было и не будет в желудке этих страшных полипов, которые в любую минуту могут… А точнее не могут, не могут. Ведь сказала же Изольда Алексеевна – «вряд ли»! Значит, вряд ли.
Анна Сергеевна вошла в лекционный зал. Глазам ее предстала давным-давно знакомая и предсказуемая картина – студенты уныло переговаривались и пили напитки из пластиковых бутылок. Она объявила, что в начале лекции будет встреча с ветераном, и села в первом ряду. Студенты не обращали на нее никакого внимания.
Когда в зал вошел Иван Дормидонтович, сопровождаемый под руку вальяжным Терентьевым, студенты слегка притихли, а когда появилась напряженная Галина Николаевна, присмирели совсем. Они боялись профессорши как представителя власти.
Как только Иван Дормидонтович начал рассказывать о себе, Анна Сергеевна сразу поняла, что это надолго. Больше всего ее интересовало, будет она сегодня читать лекцию или нет. Если ветеран закончит рассказ за десять минут до конца лекции, тогда, пожалуй, можно и не читать, а только проверить посещаемость студентов в лекционных ведомостях. Несмотря на то что она тщательно готовилась к лекциям и хотела, чтобы они проходили на должном уровне, она прекрасно понимала, что никто никогда не оценит ее профессиональное мастерство, что любая комиссия будет проверять не ее, а бумаги, насколько они правильно оформлены. А бумагами в данном случае были лекционные ведомости.
А если ветеран закончит свои рассказы за полчаса от конца лекции? Тогда уже студентов не отпустишь и надо срочно проверять, идет ли сигнал с ноутбука на проектор. Если проектор починили, то, возможно, часть лекции будет и не совсем позорной. А если нет, тогда, наверное, и читать не стоит – без презентации они и так не слушают, а после встречи с ветераном вообще ничего не будут слушать.
Первые пятнадцать минут своего рассказа Иван Дормидонтович посвятил воспоминаниям детства. Потом ветеран заговорил об учебе в школе. А когда дело дошло до военных подвигов, Анна Сергеевна отчетливо поняла, что никакую лекцию сегодня читать не будет.
Худое, высохшее от старости тело ветерана, его высокий, хриплый, срывающийся, жестяной голос будили в душе Анны Сергеевны непонятную тревогу. Рассказы этого человека вызывали у нее грустные мысли. Во-первых, она думала о своем возрасте, о быстро летящем времени, о том, что и она когда-то будет такой же худой от старости и беспомощной. Интересно, сколько лекций она еще прочитает до этого времени?
Думала она также и том, что и сама в глазах студентов предстает чем-то вроде этого ветерана, что и сама она для них из породы мамонтов, только более молодых.
А тем временем Иван Дормидонтович дошел до самого интересного места, до описания похожего на Пьера немца, сжимающего в руках кожаный планшет.
Не только студенты, но и образованная Анна Сергеевна не могла понять, о каком таком Пьере решил им поведать Иван Дормидонтович, да никому и не было особенно интересно – ну Пьер так Пьер.
И вдруг ветеран замолчал. Глаза его как будто остекленели, взгляд застыл. Руки Ивана Дормидонтовича напряженно вцепились в спинку стоящего впереди стула.
С каждым прожитым мигом, с каждой окаменевшей минутой в спертом воздухе лекционного зала росло и выкристаллизовывалось напряжение. Все поняли, что с Иваном Дормидонтовичем произошло нечто страшное, непоправимое.
Тихий гул, стоящий в зале, мгновенно исчез. Студенты с интересом смотрели на сжатые, маленькие, голубоватые, сухие кулачки полковника и думали о том, что случится через минуту.
«Сейчас он упадет, и тогда я вызову скорую помощь и позову охранников с первого этажа. Это все неприятно, к тому же пора звонить Изольде Алексеевне. Я бы сейчас могла уже все узнать про себя, а теперь придется разгребать все это».
Прошла минута, другая. Иван Дормидонтович стоял не двигаясь. Тот, кто сидел близко, видели, как чуть подрагивали медали на его груди, издавая тихий тонкий звук, похожий на пение цикад в крымской степи. Было интересно, чем все это кончится.
Первым зашевелился молодой помощник проректора. Он уже отложил дорогой айфон, которым фотографировал ветерана, привстал и готовился выйти на сцену, как вдруг Иван Дормидонтович разжал голубоватые сухие кулачки, убрал руки со спинки стула и медленно произнес:
– Так вот, я вам говорил про то, что немецкий пехотный майор напоминал Пьера Безухова, героя толстовской эпопеи «Война и мир». Помните, наверное, этого героя. Крупный, толстый, неуклюжий, в очках. Вот и немец был такой. Только тот Пьер, толстовский герой, был добрый, совсем не военный, хотя и приехал на Бородинское поле, чтобы на войну посмотреть. А этот капитан был враг, настоящий враг нашего народа.
Иван Дормидонтович говорил все громче и громче.
Когда он закончил, Галина Николаевна попросила Сергея проводить ветерана в ее кабинет, где давно уже стояло приготовленное угощение.
А сама спустилась на первый этаж, села на банкетку возле раздевалки и, найдя в телефоне надпись «Изольда врач», нажала кнопочку. К телефону подошел молодой человек.
– Изольда Алексеевна в отпуске, – сказал он. – Будет после двадцатого.
– Спасибо, – дежурно ответила Галина Николаевна.
Молодой человек положил трубку.
Но она не могла ждать решения своей участи еще две недели, это было просто невыносимо! Нужно перезвонить, объяснить этому парню ситуацию, пусть найдет данные биопсии, они наверняка туда поступили.
Галина Николаевна набрала телефон вновь.
Послышались частые гудки.
Она набирала номер вновь и вновь, но частые гудки не прекращались.
Наконец, раздался звонок. Он решил ей перезвонить! Вот сейчас она все скажет парню, сейчас она объяснит ситуацию.
– Галина Николаевна, – послышался раздраженный голос Терентьева. – Мы уже десять минут ждем у вашего кабинета. Иван Дормидонтович не может так долго стоять!
Жизнь продолжалась. Продолжалось мероприятие под названием «жизнь».

ВСЁ ЕЩЕ ВПЕРЕДИ

Лев Николаевич понимал, что, как и все люди, не будет жить вечно. Но это знание никогда не тяготило его. Оно носило скорее абстрактный характер.
В детстве жизнь казалась огромной и неисчерпаемой. Небольшой дворик возле дома представлялся целой вселенной. Когда-то окна его квартиры окружал небольшой палисадник, огороженный чугунной оградой столетней давности. Лев Николаевич не представлял своего раннего детства без этой старинной ограды.
Но потом на ограду упал огромный старый тополь и погнул старинные остроконечные брусья. Сосед Левы, отставной майор-особист, хромой сталинист и ревнитель порядка, тщетно пытался выпрямить ограду. Ничего не выходило. И тогда общим собранием жильцов решено было ограду демонтировать.
Увидев пустое, ничем не огороженное пространство палисадника, пришедший из школы Лева был полностью обескуражен, поскольку считал эту невысокую ограду вечной и незыблемой.
Но ничто не бывает вечным. Ничто не бывает вечным, и мы все это понимаем. Но это понимание коренится в глубинах нашего звериного подсознания, совершенно не мешая воспринимать предметы вечными, а сам факт своего существования закономерным, неизбежным и тоже почти вечным.
А между тем появление нашего героя на Свет Божий было не менее случайно, чем появление какого-либо другого человека.
Отец, Николай Евграфович, происходил из крестьян Тульской губернии. Умный, толковый и физически крепкий 
парень в дальнейшем выучился на врача, работал хирургом, главным врачом больницы, начальником отдела здравоохранения в облисполкоме.
Мама, Надежда Николаевна, родом была из польской шляхты. Ее предки оказали особенное участие режиму «жандарма Европы» Николая Первого, с восторгом восприняли его успешные и решительные действия, так или иначе связанные с подморозкой России, безоговорочно отказались от своих соотечественников, примкнувших к безумному польскому мятежу. Отказались они и от католичества в пользу всевластия Византийской церкви, заслужив тем самым презрение и ненависть своих соотечественников, особенно тех, кому пришлось после известных событий коротать свой век в Сибири.  Среди материнской родни было много врачей и профессиональных военных.
Правда ли, что революция в России произошла только из-за того, что подвыпивший караул пропустил Ульянова-Ленина, загримированного под простачка-рабочего, в Смольный? Возможно, что и так. Но это вопрос спорный.
Но бесспорно то, что, если бы не эта революция, родители Льва Николаевича никогда бы не встретились. Слишком уж к разным социальным пластам они принадлежали.
Сам Лев Николаевич тоже избрал медицину своей профессией, поработал немного в поликлинике, а потом сумел благодаря отцовским связям поступить в аспирантуру на кафедру биохимии. Так и прослужил всю жизнь преподавателем.
Кто-то из умных людей сказал, что история любой человеческой жизни есть история поражения. Лев Николаевич любил цитировать это изречение и понимал, что и к нему оно тоже относится. Но так уж человек создан – он может и городской автобус, неожиданно захлопнувший перед ним двери, рассматривать как поражение, и любую ссадину на руке – как боевое ранение, а вмятину на автомобиле – как невероятное личное горе.
А как только сталкивается он с реальной неприятностью, сразу же окатывает его струей ледяной воды с ног до головы невероятная, нечеловеческая трезвость. И сразу все его старые беды оказываются такими вот царапинками.
Лев Николаевич никогда не был бойким, бодрым человеком. Но и больным по большому счету он тоже не был. И только в пятьдесят шесть лет почувствовал Лев Николаевич некоторое нездоровье. Нельзя сказать, чтобы нездоровье это как-то его особенно расстроило, тем более что он поначалу связал его с одной из своих хронических болезней, периодически напоминавших ему о себе еще с юности.
Болезнь эта обычно обострялась весной и осенью, а теперь ведь тоже была весна. Он начал принимать известные ему таблетки, те самые таблетки, которые обычно пил во время обострения – одну утром, до еды, один раз в день, дабы благоприятно воздействовать на слизистую желудка, вторую, наоборот, поздно вечером, запивая большим количеством воды. Маленькие кругленькие, совсем уж безобид-
ные таблеточки, пил во время еды, чтобы облегчить пищеварение. Наконец, принимал перед сном одну ложку сладкой суспензии, сделанной на основе медвежьей желчи.
Сначала почувствовал Лев Николаевич, что стало ему вроде получше, а потом вдруг отчетливо ощутил, что все-таки лучше ему никак не становится. Тогда он почему-то решил, что так и должно быть с возрастом, что с возрастом обязательно эта болезнь должна прогрессировать, а ему предстоит только терпеть. И действительно, не удивлялся он и почти ежедневной утренней рвоте, и постоянной тошноте. Лишь когда брюки стали падать с него и ему пришлось делать в ремне новые дырочки, понял Мурзин, что без помощи врача уже не обойтись.
Врач-узист, институтский однокашник, оглоушил Льва Николаевича жутким предположением. Нет-нет, диагноз, конечно, еще не был поставлен – его опровергнуть (или подтвердить!) должна была компьютерная томография. Но зловещее слово было произнесено и, как большинство слов, не растаяло в дрожащем воздухе казенного кабинета, а встало возле окна всей своей необозримой громадой, заслонив собою Свет Божий.
Однокашник Мурзина был хорошим, добрым, еще советским человеком. Он сумел договориться со своим коллегой по поводу необходимого компьютерного исследования 
на следующий день. Так что уже завтра предстояло нашему герою узнать свой диагноз.
Лев Николаевич на ватных ногах спустился по мраморной лестнице медицинского центра, содрал дрожащими руками с ботинок голубые бахилы и направился куда глаза глядят. Впрочем, глаза его как раз в этот момент ничего и не видели, хотя он исправно переходил дорогу как на зеленый свет, так и в узаконенных местах.
Лев Николаевич слегка пришел в себя, когда уже сидел на узенькой деревянной лавочке и смотрел на противоположный берег Оки. Перед ним предстала картина более чем знакомая – однообразные коробки современных домов, убогие фабричные трубы, аляповатая крыша городского цирка, напоминающая дамскую шляпу. Неужели он видит все это в последний… или даже в предпоследний раз? Нет, такого не может быть!
В конце концов, Вадик (а именно так звали узиста) всего лишь предположил, он даже не поставил диагноз. Но, с другой стороны, слово было произнесено, и отделаться от этого жуткого слова было невозможно.
Рядом находился один из известных в городе ресторанов, где Лев Николаевич проводил время в молодости. Сейчас было еще очень рано, и никакого оживления возле ресторана не было.
Маленькая и щуплая девушка в красной ветровке с надписью «Спорт» медленно шла от ресторана в сторону скамейки, на которой сидел Мурзин. На плече ее висела  небольшая сумочка, в руке подрагивала сигаретка.
Вроде бы девушка как девушка. Но проститутку видно сразу.
– Вы кого-то ждете? – спросила она у Льва Николаевича.
– А что вы можете предложить?
– Минет – четыреста, комплекс – пятьсот.
– Совсем я цен не знаю, – добродушно промямлил Мурзин. – Грустно как-то и противно на душе. Да и комплексов у меня своих хватает.
– А мне тоже почти всегда грустно, – ответила девушка. – И противно почти всегда. Посидеть-то хоть рядом с вами можно?
– Конечно, можно. Присаживайся. Что, клиентов нет совсем?
– Сегодня был один, в машине. Псих полный.
– Тебя как зовут?
– Белка… Вообще-то мое имя – Даша. Но в нашем районе Белкой прозвали.  Почему – не знаю. Неужто я на белку похожа?
– Есть что-то от белки, – как-то механически проговорил Лев Николаевич. – Не знаю только, что.
– А вот вы чем-то на зайца похожи, – продолжала она.
– Скорей на кролика. Меня одно время студенты так и называли – Кролик.
– Студенты… А какие сейчас студенты – умные? Или так – прогульщики всякие?
– Разные есть. Но меня сейчас другое волнует – здоровье.
– А что за него волноваться? Кто не курит и не пьет, тот…
– Здоровеньким помрет, – продолжил Лев Николаевич.
– Вот именно, – согласилась Белка. – Это почти что про меня. Я ведь почти не курю, вы не смотрите, что сигарета в руке. Да и пить давно бросила. Скажу больше – я почти не ем ничего.
– Это уж почему?
– Да рвет меня от еды. Не могу смотреть на нее. Болезнь какая-то. Да и кашель донимает.
– Лечиться надо.
– У кого?!  Я окончила медучилище, в больнице три года ишачила. Кто там работает, если б вы знали…
– А ты никогда не хотела иначе жить? – спросил Лев Николаевич и тут же смутился – до того неискренним показался ему этот вопрос.
– Каждый живет так, как получается. Я вот злая. Не люб-
лю людей. Хотя вас увидела и подумала – человек вроде. А ведь есть звери. Недавно один такой отморозок из ресторана вышел. Морда красная, на груди тельняшка, на шее – 
цепочка крупная, золотая, на ней такой же крест огромный, как у священника. Дескать, верующий он, а еще десантник бывший. Подошел ко мне, взял за грудь и давай ее крутить. А мне так больно стало, что взяла я да этой самой сумкой ему по морде и долбанула.
– Ну, а дальше что?
– Да ничего хорошего. Сотрясение мозга, перелом двух ребер. Месяц в больнице. Вы думаете, мы за деньги с каждым будем?
– Никогда не думал об этом.
– Во-первых, у нас возрастной ценз. С малолетками дела не имеем. А я вообще только очень зрелых клиентов признаю. После сорока желательно. Что мне в моей работе нравится – деньги сразу. Вот я в больнице долго вкалывала, а зарплату по полгода не платили.
– Белка, – внезапно перебил ее Лев Николаевич, – а ты умереть боишься?
– Не знаю. Никогда не думала. Жизнь и смерть… Это как день и ночь. День обязательно пройдет, наступит вечер, а потом и ночь. Естественно все.
– Но ведь многие живут долго, а другие…
– Но так ведь и дни разные бывают.  Летом – длинные, зимой – короткие. Вот вы, например, много прожили. Чего вам бояться?
– Я… я много прожил? – эти слова девушки обескуражили Мурзина.
– А вам не кажется? Вам сколько лет?
– Пятьдесят шесть, – удивленно протянул Лев Николаевич.
– Так ведь это целая жизнь! Это уже так много! Я вот и до сорока не дотяну. У меня волчанка, саркоидоз Бека, псориаз и гепатит С. И все же я живу. Живу и другим жить не мешаю. ВИЧа только нет пока еще. Каждый месяц проверяюсь у подружки в клинике.
Он почти не слышал, что говорила ему Белка. Ну что ему до ее болезней! Волчанка, псориаз! Ведь у нее ерунда какая-то, в то время как у него самого…
– А вот у меня подозревают… – начал было он.
– ..? – почти совсем не удивилась Белка. У моих родителей обоих. У отца – кишечника, у мамочки – молочной железы. Папка давно уже на кладбище, а мамуля жива и помирать не собирается. Одну грудь ей оттяпали лет десять назад– ну и что с того? Она никогда фотомоделью не была. Уборщица.
Лев Николаевич был удивлен тому, как она просто говорит об этом. Вот он даже и произнести это слово не может.
– Я, когда в больнице вкалывала, с одним врачом тыкалась. Так он объяснил популярно – если у обоих твоих родителей было такое, то тебе этого никак не избежать. Наука.
Лев Николаевич весь передернулся.
– Так и сказал?
– Именно так.
Мурзин принялся вспоминать, как умирали его родители. Нет, ничего подобного у них не было. Но это тоже ни о чем еще не свидетельствует!
– Нельзя так говорить, Белка, – медленно произнес Мурзин. – Нельзя так говорить ни про кого. А про себя тем более. Слово может материализоваться. Ты что, действительно не боишься умереть?
– Ну, загнули…  Боюсь, не боюсь… Боюсь, наверное. Кошка тоже боится. Визжит и мяукает, когда ей на лапу наступают. Все живое к жизни стремится. Но почему вы считаете, что жить лучше, чем не жить? Чувствовать лучше, чем не чувствовать? Мне вот, может быть, лучше всего, когда я сплю. Сплю и вижу сны. Когда мне не холодно, не голодно, когда не надо эти бабки зарабатывать. А так… не люблю я эту жизнь и жить совсем не хочу.
– Я тоже не люблю жизнь. Но жить хочу…
– Вы мне моего доктора напоминаете. Он тоже все время стонал – всё хреново, кругом бардак, главный врач – вор и подонок, завотделением – сволочь, баба базарная, хамка и взяточница, а как только все уйдут – давай, Дашка, скорей в процедурную, пока нет никого… На халяву. Денег не платил. Считал, что словами расплачивается. 
О чем только не вел со мной беседы! Про политику, про медицину… Начитанный такой человек, невролог. Не любил никого, но как уж жить хотел!
– Ну так это же нормально.
– Что нормально? Кто вообще знает, что нормально, а что – нет? Вы, что ли? Вся интеллигенция такая. Хлебом не корми – лишь бы потрепаться о себе. А только вас прижмут к стенке… да что прижмут – заноза из этой скамейки в палец попадет, то вы сразу начнете такое!
– Ничего я не начну. Мне вот сказали сегодня…
– Да что вам сказали? Откуда вы знаете? Доктор этот, Сергей Ильич, однажды заболел насморком. Ну, насморк и насморк. Он сначала не переживал, конечно. На работу ходил, в платочки кружевные сморкался. А потом смотрю – нет его. Говорят, на больничном. Рассказал, что лег в больницу к своему знакомому, проверился на все инфекции – и ВИЧ, и сифилис, и гепатиты, и редкие вирусы всякие. А он просто кашлял слегка и слабость в ногах ощущал. После насморка, наверное. А когда на работу пришел, то сказал мне, что уже успел попрощаться с жизнью. Я говорю – пойдем в процедурную, минет сделаю. А он – да ты что, какой теперь мне секс! Даже думать теперь не могу о нем. Да и не получится у меня ничего после таких переживаний… Так что любите вы, интеллигенты, накручивать.
– Вот как ты нас не любишь.
– Не то чтобы не люблю. Квёлые вы какие-то. Я тоже квёлая, но я такой стала. В детстве веселой была… Вот, кстати, мой папик идет. Клиент постоянный. Пойду я. Не волнуйтесь. Всё образуется. Всё еще впереди!
Белка встала и направилась к ресторану. Там стоял, опираясь на поручни, пожилой человек в кожаной кепке. Белка подошла к нему, они стали говорить, а  потом разошлись в разные стороны. Что-то у них не заладилось.
Все еще впереди. Кто знает!
Красные, налитые соком рябиновые гроздья чуть колыхались на ветру на фоне пасмурного неба. Лев Николаевич встал со скамейки и направился вниз по узкой тропинке. Странно, но кое-где еще росли ромашки. Ромашки… в октябре. Это аномалия какая-то. Впрочем, никто не знает, совсем никто не знает, как должно быть. Вадик мог ошибиться. Уже завтра всё встанет на свои места.
Свинцовые волны набегали одна на другую. Мурзин смотрел на них с удивлением. Он понять не мог, как оказался здесь, у самой Оки, как сумел спуститься по крутому берегу и ничего не заметить, кроме ромашек.
До чего дошло! Какая-то грязная проститутка учит его жизни! Белка-стрелка. Откуда это? Нет, все не так. Стрелка – это то, что впереди. Это место, где Ока впадает в Волгу. А проститутка – это Белка.  А еще две такие собачки были – Белка и Стрелка. Они в космос летали… Конечно, там тяжело было, в космосе, в полной невесомости. Они привыкли к летним тропинкам, к траве, к ромашкам этим, а у них – датчики на мордах, провода, измеряют им давление, кардиограмму снимают, энцефалограмму. Невесомость, тошнота. Привычную кость не погрызешь.
Но потом они вернулись из полета и стали жить так, как жили раньше. Вот и он придет завтра в этот центр, ему сделают компьютерную томографию, и он забудет сегодняшний день как страшный сон.
А эта встреча… Может быть, это и был какой-то знак из того мира, который пока не хочет его пускать к себе. Или хочет?
Он не заметил, как по Оке проехал огромный катер, подняв сильные волны. Неожиданная волна накатилась на ноги Льва Николаевича. Как кузнечик, он прыгнул  назад, отскочив на два метра, но все-таки не успел спасти левую ногу. Ботинок и теплый носок полностью промокли.
Лев Николаевич грязно выругался и побежал по крутой тропинке наверх. Потом остановился, снял ботинок и стал напряженно выжимать мокрый носок.
Нет, это бессмысленно. Носок все равно останется мокрым. Теперь только еще заболеть недоставало.
Когда добежал до скамейки, где минут сорок назад еще сидел с Белкой, такая трезвая и неожиданная мысль пронзила всё его существо: «Ну что ты боишься простудиться! Это же смешно! Жить-то тебе, может, осталось кот наплакал…» Эта мысль казалась такой ужасной, такой бесповоротной, что нужно было спрятаться от нее, засунуть ее в глубины своего подсознания.
Сейчас надо скорей такси вызвать, чтобы быстрей домой добраться, не заболеть.
Ничего страшного! Правильно сказала эта Белка – всё еще впереди!

Антонина ТКАЧЕВА 

ЦЫГАНКА ТОСЯ 

Каждый год на Крещение я хожу к Спасо-Преображенскому собору за крещенской водой. Вот и сегодня ранним утром я пошагала по переулку с пластмассовым ведерком в руке. Под ногами сыро, порой в темноте нога попадает в лужу. Ну и Крещенье нынче выдалось! Плюс два! Но традиции есть традиции, и я тащусь по слякоти, в утренней предрассветной мгле, пока на площади у собора не собралось много народа.
Подхожу к ограде и вижу, что, несмотря на такую рань, все равно опоздала. Возле нескольких огромных цистерн с водой уже стоят длинные очереди. В руках у каждого пластмассовые бутылки, пятилитровые емкости или даже десятилитровые круглые банки. Очередь идет быстро, у каждой цистерны по шесть краников, из которых бежит обычная водопроводная вода, освященная владыкой ночью на богослужении. Молчаливая толпа сегодня удивительно вежлива, и при таком скоплении народа не слышно гомона и споров. Перекрестившись у ворот, я ступаю на церковную площадь и встаю в конец одной из очередей.
На столбах горят желтые фонари, и вся площадь освещена довольно сносно. В очереди в основном пожилые женщины, есть и молодые, стоят группами. Некоторые, заняв очередь, уходят в церковь, усердно молятся перед ее входом. Открыты все расположенные на площади церковные лавки: всю ночь шла служба, как правило, очень многолюдная. Я после нескольких попыток попасть на такую отказалась от этой мысли; ну, во-первых, ноги и спина, во-вторых, огромное скопление народа, в духоте не простоишь много часов. Так что рад бы в рай… Ничего, приду в церковь в другое время. Был бы зов души. А он с возрастом все настойчивее и настойчивее.
Окончательно отдохнув от ходьбы, я оглядела площадь дальше. У входа в храм, под аркой, как и водится, стоит группа цыганок. В длинных юбках до пола, в темных платках и каких-то немыслимых кацавейках, выйдя из церкви, они отходили от святого моленья и, по-моему, уже готовились к своему вечному промыслу. Да-да, вот одна из них отделилась и быстро стала настигать одиноко идущего от храма мужчину. Ее фигурка моментально очутилась прямо перед ним с фигурно вытянутой рукой и гордо поднятой головой. Мужчина ради праздника Крещения Господня быстро сунул руку в карман и вынул кошелек. 
Интересный народ цыгане! Сколько веков их гоняют по земле, перевоспитывают, уговаривают, ломают, а они ни на грамм не изменились! Все те же многочисленные юбки, черные, завязанные лентами волосы, звенящие крупные украшения, быстрые движения, гортанный говор и необычайная ловкость попрошайничества! Нет, я давно не осуждаю их, никогда не обижаю при общении, стараюсь принять как есть. У них образ жизни такой, и не надо им ничего из мирских благ, у них все есть. Я даже иногда любуюсь ими. 
– Дарагая, я вам что-то скажу, – вдруг услышала я над своим ухом и от неожиданности чуть не выронила ведро. Я стояла в очереди все еще последней, и одна из цыганок решила заняться мной. Как она подошла ко мне так близко, я в своих раздумьях даже не заметила. 
– Бог подаст, Бог подаст, – быстро ответила я и обернулась. Прямо передо мной фонарь освещал лицо красивой, большеглазой, черноволосой женщины. Ей было лет под сорок, но ее фигуре позавидовала бы двадцатилетняя. Тонкая, высокая, с длинной открытой шеей, длинными вьющимися волосами по плечам, завязанными на затылке каким-то немыслимым платком. Короткая кожаная куртка расстегнута. На шее – богатая золотая цепочка с крестом. Правильные черты лица ее абсолютно спокойны. Широкие брови вразлет, нос с горбинкой. У глаз едва заметная сетка морщинок. С такой бы иконы писать! На верхней губе, возле носа, большая родинка. Господи, что-то очень знакомое! Где-то это я уже видела!
– Ольга? – вдруг, не знаю почему, вырвалось у меня. – Ты – Ольга?
Цыганка молчала. Казалось, она была обескуражена не меньше, чем я. Но справилась с замешательством быстрее. Не отвечая на мои вопросы, она продолжила свою игру.
– Новость у вас будет сегодня хорошая, – продолжала она. – И не огорчайтесь потерям. Вам все вернется. Просьба у меня к вам. Вы человек хороший и не откажете мне. У меня сегодня день ангела. Мне очень понравились ваши сережки в ушах, а мне надоели свои. Давайте поменяемся до следующего воскресенья. Я каждое воскресенье здесь! Мои тоже не хуже, смотри!
Она легким движением руки смахнула со своих ушей огромные, с ладонь, кольца и протянула их мне.
– Подожди, я знала цыганку по имени Ольга! – после некоторого онемения продолжала я. – А муж ее – Николай! Дети у них, Люба, Рома и… Костя, да, Костя!
– Костя в тюрьме! – вдруг печально вырвалось у цыганки. – Ну, ты мне дай серьги поносить!
– Как в тюрьме? За что? – заволновалась я, снимая серьги.
– За что цыган в тюрьме? – цыганка засмеялась. – А ни за что! А Люда умерла в прошлом году. Слушай, а дай мне еще денег? А то меня муж домой не пустит!
Нахлынувшие воспоминания перевернули во мне все. Я смотрела на красивую цыганку в таком замешательстве, что в сознании на какой-то миг перепутались и время, и лица, и события. Ну вылитая Ольга! И волосы, и глаза, и родинка! Манера говорить, стоять вполоборота к собеседнику, наклон головы да и вся фигура! Красивая, гордая, свободная цыганка Ольга, образ которой я храню много-много лет!
Э-э-х! Я вынула кошелек, достала из него все деньги, что у меня были, и подала ей. Женщина встрепенулась, взяла купюры и стала торопливо засовывать их куда-то в юбки. Она не поднимала глаз и все перебирала и перебирала боры на своем необъятном подоле.
– А Рома? Где Рома?
– Рома? Мы все ромы. Рома – это который барон?
– А Василий? 
– Василий в Москве, артист! В театре «Ромэн» поет Василий Сличенко, слышала?
– Он вроде Николай! Ну а ты? Ты кто?
– То-ся-а! – закричал грубый прокуренный голос за оградой, женский, мужской, непонятно.
– Ать! Иду-у! – громко пропела моя цыганка, резко повернулась и, не поднимая глаз, пошла от меня. Ни здравствуй, ни прощай! Как будто меня и не было.
– Стой, подожди, – в замешательстве пролепетала я, – я расскажу тебе что…
– Я знаю!
 Цыганка ускорила свой шаг и исчезла в воротах.
Тося, так это Тося, боже мой! Это дочь моей Ольги! Как она похожа на свою мать!
– Вы воду брать будете? – прозвучал над ухом мужской голос. – Давайте, я вам помогу! 
Я обернулась. Подошла моя очередь, и за мной уже стояла толпа людей. И как-то сочувственно все смотрели на меня. Мне стало неудобно, и я, как бы в оправдание, тихо произнесла: «Я хорошо знала ее мать!»
Домой я шла вся под впечатлением этой встречи и воспоминаний. Не видела ни луж, ни ослепляющих фар встречных машин. Картинки всплывали одна за одной! Боже мой, боже мой! Как будто кто-то вернул меня на сорок лет назад, в мою юность. Почему я не задержала ее, не остановила, не расспросила подробнее… Не жалко мне ни денег, ни сережек… Но, может, я ее еще найду? Ах, Ольга, Ольга, достойная уважения женщина, сдержала свое слово!
Давно это было. Я училась в десятом классе. Это был тысяча девятьсот шестьдесят шестой год. Отец отправил меня учиться в среднюю школу в райцентр, до которого от нашей деревни было двадцать километров. Из всей нашей 
многочисленной ровни после восьмилетки в девятый класс пошли только двое: я и моя одноклассница Катя Ганюшкина, у которой не было матери. Все остальные наши одноклассники уехали в город, устроились кто на завод, кто в училище, одна моя подружка даже пошла кондуктором трамвая. Она приезжала на выходной в деревню в новых нарядах и капроновых чулках, которые мы всей деревней ходили к ней смотреть. Прозрачные, блестящие, к ним даже прикоснуться было страшно, не то что на ноги надевать. Я тоже было посопротивлялась отцу, сказала, что уеду в город и пойду работать на завод, как Райка, моя двоюродная сестра. Она быстро выучилась на крановщицу и таскала, как она говорила, стволы пушек по огромному цеху. Но отец мне резко поставил условия: или на ферму дояркой, или в девятый.
Мой папа был ветеринаром. Да, он всю жизнь проработал в сельской местности и был уважаем всей округой. На первом месте в деревне был, конечно, председатель колхоза, но после того как председатели стали меняться каждый год, авторитетнее нашего отца найти было сложно. Папа не только успешно лечил скотину, а ее было тьма в каждом деревенском доме, но лечил и людей. До районной больницы было двадцать километров бездорожья, с каждым чирьем или ушибом не наездишься. Отец мазал больное место, проверял, а если что серьёзное, отправлял в больницу без разговоров. Он был очень умным и образованным и не допустил бы, чтобы его дочь осталась с восьмилеткой. Но это я поняла много лет спустя, а пока, со своим природным упрямством, я на другой же день утром была на колхозной молочно-товарной ферме у другой моей двоюродной сестры, Люси, и начала доить. Свою корову дома я доила лет с семи, и для меня это было делом обычным. Но то одну, не торопясь, а Люся доила тринадцать, вручную! Ни о какой механизации тогда и речи не было!
Это называлось – вести группу коров. Доярки приходили летом на ферму в четыре утра, чистили стойла, раздавали корм, поили из ведер. Все это надо было затащить во двор на себе, а навоз вычерпать из лотков в железное корыто и вывезти в навозохранилище. Коров пасли, в обед пригоняли во двор и – все по новой: чистить, кормить, поить, доить, вечером – тоже! Это называлось – трехразовая дойка. И это без выходных, отпусков, не говоря уже про навоз, вонь, испарения. Мои резиновые сапоги тогда оказались совсем худыми, и мои ноги скользили и хлюпали в навозной зеленой жиже, которая затекла в сапоги через дырки, и издавали такие ароматы! Правильно, коровки едят летом свежую зеленую травку. (Я смогла смыть эту зелень с ног только на четвертую баню, то есть через месяц. А запах навоза и силоса сопровождал меня до конца лета.)
Я тогда легко подоила трех буренок. На четвертой руки ломило, пальцы перестали сгибаться, покраснели. Дико ломило спину и каменными стали ноги. Доишь вприсядку! И как я ни хорохорилась, ни держалась за подойник, четвертую додоить не смогла. Люся отобрала дойницу и безнадежно махнула рукой. Вечером я пробурчала отцу, не вдаваясь в подробности и глядя в пол: «Ладно, учиться пойду!»
Итак, наши одноклассники зарабатывали деньги, модно одевались, ходили в кино, жили другой жизнью, а мы с Катькой осенью и весной месили дорожную грязь на старых велосипедах до райцентра, сидели, сложив ручки, за партами, слушали про Гоголя, Пифагора, Бойля-Мариотта. По зимам, когда мороз опускался под сорок, санный путь задувало снегом на два метра глубиной, отец пристраивал меня на квартиру. Зиму девятого класса я жила у дяди Сани, папиного двоюродного брата, по прозвищу Дрисняй. Но он пил и частенько выгонял меня вечером на мороз, ругался матерными словами. Жена его работала на складе райпо, была важным человеком, все время пропадала на работе, скорее всего, видеть не хотела своего благоверного. Мне приходилось иногда ждать ее на крыльце до полуночи.
 Я кое-как вытерпела одну зиму, а в десятом классе наотрез отказалась жить у них. Катьке было легче, она жила у своей тетки в маленькой однокомнатной квартирке в центре поселка. У Катькиной тетки была большая семья и негде было повернуться, поэтому я к ним и не просилась. 
Самой Катьке приходилось спать на соломенном матрасе под обеденным столом, но все равно она жила у родных. И еще она была без матери, ее все жалели. А я от родных ушла. Отец нашел мне квартиру у бывшей нашей односельчанки, тети Кати Сорокиной. У нее был небольшой домик на Наумовке. Сын тети Кати жил в нашей деревне, он был шофером, и прозвище у него было – Ширинка. Даже фамилию его в деревне не знали, Ванька-Ширинка, и все! Его небольшой грузовичок-самосвал ходил из нашего села до райцентра, когда была дорога. В небольшой железный кузовок ставили деревянный ларь для хлеба, остальное пространство забивали флягами с молоком с колхозной фермы, которые надо было выгрузить на молокозаводе, сверху же на фляги лезли жители, которым надо было в район по делам. А еще грузили товар для магазина, почту, купленные жителями вещи. Иногда прицепишься в заднем уголочке кузова кое-как, стоя на одной ноге, держишься за пустую дребезжащую флягу и молишь бога доехать. 
А пешком – это почти три часа хорошего хода! Иван не ругался, когда кузов набивался в три этажа, да и о гаишниках мы тогда не слыхали. В пути же смеялись над одним анекдотом, который обязательно кто-то рассказывал. Якобы одна городская женщина попросилась доехать до нашего села, ей и сказали: «Иди к Ширинке, просись!» Вот она подошла к Ивану и говорит: «Товарищ Ширинка, можно я к вам залезу!» Дальше рассказ не продолжали, смеялись от души. Откуда прозвище такое взялось? Матери шили штаны ребятишкам напрямую, как трусы, до женихов. Наличие на брюках ширинки, да еще на пуговицах, считалось признаком взрослого человека. Вот Ванька и клянчил у матери: «Мам, ширинку!» Так рассказывала тетя Катя. Вообще клички давали в деревне очень меткие! Ну, Лысый, Хромой, Безрукий – это понятно! А вот – Ванька Советский? Все просто. Ванька родился в девятнадцатом году, когда регистрацию новорожденных забрали у церкви и вручили сельсоветам. Так вот, этот Ванька был первым советским гражданином, зарегистрированным в сельском Совете. Никто и Ванькой его не звал – Советский да Советский. Панок, Линек, Колун, Карабай – это все мужички из нашей деревни. Сегодня на эту тему диссертацию можно написать…
Дочка тети Кати жила в областном городе. Тетя Катя уезжала к ней на всю зиму нянчиться с внуками, а я оставалась в ее домике одна. Это было неудобством, о чем она предупреждала отца сразу. Но я согласилась лучше топить печь в ее доме, чем выслушивать пьяные бредни папиного двоюродного брата.
И вот где-то в октябре (уже лежал снег) привез меня папа на лошадке к тете Кате, свалил в подпол мешок картошки и сумку разных других овощей, внес полмешка муки, ведерко молока и бутыль подсолнечного масла. Дал мне три рубля (тогда буханка ржаного хлеба стоила двенадцать копеек). И уехал. Все, живи, Антонина Борисовна, не тужи! Оплатой за жилье – договорились – машина дров.
Весь дом тети Кати состоял из одной деревянной избы, четверть которой занимала печь. Это была не обычная русская печь с лежанкой, а новомодная, так называемая «голландка», или, как ее называла тетя Катя, «галанка». Печь служила и для обогрева комнаты, и для приготовления пищи. Вместо лежанки над топкой находилась плита с чугунными блинами, на которую ставились сковороды и чугуны, грелась вода и готовилась пища. За водой надо было ходить в колодец на другую улицу, дрова были сложены в сарае, который примыкал к сенцам. Еще в комнате стояла железная кровать, на которую были настелены нестроганые доски и лежал матрас – мешочная наволочка, набитая соломой. Еще маленькая перовая подушка и самодельное, стеганное на вате красное, видавшее виды одеяло, конечно, без всякого постельного белья. Еще были лавка и отскобленный добела топором обеденный стол. И все. Тетя Катя уступила мне кровать, а сама устраивалась на широченной лавке под овчинным полушубком.
Чтобы позавтракать и прийти к восьми часам в школу, мне надо было каждый день встать в шесть утра, затопить печь, согреть чайник, сварить хотя бы яйцо, да и на обед поставить вариться какую-нибудь картошку. В школе тогда никто и не думал кормить. Если было очень холодно на улице, придя из школы, я снова шла в сарай за дровами 
и затапливала «галанку». Снова что-то готовила, типа каши или супа, времени и сил на это уходило много. Но я не унывала. Я с малых лет приучена к труду, тогда все так жили. И все-таки в субботу, когда после занятий шла домой к маме с отцом, то не готовила уже с четверга. В пятницу только пила воду, в субботу пулей летела эти двадцать километров и, как только показывался на горизонте дом, кричала: «Мам, есть давай!» Мама только подкладывала.
Когда тетя Катя не уезжала, она делала всю домашнюю работу сама, у меня много времени оставалось на учебу. В райцентре была большая старинная библиотека, и я как одержимая читала книги. Все подряд. Приносила их целыми кипами, и чего бы ни делала, везде с книгой! Прямо глотала их! Учиться мне это не мешало, а даже наоборот.
Однажды за топкой печи и приготовлением обеда меня застала цыганка. Она вошла стремительно в нашу избу, прошла сразу вперед, к столу, и быстро спросила: «Ты кто?»
– Тося, – ответила я, изумленная ее видом, хотя страшно не любила, когда меня так называли. Тоня, Антонина, ну Тонька, на крайний случай! Но никак не Тося! Меня Тоськой звал только мой злейший враг, Ленька Благой, паренек из нашей деревни, который когда-то учил меня ездить на велосипеде. Посадил верхом на раму, разогнал с горы да и отпустил… Страшно рассказывать, что было потом, синяки не сходили с моего тела все лето. И Ленька все лето прятался от меня. А если был далеко, кричал: «Тоська, давай на велосипеде научу!» Убила бы! 
Цыганка круто повернулась у стола, причем ее длинные юбки пошли по кругу, задев колченогий стул. Стул упал.
Боже мой, как она была красива! Стройная, высокая, черные блестящие волосы кольцами падали на плечи, казались настолько густыми, что их не удерживал никакой платок. Белая кожа ее лица просвечивала… Крутые дуги бровей, темные, блестящие глаза, яркая, необычная одежда... А уж украшений! Не сосчитать! Все нынешние модели против нее – как осколки жалкого стекла против венецианского зеркала в прекрасной оправе. Это я вычитала в какой-то книге, я иногда покупала в книжном магазине маленькие серые открытки юных киноактрис Конюховой, Болотовой, Варлей. Но эта живая, яркая, блестящая картина не шла ни в какое сравнение с ними!
Я стояла перед цыганкой с открытым ртом, забыв про чугун с картошкой, который парил в моих руках. Картошка сварилась, воду я слила, картошка подсыхала, кожица на ней лопнула местами, и запах был обалденный. Я, конечно, слышала, что у нас в соседях, в полуразрушенном доме, живет семья цыган, – тетя Катя говорила, и к нам уже забегал пацаненок лет шести, чумазый и легко одетый, на что тетя Катя кричала ему: «Ромка, оденься, а то в больницу попадешь!» Ромка смеялся, брал соль или луковицу, за которой прибегал, и хлопал дверью. 
Боже мой, бывают же такие красивые женщины! Мне осталось только застрелиться – рыжая, с прямыми медными волосами, курносый нос, широкое, круглое, усеянное веснушками лицо, которые летом, на сенокосе, превращалось в сплошное бесформенное пятно. Веснушки были везде: на всем теле, на ногах, руках, даже на заднице. 
Я убрала из дома все зеркала! Из моих четверых братьев рыжим не был никто, трое были с очень черными волосами, последний, Сергей, был просто белокурым. Ну угораз-
дило же меня, единственную девочку в семье, уродиться такой! Толстая и неуклюжая, с сильными крестьянскими руками и широкими, растоптанными от ходьбы босиком ногами. Я себя ненавидела. А мне было всего семнадцать лет! В прочитанных мной романах такие героини всегда были отрицательными. Хотя нет, был один герой, который мне нравился, по имени Квазимодо… Я себя ненавидела!  
Цыганка пошла к двери, сказала: «Меня Ольгой зовут, я сейчас!» – и вышла. Через несколько минут в избу один за другим тихо вошли четверо цыганят, как грибы: лет десяти, восьми, семи, пяти. Следом вошла и сама цыганка с большой хозяйственной сумкой. Она по-хозяйски поставила сумку на стол и стала извлекать из нее свертки серой оберточной бумаги и раскрывать их прямо на столе. Малосольная селедка, из которой сочился на бумагу жир, большой батон вареной колбасы, который источал неимоверный аромат, сыр, огромные краснобокие яблоки 
и большой кулек шоколадных конфет. За всем этим чудодейством следили молча четыре пары глаз, четыре, как мне показалось, совершенно одинаковых лица. Цыганята все уже сидели, так же по росту, на лавке за столом, сложив одинаково замочком руки на столе, и завороженно молчали. Да и я выглядела так же.
– Давай картошку, – сказала мне Ольга, – и сама садись!
Я, конечно, быстро вывалила картошку из чугунка в большое блюдо, поставила его посреди стола, села на лавку к окну, с трудом удерживала слюни, стараясь не смотреть на стол. Ольга не торопясь разрезала ножом колбасу, сыр. Не на дольки, нет. На ровные куски по числу сидящих за столом. Причем равных. Потом она приступила к селедке, оставив голову себе. Когда все было порезано, она разложила кучки перед каждым и скомандовала: «Берите картошку и хлеб!»
Повиновалась и я. Очистив горячую картофелину руками, я откусила ароматный рассыпчатый кусочек, осторожно взяла рыбий хвост, который мне достался, и – о боже! Вкуснятина неимоверная! Сколько лет я потом прожила, а самым вкусным блюдом для меня навсегда осталась горячая картошка с селедкой и ржаным хлебом! Надо сказать, что тогда в магазинах было все: и колбаса, и мясо, и рыба всяких сортов, и овощи, и фрукты. Помню, я приходила в чапок, маленький деревянный магазинчик на углу центральной улицы, посмотреть, как продавец рубит на огромном специальном пеньке топором соленую треску метра полтора длиной. Огромные куски белого слоящегося мяса он складывал в огромный таз и нес за прилавок, возле которого стояло несколько человек. Очередей не было: денег у сельского населения для таких покупок не имелось. Крестьяне в селах работали не за деньги, а за трудодни, натуроплату. Получал колхозник за весь год осенью зарплату – три или четыре тонны зерна, которые сам и произвел. Если зерно продать – гроши. Поневоле зерно мололи на мельницах, кормили им свою скотину, и если продавали потом двух-трех баранов мясом на рынке, то деньги в первую очередь шли на обувь, одежду, предметы первой необходимости. На магазинную еду денег не было. Ели то, что сами производили: картошку, лук, морковь, хлеб, пшенную и гречневую кашу, молочные продукты. Многих городских продуктов мы даже не знали. Например, о макаронах я узнала лет в двадцать. Длинные, полые, как дудочки, толщиной в палец. Их привез тогда из Москвы папин практикант. Дети хватали их руками, старались в них подудеть, за что получали хорошего шлепка. 
Цыганята ели тихо, не торопясь, не заглядывая с жадностью друг на друга. Я тоже выросла за большим столом, где было пятеро детей, и бывало всякое. Иногда мы с братьями по-тихому воровали друг у друга, лазили по полкам на кухне, клянчили у матери сладкого. Цыганята ели так, словно их не было за столом: не чавкали, не разговаривали, не пихали друг друга и даже как бы не заметили, когда самый младший из них выронил колбасу на пол. Он моментально съехал со скамьи под стол, подобрал там кусок, снова сел и продолжал есть как ни в чем не бывало.
Удивительно, но свои увесистые доли за столом съели все, даже самый маленький торопливо засовывал в рот остаток сухого хлеба. Блюдо с картошкой опустело первым. Маленький проглотил хлеб и поперхнулся. Я подала ему кружку с водой. Я заметила, что он не такой черный, как все остальные. Смуглая кожа и светло-русые вьющиеся волосы. Как у моего младшего брата Сергея, точь-в-точь. Заметив, что я пристально смотрю на младшего, Ольга, не дожидаясь вопроса, сказала: «Все думают, что я его украла! Нет, это мой, это – Костик!»
Цыганка смотрела на детей и улыбалась. Как она гордилась ими! Как любила!
– А вообще у меня к тебе просьба, Тося! Я вижу, что ты очень серьезная и умная, – она показала пальцем на гору моих книг. – Знаешь, я ведь неграмотная, даже расписаться не могу. Но я зарабатываю, – она улыбнулась и блеснула глазами. – Мы с мужем ездим по колхозам, фляги, ведра лудим. Мой Николай большой мастер по этому делу, его в селах знают, платят хорошо. У него есть большой заказ на завтра. Присмотри за детьми! Я тоже по селам хорошо зарабатываю. Нас не будет три-четыре дня…
– Как? Они же маленькие!
– За ними смотрит Люба, старшая. Она с ними давно остается. Все может, все умеет, все знает. Не маленькие они, будут дома, а ты поможешь, если обратятся, если что не так у них будет! Так и тетя Катя делала. 
– Ладно, если я смогу. Мне ведь в школу надо!
– Да не переживай, я же говорю, если что непредвиденное! Люба готовит, Василий топит печь, Рома принесет воды… Продукты есть…
 Я с ужасом смотрела на Любу и Василия, которых почти не было видно из-за стола. Я не представляла, как я буду с ними, но я не смогла отказать Ольге, этой настоящей королеве, как я уже называла ее про себя. Я готова была сделать для нее все. 
На другой день ранним утром Ольга с Николаем уехали, погрузив на сани инструменты и какое-то тряпье. Она попрощалась с детьми, Николай к ним даже не подошел. Я решила не идти в школу, позвала детей к себе, но Люба вполне серьезно заявила, что им некогда. И действительно, они все сразу взялись за дела. Как маленькие муравьи, они носили дрова и воду, топили печь, Люба даже нагрела воду и постирала какие-то тряпки. Меня они решительно отвергали. Вечером, когда я их навестила, они были сыты, сидели в теплой комнате и даже отчитали меня за то, что я пропустила школу. Они были взрослыми не по возрасту. Наверно, это смешно, но это так. Я осмотрела их жилье. Дом был разрушен, но Николай как-то умудрился подремонтировать одну из комнат, сложил там печь, половину окон заколотил досками. Кровати в комнате были везде, обычные топчаны, а точнее доски, настеленные на деревянные чурбаки. На досках – кучи одеял, перин, одежды и еще какого-то шмотья. Еще посредине комнаты стоял старый самодельный стол и несколько скамеек. И все. Ничего удивительного, тогда все так жили. Мне тоже приходилось спать вместе с моими братиками на полу, на матрасе, набитом соломой. Когда к утру становилось прохладно, они все лезли под меня и на меня, выискивая теплое место. 
За зиму Ольга с Николаем уезжали много раз, каждый раз Ольга наказывала мне приглядеть за детьми, и каждый раз мне практически ничего не приходилось делать, скорее Василий, этот маленький мужичок, приходил ко мне и степенно спрашивал, чем он может помочь мне. У цыганят были удивительные отношения между собой: они никогда не дрались, как все дети, не обзывались, не обижали друг друга. Поражала их бережная забота друг о друге, необычайная любовь и привязанность. Они были прямо единым целым, как пальцы на руке. У обычных людей представление о цыганах как о диких, сумасбродных бродяжках. Но это далеко не так. Вернее, если бы это было так, то их народ давно бы исчез с лица земли, растворился в других этносах. Но они спокойно себе существуют уже много столетий, сохраняя свою идентичность. Не так они и просты, как кажется. За целую зиму общения с ними я, кроме уважения, не испытывала ничего. Крепкая семья, неимоверная любовь и уважение детей к родителям, родителей к детям, жены к мужу. Я полюбила их как родных и уже спокойно относилась к поручениям цыганки, с удовольствием встречала вместе со всеми Ольгу и Николая из поездок. Дети ко мне относились замечательно, особенно после того, как я стала читать им сказки. Специально брала в библиотеке детские книги, читала я хорошо, выразительно, устраивала целый театр. Это им страшно нравилось, они просили меня еще и еще. Я стала учить их читать. Сразу всех. Достаточно было двух месяцев, чтобы Василий и Роман читали по слогам, смеясь и радуясь каждому слову.
Широкая цыганская натура! Когда Ольга с Николаем приезжали, она шла в магазины и покупала, сколько могла донести. Каких только деликатесов она не покупала, каких только нарядов, платков, украшений! Но через неделю деньги заканчивались, в доме не оставалось ни крошки хлеба, она ходила продавать свои вещи, потом они снова уезжали надолго. Искали работу. Ольга просила меня «накормить детей тем, что есть». 
Я немного привыкла и к Ольге, хотя по-прежнему боготворила ее красоту и обаяние, теряясь перед ней. Я знала, чем она занимается, пока ее муж лудит фляги. Она ходит по деревне и предлагает бабам погадать, снять порчу, приворожить. Берет кто что может дать: каравай хлеба, кринку молока или сметаны, некоторые давали деньги. Иногда, пройдя глухую деревню из конца в конец, Ольга набирала больше, чем заработал муж. Но она никогда не кичилась этим, более того, даже скрывала; авторитет мужа для нее был превыше всего. Как-то, осмелев, я спросила ее, верит ли она в свои гаданья.
Ольга засмеялась, пожала плечами и просто сказала: «Не знаю!»
– Тогда погадай мне!
– Чего тебе гадать, и так видно, что ты в двадцать лет будешь кулаком быка убивать!
Я очень обиделась. И проплакала всю ночь. Цыганка задела самое больное место. Да, видно, правда, сидеть мне в глухой деревне, доить коров и не смущать людей по свету. Сидел же Квазимодо на своем чердаке!
Ольга поняла свою ошибку на следующий же день, когда пришла к нам. Она была, как бы сейчас сказали, очень тонким психологом. По настроению, по глазам, по звуку голоса могла угадать душевное состояние человека. Она обняла меня и сказала, глядя в мои глаза.
– Все у тебя будет хорошо. Будешь учиться, жить в городе, изменишься. Выйдешь замуж, и не раз. Все женское у тебя есть. Дети будут. Самое главное, что ты умная и очень добрая. Ты очень правильная. Благодари за это своих родителей! Врать тебе, Тося, я не буду! Ты сама можешь предсказать судьбу любому! Ты очень сильная, и телом, и духом. Ты – наша, ты – цыганка, Тося! Поняла! Это я и имела вчера в виду. А что касается твоей рыжины, так рыжие – это Богом отмеченные люди. Ты что, разве не знала? Рыжие есть у любого народа, даже у цыган. Это избранные, очень счастливые люди! Гордись!
После этого случая мы часто разговаривали с ней. Правда, ей было постоянно некогда, и виделись мы, когда они с мужем уезжали и она приходила просить посмотреть за детьми. Но ее беседы, прямо скажем, музыкой звучали в моих ушах: «Богом отмеченные люди, очень счастливые, гордись!» И я начинала понемногу гордиться.
 В середине марта приехала домой от дочери тетя Катя. А я стала собираться на весенние каникулы. Когда начиналось бурное таяние снега, по проселочным дорогам, а в наших краях они тогда все такие были, ни на чем проехать было нельзя. Пройти тоже. Полевые дороги размокали и превращались в топи, глубокие овраги становились бурными реками. Нас отпускали из школы на неделю, иногда на две, смотря какими темпами будет таять. В эту зиму снегу в полях было очень много, и я уже предполагала, что одной неделей не обойдется. У меня было приподнятое настроение, завтра приедет папа, и я наконец увижу свою родную семью: братики, наверное, выросли, два самых холодных и вьюжных месяца я не была дома.
К вечеру вместо потепления подул холодный северный ветер, небо прояснилось. Тетя Катя пошла в сарай за дровами. Когда она приехала, мне стало полегче. Я со всеми силами налегла на предметы, скоро экзамены и выпускной. Потом поступать надо. Я выбрала педагогический институт, буду учить детей русскому языку и литературе.
Тетя Катя привычно затопила свою «галанку» и вдруг насторожилась – за окном кто-то кричал. В дом вбежал Рома и, глотая слова, выпалил, не у нас ли Костик. Для верности он даже за печку заглянул. Нет, у нас сегодня он не был! Сегодня мы его не видели. Мы вышли следом за Ромой на улицу. Ольга была сама не своя, стоя под окном, посылала детей то на одну, то на другую улицу. Потом сорвалась сама, побежала по околице, громко крича: «Костя-а!» 
Николай запрягал лошадь, нервничал, никак не мог попасть дугой в петлю хомута.
– Ну вот, как помочь? Куда он залез, постреленок эдакий, – ворчала тетя Катя, – если где уснет в развалинах, ведь замерзнет. Какая это весна, по ночам минус двадцать!
Всю ночь вся цыганская семья даже не заходила в дом. Убегали с громким криком «Костя-а-а!» и возвращались проверить, не пришел ли он. Ушел он просто погулять, видели его у речки, под горой, напротив нашей улицы. Речка вздыбилась и сияла промоинами. Видели его у моста, под которым уже вовсю бурлила вода. До самого утра по всему поселку разносилось охрипшими голосами: «Костя! Костя!»
Мы с тетей Катей тоже не спали всю ночь. Когда крики затихали, выходили спросить, не нашелся ли. Но нет.
Утром я ушла в школу и бежала обратно после уроков с надеждой, но увы! Костя исчез!
Приехал папа. Я пошла проститься с Ольгой. Она лежала на скамье у окна под образами, в одежде и обутая. За сутки она так постарела и осунулась, что ее было не узнать. Я тихо сказала: «Он найдется, Ольга, твои дети в огне не сгорят и в воде не потонут!» Сказала и испугалась, как бы не обидеть! Ольга повернула голову и тихо сказала: «Если его не найду, я не буду жить!» И все.
Мы ехали с папой на легких санках небыстро. Дорога рушилась, и лошадь то и дело проваливалась сквозь толщу утрамбованного на дороге снега и ее следы тут же наполнялись черной весенней водой. Снег на полях был серым, сильно осевшим. Дальний лес чернел, как хорошо помытый. Папа был в настроении, но нет-нет да и приговаривал с заботой, что  как бы не тронулся Болтинский овраг, который перерезал дорогу в середине пути. «Беда тогда, поплывем!» Я всю дорогу молчала, мне хотелось плакать. Папа попытался пошутить, мол, цыганят у них тьма, как они догадались, что один пропал. Тут уж я откровенно заплакала. 
– Да-а, – тянула я сквозь слезы, – у тебя бы отнять одного! Что бы ты сказал? А-а-а?
Папа замолчал, и мы ехали молча до самого дома. 
Я потихонечку хлюпала. Болтинский овраг, слава богу, 
«не тронулся».
Дома меня облепили братики, и я целовала всех подряд и вручала подарки, кому ручку, кому цветные карандаши, кому зеленое яблоко, которое только что купил мне отец. Мама напекла к моему приезду пирогов. Мы сели за стол, папа из кринки, важно, разлил в кружки холодное молоко и подал мне большой кусок пирога со свежей капустой, которые я очень любила. Мама хлопотала у печи, подавая еще противень горяченьких, румяненьких пышных пирогов, какие умеет делать только она. Удивительная моя мама! Я всегда помню ее у печи! Прокормить семью в семь человек без электричества, без газа, без домашнего водопровода, как жила тогда деревня… Дрова, чугуны, ухваты, ведра, шайки… Корова, овцы, куры, свиньи… Огород, усад, пасека… Как она все успевала? Но в любое время дня и ночи она вынимала из печи ведерный чугун со щами, наливала в эмалированное блюдо деревянным половником ароматнейшее хлебово. Широким ножом отрезала от ею же испеченного круглого каравая, прижав его к груди, огромный ломоть черного хлеба. Кушайте, пока свеженькое да горяченькое! 
– Какие сегодня получились пироги пышные! – похвалила я маму за эту вкуснятину
– К Федьке Чахлысту бегала,– словно оправдываясь, сказала она, – он в город ездил, дрожжей свежих привез, купила у него. Представляешь, – как бы, между прочим, продолжала она, – пацаненка какого-то маленького привез. Говорит, тонул, и Федька в речку за ним прыгал. Тот с испуга не говорит ничего. Он завернул его в тулуп да домой и привез.
Меня прямо приподняло с места.
– Цыганенка?
– Нет, светлый! На нашего Сергуньку похож!
Не помня себя, я выскочила из-за стола, на ходу сунув ноги в валенки с калошами, вылетела в дверь. Как я бежала на другой конец порядка, где стояла изба Чахлыста, я не помню. Влетев с ходу в дом, расхлебянив нараспашку все Федькины двери, я заорала: «Костя-я!»
Маленькая светлая головка на печи повернулась, и Костик, живой и невредимый, закричал и бросился ко мне на шею. Мы оба заревели взахлеб, громко, отчаянно, перегоняя друг друга. Костя трясся всем телом, ручки сцепил на моей шее так, что не разорвать никакими силами. Я держала в руках детское худое тельце и думала, какой же он маленький еще. Я плакала от великой радости, что Костя живой, что Ольга встанет теперь со своей лавки и будет такая же веселая и красивая, как всегда.
Федор и его бездетная жена растерянно смотрели на нас. Федор пробовал что-то объяснить, но нам было не до этого. Я так и не смогла расцепить на своей шее ручки Костика, так и несла его домой, прикрыв пальтишком. Дома мы с ним все еще плакали, но теперь уже по-другому. Плакали от счастья. Я рассказывала ему, как искали его сестра и братья, всю ночь и весь день. Да и сейчас ищут! Он рассказал, что пробовал лед на реке на прочность и провалился в воду. Вода тебя несет, крутит, крутит и совсем не страшно! 
Телефона тогда в нашей деревне не было никакого. Была на центральной усадьбе колхоза почта, а куда писать-то, да и до нее – десять километров бездорожья. 
Я насела на папу: «Вези!»
– Ты с ума сошла! В ночь, развезло кругом, да и лошадь устала!
– Не повезешь – понесу его пешком! Там Ольга лежит, умирает, она не будет жить без него! Часов за пять доберемся! Собирайся, Костик!
Я была непреклонна. Папа сдался.
Мы поехали назад, в райцентр. Мама наложила нам всякой еды на дорогу. Мы сидели с Костей в теплом тулупе в санках, уминали пироги и теперь весело смеялись. Что нам Болтинский овраг! Да мы его переплывем на раз-два! И правда, к вечеру сильно подморозило, наст окреп, и доехали мы на удивление быстро и без приключений.
Подъехав к своему дому, Костик выскочил из саней и побежал вперед в десять раз быстрее едва плетущейся лошади. Он пулей скрылся в развалинах своего дома, и как произошла встреча, я не видела. Мы с папой завели в сарай тети Кати падающую от усталости лошадь, задали ей корма и сами уселись за стол пить чай.
– Ольга без царя в голове, – докладывала обстановку тетя Катя. – Она бы с собой что-нибудь сделала. Она вон и аборта ни одного не сделала, родит каждый год. Грешно у них детей обижать! Я все думаю, если бы без нее он пропал, когда они в отъезде, мне бы тогда помирать надо было! Слава богу, слава богу! Живой! Так как же он к вам попал? Федька, говоришь, привез? Сукин сын он, этот Федька, своих не может наделать, позарился, значит! Не зря ему прозвище дали – Чахлыст! Ну, Чахлыст, оно и есть Чахлыст! А Ольга-то все время говорила, что Костика украдут. Цыганка, чего еще скажешь! Она на два метра в землю видит!
Входная дверь вдруг отворилась, и Ольга стремительно вошла в избу. Подойдя ко мне, она упала на пол, обхватила мои ноги в толстых шерстяных носках своими руками и начала стремительно их целовать. При этом она подвывала, как собака, елозила по отскребенному добела некрашеному полу в своих юбках, выла и целовала. Выла и целовала! Я встала со скамьи, начала поднимать ее, но она не унималась.
– А ну встань, – наконец строго сказала я. – Все же хорошо закончилось!
– Тося, – поднимаясь, шмыгая носом, вздрагивая, но уже улыбаясь, произнесла цыганка. – Возьми вот это!
Она вынула из своих ушей чудесные золотые серьги с яркими, необычайного, нежно-розового цвета, переливающимися камнями, протянула их мне. (Те самые серьги, которые сегодня у меня взяла поносить цыганка.)
 – Это настоящие, с настоящими камнями, очень дорогие, моей бабушке еще принадлежали, ей князь подарил. Очень известная цыганка была, в театре пела.
– Нет! – заорала я и отскочила. – Не возьму. Зачем? Тебе понадобится, у тебя Люба, ей передашь! У меня и дырок в ушах нет. Да и идут они мне как корове седло!
– Ты изменишься. Ты будешь другая, серьги тебе помогут! Они на счастье! У тебя все в жизни будет хорошо! Эти серьги не снимай никогда, до поры!
– До какой еще поры? 
– Я рожу девочку, назову ее Тосей. Хочу, чтобы она была такой же умной, ученой и доброй, как ты. Ты поняла? Тосей!
Она взяла мою руку и приложила ее к своему животу. Там, где-то под ее юбками, кто-то пинался и толкался. Я отдернула руку. Вот еще! Придумала!
Но вслух ничего не сказала.
– Сегодня ночью мы уедем, – продолжала цыганка. – К сестрам поедем, в город, у меня же родня там знаменитая и состоятельная. Василий и Рома учиться хотят. Заработков здесь не стало, из дома выгоняют. Сегодня милиционер приходил, спрашивал, почему ночью шумели. Да и тяжело после пропажи Костика здесь. Мы не любим долго на одном месте. Спасибо вам, люди добрые!
Цыганка низко поклонилась и вышла.
Утром, когда мы с папой выезжали домой, цыганской семьи в соседнем доме уже не было. Ветер надрывно хлопал фанерой на окне, дверь была снята с петель.
Много прошло с тех пор времени. Я выучилась на учительницу, всю жизнь проработала в школе, дважды была замужем, вырастила двоих сыновей. Сейчас у меня уже шестеро внуков и одна правнучка, которых я люблю больше жизни. Скажу без хвальбы, я прожила достойную жизнь! Цыганкины серьги я не вынимала из ушей до сегодняшнего утра. Хотя ситуации были всякие. Помню, однажды была в Москве на курсах повышения квалификации, пристала ко мне одна москвичка, в общежитие за мной увязалась: продай да продай! Огромные деньги за них давала, на эти деньги можно было купить хороший дом в нашей деревне. Видно, понимала их настоящую цену. Но я устояла, не продала. Мне кажется, это было бы предательство… 
Предательство настоящей глубокой семейной любви, детской чистоты и непосредственности. Предательство моей юности, моих первых идеалов. С тех пор как я надела серьги, я стала часто смотреться в зеркало. Я старалась соответствовать тому образу, который предполагали изящные, бесценные бриллианты. Я гордилась ими. Я упорно ухаживала за собой. Через год меня было не узнать! Права была Ольга, я быстро изменилась. Но я никогда не забывала красавицу Ольгу, смешных цыганят и себя, еще более смешную, неуклюжую, которая упорно пыталась самостоятельно утвердиться в жизни…
– Надо же, Ольга сдержала слово, назвала свою дочь Тосей. Как же это я Тосю не удержала сегодня! Об Ольге не расспросила! Может, жива? Да нет, это ей сколько было бы сейчас, восемьдесят? Едва ли… А может, Тося правда придет в следующее воскресенье к церкви? Расспрошу поподробнее. Уж я ее не отпущу!
Я уже давно дошла до своего дома и сидела на скамейке у крыльца. Не входила в подъезд, боясь разрушить эти драгоценные минуты встречи с моим детством и юностью, нахлынувшие после встречи с цыганкой. На улице уже рассветало, и погасли ночные фонари.
– Придет, ведь она же серьги золотые оставила!
Я сунула руку в карман и вынула огромные цыганские кольца. Поднесла ближе к глазам и поняла. Не придет! Позолота с дужек и местами с самих колец слезла, и серьги просто и откровенно зияли черным железом. Не придет! Не придет! Ну как же это я? Как же это я!
– Ну и ладно! Успокойся! Я отдала Тосе серьги ее прабабушки. Они по любому праву принадлежат ей! 
 Ай да Ольга, ай да цыганка, неужели она предвидела эту встречу? Как она сказала тогда: «Носи до поры…» Сорок лет прошло! Мы ведь могли с Тосей и не встретиться! Это один возможный вариант из миллионов, практически это невозможно, невероятно! А может…
 Как бы там ни было, серьги вернулись к законной владелице. Я повторяла и повторяла себе эту фразу, но на душе было, мягко говоря, неуютно и горько. Словно меня макнули с головой в тот самый жидкий зеленый коровий навоз, запах которого я помнила всю свою жизнь. 
Потом я долго искала оправдание своему поступку. Взвешивала все за и против. И, представляете, нашла. Серьги, я думаю, свое магическое дело для меня давно сделали. Спасибо тебе, Ольга! Наверное, теперь они очень нужны Тосе! Кто бы она ни была! Носи серьги, Тося, и будь счастлива!

Павел ЛАПТЕВ
Выкса

ТУРТАПИНСКИЙ ПАРЕНЬ 

Железная дорога, проходящая в лесу и соединяющая станцию Мордовщик с выксунским металлургическим заводом, в одном месте сильно виляет. По этим кривым путям со стороны города Навашино мимо прямых и высоких, словно мачта корабля, сосен летом  тысяча девятьсот сорок седьмого года в грязной фуфайке и рваных валенках шёл Сергей Васильевич Ишков. Шёл после многих лет разлуки с домом. Дойдя до станции Туртапка, большого бревенчатого дома с шестью окнами, он услышал за открытой дверью разговор между мужчиной и женщиной. Он сел на рельсы, почесал длинную бороду, достал флягу с водой, отпил. Потом закурил самокрутку.
– Каждый год тебя заставляю картошку сажать. Вот живём три года, но не было года, чтобы не уговаривала... А как окучивать, тебя вообще нет на этом свете! – раздавался женский голос.
Низкий мужской голос отвечал:
– Душа! Ты меня с этой картошкой измучила. Мне даже сон приснился сегодня! Рассказать?
– Давай, давай, расскажи. Наври с три короба.
– Нет! Без вранья! Будто рай.
– Рай?
– Да, я и сам удивился, как ты можешь быть в раю. За все твои слова, что ты мне говорила, ты никак там не могла быть...
– Ах, ты!..
Послышался звон, словно медный таз упал и крик мужчины.
– Ну! Ну, и что дальше? – прокричала женщина.
После некоторой паузы мужской голос продолжил:
– Смотрю, кругом всё засажено картошкой.
– В раю?
– Ну а где же? В аду она не вырастет.
– Наоборот, дурень! В раю навоза нет, а в аду есть. 
А без навоза она не растёт!
– А я вот сейчас расскажу... Там было солнце яркое и... В общем, ты сидишь на ведре, лопата в руке. А рядом старик седой с бородой весь в белом и с этим… кругом на голове. И копает.
– Бог, что ли?!
– Похож... И подле него ангелы крылатые помогают, кто воду льёт из ведра, кто картошку кидает в борозду. А ты командуешь работой, кричишь: мол, шибче шевелитесь, духу в вас много!
– Командую?
– Да. И это... Фу, сбила... Старик говорит: «Может, хватит уже сажать-то, весь, – как он сказал... – Эдем картошкой засадили». А ты: нет, мол, есть ещё свободные места. И вдруг разверзается земля и с двумя вёдрами навоза вылезает оттуда чёрт.
– Чёрт?
– Ну! Страшный такой, с рогами и носом поросячьим. Щурился, поганец, от солнца. Поставил вёдра и назад вниз прыгнул.
– Врать ты горазд! – прокричала женщина.
– Вот те крест. Я что, сам себе сон, как кино, снял? Что показали, то и тебе рассказываю.
– Ну, и дальше? – спросил женский голос.
– А дальше старик этот, пока отверстие не затянулось, тебя лопатой огрел и ты полетела в эту яму. Она закрылась, и больше я тебя не видел... Эти... Все ангелы смеяться начали, – сказал мужчина и сам засмеялся.
– Я тебе! – крикнула женщина.
Мужчина перестал смеяться.
–  Да ладно, я проснулся и уж будить тебя не стал. Сходил по нужде и снова лёг. Заснул, и больше ничего не снилось.
Сергей Васильевич, выпуская изо рта дым, громко засмеялся.
Его, видимо, услышали в избушке. Открылась её дверь, и выбежал молодой белобрысый человек в фуфайке, чёрных длинных трусах и сапогах. За ним вылетел медный таз. Дверь закрылась.
Мужчина поднял таз, увидел сидящего на рельсах, подошёл, присмотрелся к нему. Седой. На вид пожилой. 
И сел с тазом в руках подле.
– Здрасьте, – поприветствовал он незнакомца. – Не заблудился?
– Здоров, – ответил Сергей Васильевич. – Нет, устал просто. Сейчас пойду.
Пожали руки.
– А чего, слышал, что ли? – спросил мужчина в трусах незнакомца и кивнул на станцию.
Тот кивнул.
– Эт я наврал. Сочинил. Люблю над женой потешиться.
– Дежурный? – спросил Ишков.
– Ага.
– А чего в трусах?
– Так это… – замялся дежурный. – Переодевался. Жена вон приходит помогать. Покормит.
– А она картошку сажать любит, что ли? – усмехнулся незнакомец.
– Угу, – согласился молодой мужчина, достал из фуфайки папиросы «Беломорканал», попросил прикурить от самокрутки. 
– Она с лесом воюет. И с огородом. Конечно, без жратвы нельзя, но куда столько! Мы ж не кулаки, столько сажать. Картошки... Говорю, посади лука, чеснока, зелени там всякой побольше. Нет, она картошки...
– Почему?
– Ну, вдруг не уродится... Но земля-то хорошая...
– Знаешь, где она хорошая? – спросил незнакомец и сам ответил: – В тайге.
– В тайге? Ты там был?.. Кстати, Гена, – снова подал руку дежурный.
– Сергей, – пожал руку Ишков и достал из фуфайки помятую бумагу, показал.
Гена прочитал:
– Пропуск... Разрешается Ишкову Сергею Васильевичу... 
семнадцатого года рождения... работающему... временно проживание... на работу... Неразборчиво.
– В воду упал, размыто, – пояснил Сергей Васильевич. – Пропуск мой на Дальстрое. Десять лет отпахал вольнонаёмным.
– Вольнонаёмным? Не этим... осуждённым?
– Нет, я же сказал.
– Так ты чьих будешь? – спросил Сергей.
– Да здешний. Туртапинский, – ответил сиплым голосом Сергей Васильевич и закашлял.
– Неужто?
– Вот Алушта, – усмехнулся Сергей Васильевич. – Моих-то нет уж, умерли. Хату отобрали. И луг не наш… Луг… Знаешь, как после революции старики делили их?
Гена покачал головой.
– По петушиным крикам, – продолжил Ишков.
– Это как?
– А границы лугов на слух определяли. Пока слыхать петушиный крик с одного надела на другом. Вот как.
– Да, не знал такого, – весело сказал Гена.
– Вот, буду где-нибудь искать жильё. Может, в Выксу подамся на завод. Общежитие дадут.
– А как тебя в такую даль-то занесло? В тайгу? – поинтересовался Гена.
Сергей Васильевич затянулся самокруткой, послюнявил её, в карман фуфайки спрятал.
– Правильно, даль. Дальстрой, – повторил. – Судьба.
– Расскажешь, Сергей Васильевич? – попросил Гена.
Тот поморщился, вверх посмотрел на высокие сосны. Они поскрипывали на ветру, как бы тоже просили рассказать.
– Страна наша, Ген, замечательная. Огромная. Ты просто не представляешь, какие расстояния в ней. Пока в поезде не проедешь несколько суток, – сказал Сергей Васильевич 
и добавил: – Но если сравнить... с небом, с тем, что там дальше, в космосе… То она маленькая.
– Наверно, – согласился Гена и бросил окурок на рельсы.
– Так и время... Когда ты ещё молодой... вот вроде тебя, думаешь, впереди столько жизни, столько его, времени, что... А вот проходит десять, пятнадцать лет, оглядываешься... Как один день прошёл.
Гена пожал плечами.
– Да… – задумался Гена и почему-то посмотрел на дом.
– Было время… – сказал Ишков. – Кажется, году в тридцать четвёртом образовали туртапинский колхоз имени Парижской коммуны. И мои родители вместе с ещё десятью семьями туда вошли. Работали. Много чего делали. И нас заставляли, мальцов. Сеяли просо, гречу, лён даже. Овощи разные. И картошку, – с улыбкой сказал. – Ещё что… Гнали смолу, выжигали уголь. Вот как.
– Ну, обычные дела, – подтвердил Гена.
– Да, дела каждый год. И чем старше – они, года-то, всё короче, словно дни. Вот и мы, двадцатилетние ребята, когда в туртапинской избе-читальне были, не задумывались, что жизнь коротка.
– В читальне? Грамотеями были, значит...
– Да какие... Зима ж, холодно, а там печку топят. Сидели с ребятами, читать надоело, что делать, давай ножиком в стену кидать. Ну и, – рукой махнул, как ножиком кинул, – 
в этот, портрет, попали.
– Кого?
– Кого... – Сергей пальцем вверх. – Его.
Гена скривил губы, головой мотнул, вроде как понял.
– Да, Сталина, – подтвердил Сергей Васильевич и продолжил: – Да не я.
– Кто?
– Не важно уже. Сказал, что я. Да, – задумался Сергей Васильевич. – Десятого января осудили. И три с половиной года Колымы дали, – он усмехнулся. – И вместе с Фёдором Фёдоровичем…
– Кем?
– Петровым. Вместе с ним и увезли... Вот как... Кстати, этот разъезд, станция эта, у нас Петров назывался... Фёдор Фёдорович в царское время от министерства наблюдал за железнодорожной стройкой.
– И сейчас так – Петров разъезд... Вон оно чего. А я думал – почему?  
– Да... Год тот, тридцать седьмой, был тяжелейший... Людей хороших разных, попов забирали. Мол, враги народа, – 
тихо сказал Сергей Васильевич и огляделся по сторонам.
– Сейчас время другое, – сказал Гена.
– Наверно, другое, – сказал Ишков и пристально посмотрел на Гену. – А люди... Вот Фёдорыч... Какой был грамотный. Дело своё знал. Рассказывал мне всё про ту жизнь, до революции.
– Плохая была?
– Почему? Всяко было. Здесь хозяйкой была графиня Уварова. Умная баба. Учёная. Вот как... Прасковья Сергеевна. Помню… Как это... Архе... Археологией занималась. Книжки писала. По молодости сам Лев Толстой был в неё влюблён... Муж ейный, граф тоже науками занимался. Он ей и привил это умение... Но он был старше и помер ещё в прошлом веке. Вот она одна здесь командовала. А после революции уехала в Европу.
– Интересно, – подтвердил Гена.
– Да. В Карачарове  усадьба была ихняя... Карачарово, Липня, Саваслейка, вот Туртапка, – загибал пальцы Сергей Васильевич, – всё принадлежало ей. В Саваслейке на Мызе было лесничество. Вот Фёдорыч отзывался о ней, что заботливая была, школы и больницы строила, крестьянам помогала. И лес свой берегла. Вон пути-то как виляют… Я шёл… Это она приказала огибать сосны, когда железную дорогу строили. Вот так.
– Надо же! – удивился Гена... Ну а ты… Ты как на Колыме-то?
– Я? Когда же ещё ехал, выдали амнистию. Ну что, назад опять далеко, а тут деньжат можно подзаработать. Вот и остался вольнонаёмным.
– И как там?
Сергей Васильевич посмотрел с прищуром на Гену.
– Как? Красиво.
– Там ведь лагерь?
– Лагерь. А природа красивая. На «Дальстрое», комбинате особого типа. Делай или умри!  Вот как, – ответил Ишков и почему-то засмеялся.
– Я не слыхал о таком, – усмехнулся Гена.
– И не надо, – сказал Сергей Васильевич, прекратив смеяться. – Меньше знаешь, крепше спишь.
– Ну, расскажи, мил человек, интересно же. Мы тут живём и не ведаем ни о чём. А страна, сам говоришь, огромная...
– Золото добывали, понимаешь?
– Золото, – вздохнул Гена, и посмотрел вверх, на небо.
– Да, золото, – повторил Ишков. – Вот десять лет отработал и поехал домой, сюда. В поезде меня людишки лихие избили, ограбили. Всё отобрали, что заработал, и выкинули из поезда.
– Вот гады, – сердито сказал Гена.
– Бог им судья, – ответил Сергей Васильевич. – А я шёл, уж не знаю, сколько месяцев, то пешком, то добрые люди подвозили, поесть давали. Вишь, валенки дырявые…
Замолчал.
– А у вас тут как жизнь? – спросил.
– Как жизнь? – заёрзал на рельсах Гена. – Война была. Вот уж два года как без неё.
– Война, да… А ты воевал?
Гена помотал головой.
– Нет... В тылу тоже надо было работать... Сто сорок человек где-то погибло из нашего села.
Сергей Васильевич кивнул головой.
– И отец мой, – сказал, вздохнув. – А мама умерла. Знаю, в доме другие живут.
– Закурим? – предложил Гена папиросу.
Сергей Васильевич взял тонкой рукой с дряблой кожей папиросу у Гены. Задымили оба.
Скрипнула дверь. Из избы вышла красивая женщина с распущенными русыми волосами.
– Принеси таз, Ген! – крикнула она, поглаживая волосы, и поздоровалась с незнакомцем: – Здрасьте!
Сергей Васильевич повернулся, встал и узнал:
– Маруся! – сказал радостно.
Маруся медленно подошла.
– Да, Маруся… – подтвердила. – А вы… – всматривалась. – Сергей?
– Ну да, как ты выросла!
Женщина засмущалась.
– В дом проходите? – пригласила и посмотрела на мужа.
– Вы знакомы, что ли? – поинтересовался Гена.
Сергей Васильевич кивнул.
– Было дело, – сказал.
– И какое ж? – прищурился Гена.
Сергей Васильевич опустил глаза, заулыбался.
– Ну, раз сказал, продолжай, – сердито повторил Гена Сергею Васильевичу, и Марусе: – А?
Сергей Васильевич ответил неохотно:
– Ну… Ушей в лесу нет… Не подумай чего… Получается, что это Маруся была тогда в избе-читальне.
– И чего?
– Девочка ещё. Попросила ножик, мол, дайте кинуть… Ну и кинула. Попала в портрет. Да так, что воткнулся нож.
Гена почесал затылок.
– Вот оно чего, знать.
– Как вы? – спросила Маруся Сергея Васильевича.
– Хорошо всё, – ответил тот. – Лучше всех.
Маруся улыбнулась и плечами пожала.
– Ну ладно, с вами хорошо. Но мне нужно в сельсовет. И на село родное посмотреть. А после попробую на завод устроиться, – сказал Ишков и пожал руки и Гене и Марусе. – 
Авось встретимся.
– Встретимся, ага, – подтвердил Гена, – Это там где-то мир огромный, а здесь у нас маленький.
Маруся побежала в дом, крикнув:
– Я поесть соберу!
Сергей Васильевич попросил:
– Воды вот налить… – отдал флягу.
Когда Маруся скрылась в доме, сказал:
– Мир маленький, а сердце у человека большое.
– Даже у разбойника? – удивился Гена.
Сергей Васильевич кивнул:
– Да. Он просто не знает об этом, – ответил и добавил: – 
Кто первый в рай вошёл со Христом?
Гена пожал плечами.
Сергей Васильевич вздохнул:
– Он самый. Потому как верил, – объяснил он, вытащил из-за пазухи нательный крестик, показал и снова спрятал.
Прибежала Маруся с завёрнутой в тряпицу снедью и флягой.
– Вот, возьмите.
Сергей Васильевич отпил залпом из фляги, взял свёрток.
– Спасибо, – поблагодарил.
– Спасибо вам, – сказала Маруся. – За всё спасибо. Если бы не вы тогда сказали…
– Всё хорошо. Неисповедимы пути Господни, – сказал Ишков.
Сергей Васильевич быстрым шагом зашагал по шпалам в село. Гена крикнул:
– Не пропадай!
Ишков, не поворачиваясь, крикнул:
– Ну! Тяглому тина ещё та!.. Вот как!
Когда он ушёл далеко, скрылся за поворотом, Гена сказал Марусе:
– Ты знаешь, Марусь?
– Что?
– Кто первый в рай пошёл?
– Кто?
– Разбойник.
– Почему это? Добрый был?
– Не, не поэтому. Верил… Достанешь бабкины иконы с чердака. Нечего прятать, – приказал супруге Гена.
– А что это я? Сам лезь! – ответила Маруся и легонько стукнула супруга тазом по спине. – Ишь, всё я! Картошку окучивай я! На чердак лезь я!..
В это время вдалеке прогудел паровоз, идущий от завода, как будто напоминая людям о том, что не только Земля маленькая, но и время людское на ней. И потому не нужно тратить его на споры и разлады.

СОЛЬ 

В окно алтаря храма во имя Пресвятой Живоначальной Троицы рабочего посёлка Досчатое упал утренний луч осеннего солнца. Диакон Павел, седовласый худощавый человек, готовил жертвенник и сосуды.
Зашёл алтарник Алёша.
– Батюшка ещё не пришёл? – спросил он, доставая из ризницы облачения.
– Нет ещё, – ответил диакон. – Сам волнуюсь. Никогда не опаздывал. Положи пока одежду. Без благословения, сам знаешь, мне стихарь не надеть.
Диакон приготовил всё для проскомидии и сказал алтарнику:
– Ты вот, Алёша, с какого года?
Алёша смутился.
– С... двадцать пятого, – вспоминал.
– Взрослый, двенадцать лет, а куролесишь, когда Псалтирь читаешь, – сказал диакон.
– Как это? – не понял Алёша.
– От «Кирие элейсон». «Господи, помилуй» по-гречески, – пояснил диакон. – Молитва должна быть умной. Нужно вдумываться, что читаешь, а не так, лишь бы отчитать быстрее. Алексей ты, человек Божий, а молиться не умеешь.
Алёша поморщился, плечами пожал.
– Что, не сознаешься? – спросил диакон. – А между тем смирение есть первая добродетель. Вот враг человеческий возгордился пред Богом и полетел в преисподнюю.
– Ладно, – как бы нехотя согласился Алёша. – Буду медленней.
В алтарь влетела, громко хлопнув дверью, певчая Татьяна.
– Ты что, мать, не в хлев входишь, – осадил её диакон.
Татьяна, держа у рта платок, с плачем пролепетала:
– Отца Александра арестовали! Пришли военные ночью и увезли куда-то. В праздник-то Покрова Пресвятой Богородицы! Антихристы!
За Татьяной вошёл, прихрамывая, майор госбезопасности Щелин.
– Без благословения сюда нельзя! – резко остановил его диакон Павел.
– Нам ваших благословений не нужно, нас Сталин благословил, – ответил майор, погладил чёрные усы и продекламировал: – Лебедев Павел Васильевич, уроженец села Яковцево Муромского уезда, вы арестованы по обвинению в агитации против советской власти.
– Как? – смутился диакон.
– Арестован, – повторил Щелин.
– А где санкция прокурора, ордер где? – спросил диакон.
– Вот тебе ордер, – Щелин вытащил из кобуры пистолет, помахал им. – Я сам тебя в Горький повезу. Милицейского конвоя нет. Загорского с ним увезли... А ты где был ночью?
– Мы в городе ночевали у знакомых, приехали под утро, – объяснил диакон.
– Плохо, – сказал Щелин. – Надо ещё посмотреть, что у вас за знакомые в Выксе... Скоро придёт теплоход с Москвы, на нём и поплывём.
– Но я... Мы ни в чём не виноваты, – пожал плечами диакон.
– Там разберутся. Руки давай, – сказал майор, вынимая из кармана шинели наручники.
– Мне б переодеться, – попросил диакон.
– А, ну да, валяй, – сказал Щелин. – Я буду на улице ждать, покурю.
Он вышел из алтаря, потом задумался, вернулся.
– Диакон, а ты ведь до революции жил? – спросил он. – Небось, ярым монархистом был.
– Законоучителем, – ответил диакон Павел. – Закон Божий детям преподавал.
– А есть он, закон этот? – усмехнулся Щелин. – Закон классовой борьбы, вот этот есть.
Диакон ничего не ответил.
– А чей этот ваш закон, а? – выпытывал майор.
– Бога, – ответил диакон Павел.
Щелин вспылил:
– А где он, Бог? Я Его не вижу. В этих картинках? – показал на иконы, подошёл к одной, стукнул кулаком. – В этой? Или в этой? Или, может, на этом столе сидит? – Щелин подошёл к престолу и попытался поднять его, но диакон не дал. Тогда Щелин выбежал из алтаря и начал сбрасывать иконы, какие поддавались, на пол. Немногочисленные  прихожане переговаривались, женщины охали, но подойти побаивались. Диакон Павел постарался воспрепятствовать майору. Щелин опрокинул на него подсвечник, диакон упал. Но быстро поднялся, подсвечник поставил.
– Где он, Бог? – крикнул Щелин и выстрелил в распятие. – Всё, диакон, нет твоего Бога! – и торжественно прихожанам: – Церковь за-кры-ва-ется! – сказал он и, пятясь задом, вышел из храма.
Присутствующие в храме молчали, смотрели на диакона. Кто-то стал поднимать иконы. Диакон пошёл в алтарь, надел пальто, скуфью и вышел из храма.
На паперти Щелин курил папиросу и, к удивлению диакона, спокойно спросил:
– Слушай, Павел Васильевич, ты на металлургическом заводе ведь работаешь счетоводом. Да?
– Да, – подтвердил диакон. – В транспортном отделе.
– И чего, мало тебе проблем? Жил бы себе, не тужил. Зачем тебе диаконом ещё быть? Я не понимаю.
– Не поймёте, – сказал диакон. – Не всё деньгами измеряется.
Щелин махнул рукой, папиросу докурил, выбросил.
– Новая конституция у нас какая хорошая, – сказал майор. – Впервые в мире в ней закреплено, что все равны, сословия низложены. Нет богачей. Нет эксплуататоров. Живи до пенсии, строй коммунизм и радуйся. Нет, вам надо это мракобесие! – сказал он, поглаживая усы.
– Радость, а не мракобесие.
– Какая радость?
– Радость, что Христос воплотился, умер и воскрес, и воссел в теле человеческом одесную Отца. Ради нас.
– Не понимаю логики... В общем, час тебе, – сказал майор, подумал и добавил: – Два часа. Подойдёшь ко мне. Придёт подвода с Выксы. У меня поросёнка режут дома... Всё не вовремя, эти аресты, – посетовал.
– Всегда не вовремя, – вздохнул диакон и добавил: – 
В вечности.
Щелин, ещё больше прихрамывая, зашагал домой, диакон тоже пошёл к себе. Жили они недалёко друг от друга, минут десять пешком.
Когда отец диакон прошёл в комнату, супруга в полосатой жилетке поливала цветы на подоконнике и, увидев его, развела руками.
– А служба что? – спросила она.
– Такой праздник, а без литургии, – тихо сказал, задумавшись, диакон.
– Что, что случилось? – взволнованно спросила женщина.
– А? – начал раздеваться диакон. – Душа моя, Татьяна Васильевна, меня увозят в Горький на теплоходе. Щелин дал пару часов на сборы, –  пояснил он.
– Щелин? Этот пустяшный человек? – возмутилась Татьяна Васильевна.
– Он власть. Батюшку нашего Александра арестовали ночью. Вот до меня очередь дошла.
– Загорского арестовали? Павел, вы же немолодые оба, неужели совести у них нет?
– Какая совесть, мать? – усмехнулся диакон. – О чём ты... Там тройки судят по обвинению в антисоветской агитации.
– К расстрелу?
– Может, расстрел, может, лагерь.
Кувшин из которого Татьяна Васильевна поливала цветы, выпал из её рук. И разбился. Диакон, уже раздевшись, подбежал к жене, осколки собрал.
– Всё хорошо, пол высохнет, – сказал он.
– Высохнет... Кувшин не склеить, – сказала Татьяна Васильевна.
– Этот не склеить. Значит, новый будет кувшин. А вода от нас никуда уже не денется, – сказал, поднимая, последний осколок, диакон и добавил: – Как Дух Святой – он всегда с нами.
Татьяна Васильевна опустилась на стул возле круглого с разноцветной скатертью стола. Диакон сел рядом с супругой и положил свою руку поверх её рук. Шёпотом сказал:
– По слухам, перепись населения показала, что больше половины записали себя верующими. А заявили, что пе-
репись дефектная. Якобы это организаторы её неправильно посчитали количество населения. Мол, агенты они иностранных разведок. А в декабре должны быть выборы в Верховный Совет. Может быть, власть боится, что клир может на них повлиять и народ повести против большевиков? Вот и арестовывают нас.
Татьяна Васильевна пожала плечами.
– Возможно, – согласилась она.
– А перепись-то, помнишь, была в один день шестого января, – продолжил диакон. – Хитро как устроили. Мол, вот, она победа материализма, народ даже перед Рождеством Христовым отрекается от Бога.
– Они думали, что народ откажется от веры отцов. Просчитались! – сказала громко Татьяна Васильевна.
– Тихо, – тихо сказал диакон.
Татьяна Васильевна медленно покачала головой. Слёзы выступили из её глаз. Одна слеза упала на скатерть. Отец диакон погладил это место рукой.
– Перепись была не анонимной, – сказала Татьяна Васильевна. – Это, получается, массовое исповедничество. Массовая жертвенность...
Диакон встал, к окну подошёл, сощурился. Солнце в наступившем дне, казалось, светило ярче прежнего.
– Пообедай уж перед дорогой, – предложила супруга.
– Не хочу, да и некогда... Чай завари, пожалуйста, с сахаром, и всё, – попросил диакон.
Татьяна Васильевна приготовила на кухне чай и принесла мужу в гранёном стакане в подстаканнике. Диакон отхлебнул.
– Хорош сахар, – улыбнулся.
– Что? – не поняла Татьяна Васильевна.
– Ты соли положила, Танюша.
– Как так? – опешила Татьяна Васильевна. – Эх, с горя рассудок помутился, белый и белый... Две ложки положила. Сейчас налью другого.
– Не надо, жизнь не сладка, и чай, значит, такой, – сказал диакон и быстро выпил солёный чай.
Татьяна Васильевна поморщилась при этом.
– Видишь, в жизни как, – сказала она. – Внешне и сахар белый, и соль, а сути разные.
Диакон Павел улыбнулся жене.
– Я тебе говорил ведь уже, – сказал он, отдавая стакан, – 
слухи подтвердились, на днях расстреляли патриаршего местоблюстителя Петра. Вот в сентябре убит и митрополит Нижегородский Евгений Зёрнов. В Церкви осталось мало архиереев. И всё меньше, всё меньше… Ты понимаешь, что это такое? Несколько пуль, и нет её, Русской Церкви. Тысяча лет русского христианства закончится. Несколько пуль...
Отец диакон начал собираться, сложил в небольшой чемодан некоторые вещи.
– Всё равно отберут, возьму самое необходимое, – сказал.
– Господи, вот и сухари пригодились, – сказала Татьяна Васильевна.
– Да, не зря сушили. Принеси, пожалуйста.
Татьяна Васильевна ушла в сени. А когда вошла с мешком сухарей, она сказала:
– За сыновьями сбегаю на завод.
– Не надо, – сказал диакон. – Не отпустят их. А так прогул будет.
– Я хоть провожу на пристань.
– Хорошо, Щелина спрошу.
Диакон Павел собрался и пошёл к майору. Он шёл и смотрел на дома, на деревья, столбы с проводами и думал, что, скорее всего, никогда не увидит свой посёлок. Он подумал, что вот эти электрические столбы похожи на кресты вдоль римских дорог. Кресты, на которых распяты мученики за веру. Диакон решил: что бы ни случилось, он будет твёрд в своей вере. И как бы к нему ни относились обвинители, он будет стараться не гневаться на них, более того, стараться любить. Диакон Павел шёл и повторял про себя слова Христа из Нагорной проповеди: «...любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благо-
творите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного... 
Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня. Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас. Вы – соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь её соленою? Она уже ни к чему негодна, как разве выбросить её вон на попрание людям...»
Диакон Павел думал, что вот пятьдесят восемь лет прожил на этом свете, полвека в православной вере, и разве один или два дня могут перечеркнуть эту жизнь? Разве несколько дней мучений могут перевесить вечность? Никак...
Войдя в незапертую дверь дома Щелина, он направился в хлев, где резали свинью.
Щелин в запачканной форме сидел на лежащем на боку орущем хряке. Его сосед, крупный мужик, стоял рядом с ножом в руке.
– Ты чего сюда пришёл? Тебе нельзя сюда! – прокричал, глядя безумными глазами, майор.
– Почему нельзя? Здесь благословение не нужно, – сказал диакон. – Два часа прошло уже, опоздаем на теплоход.
– Испачкаешься! А теплоход без нас не уплывёт, – сказал Щелин.
Диакон вышел из хлева, в открытую дверь крикнул:
– А что не пристрелить-то животное?
– А пулю жалко! – крикнул ему в ответ майор. – Они для вас, пули-то... – и мужику скомандовал: – Бей!
Мужик сел на колени в навоз и вонзил нож в сердце хряка, повернул его. Брызнула кровь. Хряк завизжал сильнее и через несколько мгновений затих.
– Столько дел, а тут с тобой возиться надо... Думаешь, мне хочется? – тяжело дышал Щелин, переворачивая хряка. – Это я не поросёнку, а тебе, диакон, говорю... Февральский пленум партии ясно высказался о засевших врагах народа... А вы, церковники, они и есть, – и к соседу: – 
Приказ НКВД номер ноль ноль четыреста сорок семь будем исполнять, да?
Сосед пьяно ухмыльнулся.
– Разрежешь тогда, жена скажет, куда и что, – наказал Щелин соседу и к диакону: – А ты, враг народа, подожди на улице, руки помою, и поедем. Вон из Выксы подвода пришла, – услышал шум на улице.
– Супруге можно меня проводить? – спросил диакон Павел.
– Можно, – немного подумав, ответил Щелин.
Через полчаса диакон с супругой и майором Щелиным подъехали к пристани Досчатое. Подъехал на велосипеде алтарник Алёша.
У причала был пришвартован двухпалубный теплоход «Иосиф Сталин».
– Поплывём на новом теплоходе, – радовался Щелин. – В этом году выпущен из Сормова, аккурат к пуску канала Москва – Волга. Семьсот лошадей.
Диакон ничего не ответил ему. Подошёл к супруге и обнял её.
– Помнишь в евангелии, Господь сказал: «Ищите же  прежде Царства Небесного... Отвергнись себя, и  возьми крест свой и следуй за Мною... Я есмь путь». Вероятно, сегодня начинается мой путь... Мой крестный путь, Татьяна.
– С Богом, – сказала она сквозь слёзы. – Помни, Павел, ты ни в чём не виноват.
– С Богом. Береги себя, – сказал он. – И вот ещё... Если что, откажись от меня.
Татьяна Васильевна покачала головой.
– Я ведь люблю тебя, – сказала она. – Как же я могу...
Отец диакон поцеловал жену, поправил выпавшую из платка прядь волос, погладил воротник её пальто и перекрестил. Она его тоже перекрестила.
Диакон пожал руку Алёше, сказал ему:
– Прощай, Алёша.
Мальчик плакал.
– Молись усердно, – наказал ему диакон.
Он поднял чемодан и пошёл по трапу на палубу. За ним, хромая, пошагал Щелин, крутя в одной руке наручники, другой гладя свои усы.
– Не сбежишь, Павел Васильевич? – весело спросил он.
– Куда мне бежать, по холодной воде уплыть? – не оборачиваясь, ответил диакон Павел. – Если только улечу.
Когда судно уже отплыло далеко от берега, его окружили чайки, много чаек. Они так и  летали, словно ангелы, над белым теплоходом, пока вместе ним не скрылись за горизонт.

ЗАВОД 

– Я гудела, в семь бежало на антоповском мосту! – тяжело дыша и кашляя, прокричала раскрасневшаяся Галина на весь цех.
– Как? – спросил, нахмурив брови, бригадир токарей. – Как ты гудела?
– О-ой! – затрясла головой Галина. – И-извините, пожалуйста, Илья Валентинович! Я хотела сказать, что я бежала, семь гудело на антоповском мосту. То есть я бежала, когда семь гудело. То есть семь часов гудело, когда я бежала на антоповском мосту. А! – и рассмеялась громко девушка. И весь цех рассмеялся вместе с ней.
Илья Валентинович тоже не выдержал, усмехнулся в седые усы, но, бросив взгляд на портрет Сталина на стене, сразу же сделал подобающее случаю серьёзное лицо.
– А когда шесть гудело, ты где бежала? – спросил, прищурившись, бригадир.
– Когда шесть гудело, тогда я и проснулася, – тихо ответила Галина.
– Что же мне, значит, прикажешь делать с тобой? Опоздание больше шести минут – это серьёзное нарушение трудовой дисциплины. Пять лет... – покачал головой бригадир.
– Ну, Илья Валентинович! – зарыдала уже Галина. – Я ведь быстро гудела, то есть… – и закрыла лицо руками, всхлипывая, и было непонятно, плачет она там или смеётся.
– Антоповка, значит, у нас ой как далёко находится! – 
сказал, жестикулируя кулаком Илья Валентинович. – 
А немец на Москву идёт, и каждое опоздание на работу советского человека, кующего победу, приближает фашистов к столице на целый шаг. И к тебе, Галя, значит, приближает.
Галина открыла лицо, поморгала и представила, как вместо Ильи Валентиновича стоит злой  фашист с агитплаката. Шапка-ушанка бригадира с загнутыми и завязанными назад кроличьими ушами очень походила на немецкую ушастую каску. И халат поверх фуфайки тоже походил на немецкую шинель. Да и само лицо Ильи Валентиновича с прямым длинным носом и большими скулами было совсем не славянским. И даже штангенциркуль в руках у него при быстром взгляде напоминала «шмайсер».
– Ну-ка, отойдём, Галя, – предложил бригадир.
Они отошли в сторонку, за токарный станок, и Илья Валентинович сказал девушке:
– Первый и последний раз, поняла?
Галина радостно мотнула головой, так что красная косынка съехала на глаза.
– Поняла, – пролепетала она и поправила косынку.
– Но это не всё, – стараясь как можно суровее, сказал бригадир. – Останешься после смены и... – сделал он паузу, – и поговорим тогда.
Всю смену у станка Галина думала о предстоящем разговоре, даже один раз так отвлеклась, что запорола деталь. Чего этому старику от неё надо? Что неладное он задумал?
Вечером Илья Валентинович позвал Галину в прокуренный кабинет, усадил за стол и налил ей в стакан с потемневшим подстаканником чаю. Закрыл на ключ дверь и начал ходить по кабинету.
– Знаешь ли ты, Галя, что есть законы, которые не надо нарушать? – спросил он незло, причёсывая седые, местами жёлтого, словно ржавчина, волосы.
– Я больше не буду, – заволновалась Галина.
– Да бог с твоим прогулом, я не об этом. Я в общем смысле. Вот, к примеру, нельзя совать палец в токарный станок, иначе его оторвёт, так?
– Так, – согласилась Галина.
– А если сунешь палец и будет больно, кто за это наказал бригадир или сама? – спросил бригадир.
– Кто? Тот, кто сунул, – старалась Галина правильно ответить.
– Правильно. Пей чаёк-то, – сказал Илья Валентинович и закурил «Казбек». – Вот так мы своими незаконными делами наносим сами себе вред. Понятно? Не товарищ Сталин нас наказывает, не товарищ Молотов, а мы сами себе вредим. Советская власть установила законы, которые если будем все соблюдать, то и жить будем нормально, и врага победим. И в конечном счёте построим светлое будущее. Понятно?
Галина кивнула и в три глотка выпила чай.
– Спасибо, Илья Валентинович, – поблагодарила она.
– Ещё? – предложил бригадир.
– Нет, спасибо, – отказалась девушка.
– Ну, как хочешь, так вот, есть законы во вселенной, которые если мы нарушаем, то также делаем себе плохо. Понятно?
Галина кивнула головой и закашлялась от папиросного дыма.
Илья Валентинович затушил папиросу в пепельнице, подошёл и открыл дверь настежь.
– Сейчас проветрится, – замахал руками. – Сам знаю, что надо бросать, ну никак не получается пока. Курю ведь уже лет тридцать. Вот, кстати, зная, что курить нельзя, что вредно, сам себе делаю плохо.
– А товарищ Сталин тоже курит, – робко сказала Галина. – Значит, и другим можно.
Илья Валентинович сел напротив.
– Не товарищ Сталин устанавливал законы.
– А кто? – спросила Галина. – Маркс и Энгельс?
Илья Валентинович рассмеялся.
– Маркс диктовал, а Энгельс записывал! – сказал весело. – Разве ты не замечала, что если похвалишься, обязательно будет наоборот? А? Разве не было у тебя в жизни такое, что как только скажешь, что всё хорошо, обязательно будет плохо?
– Замечала, Илья Валентинович, – искренне согласилась Галина.
– А так, – продолжил бригадир, – сделаешь кому подлость, а она, глядишь к тебе неприятностью вернулась. Но, главное, откуда у человека взялась эта совесть, а? Откуда, Галина? Её нет у птиц, у рыб, у таракана! А кто из тысяч видов животных умеет говорить? Почему крокодила или черепаху не затронула эволюция Дарвина?
– Не знаю, – призналась девушка.
– И какой же тогда можно сделать вывод? – бригадир близко наклонился к Галине.
– Какой? – испугалась Галина.
– Что ни хрена нет никакой эволюции, – прошептал Илья Валентинович и опасливо посмотрел на открытую дверь.
Галина тоже посмотрела в дверной проход. Там никого не было.
– Я, может, пойду, Илья Валентинович? – попросила она.
– А ты шить ведь умеешь? – спросил бригадир.
– Умею, – согласилась Галина. – И машинка «Зингер» у меня есть.
– Я тебе дам одну вещицу, называется хоругвь, так ты её посмотри, подшей чего, пришей там, ладно?
– Давайте, – согласилась девушка, – Ага. Слово какое смешное – хоругвь.
Бригадир достал из шкапа свёрток и отдал девушке.
– Это название от монголов пришло, значит – знамя, – сказал Илья Валентинович.
– Но ведь мы с монголами всегда воевали? – удивилась Галина.
Дома она развернула газету и обнаружила красивую тряпицу, и сразу поняла, что она из  запрещённой церкви, а не из Монголии. На бордовом фоне в золотом обрамлении была золотой и цветной канителью вышивка иконы Покрова Богородицы. В верхней части хоругвь была разорвана. Снизу ткань закруглялась тремя овалами, на двух были жёлтые кисточки, на третьей кисточка была оторвана.
Галина сначала смутилась вещи, подумав, что в нашу эпоху развитого социализма старый коммунист, ударившись в религию, сошёл с ума. И даже сначала завернула хоругвь в газету. Но не устояла, снова разложила на столе и долго рассматривала эту красоту. Она подумала, что хорошо было бы, если весь наш мир был также выткан из золота и сверкающих камней. Девушка представила и свою серую избу, словно выкрашенную блестящими красками. С потолка свисала уже не лампочка, а целый кружевной фонарь. Галина даже услышала как будто из часов, стоящих на полке рядом с фотографией Ленина, женское неспешное пение и подумала, что такой красивый мир не смог бы сам произойти, что никакой естественный отбор не смог бы создать эти краски, потому как у каждого творения должен быть свой творец и у такого мира должен быть тоже. Потому что у каждой вещи, у каждого события, у всего, что мы видим должна быть причина. И у злого Гитлера была причина напасть на нас, чтобы поработить, так и у нас появилась причина идти с ним воевать. Так и у Доброго Творца была бы причина создать такой прекрасный мир – сделать счастливыми в нём живущих. А может быть, наш мир уже таким был?  Ведь раз у мира был Творец, то Он не мог создать его несправедливым, где одни классы угнетают других. Значит, вывела Галина, мир по какой-то причине изменился в худшую сторону, что противоречило идее эволюции. Значит, прав был Илья Валентинович? И, таким образом, коммунизм как новая формация недостижим? Так за думами Галина принесла из чулана швейную машинку, уже ближе к полуночи подшила хоругвь и сделала из ниток кисточку. И оставила разложенной на столе на всю ночь.
На следующий день она на работу не опоздала. Хоругвь, завернув в газету, взяла с собой. В раздевалке её встретила подруга и сказала, что бригадир не пришёл на работу. 
А уже к концу смены поползли слухи, что Илью Валентиновича забрали, якобы за его письма к самому Сталину открыть в посёлке православный храм.
Галина возвращалась с работы и всё думала о бригадире токарей, жалела его, верила, что такого хорошего человека арестовали по ошибке. Конечно, по ошибке, разберутся и отпустят. У нас в стране ведь самая справедливая власть, верила девушка, самая передовая партия в мире. Она простит старого, заслуженного большевика, который стал заблуждаться силу своего возраста. Но ни на следующий день, ни через месяц он так и не появился.
Галина уже перестала носить свёрток на работу и одним воскресном утром решила отнести его бригадиру домой. Но, подошедши к дому, увидела, как с повозки разгружают мешки уже новые жильцы. Тогда она, постоянно оборачиваясь, как бы никто не заметил, подошла к дому, где, как говорили, собирались верующие, открыла дверь в сени, положила свёрток на пол и убежала.
Как-то к её станку подошёл председатель местной ячейки «Союза воинствующих безбожников» сухонький паренёк Потов, работавший в другом цехе, и сказал Галине:
– Привет! Что-то давно ты, Галя, к нам не заходишь.
Галина, не отвлекаясь от работы, не зная, что ответить, пожала плечами.
– Да, нерадостное время для нас настало, – поведал председатель. – Денег больше не выделяют, как война началась. Поговаривают, что церкви хотят восстанавливать. Безобразие какое! Сталин, наверно, не знает. А если бы Ленин был жив...
– Не мешал бы, – резко оборвала Галина.
– Что-то случилось у тебя Галя? Может, горе какое? Отец с фронта пишет? – спросил Потов.
– Пишет, – ответила Галина, – и добавила шёпотом: – Слава богу.
– Представляешь, последний номер «Безбожника» вышел в июле, прямо с началом войны, уже осень, а нового журнала нет, – поведал Потов.
Галина пожала плечами.
– Некогда мне, Потов, с тобой болтать, план нужно выполнять, – сказала.
– А мы, кстати, подготовили новые доказательства, что Бога нет, – всё приставал Потов. – Существование Бога как не может быть доказано логически, так Его нельзя определить физическими приборами. Здорово?
Галина пожала плечами.
– А красоту? – спросила она, продолжая обрабатывать деталь. – Можно красоту измерить  приборами?
– Какими приборами? – не ожидал Потов.
– А приборы могут вырасти сами? – спросила Галина. – 
Посмотри, как красиво и ровно получается, видишь? – кивнула на вытачиваемую деталь. – Может этот снаряд сам появиться, просто так, без человека, без этого станка? – 
остановилась станок, очки сняла. – А цех этот мог сам вырасти? А мир наш мог создаться сам?
Потов почесал затылок.
– Странные речи ведёшь, Галина, совсем не похожие на комсомольца, – сказал зло председатель и погрозил тонким кривым пальцем. – Помнишь, как Горький сказал на Втором съезде нашего союза: кто создал богов? Мы, наша фантазия, наше воображение, – ковырял Потов пальцем воздух. – Раз мы их создали, мы имеем право их ниспровергнуть. На их место нам не надо никого, кроме человека, его свободного разума.
Галина остановилась станок, сняла очки и повернулась к председателю.
В руках у Галины раздался скрежет.
– Ай! – крикнула она. – Из-за тебя стакан запорола! – кинула корпус снаряда в ящик. – Горький, блин! Горький твой пусть говорит чего хочет, а у меня план горит, так что ступай-ка, не мешай! –  замахнулась штангенциркулем и вслед уже уходящему крикнула: – Твои товарищи все уже на фронте, а ты штаны протираешь! Тунеядец!
Вскоре пришло письмо от отца. Он писал, что немцы стоят под Москвой, но Красная армия сдерживает оборону в сотне километров от столицы. Писал, что Сталин и правительство не уехали. Значит, и мы будем стоять до конца. Отступать некуда, позади Москва.
Отступать некуда было и в тылу, когда с началом зимы в цехе стало холоднее, руки мёрзли и корпуса снарядов можно было обрабатывать только в рукавицах. Работали по двенадцать часов без выходных. Только когда была пересменка, удавалось день отдохнуть. В один из таких солнечных декабрьских дней Галина шла в библиотеку сдать сочинения Максима Горького. В нём особенно ей запомнилась стенограмма речи на слёте ударников Беломорстроя в 1933 году.  Особенно слова о том,  как люди из ГПУ умеет перестраивать людей. Зачем, думала девушка, перестраивать такого хорошего бригадира Илью Валентиновича?
Проходя мимо разрушенного храма, Галина увидела, как его обходят несколько десятков человек. И впереди несут ту самую хоругвь на древке, которую она подшивала. Хоругвь сверкала в лучах зимнего солнца даже ярче снега. Так, зачарованно смотря, девушка не заметила, как подошла к толпе и пошла рядом с хоругвеносцем. Потом зашла вместе со всеми в храм с разваленной крышей, ободранными стенами и снегом на полу.
– Дожила Россия до снега в храме, – услышала Галина женский голос.
Повернулась – старушка стояла рядом.
– Зима пройдет, и весна будет, а как, дочка, иначе? На то Господь с миром и время создал, чтобы всё плохое проходило.
– И война кончится? – спросила Галина.
– И война кончится, и мы победим непременно, – сказала старушка.
Галине стало так хорошо от этих слов, даже воздуха стало не хватать. Она глубоко вздохнула и сказала старушке:
– Спасибо! – и выбежала со слезами на глазах в это солн-
це, в этот прекрасный мир, в котором всё временно – и завод этот холодный, и тяжёлые снаряды, война эта временна, и временно всё зло. Потому  что так создал Бог мир – 
за зимой всегда наступает весна.
Солнце, солнце! Свет его из синевы небесной растекается блёстками по снегу. Глаза даже не выдерживают, и кажется, что, кроме света ласкового, вокруг больше ничего нет. И нет никаких звуков, кроме голоса Левитана из репродуктора, что Красная армия отбросила фашистов от Москвы. И кроме сердца своего, нет никаких чувств, только доброта. Только странное чувство любви ко всему этому противоречивому миру, который возлюбил и Создатель его.

Антон ЛУКИН
Дивеево

КРИЗИС СРЕДНЕГО ВОЗРАСТА 

Тетюрин Василий запил.
Это был крепкого телосложения мужчина. Сорока двух лет. Прямые густые волосы его ложились на лоб, заползали в глаза и оттого создавали впечатление сердитого человека, каким Тетюрин не был. Когда он работал, к широкому и сильному телу его прилипала рубаха, на крепких руках взбухали толстые вены, а волосы ложились, как мокрая тряпка. Был он из больших тружеников. Работать любил. И главное, умел. Любое дело в его ладонях ладилось.. Любо поглядеть. С утра и до позднего вечера весь в делах. После рабочего трудового дня не спешил, как многие, на диван к телевизору, а закатывал рукава и шел во двор. Работы и дома находил непочатый край. Еще и людям помогал. Обращались к Василию за помощью одинокие бабы или же те, у которых мужья в одночасье спились. Мужская рука везде и всегда необходима. Просили и знали, что Василий не откажет. Так и было. 
И от одной соседки Тетюрин шагал к другой со своим инструментом. Денег не брал. На предложение присесть за стол и отобедать ссылался, что некогда, и неловко извинялся.
– Ничего, – скромно ронял Василий у порога. – Еще отблагодарите авансом. Успеете. Земля круглая.
Так и было.
В загул Тетюрин уходил раз в год и в одно и то же время. В сентябре. Брал отпуск и три недели не просыхая пил. Последнюю неделю отлеживался. Ел одну окрошку, не выходил из дома и никому не показывался. А после снова возвращался к работе и как вол, не разгибая спины, до позднего вечера трудился.
Когда напивался, то не тратил из семейного бюджета ни копейки. Вот тут-то и вспоминалась Васькина доброта и его золотые руки. К сентябрю месяцу бабы запасались самогоном. И все три недели принимали Василия как дорогого гостя. Пятилитровыми банками выдавали Тетюрину самогон и закуски на любой вкус. Каждая соседка знала, что Василий три недели будет ходить по бабам и собирать «авансы». И каждая пыталась угостить всем самым лучшим, чтобы не осрамиться в Васькиных глазах. За стол тот никогда не садился. Выпивал с хозяюшкой стопочку. Благодарил. И приняв угощение, шел с мужиками куда-нибудь за село. Все это время, пока Вася пьянствовал, за ним по пятам ходили любители принять на грудь. Знали, что у Васи есть и тот не откажет.
– Маруся, говорю ей, у меня настал кризис среднего возраста. Это ни одному мужику не избежать, – жаловался Тетюрин на жену. – Неужто я не могу душу свою залечить? Что ты меня терроризируешь так, что мне и домой заночевать идти неохота.
– Правильно, Вася, правильно, – кивала какая-нибудь одинокая бабенка. – Как же не выпить? Поди, и ты такой же человек. Душа она у всех одна. Ей отдыхать иногда положено.
– Вот и я ей об этом же толкую. А она все одно – не ходи по домам, не позорь меня. Хуже, говорит, попрошайки. 
А какой же я попрошайка? Я авансы собираю. Верно ведь?
– Верно, Вася. Верно, милый, – кивала головой какая-нибудь вдовушка. – Не слушай ты никого. И Марусю свою не слушай. Ты, извини меня, конечно, – поправляла соседка платок. – Но она у тебя какая-то суматошная. Вроде и дурой не назовешь, а все туда же. Да на такого мужика молиться надо и день и ночь. А она еще ноздри раздувает. Не совестно? Вот скажи мне, а? Не совестно?
– Кризис у меня. Кризис среднего возраста. Разве я что поделать могу? – оправдывался Василий. – Я ить и поделать 
ничего не могу. Это сильнее меня. Так природой заведено. А против природы не пойдешь. Кто я такой, чтоб против матушки-природы идти. Вша зеленая.
– Ох, Вася. Был бы ты у меня в мужьях, как принц персидский жил бы. Раз в год – это не страшно. Раз в год даже нужно развеяться. Человек ты али не человек в самом-то деле?.. Какой скотине и той отдых нужен. А тут мужику раньше времени могилу копают. Не ценит она тебя, Вася. Ох, не ценит. Не такую жену тебе надо.
Тетюрин хмурил бровь, и разговор переходил на другую тему.
Замужние бабы, подавая Василию магарыч с едой, просили и умоляли только об одном.
– Если мой появится, гони ты его, Вася, в шею. Дай по загривку разок, чтоб по пятам не ходил, негодник такой. Он мне, ирод эдакий, всю жизнь искалечил.
Тетюрин принимал угощенье и покидал избу. И все знали, что Вася не откажет. Не такой он человек, чтоб от кого-то прятаться да еще и прогонять, когда есть чем себя и других побаловать.
Уйдя за село, расположившись где-нибудь у оврага, Василий с мужиками оценивал самогон.
– Твоя совсем гнать не умеет, Павлуша, – кряхтел кто-то из пьянчуг. – Как ослиная жидкость.
– Чего? – хрипел Павел, самогон жены которого теперь пробовали.
– Того. Завсегда твоя Лариска жадничает. И тут поскупилась сахарку да дрожжей купить. Как вода.
Павел оправдывался и всеми силами заступался за жену. Мол, продукт хороший, это только вам, алкашам, уже и чистый спирт сиропом покажется.
– Вася, скажи им. Ну скажи! – ругался Павлуша.
– Пойдет, – кротко отвечал Тетюрин.
– Мило дело у Леонидовны брать. Эта ведьма знает, как мужика порадовать. Еще при царе Горохе гнать стала. Пожалуй, пока в землю не ляжет, так и будет брагу ставить, – 
говорил один. – Эта знает толк в самогоноварении.
– Знает, – соглашались с ним остальные и разливали еще по одной.
Василий выпивал, закусывал и задумчиво глядел на большие кудрявые облака, что медленно заползали друг на друга. Был он немногословен. Не любил попросту трепать языком. У трезвого и слова не вытянешь. Больше работал и молчал. Когда же наступал «кризис среднего возраста», Тетюрин немного оживлялся и даже, как замечали за ним, любил чуток свалять дурака. Среди ныне появившихся товарищей Васю больше всех радовал Аркаша. Аркаше было тридцать четыре года. Одна нога его была короче другой. При ходьбе сильно хромал. Но это не мешало ему выплясывать на свадьбах и других праздниках.  Аркаша играл на баяне и всегда и всюду ходил с ним. Где Аркаша, там и музыка. А где музыка, там, конечно, праздник. Аркашу нередко звали посидеть и всегда угощали. Аркаша был веселый малый. Было с ним как-то легко. 
И потому, как только Василий уходил в отпуск, почетное место рядом с ним имел только баянист. И пока  шагали к оврагу по селу, то обязательно с музыкой. Аркаша прихрамывая, играл на баяне, а позади несколько голосов наперекос горланили песню. И только Вася, держа одну руку в кармане, а другой лузгая семечки, важно шел по улице. Как барин. Маруся, жена его, не знала, куда в это время глаза деть.
– Ну что ты так мучаешься? – успокаивали ее. – По-
дурит немного да перестанет.
– Смеются ведь все над ним. Как же не переживать? – 
сквозь слезы вздыхала женщина. – Стыдоба-то какая. Стыдоба.
Вот и сейчас, испробовав Павлушиной жены самогон, Тетюрин взмахивал рукой – давал команду. Аркаша брал баян, и мелодия лилась по всему оврагу и уходила в село, где местный люд понимал и догадывался, по какому случаю праздник и кто гуляет. Если Аркаша затягивал грустный мотив, его старались перебить, но Василий показывал кулак, и все успокаивались и внимательно слушали. А Аркаша мог не только играть хорошо, но и петь. Так голоском своим, чертенок, всю душу истеребит, что она потом долго не знала, как успокоиться. Вася плакал, слушая Аркашу. Хватался за голову, тряс ею и изредка подпевал.
Ой, то не ветер ветку клонит,
Не дубравушка шумит,
То мое, мое сердечко стонет,
Как осенний лист дрожит.
То мое, мое сердечко стонет,
Как осенний лист дрожит…

Затем снова выпивали. И наступал привычный галдёж. Кто-нибудь обязательно рассказывал смешные истории из жизни, и Василий, щуря глаза, со всеми смеялся. Любил он послушать местные байки. И хотя сам придумывать и слагать так не умел, но слушал с большой охотой. Среди нынешней компании находились заядлые рыбаки и охотники в прошлом. И потому историю о том, как однажды выловили такую рыбу, что она и в лодку не поместилась, пересказывали не по одному разу. А о том, как кто-то раненого медведя душил самолично вот этими самыми ладонями, когда закончились патроны, веселило Васю особенно. Он тоже пытался что-нибудь рассказать эдакое смешное. Даже придумывать пробовал. Но не выходило.
– Ничего. Трепать языком не каждому дано, – говорили ему. – Зато бог руками и головой наградил. Это высшая похвала и награда.
И каждый говорил Тетюрину, какой он молодец. Лести в словах не было. Василия действительно все уважали. 
И признавались, что если бы не алкоголь, то и они могли бы еще о себе заявить так, что многие бы ахнули. И честно кивали, что нету сил расстаться с этой дрянью. Искренне завидовали Тетюрину, который лишь раз в год позволял себе расслабиться и отдохнуть. Тот слушал и жалел каждого. Ведь перед ним сидели еще не старые люди. Которые, если сожмут волю кулак, в самом деле могли бы поменять жизнь. Повернуть русло реки в обратную сторону. Но, видимо, вино сильнее этого. И потому один 
честно признавался, почему ушла жена, другой – как еще его терпят, но уже не ставят и в грош. Живешь – живи, помрешь – схороним. А ведь и они когда-то, лет десять-пятнадцать тому назад, были лучшими комбайнёрами, каменщиками, электриками, сварщиками… Но зеленый змий взял 
свое.
Аркаша брал баян и, стараясь развеять обстановку, прогнать внезапно навалившуюся грусть, запевал что-нибудь веселое. И игривая мелодия, как молодая лошадка, била копытами в душу, и на лице появлялась улыбка. Хлопали в ладоши, громко свистели и кричали под звук баяна.
Внизу оврага протекала река. Узкой змеей изгибалась она вдоль заросшего кустарником берега. Вдали виднелись избы соседней деревни. Легкие струйки дыма тянулись ввысь в каждом дворе. Топились бани. Была суббота. Любопытно было наблюдать за всей этой картиной. Ведь в каждом этом переулке, величиной со спичечный коробок, живет жизнь. Кто-то сейчас таскает воду, подкидывает дрова, готовит белье. И все эти люди, с их избами, скотиной и банями, могли уместиться сейчас на одной Васиной ладони. Забавно. И там жизнь, и по этот берег реки и оврага тоже жизнь. Там баня. Здесь праздник… Вот комарик пропищал над ухом. У него тоже своя жизнь. Комариная. Насекомая. Но ведь все-таки – жизнь.
Тетюрин любовался местными просторами и про себя дивился, как же красив их край. И как раньше всего этого он не замечал. Не приходило в голову то, что соседняя деревушка может поместиться на его ладони. Да разве такое придет когда на ум? Глупость. А вот нет, пришло же. И это отчего-то Василия радовало, словно он открыл неведомую никому тайну.
– Жизнь, – тихо вырывалось из его уст.
– Что, прости? – спрашивали его. – Жизнь?.. 
Да-а, жизнь такая штука. И не предугадаешь, как ее прожить. Все мы за школьной скамьей верили, что будет и дом, и семья, и машина с работой. Будет все как у нормальных людей. А видишь как... Кто-то спился, кто-то сидит, а кто-то по глупости накинул петлю на шею. Другие начальниками стали, при галстуке ходят. А ведь тридцать лет тому назад все мы за одной партой ютились. И эти и те. Одни игры были, одни мечты… Умеет жизнь выкинуть шутку. Суровую. Умеет, стерва.
Василий задумывался. Часто  размышлял он о том, что в трезвую голову никаким ветром не задуешь. Парадокс, да и только. Сам удивлялся. И все же не переставал вести думу с самим собой. Люди всегда делились на хороших и плохих, на сильных и слабых, на глупых и умных… Гораздо обиднее другое – когда умные становятся дураками, сильные характером люди опускают руки, а хорошие превращаются в ничтожество. Вот что больно. Тетюрин становился мрачен и подолгу молчал. Молча смотрел он на каждого, кто был сейчас с ним рядом. На грязные, в синяках и царапинах, пьяные лица и опускал голову. Не желал говорить вслух то, что приходило сейчас на ум. Те же, в свою очередь, по Васиному виду понимали приближающийся конец веселья и халявы. Так было всегда. За неделю перед отпуском Тетюрин ходил хмур, почти не разговаривал. Ждал и готовился к празднику. И за пару дней, как прекратить пир, тоже все больше молчал и хмурился.
– Может, напоследок посидим завтра, а? – спрашивал Аркаша. – Я еще поиграю.
Василий молчал.
Домой приходил затемно. Присаживался на скамью и подолгу курил, любуясь вечерним небом. Сколько же на небе звезд? Удивительно много. Каждая эта сияющая крохотулька на самом деле может быть больше нашей планеты. Вот где, действительно, хранится тайна за семью замками. И, наверное, на каком-нибудь из этих мигающих огоньков есть жизнь. Есть. Безусловно. Может быть, где-нибудь далеко-далеко сидит сейчас такой же вот, как и Василий, чудик и рассуждает о жизни, любуясь нашей Землей. Может. Почему бы и нет. Тетюрин вздыхал, делал большую затяжку и тушил каблуком окурок.
– Как же все-таки мал и беспомощен человек, – тихо ронял он.
Выходила жена, присаживалась рядом. Молчали. Вот в такую же теплую ночь, когда-то совсем, казалось бы, не так давно, любили гулять они с ней до самой зари. Много разговаривали. Это Вася помнил хорошо. Слова лились сами собой. Может, и несерьезные, и по большей части даже и ни о чем, но слов было немало, и было весело. Молодость-молодость, тем и прекрасна ты, что, как маленький росточек, тянешься к небу и умеешь радоваться жизни. В мелочах находить приятное. Трудно в двадцать лет представить себе, что когда-нибудь жизнь будет однообразной и скучной. И даже перестанешь мечтать.
Василий потирал лицо и брал в свою огромную ладонь крохотную ладошку жены. Как же хорошо, что рядом есть человек, который тебя любит и переживает за тебя. Человек не должен быть один. Каждому, каким бы сильным и могучим он ни был, нужен тот, кто в трудную минуту приласкает и утешит. Это главное. Знать, что тебя любят и ждут. Пожалуй, в этом и заключается смысл жизни – уметь любить и в любой ситуации оставаться человеком.
Маруся, прислонившись к широкому плечу мужа, тихонько вздыхала:
– Пошли спать.
Тетюрин кивал, с трудом приподнимался и просил приготовить ему завтра окрошки. Женщина обнимала его, целовала в щетинистую щеку и вела в избу. Пьяные деньки позади. Теперь оставалось только отлежаться, набраться сил и идти работать.

Маргарита ФИНЮКОВА

Из цикла «СВЯТОЧНЫЕ РАССКАЗЫ»

Русский писатель Н.С. Лесков считал, что от святочного рассказа (или рождественской сказки) непременно требуется, чтобы он был сколько-нибудь фантастичен, чтобы был приурочен к событиям новогоднего или святочного вечера – от Рождества до Крещения, имел какую-нибудь мораль, отразил бы и век, и современного человека, и, наконец, чтобы он оканчивался непременно весело. Или, по крайней  мере, счастливо.
М. Ф.

ИСТОРИЯ ЗОЛУШКИ 
Сормовский вариант

Родители назвали меня Зоей. По-гречески это значит «жизнь». Наверное, хотели, чтобы я жила долго и счастливо. Но жизнь моя началась с беды: в три года я осталась круглой сиротой.
Меня взяли на воспитание бабушка и дедушка. У них был свой дом с небольшим садом, крытым двором и баней. Звали они меня ласково – Зоя, Зоюшка. Дед и бабушка были тогда ещё довольно молодые, даже не на пенсии, и меня определили в детский сад. Воспитательница спросила, как меня зовут.
– Зоюшка, – ответила я.
– Золушка? Как в сказке? – она, видно, решила, что я не выговариваю букву «л». – А как на самом деле?
– Я – Зоюшка! – у меня даже слёзы на глаза набежали.
– Да Зоя она, Зоенька, Зоюшка наша, – поспешила пояснить бабушка.
Так меня в садике и звали – Зоюшка. Слегка насмешливо, но ласково.

*  *  *

…Дед наш был заядлый грибник и рыбак. Мы всегда были с грибами и с рыбой. А стараниями бабушки и её садику – с овощами и ягодами.
Снаряжение  и для летней, и для зимней рыбалки у деда было, что называется, по полной программе. Зимнее снаряжение производило на меня особое впечатление и казалось едва ли не рыцарскими доспехами: меховая шапка, ватные штаны, тёплая куртка, прорезиненный плащ, варежки на верёвочке. И обувь – на любую погоду: войлочные сапожки, обрезанные валенки, резиновые бахилы, которые дед называл «химзащита», и серые «облитые» валенки, как будто их в жидкую резину окунули, а она высохла и к ним прилипла. Дед их не очень любил, говорил, что тяжеловатые. А ещё рыболовные снасти, ледобур, пешня и ещё что-то, названия я не запомнила. И конечно, ящик, а в нём видавший виды китайский термос с драконом для горячего чая, удочки, коробочки с мормышками (оловянными, свинцовыми, серебряными), с крючками, с разнообразной приманкой, прикормкой, наживкой и прочей рыбацкой всякой всячиной.
Водился за дедом один грех: был он скуповат. «Лучше бы пил, да пощедрее был», –  вздыхала иногда бабушка. Задумает она мне обновку купить – едва денег у него допросится.
– Куда ей ещё одни туфли? И эти не износила – вон какие крепкие.
И дед внимательно осматривал мои школьные туфельки, сгибал подошву, стучал костяшками пальцев по каблукам.
– Эти в школу ходить, на каждый день, – убеждала бабушка. – А ещё и на выход надо, нарядные, беленькие. На Новый год наденет или в театр их всем классом повезут…
Иногда дед сдавался и доставал из своего «банка» денежку. Деньги он откладывал и с зарплаты, и с пенсии  (у него был «горячий» стаж), и «с коммерции»: продавал на местном базарчике часть своего улова и трофеи грибной охоты, а в урожайный год – яблоки из нашего сада. Где он хранил деньги, мы не знали. Банкам дед не доверял, ворчал, обращаясь к кому-то, мне неведомому:
– Инфляции ваши, дефолты, так-разэдак! Какой-то кризис экономический придумали! Лопаются ваши банки, а моя – не лопнет…

*  *  *

Бабушка боялась одного: случись что с дедом, мы так и не узнаем, где хранятся его сбережения. Как-то она не утерпела и сказала ему об этом.
– Не волнуйся, мать, я помирать не собираюсь – ещё Зоюшку на ноги не поставили, – и дед, усмехнувшись в усы, добавил: – да и рыба в Волге пока водится. А вам, бабам, только дай деньги в руки – тут же всё в распыл пустите, изведёте на побрякушки, наряды да духи-помады. А нам вот скоро газ будут подводить, знаешь, в какую копеечку это встанет! Правильно, Пушка?
И кот, вылизывая шёрстку на груди, словно кивал, соглашаясь. Дед и Пушка – пушистый котище – обожали друг друга. Лет пять назад дед отбил маленького чёрного котёнка у стаи бродячих собак. С той поры кот вырос, заматерел, а в его жёлтых глазах я иногда улавливала такое выражение, что становилось не по себе. Казалось, он знает о тебе такое, о чём ты ещё сам не догадываешься.
После бани дед позволял себе рюмочку-другую. Сидя за столом, он гладил кота, льнувшего к его ногам, и, смеясь, приговаривал:
– Вот Пушка – он всё знает, но никому не скажет!
Кот утвердительно коротко мяукал и получал своё любимое лакомство – кусок отварной рыбки…
Бабушкино сердце её не обмануло: дед умер внезапно, в бане, от сердечного приступа. Когда это случилось, кот словно почуял беду: стал дико мяукать и рваться из дома, царапая дверь.
– Уж не случилось ли с дедом чего, больно долго он сегодня парится, – всполошилась бабушка.
Мы кинулись в баню, но было поздно. Скорая приехала быстро, однако её помощь уже не понадобилась.… На похороны деда мы заняли денег – у соседей и знакомых. Его «банку» отыскать так и не удалось. А искали мы везде: в дедовом столе, в ящике, в сарае, в бане и даже в погребе.

*  *  *

А тут новая проблема: объявили, что на нашей улице будут газ проводить. Мы с бабушкой плакали и не знали, где взять денег – и с долгами рассчитаться, и на газ. Бабушка часто молилась, а иногда обращалась к фотографии деда с траурной черной ленточкой: «Что же ты наделал, отец? Как же нам быть теперь с Зоюшкой? Хоть бы во сне пришёл, подсказал мне, где деньги спрятал…» А потом переключалась на кота: «А ты что молчишь? Вот не буду кормить, узнаешь у меня…»
Я уже училась в выпускном классе. Молодость брала своё, и постоянно пребывать в унынии просто не получалось. «Раз в крещенский вечерок» мы с подружкой Галкой решили гадать на женихов. Лили в таз с водой растопленный свечной парафин, жгли скомканную газету, надеясь разглядеть свою судьбу в той тени, которую отбрасывала на стену горстка пепла. Потом вышли на улицу и решили бросать «за ворота башмачок». Куда туфля носом ляжет – 
оттуда жди жениха. Галка забросила свою туфлю через забор в такой высокий сугроб, что мы её еле отыскали.
– Давай кидать что-нибудь поувесистей, побольше, чтоб легче найти, – предложила я.
В чулане было темно. Когда я зажгла тусклую лампочку, мы увидели Пушку, который сидел в дедовом рыбацком валенке и сверкал на нас янтарно-жёлтыми глазами.
– Видно, по деду вашему тоскует, – вздохнула Галка. – Давай, вытряхивай его оттуда, будем валенки бросать.
Сказано – сделано. Полночь. Морозно, звёзды – как яблоки висят. Слышно, как скрипит снег под чьими-то ногами.
– Чур, я первая! – хватаю тяжёлый валенок  и со всей силы, как метатель молота, швыряю его за забор – сплошной, высокий.
– Ё-моё! – раздаётся из-за забора изумлённый возглас. В морозном воздухе он звучит неестественно звонко.
– Зашибли кого-то! – испуганно хихикает Галка, и мы кидаемся прятаться в дом.

 *  *  *

…Наутро валенка на улице мы не нашли. Бабушка ворчала:
– Вот ведь чего удумали, гадальщицы. Валенки ещё хорошие, можно было бы продать, нам сейчас любая копеечка не лишняя.
Пошла моя Мария Степановна в магазин за хлебом, а меня стирать пристроила. Возвращается, остановилась с соседками пообщаться – тётей Ниной и Анной Васильевной. Я вышла во двор бельё развешивать. Вижу с крыльца – подходит к старушкам парень, под мышкой держит… дедов валенок! У меня всё внутри похолодело, стою, к разговору прислушиваюсь.
– Здравствуйте, вы в этих домах живёте? – вежливо спрашивает парень.
– Здравствуй, сынок, местные мы. Ищешь кого?
– Да вроде того. Иду  я вчера домой со второй смены, и вдруг вот на этом самом месте мне на голову валенок падает…
– Ой, сынок, – перебивает его бабушка, – это моя внучка с подружкой вчера гадали. Ты уж прости этих дурёх, Христа ради! Сильно они тебя зашибли-то?
– Дело не в этом, – отвечает парень. – У вас есть доказательства, что это действительно ваш валенок?
– Да какие доказательства? Это моего покойного Фёдора Петровича валенок. Пойдём к нам. Я тебе второй покажу – точно такой.
А соседки что-то развеселились и со смехом бабушке говорят:
– Постой, Марья Степановна, может, это принц  свою Золушку ищет – по валенку себе невесту выбирает. Так ты и к нам загляни – у нас тоже внучки есть!

*  *  *

Смех смехом, а пошли всё-таки к нам. Я стремглав в дом, забилась в своей комнате в угол, ни жива ни мертва. Слышу бабушкин голос:
– Вот смотри, сынок, и по цвету, и по размеру валенки сходятся, и штампы на резине одинаковые. – И мне: – Зоя! Выходи, чего прячешься? Зашибли человека, так хоть извинись, непутёвая!
А по голосу чувствуется: рада, что валенок нашёлся. Я вышла, стою в халате, в фартуке, покраснела, глаз поднять не могу.
– Простите, – говорю, – нас, пожалуйста, мы больше не будем.
– Ну прямо детский сад, – белозубо улыбнулся парень. – 
Но я пришёл не  отношения выяснять. Здесь дело серьёзное. Валенок, вижу, действительно, ваш, и я его вам возвращаю. Вместе с его содержимым. Всё до копейки.
И достаёт из недр дедова валенка, забитого скомканными газетами, пластиковую банку из-под детского питания. А в ней – скрученные тугим рулоном тысячные купюры. 
И записка, рукой деда написанная, где указаны его имя – Богданов Фёдор Петрович, сумма и дата – ровно за месяц до его смерти.
Тут бабушка не выдержала, разрыдалась, бросилась нашего спасителя обнимать, благодарить. А я стою, не знаю – 
то ли плакать, то ли смеяться. Парень тоже растерялся немного, улыбается смущенно, бабушку успокаивает, а Пушка мурлычет и об его ноги трётся…
Ну, теперь совсем немного рассказать осталось. Парня того Сергеем звали, он уже в армии отслужил, работал на заводе судосборщиком. Денег нам с бабушкой хватило и с долгами рассчитаться, и газ провести, и мне на выпускной платье и туфельки купить. А с Сергеем мы через два года поженились.

КЛУБОК  ГОЛУБОЙ  ШЕРСТИ 
История, рассказанная четырьмя женщинами

Анна Васильевна

В нашей семье с незапамятных времен старшей дочери или, если таковой не было, жене старшего сына передавалось по наследству редкое украшение – серьги и перстень из крупных, чистых, нежнейшего оттенка аквамаринов. Не представляю, как удалось сохранить это единственное наше сокровище, эту семейную реликвию, как не сгинула она, как выдержала адское пламя всех войн и революций, не была экспроприирована, реквизирована, конфискована, да просто-напросто украдена в годы репрессий, перестроек и кризисов. Как удалось в страшные голодные годы избежать соблазна продать эти холодные бездушные камни, чтобы накормить родных, спасти детские жизни…
Впрочем, я несколько кривлю душой, когда называю их холодными и бездушными. Каждый, кто хоть раз видел их, прикасался к ним, невольно ощущал их небесно-светлую, излучающую тепло душу. 
Я окончила школу перед самой войной. Мой отец был хирургом в военно-полевом госпитале, мама – военврачом в санитарном поезде. Я осталась в родном городе одна, окончила краткосрочные курсы медсестер и работала в тыловом госпитале. Перед отъездом мама показала мне, где хранится семейная реликвия, и наказала беречь её, не продавать и не выменивать ни при каких обстоятельствах. И ни в коем случае никому не показывать.
– А еще запомни на тот случай, если нам больше не доведется увидеться…
– Мамочка, не говори так! – я разрыдалась в ее теплых объятиях.
– Не перебивай, Анечка, а запомни: эта реликвия передается по особым правилам, не мы их установили, не нам и отменять. Я не успела подвергнуть тебя этому испытанию – ты еще слишком юная,  да и замуж пока не собираешься, – она пытливо и ласково заглянула мне в глаза. – 
А вот когда настанет время передать камни твоей дочери или  снохе, сделай следующее…
…С каждой очередной партией раненых накатывала новая волна человеческого страдания и боли. Все смешалось, как в бесконечной черно-белой ленте кинохроники: присохшие грязные бинты, запах крови и гноя, ампутированные руки и ноги, крики и стоны, горячечный бред и предсмертный хрип. Я приходила в свою холодную комнату, душу согревали редкие письма от родных. Но иногда, в темноте, доставала из заветного места ореховую шкатулочку с фиолетовой муаровой обивкой внутри и вынимала три голубых камушка. Над ними можно было согреть руки, как над тлеющими угольками, они наполняли душу давно забытой радостью. А однажды я уснула, прижав к груди камушки, завернутые в батистовый платочек, – утром было такое ощущение, словно на груди у меня спал ласковый теплый котёнок…
В 1944 году я связала свою судьбу с гвардии капитаном Андреем Тарасовым, который залечивал раны в нашем госпитале. В 45-м у нас родился сын Ромка. Война пощадила моих родителей – всё это было настоящим счастьем!

Руська

Звали меня все по-разному: кто Машенькой, кто Марусей, а сосед-одноклассник – Руськой. С Ромкой Тарасовым мы жили в одном доме, на одной лестничной площадке, учились в одном классе и даже сидели за одной партой. Я чуть ли не с рождения знала, что он влюблён в меня по уши. Все десять классов покорно таскал мой портфель и не обращал внимания, когда мальчишки дразнили нас «женихом и невестой». В конце концов  все к этому так привыкли, что после школы вопрос казался решенным: Ромка жених, я невеста, а свадьба – только вопрос времени. Ромка поступил в институт. Я экзамен по русскому завалила, устроилась в школу секретарем. Решила, что буду поступать на следующий год, а может, судьба подкинет что-нибудь поинтереснее...
Я чувствовала, что Ромкиным родителям, а особенно его маме, тёте Ане, я не очень нравилась. Она как человек воспитанный  и интеллигентный старалась этого не показывать, но я-то всё видела. Тётя Аня обожала мою старшую сестру – Маринку. Они даже похожи были – темноволосые, голубоглазые. Да к тому же спокойные, серьезные – 
в общем, скучные. А я любила танцы, веселье, шумные компании. Гляну на себя в зеркало – не девчонка, а картинка: карие глаза, светло-русые волнистые волосы, румянец во всю щеку! А фигурка – ну все при мне!
Ромка меня то на каток, то в музей, то на оперу, то (вот тоска-то!) в библиотеку водил. Но моя мама внушала мне, что это очень приличная семья и очень хорошая партия. Чувствую, дело все-таки к свадьбе идет. И еще чувствую: погрустнела моя сестрёнка. Неужели влюблена в Ромку? Он же на целых четыре года моложе, она перестарок для него! 
Тут почти в один день случаются сразу два события. Это было дней за десять до Нового года. С утра тетя Аня приносит мне огромный клубок голубой шерсти и говорит:
– Машенька, свяжи себе шапочку, шарф и варежки – используй весь клубок, до последней ниточки.
Я, конечно, спасибо сказала, а сама думаю: вот еще, не хватало спину гнуть и глаза портить! Надо же, чего свекровь будущая удумала! Я стала уговаривать сестру:
– Мариночка, свяжи, пожалуйста, что тебе стоит! 
Я ведь не умею, все пальцы себе спицами исколю!
Сестра вздохнула, но согласилась, в тот же вечер уселась за вязание, а я побежала с подружкой на танцы. Ромка в тот день был занят, но меня это даже обрадовало – без него я чувствовала себя свободнее. 
В тот же вечер я познакомилась с таким чудесным парнем, молодым лейтенантом – Толиком! Я только раз взглянула на него, сразу поняла – это судьба. И закружило нас с ним, и понесло! За неделю знакомства он успел стать для меня дороже и ближе, чем мой «Ромео» за девятнадцать лет. Ромка, конечно, почувствовал, что со мной что-то творится, что я придумываю всякие отговорки, чтобы избежать встреч. Но меня беспокоило только одно: придется теперь объясняться, оправдываться. А я ужас как этого не люблю! Да и мама моя  не будет в восторге: ей так хотелось породниться с «приличной семьей» Тарасовых…

Марина

Ромку я помню практически с пеленок. Мне было четыре года, когда мама и наша соседка тётя Аня в один день принесли из роддома два почти одинаковых «кулька» – мою сестренку Руську и нашего нового соседа – Ромку. Они с самого детства росли вместе, а мне как старшей поручали за ними присматривать. Ромка был парнишка серьезный, любил возводить из кубиков высокие башни, а Руська с хохотом их разваливала.
Я сама не помню, когда в него влюбилась. Самой себе было стыдно в этом признаться. Во-первых, разница в возрасте: я в десятом, он – в седьмом, он в десятом, я – на третьем курсе института. Но главное – он влюблен в мою сестру. Хотя в её ответных чувствах я очень сомневалась…
Подарила как-то Руське тетя Аня голубой шерсти на шапочку и шарфик. Руська, конечно, утруждать себя не захотела, упросила меня сделать работу за неё. Я подобрала узор поинтереснее, после занятий в институте сразу садилась за вязание. Через неделю все было почти готово. Мне оставалось сделать несколько последних петелек, когда в комнату, как свежий весенний ветер, ворвалась моя сияющая сестра и объявила:
– Мы с Толиком расписались! Уезжаем служить в Прибалтику! Ничего мне не говорите, лучше поздравьте – я такая счастливая!
Я выронила недовязанный шарф, бросилась отпаивать маму валериановыми каплями…
Утром молодожены уехали. С Романом Руська решила не прощаться – выяснять отношения, объясняться, извиняться – это всё не в её характере. Объясняться с Ромкой пришлось мне. Он ходил как потерянный. Мы с ним в те дни много времени провели вместе, бродили по улицам, сверкающим предновогодними витринами, по заснеженному парку.  Я понимала, что его нельзя оставлять одного, что ему надо выговориться, и  легче всего – со мной, как со старшей сестрой, как с человеком, которого он давно и хорошо знает. Мне казалось, что часть его боли я сумела взять на себя, что смогла ослабить хватку тоски и обиды, которые стискивали его сердце… 
У меня правило: все дела, начатые в уходящем году, нельзя оставлять на будущий. Утром 31 декабря мой взгляд упал на почти довязанный голубой шарф. Со всеми событиями последней недели я совсем забыла про свое рукоделие. Довязать-то осталось всего рядок петель да кисточки к шарфу приделать. Когда нитки кончились, я увидела, что в центре клубка был маленький сверточек в кусочке бархата. Неожиданно из него выпали необыкновенной красоты три голубых камушка. Я бросилась к соседям.
– Тётя Аня – что это?! Это было в клубке…
Я с изумлением увидела  на глазах Анны Васильевны слезы, но, как оказалось, это были слезы радости. 
– Ну, слава богу, так всё и должно было случиться, – только и смогла сказать она. А потом подвела меня к зеркалу и заставила примерить эту красоту. В эту минуту в комнату вошел Роман. То, что я увидела в его глазах, заставило мое сердце бешено заколотиться…
Уже потом он признался, что в тот миг словно впервые увидел меня и понял, кого он любил все эти годы. А Анна Васильевна поведала мне семейное предание: фамильные драгоценности полагалось передавать только таким образом – 
не из рук в руки, а спрятав его в клубок шерсти. Будущая избранница и владелица этих украшений должна была пройти несложный, в общем-то, экзамен: проявить мастерство, усердие, старание и терпение.  Сама того не ведая, я сдала этот экзамен, как оказалось – самый главный в моей жизни. И мама моя успокоилась – наши семьи все-таки породнились!
Даша 

Я учусь в математической школе. Занимаюсь прыжками в воду. Готовлюсь к поступлению в университет. От компьютера родители меня порой просто силой оттаскивают. Впрочем, у меня с ними хорошие отношения, конфликты возникают только, к примеру, зимой.
– Надень шапку, – говорит мама, – сегодня холодно.
– У меня капюшон, – отвечаю я, и на этом конфликт исчерпывается. 
Вот с бабушкой Аней сложнее. Лет с десяти она начала учить меня вязанию. Распустила какой-то старый выцветший голубой шарф, дала мне в руки спицы и заставляет вывязывать какие-то там «лицевые», «изнаночные» и «с накидом».
– Зачем, – говорю, – и кому это надо? Самовязка сейчас не в моде. Все можно купить в магазине или на вещевом рынке. Не лежит у меня душа к этому рукоделию, способностей не хватает.
Но бабушка упорно продолжает со мной свой «мастер-класс». И что удивительно, родители её молчаливо поддерживают. Не могу понять, зачем мне это надо?

ЗДРАВСТВУЙ, ДЕДУШКА МОРОЗ!

Почти шесть десятков лет я живу в большом приволжском городе. Город наш так велик, так разметался по берегам двух великих рек, что порой годами не случается бывать в каком-нибудь отдалённом, окраинном его районе.
Я выросла в детском доме, у нас была замечательная, добрая и мудрая, библиотекарша, наверное, потому я тоже выбрала эту профессию. Получила комнату с соседями и жила тихо, скромно и почти счастливо, окружённая книгами, всегда готовая прийти на помощь моим юным читателям – я работаю в детской библиотеке. Здоровье вроде не подводило, только года три назад случился со мной сильный сердечный приступ, а потом ничего, отпустило.
Вот личная жизнь у меня не сложилась. Один раз, в далёкой юности, я ехала на речном трамвайчике в гости к своей подруге, в заречье. Случайно поймала на себе внимательный взгляд молодого человека, темноволосого и синеглазого, в белой рубашке. Парень смутился, но нет-нет – посматривал в мою сторону. Не скажу, что его внимание было мне неприятно. Да что там говорить, он мне понравился. Я надеялась, что он осмелится подойти, познакомиться. Но, видно, скромность помешала. Больше я его не встречала, но вспоминала часто. А однажды мне приснился сон – наша с ним свадьба: он в строгом чёрном костюме, я – в воздушном платье, с букетом белых роз! Проснулась в слезах – оттого, что это был только сон, что судьба мне такого счастья не подарила…
А тут недавно, в канун Нового года, поднимаюсь я на свой третий этаж. Меня обгоняют Снегурочка и Дед Мороз с баяном и мешком подарков.  «Ну, – думаю, – соседского Илюшку идут с праздником поздравлять! Вот мальчонка обрадуется». Тут Дед Мороз обернулся, и мы встретились с ним глазами. 
– С Новым годом вас! – сказал он и словно остолбенел.
– С новым счастьем, – ответила я и подумала: «Какой знакомый взгляд, где я могла его видеть?»
– Ну что же ты, дедушка, пойдем, нас ведь ждут! – весело поторапливала Снегурочка оцепеневшего «дедушку».
А потом через стену я слышала радостный смех моего трёхлетнего соседа и песню баяна – традиционную, про ёлочку, которая родилась в лесу…
На следующий день в мою дверь позвонили. На пороге стоял вчерашний Дед Мороз, я его и без красной шубы и без ватной бороды узнала – по синим глазам. Он был явно смущён, не знал, с чего начать, как объяснить свой визит. Я пригласила его в комнату.
– Меня зовут Николай Григорьевич, – начал мой гость.
– Ольга Николаевна, – представилась я.
– Видите ли, три года назад у меня умерла жена, Елена Николаевна, Лена, от инфаркта. Впервые я увидел её почти сорок лет назад, на Волге, на речном трамвайчике. Она мне очень понравилась, но подойти к ней я не решился, – с замиранием сердца слушала я рассказ моего гостя. – Потом, через несколько месяцев, мы встретились на танцах во Дворце культуры. И уж тут-то я решил, что судьбу свою не упущу. Правда, Лена так и не вспомнила нашу первую встречу. С той поры мы стали неразлучны, через год поженились, вырастили дочь и сына, уже и внучки подрастают – одну вы вчера видели. Под Новый год мы подрабатываем – 
выезжаем по вызовам, поздравляем ребятишек с Новым годом, развозим подарки. – Николай Григорьевич замолчал, словно собирался с духом, чтобы продолжить: – Когда я вас вчера увидел, у меня дыхание перехватило – вы так похожи на Лену! Да вот сами посмотрите…
От волнения голос у него прерывался, руки слегка дрожали. Он вынул из внутреннего кармана фотокарточку:
– Это нас в день нашей свадьбы снимали…
Тут, признаюсь, и у меня в глазах потемнело: на снимке почти сорокалетней давности был он – мой попутчик с речного трамвайчика, в строгом чёрном костюме, и я (или Лена?), в воздушном платье, с букетом белых роз!..
Несколько месяцев ушло на то, чтобы восстановить истину. Выяснилось, что мы, сёстры-близнецы Оля и Лена, в младенчестве попали в детский дом. Лену удочерили добрые люди, а мне повезло меньше. Тогда, на реке, Николай действительно видел меня, поэтому Лена и не могла вспомнить той встречи. Мы были так похожи, что, увидев мою сестру через несколько месяцев, он был уверен, что это девушка с речного трамвайчика. Удивительно, что, столько лет прожив в одном городе, мы с сестрой ни разу не пересеклись, не встретились – но ведь город-то наш, как я уже говорила, большой…
Теперь мы с Николаем Григорьевичем вместе: решили, что вдвоём век доживать веселее. Впрочем, почему же вдвоём – с нами  дети и внуки, мои родные и внучатые племянники. Они тепло приняли меня в семью, я им очень благодарна.
Порой я думаю, что эта наша встреча в канун Нового года не была случайной: это моя сестра, там, на небесах, попросила за нас, устроила так, что теперь мы все вместе, мы – семья. Спасибо тебе, сестра.

Лирический портрет

Елена КРЮКОВА

ЛИШЬ ЛЮБОВЬ ОСТАЕТСЯ ОДНА 

Ибо тайна бытия человеческого не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить.
Ф. М. Достоевский. Братья Карамазовы

Радуйся 

Ты радуйся ведь больше нет пути чтобы дышать чтоб выжить
Лишь радости ты дай обет ее клеймом на сердце выжечь
Ты радуйся ведь вместе мы Господь нас подарил друг другу
Ты радость не бери взаймы ты сам рожай жару и вьюгу
Ты Солнце я тебе Луна ты радуйся катись по небу
И я твоя любовь одна тебе свершу святую требу
Ведь кроме радости и нет у жизни царственного знака
На все – лишь радости ответ у ямы на пороге мрака
У рва где голых нас казнят расстреливают в дегте ночи 
Как хор во храме ставят в ряд и «Ода к Радости» грохочет
Я столько войн пережила неужто новая накатит
Я столько на краю стола над рюмкой слышала проклятий
И поминальную пила сама и губы утирала
И лоб крестила и жила от красного угла сначала
С иконой с красною звездой с наперстком что на пепелище
Нашла с оконною слюдой за ней военный ветер свищет
Кричу война сгинь-пропади в твои костяшки не играю
И слезы обратив в дожди детишек грудью заслоняю
А как же радость где она 
О где она я потеряла
Ее 
Лежит в ночи одна
Укрыта черным покрывалом
И на колени я встаю пред ней ее я глажу крылья
Я слепну от ее огней я плачу от ее бессилья
И я шепчу и белый свет мой тихий шепот ясно слышит
Ты радуйся ведь смерти нет гляди горе туда превыше
Ты радуйся с тобой ломоть глоток воды простор без меры
Ты радуйся с тобой Господь с тобой твоя святая вера

Одна 

Рука утопающего – мазок на холсте. След ребристой шины 
– другой.
Суша, море? Черт бы… Краски не те. Не владею правой 
рукой. 
Что, если эту железную кисть да в левую руку схватить?
Что, если под эту текучую жизнь сунуть пригоршню – и пить?
Мне отмерен срок. Меня не казнят. Меня просто забудут, 
как всех.
На запястье сломанном четки в ряд, и помянник, 
и злобный смех.
И чужие взгляды косые. Осетр бьется музыкой 
на леске-струне. 
И мой мир, как северный нож, остер, рукоятью – 
в кулак – ляжет мне. 
Я все вижу. Все знаю. Я весь люблю – в бога-душу-мать! – 
белый свет.
Я иглою-собой житво проколю, чтоб заштопать разрезы бед.
А палитра? Давай пол-литра, друган! Не топчись, 
зубами открой.
Для художника водка – равно что наган: стопкой стре́льнул 
– уже герой. 
Это старость, ах, черт, с рисунком змея, злокипучим, 
вот, подкрала́сь.
А, гадюка!.. слепая любовь моя… из болота –  в сапог – 
ты, грязь…
Я тебя, старуха, по имени звал. Крыл ладонью белую прядь
На виске твоем. Лет гудящий напалм выжигал и стерню, 
и гать. 
Туже холст натянуть! Да в себя заглянуть. Мастерская 
прокурена вся. 
Масло, пепел, тлен, огонь, зимний путь, только дым убегает, 
кося. 
Эта суша – моя! Это море – мое! Я сполна их изобразил. 
А теперь – ноги бо́сые колет жнивье, вот иду, пока хватит 
сил,
По холстам, по хворосту, по облакам, по Байкалу, по вьюге, 
песку,
Вдоль по льду Енисея, в ночи по Столбам, лишь прозрачный 
пот по виску,
Это жемчуг Рембрандтов, да что, дурак, разве ты его 
повторишь,
Сам себя родил, да продал за так, разорвал посмертную тишь,
Я художник, да брось, ты художник, да, будут лики твои 
в Лувре висеть,
И быки, и лошади, и города, и рыбачья саянская сеть,
Каа-Хем сребристый, Бий-Хема блесна, Чингисхан проходит 
тропой…
Жизнь – одна, брат. Да и Сибирь одна. Ты о ней напоследок 
спой. 

Покупка ткани на рабочую робу и пошив ея 

Ты отмерь мне ткани… да не той, поплоше! 
Чтобы ту рубаху отодрали с кожей.
Эх, сельмаг заштатный, прилавок дубовый!
Дверь раскрыта настежь, снег летит половой:
В синий глаз Байкала небо звезды мечет –
То ли стрелы свищут, то ль дымятся свечи?..
В срубовой столовке – водка да брусника.
Продавец холстины! Мне в глаза взгляни-ка:
Не для ушлой моды, не в прельщенье тая –
Я для целой жизни робу покупаю!
Все здесь уместится: свадебное платье –
Порву на пеленки, коль буду рожать я!.. –
Та ли затрапезка, в коей режу сало,
Тот ли свет небесный – погребальный саван…
Бабе дайте волю – жизнюшку проходит
В ливнях да в метелях, при любой погоде –
Все в одной да той же стираной холстине,
Все молясь трудами об Отце и Сыне…  

Так отмерь мне ткани, ты, чалдон усатый!
Может, в той тряпице буду я – распятой.
Может, что содею, неугодно Богу,
Крест на плечи взложат, повлекут в дорогу?!
И пойду я в этом рубище истлевшем
Пахотами, снегом, полем ошалевшим,
Рыжею тайгою – мокрою лисою,
Заберегом-яшмой, кварцевой косою,
Мохнатым отрогом, ножами-хребтами,
Что стесали сердце, высекая пламя,
Горбами увалов, грязями оврагов,
Зеркалом Байкала в славе звездных стягов,
По Мунку-Сардыку, по Хамардабану,
Вдоль по рыбам-рельсам, по мерзлотам пьяным!
И на всех разъездах, да на станционных 
Водочных буфетах, на стогнах каленых,
Там, где рыщут танки, там, где жгут кострища,  
На чугунных вечах, на злых пепелищах –
Как народ сбежится, на меня глазея,
Пальцами затычут в меня ротозеи,
Матери младенцев поднимут повыше –
Это Лунный Холод в затылок задышит! -
Я ж – сбивая ноги – дальше, выше, мимо,
Мимо всех объятий, мимо всех любимых,
Не тылом ладонным утирая слезы –
Северным Сияньем, запястьем мороза!
Замычат коровы, заклекочут куры,
Пацанье освищет холщовую дуру,
А на Крест, спорхнувши, сядет с неба птичка,
А мой лоб украсит снеговая кичка!..
И когда дойду я до своей Голгофы –
В слезах не упомню лика дорогого,
Опущу Крест наземь, и меня растащат –
Щиколки-лодыжки!.. из ступней пропащих,
Пятерней дрожащих, из-под ребер тощих –
Кровь моя живая бьется и полощет!.. 
Эту ржавь по шляпку в плоть мою вогнали?! –
Нет! не гвозди – реки в алмаз-одеяле! 
Чехонями – рельсы! Нимбы – над церквами!
Да костров рыбацких на излуках – пламя! 
И лечу, раскинув кровавые руки, 
Пронзена землею нестяжальной муки,
В той седой холстине, что я покупала
В мышином сельмаге на бреге Байкала,
Да и сарма крутит горевую робу,
Да и сыплет Космос волглые сугробы,
Да и плачут люди по распятой дуре,
Да Господь над нею звездным дымом курит,
Да брусника – щедро – с ладоней – на платье,
Да рот – в холод: 
                    люди… что хочу… сказать я… 

Звезды 

Солдатам афганской войны

Афганские звезды, русские, полярные ли, якутские... 
То вдруг на взлете взрываются... то вышивкою 
искусною... 
над нашими, над всехными, над головами – падают... 
над крышами и безлюдием... 
над жизнию и над падалью...
Наставь телескоп и мучайся, лови 
в окуляр ускользающий
ночной дозор со знаменами, возлюбленной рот 
рыдающий... 
Денеб, Альтаир, жар Лебедя... погоны его генеральские... 
ах, звезды эти хинганские... кабульские... 
и – уральские... 
Металл ожжет тебе веко... век лови, ускользает золото
любимой звезды, военное... пустыня зимнего холода... 
На борт вертолета спящего – метельной крупкой – 
под выхлестом
чужого ветра – так сыплются: последнего страха 
выплеском... 
Вы, звезды... вы гвозди смертные!.. бессмертье ваше 
все лживое... 
Вы вместе с нами уходите туда, где больше 
не живы мы...
Не жили мы... только пелись мы... губами чужими, 
чудными... 
где выстрел – крестом под рубахою... а взрыв – 
звездою нагрудною... 
Твой орден! – в шкафу, за стеклами, за пахнущей смолкой 
ватою... 
Ты годен! – к службе пожизненной, а это небо – лишь мятое
хэбэ, брезент продырявленный... шасси – костыли 
для Господа
шального, войной отравленного, простреленного 
всеми звездами... 
Следи: Капелла и Сириус, и Ригель – 
хвощи морозные... 
И линзой живой и слезною крести времена 
беззвездные!
Ни сын в колыбели, ни – пламенем – жена за плечом 
бессонная – 
не знают, как вспыхнут – в будущем – бензинные баки 
бездонные 
на той войне необъявленной, под теми звездами 
синими,
пустынными и полынными, жесточе горного инея, 
железней ракет и «стингеров», острее крика любовного – 
под Марсом, кровавым орденом, – больнее, 
роднее кровного... 
А я... лишь плакать, молиться ли... лишь праздновать – 
рюмка холодная... 
Любить эти звезды красные, погибшие и свободные;
Любить, ничего не требовать взамен, и солено-влажное
лицо поднимать в ночи к огням: родные мои... отважные... 
Родные мои... мальчишечки... таджики, киргизы, русские... 
ефрейторы... лейтенанты ли... амурские ли, якутские... 
По шляпку серебряну вбитые в гроб неба, 
черный, сияющий,
огромным миром забытые... Мицар, Бенетнаш рыдающий...

Видение Исайи о разрушении Вавилона
Симфония в четырех частях

Adagio funebre

Доски плохо струганы.
                                 Столешница пуста.
Лишь бутыль – в виде купола.
                                  Две селедки – в виде креста.
Глаза рыбьи – грязные рубины.
                                  Они давно мертвы.
Сидит пьяный за столом. Не вздернет головы.

Сидит старик за столом.
                                   Космы – белый мед –
Льются с медной лысины за шиворот и в рот.
Эй, Исайка, что ль, оглох?!.
                                   Усом не повел.
Локти булыжные взгромоздил, бухнул об стол.

Что сюда повадился?..
                                   Водка дешева́?!.
Выверни карманишки – вместо серебра –
Рыболовные крючки,
                                   блесны, лески... эх!..
Твоя рыбка уплыла
                                   в позабытый смех...

Чьи ты проживаешь тут денежки,  дедок?..
Ночь наденет на́ голову вороной мешок...
Подавальщица грядет. С подноса – гора:
Рыбьим серебром – бутыли: не выпить до утра!..
Отошли ее, старик,
                       волею своей.
Ты один сидеть привык.
                       Навроде царей.

Бормочи себе под нос.
                        Рюмку – в кулак – лови.
Солоней селедки – слез
                        нету у любви.

Andante amoroso

А ты разве пьяный?!..
                         А ты разве грязный?!.
                                           Исаия – ты!..
На плечах – дорогой изарбат...
И на правом твоем кулаке – птица ибис чудно́й красоты,
И на левом – зимородковы крылья горят.
В кабаке родился, в вине крестился?!. То наглец изблюет,
Изглумится над чистым тобой...
Там, под обмазанной сажей Луной, в пустынном 
просторе,
                                горит твой родимый народ,
И звезда пророчья горит под заячьей, 
воздетой твоею губой!
Напророчь, что там будет!.. Встань – на́босо и наголо́.
Руку выбрось – на мах скакуна.
Обесплотятся все. Тяжко жить. Умирать тяжело.
Вся в кунжутном поту спина.
Ах, Исайя, жестокие, бронзой, очи твои –
Зрак обезьяны, высверк кошки, зверя когтистого 
взгляд... 
На тюфяках хотим познать силу Божьей любви?!. 
Кричи мне, что видишь. Пей из белой бутыли яд.
Пихай в рот селедку. Ее батюшка – Левиафан.
Рви руками на части жареного каплуна.
И здесь, в кабаке кургузом, покуда пребудешь пьян,
Возлюблю твой парчовый, златом прошитый бред, –
                                   дура, лишь я одна.
Allegro disperato

Зима воздымет свой живот и Ужас породит.
И выбьет Ужас иней искр из-под стальных копыт.
И выпьет и́звинь кабалы всяк, женщиной рожден.
Какая пьяная метель, мой  друже Вавилон.
Горит тоскливый кагане́ц лавчонки. В ней – меха,
В ней – ожерелья продавец трясет: «Для Жениха –
Небеснаго – купи за грош!..» А лепень – 
щеки жжет,
Восточной сладостью с небес, забьет лукумом рот.
Последний Вавилонский снег. Провижу я – гляди,
Как друг у друга чернь рванет сорочки на груди.
С макушек сдернут малахай. Затылком кинут 
в грязь!
Мамону лобызает голь. Царицу лижет мразь.
Все, что награблено, – на снег из трещины в стене
Посыплется: стада мехов, брильянтов кость в огне,
И Боже, – девочки!.. живьем!.. – распялив 
ног клешни
И стрекозиных ручек блеск!.. – 
их, Боже, сохрани!.. –
Но поздно! Лица – в кровь – об лед!.. Летят ступни, 
власы!..
Добычу жи́ву не щадят. Не кинут на весы.
И, будь ты царь или кавсяк, зола иль маргарит –
Ты грабил?!. – грабили тебя?!. – пусть все в дыму 
сгорит.
Кабаньи хари богачей. Опорки бедняка.
И будешь ты обарку жрать заместо каймака.
И будет из воды горох, дрожа, ловить черпак, –
А Вавилон трещит по швам!.. Так радуйся, бедняк!..
Ты в нем по свалкам век шнырял. В авоськах – 
кости нес.
Под землю ты его нырял, слеп от огней и слез.
Платил ты судоргой небес за ржавой пищи шмат.
Язык молитвою небес пек Вавилонский мат.
Билет на зрелища – в зубах тащил и целовал.
На рынках Вавилонских ты соль, мыло продавал.
Наг золота не копит, так!.. Над бедностью твоей
Глумился подпитой дурак, в шелку, в венце, халдей.
Так радуйся! Ты гибнешь с ним. Жжет 
поросячий визг.
Упал он головою в кадь –  видать, напился вдрызг.

И в медных шлемах тьма солдат валит, как снег 
былой,
И ночь их шьет рогожною, трехгранною иглой.
Сшивает шлема блеск – и мрак. Шьет серебро – 
и мглу.
Стряхни последний хмель, червяк. Застынь, как нож, 
в углу.
Мир в потроха вглотал тебя, пожрал, Ионин Кит.
А нынче гибнет Вавилон, вся Иордань горит.
Та прорубь на широком льду. Вода черным-черна.
Черней сожженных площадей. Черней того вина,
Что ты дешевкой – заливал – в луженой глотки 
жар.
Глянь, парень – Вавилон горит: от калиты́ до нар.
Горят дворец и каземат и царский иакинф.
Портянки, сапоги солдат. Бутыли красных вин.
А водка снега льет и льет, хоть глотки подставляй,
Маро́й, соблазном, пьяным сном, льет в чашу, 
через край,
На шлемы медной солдатни, на синь колючих щек,
На ледовицу под пятой, на весь в крови Восток,
На звезд и фонарей виссон, на нищих у чепка, –
Пророк, я вижу этот сон!.. навзрячь!.. 
на дне зрачка!.. –
Ах, водка снежья, все залей, всех в гибель опьяни –
На тризне свергнутых царей, чьи во дерьме 
ступни,
Чьи руки пыткой сожжены, чьи губы как луфарь
Печеный, а скула что хлеб, – кусай, 
Небесный Царь!
Ешь!.. Насыщайся!.. Водка, брызнь!..
                                            С нездешней высоты
Струей сорвись!.. Залей свинцом разинутые рты!
Бей, водка, в сталь, железо, медь!  Бей в заберег!.. 
в бетон!..
Последний раз напьется в смерть голодный Вавилон.
Попойка обескудрит нас. Пирушка ослепит.
Без языка, без рук, без глаз – лей, ливень!.. – 
пьяный спит
Лицом в оглодьях, чешуе, осколках кабака, –
А Колесницу в небе зрит, что режет облака!
Что крестит стогны колесом!.. В ней – 
Ангелы стоят
И водку жгучим снегом льют в мир, про́клят 
и прокля́т,
Льют из бутылей, из чано́в, бараньих бурдюков, –
Пируй, народ, еще ты жив!.. Лей зелье меж зубов!..
Меж пальцев лей,
                             бей спиртом в  грудь,
                                                              бей под ребро копьем, –
Мы доползем, мы... как-нибудь...
                                           еще чуть...
                                                       поживем...

Largo. Pianissimo

Ты упал лицом, мой милый,
В ковш  тяжелых  рук.
В грязь стола,
                    как в чернь могилы,
Да щекою – в лук.

Пахнет ржавая селедка
Пищею царей.
Для тебя ловили кротко
Сети рыбарей.

Что за бред ты напророчил?..
На весь мир – орал?!..
Будто сумасшедший кочет,
В крике – умирал?!.

Поцелую и поглажу
Череп лысый – медь.
Все равно с тобой не слажу,
Ты, старуха Смерть.

Все равно тебя не сдюжу,
Девка ты Любовь.
Водки ртутной злую стужу
Ставлю меж гробов.

Все сказал пророк Исайя,
Пьяненький старик.
Омочу ему слезами
Я затылок, лик.

Мы пьяны с тобою оба...
Яблоками – лбы...
Буду я тебе до гроба,
Будто дрожь губы...

Будут вместе нас на фреске,
Милый, узнавать:
Ты – с волосьями, как лески,
Нищих плошек рать, – 

И, губами чуть касаясь
Шрама на виске, -
Я, от счастия косая,
Водка в кулаке.

Псалом. Еще немного 

Я молюсь за душу живую одну
Тебе Господи сил
Она погрязла во зле потонула в дыму
Ее мало кто любил
Отыми у нее ненависть в баню своди
Пусть от злобы отмоется хоть
А сумеешь – поплачь у нее на груди
У жалкой женщины – великий Господь
Ты ее обними легкой рукой
Ты шепни ей: ну хватит зла
Его так много 
его петля тоской
Землю тысячу раз обвила
То диавол тебя бедняга жрет
Черным червем – изнутри
А ты свет
ты ангел
и ты – народ
Ты – платок: страдный пот оботри
Ты еще немного – и Святая Кровь
Еще чуть – и уже в Раю
Рядом со Злобой поет Любовь
Побирушкину песню свою
Да Любовь нежна и Любовь бедна
А Злоба – ее дым везде
Но лишь Любовь остается одна 
В облаках на Страшном Суде

Андрей ДМИТРИЕВ

ОБЪЯСНИТЬ ТЕРМИН «РЕЧЬ» 
В УСТАХ ЦИВИЛИЗАЦИИ...

*  *  *

Хор василисков 
брал то высоко, то низко
на концерте по случаю
или какому-то поводу – лучше 
по поводу,
ведь случай – лишь оводом
жалит священных коров
сиюминутности – и будь здоров, –
а повод – это всегда кирпич,
положенный в основание личного
или общественного интереса,
из окна которого – белый колпак Эвереста
выше любого – даже кедрового леса.

В Доме культуры –
все плюют только в урны –
ну, скажем, почти что все –
кроме люмпена, думающего о колбасе
больше, чем о духовной пище,
кроме преступного элемента, что ищет,
где бы чего украсть,
кроме сторожа, потому что он – как бы власть,

а власти – нужно быть всюду и на века
в радиусе выстрела или плевка.

Шлёпали клавиши фортепьяно 
под пальцами концертмейстера пьяного,
но из той какофонии породистый Бах
всё же делал замах 
своим совиным крылом,
и думалось о былом 
под гудящие фуги 
водителю фуры,
привёзшему утром на склад
всяческий провиант
и решившему, что концерт –
это такой прицеп
под режиссёрской пломбой,
которую люди срывают и хлопают.

В Доме культуры –
надо бы вывесить шкуры
медведей, здесь наступавшим на уши
упорным товарищам,
стремящимся овладеть
тромбоном и скрипкой, но неуловим медведь
в здешних кущах дремучих –
не представился случай,
хоть мы уже знаем, что лучше
не случай, а повод –
он поувесистей будто молот,
впрочем, и повода нет
встретиться, мол, превед,
медвед…

Билетёр баба Катя – суха,
словно видавшие виды ольха –
всё глядит из дверей на сынка:
эна как машет палочкой – так их, не спят нехай. 

*  *  * 

Дважды два –
четыре. 
Да-да,
вроде так учили
в школе
учителя
по воле
червя
в книжном мозгу
или просто
здравого смысла, коим могу
даже в тисках невроза
объяснить термин «речь» 
в устах цивилизации, которая течь
способна и против речи,
ведь в ней небезупречна.

Говорите –
четыре?  
Ровно – будто на Крите
пьёшь капучино 
в гостиничном баре,
решив, что для виски
ещё не время – ведь солнце в ударе
и берег однообразным списком
продолжает кромку
тёплого моря,
в котором проку 
больше – тем более с горя.

Дважды два –
четыре. 
Сколько б труда
стоило в местном эфире
оспаривать эту истину –
лишь бы казаться умным.
А вот и время для виски –
обнулить спорную сумму
собственных отражений
в матовом зеркале.
Но неужели
Смерть – дочь лекаря?

Дважды два –
четыре. 
Четыре кусочка льда.
Четыре метра до дна.
Четыре червивых плода.
Четыре всадника. Чьи вы?

*  *  * 

Калифорния –
это, должно быть, жарко –
так, что фору
даст и шаткому
русскому югу, –
а ещё далеко –
особенно если сквозь вьюгу
смотришь в дырявом трико,
стоя возле окна.
Впрочем, какое нам дело,
как закругляется шар, чтобы видна  
была пронзившая тело
нить горизонта,
если с утра – на работу,
где отвлекает лишь сотовый
телефон и мысль о субботе…

Встанешь утром –
нет, не Джек Лондон –
и не под грохот салюта,
а точкой на эхолоте –
прочертишь долгий пунктир.
Умные морды трамваев,
переживших однажды коней, чей мир
вмещал городские меридианы,
но и трамвайным депо
не продолжится в будущем книга.
Ледяная кромка фасада, его
окна, что только к ночи – интрига.   
Вой моторов 
и чернослив пешеходов.
Привычная гематома –
полумёртвым по полуживому.

Дворник сыплет на тротуар
почти золотой песок.
Закругляйся, разбуженный шар 
с поседевшей щетиной лесов
и коростой обветренных крыш.
Ночь разбавит нас в чашке цикория –
так, чтоб с каждым глотком ощущалась вновь тишь,
ну а где-то на дне – Калифорния…    

*  *  * 

Много букв
для бук,
много бамбука,
а не булок
с балыком,
много бурканья
в трубу
телефона
в такую пургу,
эй, форвард – 
много пуха
и перьев
в твоём углу,
эй, Вертер –
ты же вроде написан,
а по-прежнему –
много бу-бу – 
игр со смыслом
сквозь брежневское
мычание,
раскатил губу –
нас будто 
не замечаешь.

Мало тополя 
на Плющихе, воплей
типа «опля»,
мало копий
и стрел, копий 
баек про опыт
пить растворимый кофе 
из колбы,
распечатанных оптом
и в розницу,
всем скопом.
Мало сломанных переносиц
и на подносе
рюмок.
Не поняли юмора.
Мало в урне
докуренных 
персонажей,
хоть у курильщика кашель…

А всё частишь
и частишь.
Ишь,
не нравится 
постный шиш.
Каракатицей
чернил напускал 
у берега из песка.
Шалишь!
Думаешь мы без лыж
в этом лесу, где мышь
не выскочит из пассатижей?
Да погоди же…
*  *  * 

Эластичный бинт –
стянет и успокоит
то, что болит –
перевяжет слабые корни,
надорванные в суглинке
беспечной плоти,
обездвижит сломанный в дикой
драке сустав. В житейском спорте 
каждая травма – многоточие боли
в конце новой строчки.
Клайд без Бонни –
просто рабочий 
на фабрике смерти,
а не мустанг, мчащий по прериям 
рядом с подругой – пока светит
солнце над пошлой империей –
к краю обрыва.
Тот эластичный бинт –
станет ему петлёй. Молчи, рыба –
здесь и безгрешный убит…

Рокот и скрежет –
грубая память жизни.
Терпкие вина – нежат,
но это окно – без карниза.
Выбитые костяшки –
под плотно лежащей тканью.  
Хирург говорил: ничего страшного.
Сейчас, вероятно, икает…

Эластичный бинт –
перебинтует натуго
то, что уже не сулит
небесной радуги,
то, что скулит и ёжится, 
ёжится и скулит
под покрасневшей кожей 
острым обломком скалы.
То, что принять, как данность
хватило отваги нам
с мыслью «кусочек льда бы»
перетягивай, перетягивай…

*  *  * 

Есть люди-космосы,
есть люди-термосы,
есть люди-полосы
и есть люди-ребусы…
У одного – из-под шапки огонь,
у другого – дым,
у третьего – прядь. Кругом –
какие-то люди. Их следы –
тут и там. Вот стоишь на углу,
а мимо – человек-слон
и человек-кенгуру,
или вон – 
за стеклом окна – 
человек-рыба.
У одного жена –
колонна из Древнего Рима,
у другого – яблоко,
падающее на темя
в момент тяглового 
осмысление места и времени…

Ребёнок-петарда –
громок и ярок,
ребёнок-лаванда –
растёт, как подарок
флоры. Ребёнок-бабочка –
беспечен и лёгок на взлёт.
Дети вершат играючи 
вновь наступивший год.  

У человека-амфибии –
есть писатель Беляев.
Человек-паук – всеми фибрами 
паучьей души любит вторую часть мая,
когда появляется смысл
у ловчих сетей,
и с человеком-редисом
высажен человек-сельдерей
на грядках общественных институтов.
Всё смешалось в доме Облонских
в эпицентре стола, где позвякивает посуда
после очередного тоста.

Есть люди-орнаменты,
есть люди-буквы –
вращают их и разгоняют коллайдеры 
по актуальным орбитам науки
до скорости света,
но – бац – и ноль по фазе.
«Крепитесь, люди, скоро лето», –
снова мурлычет разум…

*  *  * 

Ты говорила: клаустрофобия –
жизнь в квадрате, а чаще – в кубе.
Стена плюс стена, пол плюс потолок.
Скорлупа с переизбытком кальция.
Тук-тук-тук – где-то сердце.
Или всё-таки дверь?
Почтовая марка из Индии 
в старом кляссере,
оставшемся ещё со школы:
молитвенная река Ганг,
святилища и слоны…
Провод под штукатуркой
может питать сотни ламп,
а горит только одна – в коридоре,
оттого думать об Индии проще,
ведь в полумраке 
глаза не отвлекают
от танцев воображения –
медленной коброй
оно поднимается над землёй,
раскрыв капюшон.

И вдруг – его зубы,
молниеносный бросок…
Ты говорила: клаустрофобия –
жизнь в недрах кармана,
в котором шарит рука
необъяснимого страха.
Снаружи – должно быть, холодно.
Неудивительно – уже две недели зима,
но боишься не холода,
не внятной и привычной агрессии,
а вон этой тени,
что словно растёт из тебя
и сейчас заполнит всю комнату.

Ты говорила: клаустрофобия…
Снова открыть кляссер,
посмотреть на почтовую марку,
вспомнить про Индию,
где никогда не бывал,
и представить, что тень –
это Ганг, чьё русло растёт сквозь тебя,
сквозь стены и скорлупу –
и вряд ли квадрат и куб
ему служат мерой объёма…

Ирина ГОРЮНОВА
Москва

НЕ ГОВОРИ, ЧТО ЗВЕЗДЫ ПАХНУТ НЕБОМ...

*  *  * 

Я всегда боялась остаться одна,
Прикипая к тому, кто не слишком зол,
Пусть менялись лица и имена,
Но по сути каждый не тот глагол

Я сумела в действии применить,
Размывая берег потоком слез,
И старалась ложное сохранить,
Ожидая, что этот, чужой, всерьез…

Я гляделась в сумрак чужих зеркал,
Рядом с теми, кто не умел прощать,
Мир я видела словно большой вокзал,
Где нормально вовремя исчезать

В новый город, станцию, миражи
От слепых истерик и пустоты,
От того, что в нем  принято дорожить
Веской мерой собственной слепоты.

Я боялась, но весь этот страх прошел,
И условный рефлекс вдруг сошел на нет,
Электрической пытки разряд тяжел,
Но привыкнуть можно за много лет.

Я теперь не боюсь уже без чужих,
Не хочу колоду имен тасовать,
И рисую мир для любви двоих,
Чтобы на самом деле его создать.

*  *  * 

Даже трогая тьму, я слышу твое дыхание
И вслепую тебя нахожу наощупь,
И каждый раз прохожу одно испытание – 
Сквозь других пробираясь нелепую толщу…

Время наше льдинками тает на языке,
Воздух плотен древней арабской вязью,
Тает солнце наше рукой в руке,
Иезуитской и извращенной казнью.

Отпевает нас монотонный дождь,
Слишком экранным и искусственным жестом,
Пусть под софитами камер, но мне пришлось,
Разоблачившись, стать первозданно честной…

*  *  *

Он шел через сумрак, и тьму, и ночь
И вел других за собой
Он им хотел как умел помочь
Но сладить нельзя с толпой

Он пел о том, что рассеется мрак
И новый мир уже ждет
Но каждое слово и каждый шаг
Не факт, что всем повезет

Слабое племя ведет лишь страх
Им не нужны чудеса
У них только ад мерцает в глазах
И черны небеса

Для слабых нет путеводных звезд
И синего неба без туч
Они не умеют мечтать всерьез
Не преодолеют круч

А он живет из любви своей
Что сердцем освятит путь
Не для себя, для других людей
Он всем захотел рискнуть

И Данко просто идет вперед
И всех за собой ведет
Пока его сердце в руке живет
Никто из них не умрет

*  *  *

То, что в сердце обвенчанном было кольцом,
Кракелюром струится по внешней глазури,
Несожженная ведьма с потухшим костром
В пепелище сидит и задумчиво курит… 

И бравурность всей этой игры напоказ,
Где все пальцы неловко касаются клавиш,
Так фальшивы, что я наконец отреклась
От лукаво горящих семейных пожарищ.

И ударившись оземь в условности слов,
Всё страшней принимать привилегии быта,
Постараюсь уйти, не оставив следов,
Чтобы дверь эта точно осталась закрытой.

*  *  *

Разразилась гроза не за окном, не на улице,
А в доме, который казался крепостью – 
Это жизнь в стиле Эмира Кустурицы,
Реализм, кажущийся нелепостью…

Утром в окне небо расплескивает синеву,
Ночью воздух пронзительно стынет болью,
И не во сне сумеречном, а так – наяву,
С тошнотой похмелья, словно после застолья…

Бестолково рвутся минуты прочь из часов,
Не размеренным тикая метрономом,
А истошными выкриками голосов,
Что в грудной клетке теснятся комом…

Словно Пер Гюнт в пещере горного короля,
В странном танце кружусь среди троллей,
И безумная жизнь неуклонно ползет до нуля,
До неволи в плену моей преисподней… 

*  *  * 

Не говори, что звезды пахнут небом,
Ведь только сказка, это небыль,
И отдает лишь тленом звездопад,
И багровеет небо от утрат.

*  *  * 

Химеры правят миром, лишь химеры,
Все наши поединки – пустота:
В победах и пирах не знаем меры
И нет на нас ни бога, ни креста…

И отстраненные в своем постельном танго,
Мы карту тел изучим как маршрут,
И даже обнаженные – по рангу
Мы выставляем таймер из минут,

Часов и дней в эстетике прощанья.
Как только небо в утренней заре
Ладони разомкнет для расставанья,
Мы ринемся из космоса к земле…

Из свежей прозы

Галина МАРКУС
Москва

ГЕНИЙ

Застолье продолжалось не первый час, торжественная часть давно закончилась, до новой перемены блюд гости рассредоточились по комнате, только весёлый друг именинника остался за столом в компании благодарных слушательниц – двух незамужних женщин лет сорока – и травил свои любимые анекдоты. Женщины активно хихикали, хотя анекдоты почти все были несмешными или с бородой.
Гостиная служила одновременно столовой и кабинетом, поэтому комната выглядела тесновато. Герой дня стоял неподалеку с коллегами по работе – немолодым мужчиной профессорской внешности и его энергичной супругой. Они разложили на письменном столе справочники и чертежи и громко общались, перебивая друг друга. Женщина задавала сложные технические вопросы, мужчина саркастически улыбался, мол, ему-то и так всё ясно. «На работе у них, что ли, времени не хватило», – с улыбкой подумала Вера.
Она сидела в углу в мягком кресле, поджав под себя ноги, – отсюда ей открывался вид на всю комнату, – и с удовольствием наблюдала за этой троицей. Вера ничего не понимала в предмете обсуждения, но ей всегда нравились по-настоящему увлечённые люди. Её муж, без сомнения, был из таких. Время от времени он оборачивался, тревожно оглядывал комнату, находил жену взглядом и, успокоившись, чуть виновато, но счастливо улыбался: мол, извини, но ты же видишь, тут такое дело! Она только мягко кивала ему, давая понять, что всё в порядке.
На кухне подходил пирог, но там хозяйничали мама и дочка. Веру к кухне не подпустили, велели уйти и не мешаться. Мясо приготовил муж, большой специалист по вторым блюдам, салаты придумала дочь, а что касалось пирогов, так никто не справился бы с этим лучше Вериной мамы.
Гостей у них не было уже давно. Вера помнила, как нравилось мужу, когда собирались его друзья – одноклассники, приятели по институту, сотрудники по работе. Никаких свадебных генералов, начальников или нужных людей. Вот и сейчас здесь только самые близкие. Ну разве что две её незамужние подруги позваны, чтобы, наконец, испортить, то есть, конечно, наладить жизнь единственному в их компании холостяку, старому другу мужа. Какая-нибудь из них, по задумке хозяев, должна была ему приглянуться. Но этому типичному Дон Жуану нравились все, а больше всего он нравился себе сам, так что обе дамы, похоже, старались напрасно.
Перед приходом гостей Вера убрала волосы наверх, но от шума и двух выпитых бокалов вина голова начинала болеть, и Вера вытащила раздражающие заколки. Густые каштановые волосы тяжело рассыпались по плечам. В эту секунду муж опять обернулся, забыл про чертёж и замер, не в силах отвести глаза. Значение этого долгого выразительного взгляда знали только они двое. Вера нахмурилась.
Ей не в чем было обвинить его – период отсутствия волос, как и всё, что ему сопутствовало, муж перенёс стойко, ни единым словом или взглядом не выразив сожалений. Но она знала, что её красоту он всегда в большой степени связывал с её волосами. И видела, как он радовался, когда они отросли снова. Эта радость вызывала у неё страх: а вдруг опять?..
Неожиданно застолье отодвинулось куда-то на дальний план, и на Веру нахлынули давно не посещавшие, почти закрытые уже памятью воспоминания. Она даже знала, почему они вдруг явились – их всколыхнула та самая тревожная мысль.
Вера быстро отвернулась – ей больше не хотелось встречаться с мужем глазами, словно он мог догадаться, о чём она думает.
А думала она сейчас про другой взгляд. Это была её первая, сильная, необычная любовь. Давно забытая сцена… сто лет не всплывала в памяти, и вдруг – такая яркая картинка! Вера покачала головой, усмехнулась: неужели это было, неужели это вообще была она? Всё это так смешно сейчас…
А может, и не очень смешно…
 
*  *  *

Тогда-то ей точно было не до смеха.
Вера влюбилась, нет, полюбила – так, как никто не мог от неё ожидать. И действовала так, что скажи ей кто раньше – за голову бы схватилась. Но её словно направляла чья-то властная рука.
Впрочем, кое-что было как раз в её репертуаре. Она влюбилась не в человека, а в голос. Человека она ещё тогда и в глаза не видала.
Но! Это были вовсе не фанатские штучки, нет. Фанатов она презирала, бегать за знаменитостями не стала бы никогда. Тут другое… такое болезненное, странное… Просто ей принесли плохого качества запись на кассете-болванке. Кассету стирали-перезаписывали несколько раз, что не могло не отразиться на качестве звука. Подружка, любительница дискотек, засунула в её старенький магнитофон: послушай, у нас там группа вживую пела. Ну как группа, так, самодельщина, два гитариста и этот, как его… вокалист. Заработать хотели. А народ-то пришёл танцевать. На фиг ему эти… барды, что ли? Но знаешь, как ни странно, все слушали. Вот, один парень даже записал. Что-то в этом есть, а? Говорят, они и в Москву ездят петь, в рестораны там их зовут. Наши, местные, а вдруг знаменитостями станут? Хотя местный-то там только Сашка-гитарист, а эти двое вроде в общаге живут, при филиале. Ну, в общем, хочешь – послушай или сотри, мне не нужно.
Подружка убежала, а Вера слушала. Слушала часами и днями. Переворачивала кассету и слушала снова. Иногда кассету зажёвывало, она извлекала её из мага, аккуратно вытягивала плёнку, трепеща от волнения – не дай бог порвать! – перематывала с помощью карандаша и ставила снова.
Тут был голос. Его голос. И слова – тоже его. Она откуда-то знала, что и слова написал тоже он. Голос был с небольшой хрипотцой, но глубокий, чистый, с такими сильными, настоящими интонациями. Слова – пронзительно-искренние. Несомненно, он гений, человек, которому незачем притворяться или подстраиваться, чтобы кто-то его оценил. Никакой погони за модой, ничего нарочитого – такие стихи обычно не поют на дискотеках, и при чём тут барды, и это даже не рок, это – да, именно стихи, стихи, а не песни, язык не поворачивался назвать это просто словами. Голос и стихи. Стихи и голос. И этого мужчину, каков бы он ни был и где бы ни находился, она любила.
Вот так вот – знала, что любит, и всегда любила, и ждала всегда этот Голос. А слова-то – они даже не о любви. Он пел про ветку с набухшими почками, на которую ему больно смотреть. Про травинки и жука на обочине. Про медленно проплывающее облако, отражающееся в луже. Про трещины в тротуаре. Были и другие песни, сложнее. Мысли о жизни и мире Голос выражал настолько близкими ей образами, что она узнавала следы прочитанных книг – тех самых, что читала она, отголоски знаний, до которых она дорастала одна, за закрытой дверью своей маленькой комнаты с книжными полками. Это всё равно как если бы вы обнаружили общих с кем-то родных, только гораздо лучше. Вера не удивилась бы, если б узнала, что только она и слышала в его стихах то, ради чего они были задуманы. Но как, разве это могло быть – какая нелепая глупость, странная недоработка небес, – что этот самый близкий и понимающий её человек – до сих пор – ничего – про неё – не знает?
Это надо было срочно исправить, и никакие условности – 
её редкая даже по тем временам девичья скромность, к примеру, или иные, вбитые ей в голову интеллигентными родителями понятия, – не могли уже ей помешать.
Расследование было проведено в кратчайшие сроки. Надо было спешить. Во-первых, если она его «открыла», могут открыть и другие – совсем-совсем чужие ему люди, которые не поймут смысла его текстов, но оценят его голос и глубину исполнения, догадаются, что он – гений, захотят сделать на нём деньги, переманят окончательно в Москву, и – пиши пропало. Во-вторых, он мог завести себе девушку или жениться – почему-то она была уверена, что ещё не завел и не женился, но время-то терять непозволительно!
Зацепка – Сашка-гитарист – был найден через общих знакомых. Установлен факультет, курс и комната в общежитии. Подруги, которых пришлось посвятить (хотя бы для контакта с Сашкой), прыскали от смеха, как только она отворачивалась. Веселее темы для обсуждения, как влюблённая в Голос отличница-недотрога Верка, у них по тем временам не имелось. Но ей, всегда так трепетно относившейся к своей репутации, стало на всех плевать.
В общагу она попала с первой попытки. Приличным местным девушкам вход туда был заказан, поэтому вахтёрша вытаращилась на Верку сквозь замызганное окошко своей конуры и даже соизволила оттуда выползти.
– Это ещё к кому? – только и смогла выговорить она.
Позади Веры стояли две размалёванные шалавы в крайней степени мини и с бешеной химией на голове и презрительно разглядывали новую посетительницу – их только что не пустили.
Вера была готова к допросу.
– К Ушину, – назвала она разведанную фамилию, – к Ушину, да.
– К кому-кому? – ещё больше удивилась вахтёрша. – Мож-быть, к Ушману?
– Не знаю, мне так сказали, – растерянно забормотала было Вера, но быстро взяла себя в руки:
– Да, именно, к Ушману. Третий этаж, триста шестнадцатая комната.
– Зачем? – продолжала интересоваться вахтёрша.
Было видно, что её действительно занимает этот вопрос. Девчонки позади турникета мерзко захихикали и предложили свои варианты ответа. Вера их проигнорировала.
– Я – комсорг группы, – выпрямившись, заявила она самым что ни на есть комсомольским тоном. – Мне поручена отработка личного комплексного плана в рамках подготовки мероприятия, посвящённого выполнению задач пятилетки.
Она оттараторила этот бред на таких истинно пятилеткинских интонациях, что бабулька, отпрянув за своё стекло, рявкнула:
– Проходи! Только одна, одна! – тут же заорала она на двинувшихся было следом девиц.
– А чё – ей можно, а нам… – заныла одна.
– А ты, что ли, не видишь, чё? На неё погляди и на себя! Это комсомольский работник, смотри, какая причёсочка, все волосики убраны. Поэтому ей можно, а ты – брысь отсюдова, лахудра лохматая!
«Комсомольский работник» с убранными, действительно, в самый что ни на есть пуританский пучок, волосами, не дожидаясь, пока вахтёрша передумает, ринулась по лестнице вверх и в мгновение ока оказалась на площадке третьего этажа перед дверью в коридор. Дверь была плотно притёрта, а вместо ручки – дыра, зато стекло в ней выбито, поэтому открыть её труда не составило. В коридоре Вера невольно зажала нос – на неё пахнуло всем одно-
временно: половой тряпкой, старым линолеумом, подгнившей картошкой, тушёнкой и грязными носками. Справедливости ради, в общем аромате присутствовал и шлейф от французских духов, кем-то сюда занесённый. У Вериной мамы таких отродясь не было.
Вера сделала пару шагов и притормозила в нерешительности. То, что двигало ею всё это время, внезапно предстало в таком абсурдном свете, что она чуть не повернула назад. Но взяла себя в руки – решать судьбу всегда нелегко! – и быстро, опасаясь передумать, зашагала по коридору, рассматривая написанные масляной краской номера комнат.
Из-за дверей раздавалась разносортная музыка, хохот или ругань. Номера были не по порядку, и Вера, введённая в ступор соседством триста девятой и триста тринадцатой комнат, на кого-то налетела. Отпрянула и увидела длинноволосого парня с голым торсом и спустившимися трениками. Волосы у него на груди росли почти так же обильно и неопрятно, как и на голове.
– Опа, опа, а это к кому же такая фифочка? Ути-пуси, не ходи туда, иди лучше сюда! – парень заскакал перед ней, изображая вратаря перед воротами.
Вера безуспешно попыталась его обогнуть, парень сделал попытку поймать её в объятья, но она ловко проскользнула под его рукой и пробежала в самый конец коридора, где и уткнулась прямо в дверь, за которой, судя по номеру, и жил её Голос. Голос её судьбы.
Неизвестно, решилась бы она войти или позорно сбежала, предав эту самую судьбу, но волосатый парень, похоже, остался понаблюдать, чем закончится дело, поэтому Вера судорожно постучала. Ответа не последовало, и она слегка надавила на дверную ручку – дверь приоткрылась. Часы показывали около шести вечера, темнело осенью рано, но свет в комнате не горел, и, кажется, кто-то спал, невзирая на ранний час, на койке слева. Она ещё раз постучала по уже приоткрытой двери, и с подушки поднялась голова.
– К кому? – заспанно спросил её владелец. – Свет вруби… там, слева.
Похоже, это «к кому?» в общежитии было вместо приветствия.
Но она уже узнала свой Голос, замерла на мгновение и только потом нащупала левой рукой выключатель. Обладатель голоса приподнялся на локте, сел на постели, потёр, заслоняя от света, глаза, проморгался и поглядел на гостью.
Несколько секунд Вера рассматривала его, привыкая к его новой внешности – та, которую она себе вообразила, ни капли не соответствовала настоящей, и это требовало осмысления. Она мечтала о ком-то, похожем на Магне Фурухольмена из «А-ha», но, считая себя реалистом, заранее настраивалась на неожиданности. Внешнее, твердила она себе, не будет иметь никакого значения. Она и думать не хотела, что обладатель такого Голоса может быть физически ей неприятен, а в глубине души опасалась именно этого.
Но, к её великому облегчению, внешность его по первому взгляду не вызвала у неё отторжения, скорее наоборот. Вера отметила нос с заметной горбинкой (Ушман, а не Ушин!), тонковатые губы и небольшие карие глаза, обрамлённые густой щёткой ресниц под чёрными бровями. Лицо у Ушмана оказалось худое, чуть удлинённое, с резко выступающими скулами, а волосы – чёрные, жёсткие, не по моде короткие.
Расхождение в образах, было, конечно, существенное, но зато у Веры совсем не возникло ощущения чужеродности. Парень казался давно знакомым, а может, она и правда видела его в городке?
– Я к вам. К тебе, – резко произнесла Вера и тут же поняла, что ни одного слова произнести больше не сможет.
– Заходи, – без особого удивления предложил парень, сделав неопределённо-приглашающий жест. – Ща, только встану, отвернись.
Он свесил с кровати длинные худые ноги и так быстро натянул на себя под одеялом треники, что Вера не успела и глазом моргнуть. Серая армейская майка чистотой не блистала, особых бицепсов под ней не наблюдалось, и парень, то ли стесняясь, то ли озябнув после тёплой постели, набросил на плечи выцветший свитер крупной ручной вязки, завязав на груди рукава. Откинув одеяло, встал, снова разложил его на кровати, прикрыв подушку, сел сверху и указал Вере на одинокий стул, спинку которого до предела завалили одеждой.
Стул выглядел неустойчиво, места на нём оставалось мало, и Вера предпочла присесть на краешек другой кровати, но тут же подскочила: в казавшейся пустой постели находилось чьё-то тело. Тело лениво протянуло женским голосом: «Ба-а-алин… И здесь не подрыхнуть!» – и из-под одеяла выскользнула маленькая крашеная блондинка в алом шёлковом комбидрессе.
– Я лучше пойду. Извините! – вспыхнув, Вера попятилась и, мысленно обозвав себя последней дурой, рванула к дверям, несколько раз дёрнув ручку в противоположном направлении.
– Эй, ты чё, успокойсси… – пропела блондинка. – 
Я – Лёхина. Ладно, пойду у Бубля тогда покемарю…
Подняла с пола шерстяное одеяло без пододеяльника, в котором, видать, пришла, обернулась им, словно тогой, закинув на плечо один конец и с достоинством, как была босиком, покинула комнату.
– Лёхина девушка, – миролюбиво пояснил Ушман. – 
У неё работа по сменам, а у них в комнате шумно, вот и приходит сюда высыпаться, пока он в городе. Я тут тоже весь день дрыхну… вчера из Москвы только под утро приехали. Спасибо, что разбудила, кстати. А ты от кого? От Бельчикова? Назавтра вроде договорились?
– Я… – на этот раз Вера присела на краешек стула. – Я… я по поводу…
Она уже растеряла всю решимость и не понимала, что она тут делает. Но отступать Вера не привыкла, значит, надо собраться и довести дело до конца, а там – будь что будет.
Парень смотрел на неё с доброжелательным интересом, глаза у него оказались умными и добрыми, выражение лица – чуть ироничным. Вера встретилась с ним взглядом, и у неё внезапно защемило сердце от мысли, что у неё ничего не получится.
– Я… вот, – Вера вытащила из кармана кассету с записью. – Можно?
Она нащупала кнопку лежащего на столе магнитофона, примерно такого же года выпуска, как и её собственный, и вставила кассету. Нажала на липкую, чем-то залитую кнопку, и из динамика, пробиваясь сквозь шорох и скрежет, послышался его голос. Некоторое время они молча слушали.
Теперь, когда Голос воссоединился, наконец, со своим обладателем, Вере стало казаться, что другой внешности у него и быть не могло. Ей стало легко представить, что именно этот парень с его приветливым взглядом и мог написать так тронувшие её слова. Значит, одно чудо свершилось. Оставалось теперь убедить его, и…
– Так ты со студии, да? – прервал молчание Ушман.
– С какой ещё студии? – насторожилась Вера.
Ага, уже!.. Вовремя она всё-таки пришла.
– Пару недель назад парень в кепке обещал нам прослушивание, – объяснил Ушман. – На дискотеке в Небритихе, нет?
– Нет.
– Нет, – задумчиво повторил Ушман. – Вот и я думаю, что нет. Это я спросонья, прости. Ты вообще из другой пьесы.
– Из другой, – согласилась Вера.
– Из какой же? – его тонкие губы чуть дрогнули, а в глазах появилась смешинка.
– Сейчас. Я скажу. Подожди, мне надо собраться.
Парень сложил руки на груди и изобразил терпеливое ожидание.
– Смотри, ты меня не знаешь, – начала Вера чуть дрогнувшим голосом и заторопилась, опасаясь быть перебитой:
– Но я… я знаю тебя. Знаю так, как только можно знать другого человека. Даже не встретив ещё, я уже видела тебя. И я знаю, что ты поймёшь и поверишь – иначе я ничего про тебя не поняла, но я поняла. Я слушала тебя. И я слышала… Я точно знаю, что мы созданы друг для друга.
Она выразительно посмотрела на магнитофон, который больше шипел, чем воспроизводил звук. Чёрные брови Ушмана удивлённо приподнялись, смешинка в глазах стала явственней.
Вера досадливо нахмурилась.
– Я понимаю, что говорю банальности, – строго сказала она, – просто есть вещи, которые иначе, как банальностями, не выскажешь. Ты должен услышать за этими словами настоящее. Пойми меня так, как ты умеешь всё понимать.
Ушман посерьёзнел, вопросительно вглядываясь в неё. Это обнадёживало.
– Так вот. Я это знаю, потому что я знаю твои стихи. Разу-
меется, ты про меня ничего знать не можешь, поэтому тебе придётся поверить мне на слово. Да, придётся, – с нажимом 
повторила она, словно ожидая его сопротивления, но Ушман молчал, продолжая с любопытством рассматривать её.
Он очень старался остаться серьёзным, и пока ему это удавалось.
– Я знаю, что ты будешь великим музыкантом и поэтом. Нет, сначала поэтом, потом музыкантом.
– Ты так считаешь? – голос его прозвучал почти равнодушно.
Ну разумеется, подумала Вера, – он привык к похвалам.
– Конечно, – отрезала она.
Оба помолчали.
– А ещё что ты знаешь?
Вера чётко расслышала в его словах подколку – слово «знаю» она повторила уже раз сто, что не могло остаться не замеченным настоящим поэтом. Ей захотелось крикнуть: «Вот видишь, даже сейчас я тебя понимаю!» – но она решила, что это получится уже «на колу мочало».
– Тебя высоко оценят люди, – Вера начала старательнее подбирать слова, избегая первоначального сумбура. – Обязательно. Уже, как я зн… вижу, многие…
– Да ну, – отмахнулся он. – Что за… Да выключи ты это, наконец!
Он встал и резко нажал на кнопку магнитофона, посмотрел на палец и вытер его об тренировочные штаны.
– А ты что, решила сделать в меня вложение? – он не выдержал и улыбнулся.
Улыбка у него оказалась хорошая, но шутка, если это была шутка, прозвучала для неё как пощёчина – подобных обвинений она как раз и боялась.
– Думаешь… думаешь, я такая меркантильная? – от обиды Вера чуть не заплакала.
– Ну, прости, прости…. я просто не понимаю, чего ты хочешь… – кажется, терпение у парня было не безграничным.
Но теперь настал черёд Веры удивляться.
– Как это чего? Разве я не сказала только что? Я пришла отдать тебе – себя.
Ушман вытаращился на неё и издал непонятный звук, словно поперхнулся. В ту же секунду дверь распахнулась, и в комнату ввалился парень – видимо, тот самый Лёха-сосед. Он как раз выглядел так, как в представлении Веры должен был выглядеть гитарист, – чёлка с начесом, обесцвеченные пряди. Лёха уставился на незастеленную кровать:
– А где Машка?
– Пошла к Бублю, – ответил Ушман.
Тут только Леха заметил Веру, окинул её взглядом и недоуменно перевел глаза на приятеля:
– А это к кому?
– Ко мне. Знакомься… – тут Ушман вопросительно уставился на Веру:
– А правда, как тебя зовут?
– Неважно, – гордо ответила она. – Положим, Вера.
Её присутствие здесь, она понимала, выглядит неодно-
значно, а может, даже позорно, но и это ей надо выдержать.
Леха хрюкнул.
– И чё?
– Да вот, девушка пришла мне отдаться, – спокойно прокомментировал Ушман. – А тут ты… не вовремя. Иди-ка ты тоже к Бублю… а, Лёх?
Лёха ещё раз осмотрел Веру и пожал плечами.
– Ну… чего ещё от тебя ожидать, Ушман. Вчера ему такую девочку предлагали, из подтанцовки… – доверительно сообщил Лёха Вере. – А он взял да уехал – к тебе, что ли? Мы решили, что СПИДа боится – не трахается ни с кем.
Ушман не обиделся и даже не покраснел, только слегка поморщился. Леха продолжал безапелляционно разглядывать Веру.
– Да уж, этот экземпляр точно не заразный, – Леха хрюкнул ещё раз, – и, кстати, симпатичный, если уж ты такой… – Леха повертел указательным пальцем над своей головой, изображая Верин пучок, – вариант рассматриваешь. Ладно, ты был мне хорошим другом и всегда вовремя оставлял плацдарм. Поэтому в твоём распоряжении два часа.
Лёха пробрался, чудом не задев Веру, к заваленному пакетами и заставленному грязной посудой столу, ловко выудил полупустую стеклянную банку с вареньем и кусок чёрного хлеба и был таков.
Ушман встал с кровати, закрыл за ним дверь на крючок и повернулся к Вере.
– Вообще-то ты будешь смеяться, но у меня и правда, гм… никого… ну, то есть почти. Поэтому если что, так ты… А… мы сейчас?
Он впервые за всё время смутился, развязал на груди свитер, неловко бросил его на кровать, опустил взгляд, увидел пятно на своей майке и снова схватил свитер, подтянув его к себе за рукав.
– Ты что? – возмущённо вскинулась Вера. – Ты дурак, что ли?!.
Она резко вскочила со стула, нарушив его хилое равновесие. Гора одежды потянула стул за собой, и он бы упал, если б было куда. 
Ушман испуганно попятился.
– Э, да ты ведь сама…
– Я… я не собираюсь… я…
Глаза её метали искры, а Ушман схватился за голову, расхохотался и плюхнулся обратно на кровать.
– Слушай, ну я туплю, честно. Хоть ты и считаешь, что я такой понятливый, но придётся тебя разочаровать. Начни, что ли, сначала. Да садись, ничего я тебе…
Вера снова села – на этот раз на кровать, подальше от Ушмана, и глядела теперь на него настороженно. 
В её представлении такой умный и тонкий мужчина должен был отличаться от общей массы похотливых самцов. Она знала: человеку, написавшему про бабочку среди звёзд, можно полностью доверять, иначе бы она сюда не пришла. Значит, она просто неправильно объяснила! Но как он мог так понять? И почему тогда сразу не выгнал?
– Я говорила тебе… свою жизнь, – дрожащим голосом проговорила она. – Я согласна быть твоей женой, как ты мог не понять? И я знаю, конечно… нет, подожди…
Вера вытянула вперёд руку, словно останавливая его возражения, хотя Ушман был так изумлен, что, кажется, и не собирался возражать.
– Вынуждена повторить это слово, – со значением сказала она, – но – да, я знаю – ты будешь известен… мне это не важно совсем, мне важно не это… но это просто констатация факта – и в конце концов, – она горько вздохнула, – ты оставишь меня. Так всегда бывает. Найдёшь себе другую, как только у тебя появятся большие возможности. Но – ты будешь в моей жизни. И… я не боюсь! Да, у нас будет ребёнок. Зато ты останешься связан с нами, ты будешь приезжать к нам. Мне этого достаточно. Не думай, что я могу пойти на такое ради любого, нет, конечно. Но я не смогу отказаться от этого шанса – быть с тем, кто… кого… такого… чтобы души… чтобы… это же не бывает просто так! Это раз в жизни… И ты, ты тоже не можешь отказаться, потому что это и твоя судьба, между прочим!
У Ушмана было такое выражение, словно он выбирал, то ли ему опять рассмеяться, то ли сбежать.
– Конечно, мы ещё должны привыкнуть друг к другу. Нам ещё много… о многом надо… надо говорить.
Вера оглянулась вокруг.
– Но затягивать тоже нельзя, потому что… смотри, – она повела рукой в сторону заваленного мусором стола, – 
тебе нужны условия. Ты жрёшь здесь что попало, тебе негде поговорить с импер… с ампрер…
– С импресарио, – сочувственно подсказал Ушман.
– Да. А у меня квартира здесь, в Калачикове. Папа умер… давно. Мы живем вдвоём с мамой, у меня отдельная комната. Разумеется, я тебя этим не покупаю – для такого, как ты, это, конечно, смешно, ты же понял, что дело в другом. Но что плохого, если у тебя к тому же будет место для репетиций, ты сможешь спокойно сочинять, у тебя будут условия! Мама – она очень хорошая, она всегда делает всё, что лучше для меня, вот увидишь. Но мы должны будем, конечно, ей помогать. А она будет хорошо к тебе относиться, а потом поддержит с ребёнком. И – как только ты решишь, что меня перерос – я… – Вера прикрыла глаза, словно заранее прочувствовав всю боль от его будущего предательства, – отпущу тебя. Мы разведёмся, но пожениться официально нам надо обязательно – твой ребёнок должен иметь твоё отчество и фамилию… это 
у него должно остаться. Ты думаешь, это мой эгоизм заставляет тебя торопить, но ты просто поверь, ведь я-то уже всё зн… Ты только доверься.
– Э-э-э… Вера… – неожиданно сказал Ушман, всё это время странно молчавший. – Слушай… распусти, пожалуйста, волосы… то есть, ну, если тебе нетрудно…
– Зачем? – нахмурилась она.
Вера начинала разочаровываться. Он ли это? Когда она шла сюда, то нарочно не стала ни наряжаться, ни краситься. Все эти внешние атрибуты казались ей недостойными того разговора, который они будут вести, – разговора одними только душами, без внешнего и физического. Там, где он всё поймёт и поверит. А тут… волосы, красота, внешность… Неужели даже такому, как он, это важно? Тому, кто пишет такие слова…
– Зачем? – повторила она жёстче и посмотрела на него осуждающе.
– Ты такая… красивая, но… очень… серьёзная. Мне кажется… – теперь подбирал слова Ушман, – мне кажется, волосы у тебя замечательные должны быть, а ты их запрятала.
– Волосы, – с ледяной интонацией повторила она.
Вера смотрела на него с такой откровенной обидой, что Ушман встал, присел перед ней на корточки, чуть дотронулся пальцами до её запястья, тут же отдёрнул руку и виновато улыбнулся. За такую улыбку вообще-то можно было простить ему некоторое несовершенство.
– Ну могу ведь я посмотреть, раз уж мне всё равно на тебе жениться? – с какой-то отчаянной усмешкой сказал он.
Наверное, всё-таки мужчина – это такая порода… если даже самый лучший из них… Но – надо быть снисходительней к своему гению. Должны ведь у него быть слабости и недостатки?
Вера саркастически хмыкнула, прищурилась и одним движением выхватила двойную шпильку, удерживающую пучок.
Густые каштановые волосы тяжело рассыпались по её плечам.
 *  *  *

– А вот и пирог.
Вера вздрогнула, услышав голос дочери, слабо улыбнулась. Девушка внесла в комнату противень, следом зашла мама, неся на подносе чашки, поставила их на стол и ласково потрепала зятя по плечу:
– Всё, хватит, садимся, садимся.
Гости снова начали подтягиваться к столу, занимая свои места. Вера ещё несколько секунд посидела, не в силах вернуться из прошлого, потом, опомнившись, вылезла из кресла и начала расставлять чашки. Дочка принялась нарезать пирог. Вера невольно наблюдала за ней. Высокая, стройная, белокожая, выразительные карие глаза под густыми чёрными бровями… Небольшая горбинка на прямом носу её вовсе не портит, решила Вера.
– Как на отца похожа, – неожиданно шепнула ей на ухо одна из незамужних подруг. – Ну надо же, бывает ведь так – 
сразу можно узнать! А она у тебя поёт?
Вера недовольно глянула и промолчала. Она не любила обсуждать своих близких даже с друзьями.
Приятель-холостяк к тому времени, кажется, прилично набрался. Он вовсю размахивал руками, обращаясь к имениннику, и, не замечая семейную пару, не пропускал их к столу.
– А вот скажи, дорогой! Почему, если ты такой умный, ты такой бедный?
Здесь, очевидно, полагалось смеяться, за поддержкой холостяк обернулся к незамужней подруге, но та только смущённо хмыкнула.
– Я тебе как старый друг – без обид, правду в глаза! Вот ты всё учился, учился – лучше всех на курсе. И что, и что? Вот так и уйдёшь на пенсию начальником отдела. А все говорили – гений! Вот я – одни двойки, ну и ладно. Сбежал в торговлю и не жалею. И ещё раз повторю тебе – при всех: я тебя в любой момент с твоей головой к себе возьму, на любые деньги!
– Да что вы такое несёте! – возмущённо начала немолодая коллега, переглянувшись с мужем. – Илья – самый талантливый у нас в институте! Он – душа всего! И если он до сих пор не главный инженер – так то не его вина, что на этом месте у нас бездарный зять одной большой шишки. Да все это знают!
– Лёха у нас просто говорить не мастак, – улыбнулась Вера. – Дайте ему лучше гитару. Сыграешь, а, Лёш?
– Не, не, – замахал руками Лёха. – Ты чё, Верк, я уж и разучился совсем. Вспомнила, тоже!
– Тогда я сам, – улыбнулся муж.
Дочь подала ему инструмент, и он перебрал несколько струн. Все замерли, услышав его тихий, глубокий голос, и сидели, не шевелясь, пока он не допел. Никто не знал, что он поёт совсем новую песню, Вера тоже впервые её слышала. Он пел и смотрел Вере в глаза. Песня рассказывала о корявом дереве на берегу полноводной реки, дерево росло и питало из неё свои корни, и источник его радости никогда-никогда не должен был иссякнуть. Потому что эта река была его судьбой.
– Мой гений, – чуть слышно, одними губами, произнесла Вера.
Никто, кроме него, её не услышал.

Пётр КУЗНЕЦОВ
Сельцо, Брянская область

СЫН ФРОНТОВИКА

1

Несколько лет назад я послал рассказ на конкурс в один из столичных журналов, отмечающих юбилей. В конце года мне сообщили, что я стал лауреатом и приглашаюсь на торжество, где будут чествовать победителей.
Ночным фирменным поездом я выехал в столицу. Москва встретила крепким декабрьским морозцем. Был ранний час. Дождавшись, пока откроется метро, я добрался до редакции и в условленный час был на месте.
К началу торжества в редакцию прибыл ещё один лауреат. Мы познакомились. Им оказался поэт из Орла Александр Павлович Ольховский. Русая с проседью шевелюра, крупные черты лица и пытливые, с глубокой печалью серые глаза выдавали в нём человека основательного, незаурядного, много повидавшего в жизни.
После вручения призов нас пригласили на фуршет. За столом Ольховский прочёл свои новые стихи. Стихи понравились, ему горячо аплодировали. Александр Павлович сообщил, что недавно издал первый сборник. Несколько книжек он вручил присутствующим, включая и меня.
Назад мы добирались вместе. В поезде за бутылочкой вина, прихваченного в дорогу, мы перешли на «ты». Завязался разговор о творческих планах. Ольховский поделился со мной, что готовит к изданию новый сборник. 
Я порадовался за него и высказал мнение о его творчестве:
– Стихи самобытны, исполнены внутреннего драматизма, стремления к гармонии. Чувствуется, что автор – поэт от природы и работает серьёзно.
Ольховский поблагодарил меня и с грустью в голосе заметил:
– От природы – это громко сказано. Я поэт по случаю…
– Всякая случайность – это хорошо организованная закономерность, – улыбнулся я.
– Да, ты, пожалуй, прав, – вдруг согласился со мной Ольховский. – Кажется, Александру Грину принадлежат слова: всё, что неожиданно изменяет нашу жизнь, это не случайность. Оно – в нас самих и ждет лишь внешнего повода для выражения действием.
– И что же явилось таким поводом для тебя? – поинтересовался я.
– Серьёзная болезнь, – вздохнув, ответил Ольховский. – 
Когда я узнал диагноз, я не мог не думать о коварной болезни – мои мысли были целиком поглощены ею. И чтобы как-то отвлечься, я взялся за перо.
– Ну, а как же болезнь? – задал я новый вопрос.
– Высшее состояние болезни состоит в том, что через неё человек может столкнуться с Богом, задуматься о вечном. Своими мыслями я решил поделиться с другими. Моё творчество заметили, я воспрянул духом, и болезнь отступила. Это случилось не сразу, но улучшение я почувствовал с первых удачных публикаций. Давно замечено, что вначале заболевает дух, а потом тело. И выздоровление идёт таким же путем. Так было и у меня.
– А в чем причина, что твой дух сдал? – докапывался я до сути.
– О-о-о, это длинная история, – протянул Ольховский. – А впрочем, дорога у нас долгая…

2

В поселке Светлый Холм до войны все жители знали семью Ольховских. Глава семейства Павел Иванович после службы в армии некоторое время работал на тракторе, а затем был избран председателем местного колхоза «Рассвет». Его жена Ульяна Семеновна учительствовала в местной школе – преподавала немецкий язык. Детей у них не было, хотя прожили вместе более пяти лет. В ту пору не принято было ходить по врачам и выяснять, кто виноват в том, что нет наследников. Считалось, что природу поправить нельзя, и оставалось только мириться да надеяться на чудо.
Осенью сорок первого Павел получил повестку и ушел на фронт. Бывший механизатор был зачислен в танковые войска. В бою за Москву танковая бригада, в которой он сражался, понесла большие потери. Был подбит и танк Ольховского. Двое бойцов из экипажа погибли, а механик-водитель Павел Ольховский получил ранение и долгое время лечился в госпитале.
Когда немцы заняли Светлый Холм, на постой к Ольховским местный староста определил двух офицеров, одним из которых был Карл Зиберт. С самого начала пребывания в доме Ольховских Зиберт положил глаз на молодую миловидную хозяйку. Узнав о том, что Ульяна хорошо владеет немецким языком, он стремился общаться с ней на своём языке, старался расположить в свою пользу и сблизиться с ней.
Однако Ульяна всячески избегала общения с Зибертом, пыталась охладить его пыл. Отвергала любые подношения, даже еду, а в ответ на комплименты перестала следить за своим внешним видом.
Такое поведение Ульяны только разжигало неуёмную страсть Зиберта. Видя, что завоевать сердце хозяйки добром не удастся, Зиберт решил пойти иным путём. Улучив момент, он запер Ульяну в сарае и на сеновале взял её силой. Это случилось как раз накануне того дня, как Карл Зиберт со своей частью покинул Светлый Холм.
А вскоре Ульяна почувствовала первые признаки беременности. Вначале она ещё обманывала себя, надеялась, что ошиблась, но потом окончательно поняла, что носит в своём теле ребенка от Зиберта.
Первой заметила неладное свекровь. Ульяна как на духу поведала ей о случившемся. И тогда свекровь сказала: «Я слышала твой крик в сарае, но не смогла тебе помочь. 
Думала, что всё обойдется, и вот на тебе… Ума не приложу, как теперь людям объяснить, как всё пережить…»
Живот рос катастрофически, и Ульяне все труднее становилось скрывать от постороннего глаза свой позор. 
А тут ещё одно горе свалилось на голову бедной женщины: неожиданно слегла свекровь и вскоре преставилась. Ульяна растерялась, не знала, что ей делать. Не спала ночами, плакала, думала, за что ей такое наказание. «А каково будет Павлу, когда тот узнает страшную новость? И кто теперь защитит, если только свекровь знала правду, но ничего сообщить сыну не успела?» – мучилась она вопросами. Ульяна понимала, что утаить грех не удастся, даже если она обратится к местной бабке-повитухе: коварная старуха разнесёт новость по всему поселку. Да и покойница свекровь не советовала делать аборт. «Если Павел останется в живых, он тебя не бросит. Только вам надо будет уехать из поселка. Здесь жизни не будет…» Что же делать? Наложить на себя руки, но при этом погибнет ни в чем неповинный малыш? Иногда Ульяна ловила себя на мысли, что, возможно, это единственный для нее шанс иметь ребенка. Ведь всё в этой жизни неслучайно. И другой шанс может просто не представиться.
Как только о беременности Ульяны узнали в поселке, все, от мала до велика, отвернулись от неё. Земляки шарахались от бывшей учительницы и жены председателя как от прокажённой. При встрече переходили на другую сторону улицы, шептались за её спиной, бросали ей вслед гневные слова. Ульяна понимала односельчан и терпела их ненависть, никому ничего не объясняя, ни перед кем не оправдываясь. Она замкнулась, отгородилась от людей, старалась реже выходить на улицу. Именно в эту пору кто-то из доброжелателей написал Павлу в госпиталь, что его красавица жена путалась с немецким офицером и даже прижила от него ребенка.
Вскоре Ульяна получила письмо от мужа. Павел писал, что не может поверить наветам, и просил её срочно отписать, сообщить правду.
Ульяна не знала, что ответить Павлу. Врать она не могла, а написать правду боялась. И не столько боялась за себя, как за него. Хоть Павел и был по натуре спокойный, но, узнав о страшной измене, любой на его месте в порыве отчаяния мог пойти на крайний шаг – броситься под шальную пулю или дезертировать с фронта.
Малышу исполнилось всего несколько месяцев, когда Павел после излечения от очередного ранения заглянул в отчий дом. Жену он не узнал: от некогда цветущей Ульяны осталась лишь мрачная тень. Она не бросилась к нему с покаянием, не уронила слезы.
Павел до последней минуты не верил в измену жены. 
И теперь, увидев всё своими глазами, еле сдержался, чтобы не выместить всю злость на изменнице и её ненавистном ребёнке.
Но уж больно жалкой выглядела Ульяна. И Павел нашёл в себе силы побороть свой гнев. Рукавом гимнастерки танкист смахнул набежавшую слезу, присел на табурет у порога, закурил и, не глядя на жену, обронил:
– Ну, рассказывай, жёнушка, как ты тут без меня жила?
Ульяна молчала.
– И сказать тебе, выходит, нечего? – бросил на неё суровый взгляд Павел.
– Паша, совесть моя перед тобой чиста. Я ничего не смогла сделать, а защитить меня было некому, – едва сдерживая рыдания, прошептала Ульяна. – Мать была свидетелем, но теперь уже ни о чем не расскажет…
Павел долго молчал, боялся дать себе слабину.
– И что нам теперь делать? – горько покачал он головой.
– Решай сам, – тихо ответила Ульяна.

3

В танковом сражении под Ельней Павел получил тяжёлое ранение и долго лежал в госпитале. Военным хирургам удалось вернуть его с того света, но Ольховский остался инвалидом. В госпитале у него было время хорошенько подумать о том, для чего Господь сохранил ему жизнь.
Домой Павел вернулся на костылях. Первым делом попросил прощения у жены и, на удивление всем жителям поселка, усыновил греховное дитя.
Ульяна в школу не вернулась: считала, что она не имеет права воспитывать детей после того, что с ней случилось. Ольховская устроилась работать на почту.
Однажды зимой почтальонша Анна Капустина, добираясь до отдаленного села, сбилась с дороги и едва не замерзла в сугробе. В тот вьюжный февральский вечер её, окоченевшую, в бессознательном состоянии, обнаружил случайный путник и на санях доставил в больницу. Но сумки с деньгами при ней не оказалось. Капустина была в отчаянии. Первой пришла ей на помощь Ульяна – организовала сбор денег и тем самым помогла Капустиной сохранить работу. И тогда Анна сквозь слёзы призналась ей, что это она сообщила Павлу про её связь с немецким офицером.
– Прости меня, грешницу, – взмолилась Анна и бросилась Ульяне в ноги.
– Не убивайся ты так, – пожалела ее Ольховская. – Всё равно Павел узнал бы, коль остался жив.
– Дура ты, ведь могла бы тайком сделать аборт. А теперь вот пятно на всю жизнь, – стала поучать Ульяну не-
много успокоившаяся Анна.
– На мне греха нет, – гордо ответила Ульяна. – Это могло случиться с каждой женщиной. Для меня важно, что Павел поверил мне и простил. И сына принял как своего.
Саша рос умным и послушным ребенком. Учителя отмечали его усердие в школе, а летом он охотно трудился в колхозе, помогал родителям. Всё складывалось хорошо, но паренёк замечал, что взрослые шепчутся за его спиной, а один мальчишка однажды во время ссоры бросил ему в лицо:
– Ты знаешь, кто ты? Немецкое отродье, вот кто!
Сашка едва не задохнулся от гнева. И тотчас с криком:
– Я сын фронтовика! – кинулся на обидчика с кулаками.
Вначале он полагал, что причиной всему его мама, хорошо владеющая немецким языком. А потом, когда подрос и узнал правду, сразу повзрослел, посерьёзнел, стал другими глазами смотреть на мать и отца, словно чувствуя свою вину перед ними.
После успешного окончания школы Саша уехал в город, поступил в сельхозакадемию. Но дурная молва достала парня и здесь. И получив диплом об окончании вуза, он вынужден был уехать в самый отдалённый колхоз, чтобы затеряться в глуши.
На новом месте молодой специалист с головой ушел в работу. В короткий срок отсталое хозяйство вышло в передовые и несколько лет не сдавало позиций. За свой самоотверженный труд главный инженер колхоза «Заря» Александр Павлович Ольховский был представлен к правительственной награде.
Но однажды осенью Ольховский выступил на колхозном собрании и заявил, что высокие показатели надоев в их хозяйстве – это липа. Председатель втирает очки районному начальству – держит неучтённый скот. А когда случается проверка из района, даёт указание пастухам прятать лишних коров в кустах, чтобы скрыть истинную причину высоких надоев.
На собрании присутствовал представитель района, закадычный друг председателя. Выступление главного инженера он не одобрил, посчитал, что Ольховский рвётся на председательское место, зазнался и забыл, кто вывел его в люди. А вскоре в колхозе «Заря» случился крупный пожар – сгорел ангар с колхозной техникой, погиб тракторист. Главного инженера обвинили в халатности, припомнив ему все грехи.
Адвокат Ольховского сумел добиться отмены обвинительного приговора через Верховный суд. Но два года, проведённые Ольховским за решеткой, не прошли для него даром. В колонии Ольховский надломился – стала сдавать нервная система. А после освобождения на него навалился страшный недуг. Коварная болезнь сделала его инвалидом. Адские головные боли, тяжелые головокружения, вследствие которых он не мог работать, двигаться без посторонней помощи, не мог общаться. Стала ослабевать память. Он не узнавал людей, путал имена, избегал общения и постепенно таял на глазах. Врачи долго не могли поставить диагноз, пока не сошлись во мнении, что причиной всему истощение нервной системы и частичное нарушение мозгового кровообращения. Болезнь неизлечима, утверждали они, надо жить на транквилизаторах.
Таблетки на время снимали боль, но лишали возможности думать. Он понимал: если так продлится дальше, то долго не протянет. Но ему не хотелось так рано уходить, оставлять любимую жену, горячо верившую в него, не вставших на ноги детей. Он пытался бороться, противостоять болезни. И однажды вспомнил, что в тюрьме пробовал писать стихи…

4

Александр Павлович перевёл дух, взглянул в окно, задумался.
За окном проплывал опушенный серебром лес, густо синели сумеречные тени, и красное, озябшее солнце, прячась в густых кронах заснеженных сосен, все пыталось угнаться за поездом.
Мне не терпелось узнать, что же было дальше, но я не торопил его – откровенность, как известно, по просьбе не получается.
– Ладно, хватит о прошлом, тем более о таком печальном. Теперь о настоящем, – приободрился он. – Работаю завотделом в районной газете – скоро выйду на пенсию. Недавно похоронил маму… Все молила Бога, чтобы дожить до той поры, когда я издам свою книжку. И дождалась. Пожалуй, ничему она так не радовалась в жизни, как моим творческим успехам. Во время болезни хранила сборник под подушкой, доставала и читала, хотя все стихи знала наизусть.
– Судя по всему, отец умер раньше? – осторожно спросил я.
– Да, отец умер несколько лет назад и перед смертью сказал маме: «Я знаю, что никакой твоей вины в том не было. Но я так любил тебя, что если бы она и была, я бы всё равно простил. И Сашу полюбил как родного, потому что в нем частица тебя…»
– Прости, я хочу спросить тебя…
– Знаю ли я что-либо о судьбе Карла Зиберта? – прервал меня Ольховский. – Недавно, уже после смерти матери, я узнал через интернет, что некий Карл Зиберт, участник Второй мировой войны, проживающий в небольшом немецком городе Бреслау, разыскивает в России Ульяну Семеновну Ольховскую, которой завещает солидное состояние.
– Ты ответил ему?
– Нет. И мама поступила бы точно так же. Я знать его не желаю. У меня был один отец – Павел Иванович Ольховский.
На вечернем перроне мы расставались тепло. Фиолетовые лучи уличных фонарей высвечивали поток белых хлопьев. Мягкий обильный свежий снег ложился под ноги. Вокруг суетились люди. Громко разговаривали, изредка смеялись.
На прощание Александр Павлович сказал:
– Как бы ни сложилась дальше жизнь, я до конца дней не перестану писать. Я твердо знаю одно: если вдруг мир вокруг начнёт рушиться, земля станет уплывать из-под ног, друзья перестанут понимать, а родные, не дай бог, отвернутся, творчество удержит на плаву, спасёт.

Сергей ЮЮКИН
Новосибирск

ВОЛЧИЙ ОСКАЛ

Санька Пашин – мастер на все руки, что ни задумает, то и сотворит. На этот раз ему захотелось сплести из прутьев ажурный столик. Поэтому он отправился на заготовки в согру, где произрастают ивы с длинными и тонкими ветвями.
Когда он забрался в самые заросли, увидел маленькую поляну, а на ней – нору. Подойдя поближе, понял – это волчье логово. По спине пробежал холодок. И было от чего. Окажись поблизости волки – живым не выпустят.
Когда прошло первое волнение, любопытство взяло верх, и Сашка, опустившись на колени, засунул руку в нору по самое плечо и нащупал что-то мягкое и живое. Ухватив за шерстку, он извлек волчонка, потом еще одного и еще.
Трое волчат! Маленькие, пушистые, с серыми глазенками, видимо, не так давно прозрели, но уже скалят зубки и рычат.
Не думая о последствиях, а желая похвастаться своей находкой, Санька сгреб волчат в охапку, отнес к мотоциклу, осторожно опустил на дно коляски и, забыв про ивовые прутья, поспешил домой.
Увидев волчат, жена Настя, сердито проворчала:
– Ты зачем их приволок?

– А куда их девать? Убивать жалко. Они на детей маленьких похожи. Пусть растут, может, из них хорошие собаки получатся.
– Тьфу ты! Будто не знаешь, что бесполезно волка приручать. Забыл, как утиные яйца с болота принес и под домашнюю утку подложил?
– Ничего я не забыл.
– Ну и что, получилось? Когда утята вывелись и подросли – все на волю ушли. Так и с волчатами.
– Ну, тогда я их с домашними собаками скрещу и новую породу выведу.
– Для чего?
– За хорошую породистую собаку можно новый мотоцикл купить, а ты противишься.
– Тоже мне, придумал. Что, людям собак не хватает?
– Но таких ни у кого не будет. Любители за хорошую собаку что угодно отдадут, а ты против.
– Смотри, поступай, как хочешь, – сдалась Анастасия.
Ночь спать не пришлось. Сельские собаки будто сошли с ума и, окружив одиноко стоящий на краю села дом Пашиных, подняли громкий лай. Санька несколько раз выскакивал на улицу и пытался их разогнать, собаки отбегали в темь, затаивались и при первой возможности возвращались назад. Успокоились только тогда, когда над горизонтом забрезжил рассвет.
Утром невыспавшаяся, с красными глазами Анастасия решительно заявила мужу:
– Что хочешь делай, а волчат я больше не потерплю.  Выбирай – или я, или они.
– Успокойся. Ребята у меня их просили. Двух отдам, а одного оставлю. Волчий запах с разных сторон села будет исходить, тогда собаки с толку собьются и перестанут лаять.
Анастасия возражать не стала.
Уложив двух волчат в мешок, Санька отправился к Андрею Смирнову. Они приходились дальними родственниками. Кроме того, дружили по обоюдному интересу – оба работали на грузовых машинах и, как принято, на пару выполняли рейсы. Если у одного с машиной что случится – 
второй всегда придет на помощь. Поэтому нельзя не дать Андрею волчонка.
При виде волчат у Андрея жадно загорелись глаза. Санька попытался охладить его пыл:
– Я тебе одного принес, а другого обещал Валерке Карпину.
– Да ты что, Сань? Тебе Валерка много помогал? А я каждый день готов прийти на помощь! Не будь меня, что ты будешь делать на дороге, когда машина сломается?
Не хочется Саньке с другом портить отношения. К тому же знает, если Андрей привяжется, не отвяжется, пока не получит желаемого. Не зря он так богато живет, не в пример ему, Саньке. Андрей невысок ростом и к тому же то ли от жадности, то ли от переедания сделался похожим на Винни-Пуха. Не то что он, Санька, – добрая душа, ни в чем не может никому отказать, попросят последнюю рубаху – снимет и отдаст. Люди смотрят на него и удивленно смеются: «В чем у Саньки-простака душа теплится? Того смотри, его худое длинное тело на ветру пополам переломится». Вот и в этот раз он не смог отказать другу и отдал обоих волчат.
Вечером, как по команде, залаяли собаки. Соседский пес тоже включился в общий хор, но затем завыл.
– Не к добру это, если соседская собака воет, – сделала заключение Настя.
Санька наспех накинул пиджак, и, стоило ему открыть входную дверь, как, чуть не сбив с ног, с визгом в сени закатился соседский пес и, дрожа, забился в дальний угол.
– Какая тебя нелегкая сюда занесла? – пробурчал он и вышел на улицу.
Лай неожиданно стих. 
«Правильно я сделал, что волчат разбил по разным местам», – подумал Санька и, достав сигареты, прикурил.
На небе, перемигиваясь, ярко горели звезды. Луна только оторвалась от горизонта, но на улице было светло, как в белые ночи. 
Санька обошел вокруг подворья и ничего странного не заметил. Хотел заглянуть к соседям и попросить, чтобы те забрали своего пса, но у них в окнах не было света, видимо, уже уснули.
– А, шут с ним, с этим псом, пусть до утра посидит в кладовке, – махнул он рукой и отправился спать.
Эту ночь Санька спал крепко, но утром его разбудил крик жены:
– Что спишь?! Ты пойди во двор и посмотри, что там творится!
Он соскочил с кровати и, позабыв надеть штаны, выскочил на улицу. Его взору предстала жуткая картина. 
И там и тут по всему двору валялись растерзанные гуси. Все было усеяно белыми перьями, и это придавало еще больший драматизм увиденному зрелищу.
– Это кто ж так? – пробормотал он.
– Волки – кто же еще! За волчат мстят!
– Но как они узнали, что это я?
– По запаху. Теперь они покою не дадут, все хозяйство изведут, а то и нас самих порешат, – запричитала Настя.
– Успокойся, ночью не выходи во двор, а днем они побоятся. Пойду, оденусь и узнаю, как там у Андрея.
Санька ушел, но вскоре вернулся хмурый, сел на ступеньку крылечка и, задумавшись, закурил.
– Ну что там? – обеспокоено, спросила Настя.
– У него тоже волки похозяйничали. После этого он задавил своих волчат. Хотел и моего, но я не согласился.
– Правильно он сделал, а ты вечно жалостливый. Всякую букашку жалеешь.
– Волчонок ни в чем не виноват. За что его уничтожать?
– За загубленное хозяйство!
– Да будет тебе пургу мести! Я в стайку на ночь всю скотину запру, и ничего не пропадет.
Следующую ночь спать не пришлось. Волки устроили такой вой, что ужас, парализовав все тело, не отпускал до самого утра. Под утро вой прекратился, тогда ожили собаки и хором подняли лай. Настя, выйдя на порог, тут же вернулась назад.
– Иди, глянь, целая делегация к нам движется.
Санька выглянул в окно: к его дому приближалась толпа односельчан. Наспех накинув рубаху с брюками, выскочил во двор.
– С чем пожаловали? – попытался улыбнуться он.
– Волчонка давай! Из-за него покою не стало! Вон Андрей своих убил, и все у него хорошо, а из-за твоего одни страдания.
– Я своего не дам. Я его лучше назад унесу.
– Тоже, придумал! А ты знаешь, какой вред волки творят? Уничтожать их надо! – и толпа грозно ринулась в калитку.
Санька, попятившись, прижался спиной к дому, его рука машинально начала искать средство защиты и, схватив первое попавшееся под руку, он приподнял это вверх и грозно крикнул:
– Не подходите! Убью!
– У него вилы! – заорал кто-то, и толпа отпрянула назад.
– Убью! – взревел Санька и шагнул вперед.
И толпа рассеялась. Дрожа от пережитого, Санька вошел в дом.
– Ключи от мотоцикла дай.
– Ты куда это собрался?
– Волчонка в согру увезу.
– Не ездок ты, трясешься весь. Сядь и успокойся.
– Некогда мне! – повысил голос Санька. – Ты разве не видишь, одурел народ! Того смотри, заживо растерзает!
– Да отдал бы ты им волчонка.
– Не могу. Ребенок он, а детей грех убивать. Да и волки в отместку все хозяйство порешить могут. Прошлый год в Михайловке целый год за своих волчат мстили.
 – Делай как хочешь, – махнула рукой жена, – но смотри, если волки нас без хозяйства оставят, тебя самого им скормлю.
Санька быстро выкатил мотоцикл из гаража, спрятал волчонка в коляску и, пока односельчане не успели опомниться, помчался в согру.
Подъехав к зарослям ивняка, достал волчонка, осторожно опустил его на землю и поспешил назад. Оглянувшись, увидел, как волк с волчицей вышли из зарослей и подошли к своему детенышу. От мысли, что они могли наброситься на него, по спине пробежали мурашки.
Остаток лета и всю осень волки не давали покоя сельчанам. Особенно досталось хозяйству Андрея: они с особенной жестокостью и настойчивостью уничтожали принадлежащий ему скот. А вот Санькино хозяйство, как ни странно, оказалось нетронутым, и это вызвало особую злость у Андрея. Дружба разладилась, и Саньке пришлось искать нового напарника. Им стал молодой парень Семен, который этой осенью вернулся из армии. Правда, Саньке пришлось по вечерам и выходным дням изрядно повозиться, восстанавливая выделенный Семену старенький ЗИЛ.
Но, когда выпал первый снег, машина была готова, и напарники отправились за грузом на станцию. Доехали быстро, груз получили без задержек, но на обратной дороге ЗИЛ заглох.
– Какого черта этот металлолом берегут? Давно бы списать надо, а они хранят этот хлам. На нем, поди, еще батька Махно катался! – выйдя из машины, возмутился Семен.
– Ничего, успокойся. Молодым нельзя сразу новую технику доверять, а то по неопытности запортят. Все мы на старых машинах начинали. Руководство посмотрит – если хорошо управляешься, то годика через два новую даст.
– За два года все желание пропадет водителем работать.
– Не пропадет. Все равно в селе негде работать. Так что терпи казак – атаманом будешь! А твою машину мы быстро починим, – заверил Санька.
Но ошибся. Провозились не один час, а машину так и не завели.
– Все, придется до ближайшего села на прицепе тянуть, – 
сдался Санька.
– Дядь Саш, мы ее до Николаевки дотянем, а там у меня брат двоюродный живет. Он в мастерской работает. Ну, если он не успеет сегодня отремонтировать, то завтра доделает. И нам есть, где заночевать.   
– Ты останешься машину ремонтировать, а я домой поеду. Не надо, чтобы родные беспокоились, а то, чего доброго, кинутся ночью на поиски.
На том и решили. Санька оставил Семена в Николаевке, а сам отправился домой. 
Но далеко уехать ему не удалось. Машина вдруг присела на задние колеса. Санька затормозил и вышел из кабины: так и есть, оба колеса проколоты. Нехотя достав домкрат и приподняв машину, открутил гайки. Когда снимал второе колесо, нечаянно зацепил домкрат, который, скользнув по мерзлой земле, вывернулся из-под машины. Санька машинально попытался его удержать, но машина резко осела, придавив руку диском колеса. Санька взвыл от боли. Он понял, в какую попал ловушку. Попытался достать домкрат, но не смог. Монтажной лопатой, которая лежала рядом, постарался сделать небольшой подкоп под прижатой рукой, но диски оседали по мере того, как он делал выемку.
 Санька знал, что помощи ждать неоткуда: все машины засветло вернулись со станции. Он остался совершенно один в степи, среди быстро сгущающихся сумерек. Но, несмотря на это, он уповал на то, что кто-нибудь случайно окажется рядом!
Внезапно до его слуха долетел какой-то отдаленный звук. Он приподнял голову – звук повторился: далекий, протяжный, леденящий душу. Волчий вой! Оставалась одна надежда, что волки здесь, на дороге, его не учуют, не найдут.
В последней сумасшедшей надежде он стал озираться вокруг и вдруг увидел далекий мерцающий свет фар. Они прыгали вверх-вниз, машину швыряло на ухабах, но она приближалась! Еще немного – и вот они, фары, рядом, слепят глаза. Превозмогая боль, Саня приподнялся как можно выше, чтобы его заметили, и закричал:
– Эй, помогите! На помощь!
Машина остановилась, хлопнула дверка, показался силуэт водителя, и прозвучал знакомый голос, полный неподдельного удивления:
– Саня, это ты?
– Андрей, помоги быстрей! Думал, хана мне пришла! – 
дернулся навстречу он, но дикая боль заставила лежать на месте.
Выждав с минуту, Андрей с издевкой спросил:
– Что это ты тут ищешь, дружище?
– Понимаешь, у Семена машина сломалась. Он в Николаевке остался. А у меня два колеса навылет. Руку вот прижало.
– А от меня чего хочешь? 
– Как это чего? Помоги освободиться.
– Я бы мог, но не буду. Ты же не захотел волчонка уничтожить.
– При чем тут волчонок, когда о жизни речь идет?
– И я о том. При чем тут волчонок, когда я хозяйства всего лишился. Тебе волчонка было жальче, чем меня! Он тебе оказался дороже друга, а теперь, когда коснулось твоей жизни, тебе и жизнь волчонка стала нипочем! Нет, ошибаешься, дружище! Вон они, волки, которых ты пожалел, – Андрей кивнул в сторону степи, – стоят и ждут. Пусть они тебе помогут. Ты ведь с ними теперь дружишь.
Санька повернул голову и увидел поодаль темные силуэты трех волков.
– Ты что? Хочешь меня на них оставить?
– А почему бы нет? – Андрей осклабился.
– Не бросай! Люди узнают, что подумают о тебе?
– А от кого они узнают, от волков? – и, развернувшись, Андрей направился к своей машине.
– Стой! Помоги! – в последней надежде закричал Санька.
Но тот его уже не слышал. Он сел в машину и поехал прочь.
На какое-то мгновение Санька потерял сознание, и когда очнулся, увидел в нескольких шагах от себя волка. Закрыв глаза, Санька заплакал. Он лежал в ожидании смерти, а слезы текли и текли, и казалось, им не будет конца. Сколько времени прошло? Минута? Десять? Полчаса? Санька не знал. В конце концов, он решился и открыл глаза. Первое, что увидел, был волчий оскал. Влажные белые клыки страшно сияли в лунном свете.
– Ну, что стоишь? Рви, не мучь меня! – закричал в истерике Санька.
Но волк не шелохнулся. И вдруг вместо грозного волчьего оскала Саньке почудилась улыбка. Его глаза встретились с глазами волка. Его охватил трепет. Во взгляде волка он увидел что-то осмысленное, почти человеческое. В нем была и боль, и жалость и печаль. Он догадался – это был тот самый волк, чье логово он нашел в согре.
– Прости меня, прости! – сквозь слезы прошептал Санька.
И вдруг волки, издав протяжный вой, развернулись и пошли прочь.
Санька лежал и плакал. Нет, ему уже не жаль было самого себя. Он плакал от пережитого.
– Дядь Саш, что случилось? – раздался голос Семена. Санька даже не услышал, как тот подъехал.
– Да так, пустяки…
– Ничего себе, пустяки! Ты, дядь Саш, потерпи, я сейчас! Вот как сердцем чувствовал, что случилось неладное. А если бы я у брата до утра остался… Я сейчас, дядь Саш! Домкрат только поставлю, и домчим мы тебя до больницы махом, ты только потерпи!
– Теперь я, Семен, все вытерплю…

БРИДЖИ

Наступил день открытия памятника погибшим воинам. Село бурлило. И как не бурлить, коль школьный учитель – 
Стриков Виктор Петрович – стал скульптором. Это по его проекту местные мастера воздвигли монумент, а он на лицевой стороне вылепил воина с каской в руке, опершегося на колено и целующего знамя. По сторонам золотыми буквами написал: «Никто не забыт – ничто не забыто!» и «Вечная память воинам, погибшим на полях сражений!» 
 Готовился к открытию памятника и Иван Мишустин. Повесив пиджак на спинку стула, смахнул щеткой пыль и начал бережно поправлять ордена. И не заметил, как в дом вошел Колька Привалов, любитель работать языком и по случаю отметить любое «знаменательное» событие.  
– Шел я, дядь Вань, мимо и решил заглянуть на огонек, – 
попытался он обратить на себя внимание.
– А, это ты? – приподняв голову, обернулся Иван. – Проходи, садись.
Колька, пододвинув к столу табуретку, сел.
– А где твоя половина? – начал осматриваться он. – Пора и на стол накрывать. Праздник же.
– Да-а… Ушла на минуту к соседке, уже полчаса, как нет.
– Где это ты столько орденов набрал? – не зная, с чего начать разговор, уставился Колька на пиджак.
– В разведке служил. С сорок первого по сорок пятый. Языков брал. Довелось и генерала в плен взять.
«Тоже мне, разведчик. От горшка три вершка. Вот если бы меня туда, другое бы дело», – расправил Колька худощавые плечи.  
– Генерала, говоришь, брал? – с притворным любопытством спросил он.
– Было дело, – сказал Иван и, отложив щетку в сторону, сел на стул, с трудом переставляя ногу.
– Болит? – сострадательно спросил Колька.
– Всю ночь мучила. Осколок двинулся. Только под утро вышел.
– Хорошо хоть не вовнутрь, – сказал как-то украдкой и вдруг спросил, – ты его хоть обмыл?
– Обмыл и в стакан положил. Вон на окне стоит.
– В спирту его надо держать, чтобы не ржавел.
– Было бы что…
– Зря ты так, дядь Вань. Молодежь надо на примерах воспитывать. Твоему осколку в музее место.
– Скажешь тоже...
– А видел ли ты хоть в одном музее осколок из живого тела? А?! Не потому ли про войну забывать стали? Да и ордена ты свои не носишь. Скажи, за что, например, вот этот орден получил? – ткнул он в орден Красной Звезды. 
– За штаны генеральские. Бриджами называются.
– Да ну?! – подозрительно прищурился Колька.
– Верь, не верь, – как бы угадывая его мысли, вздохнул Иван, – а я в тыл врага за ними ходил.
– Чтоб в тыл врага и за брызжами? Или как их там? – ухмыльнулся Колька. – Ты, дядь Вань, видать, уже с утра хлебнул!
– Языка надо было брать, а бриджи потом появились, – 
не обращая внимания на ехидство, продолжил Иван. – 
Мы в то время к Днепру вышли. Надо форсировать, а что за ним – неизвестно. Я командиром разведки был. За языком постоянно ходил. Вот и в этот раз послали. Хорошо, ночь цыганская выдалась. Осень. Снег уже пролетал. Вплавь через реку – вода ледяная. Остается по мосту. Подорвать-то его подорвали, а утопить не смогли. Лежит вроде как на плаву. Немцы по нему для острастки поливают, и наши не отстают. Мы по-пластунски с трудом 
переползли.
– Вот, поди, натерпелись? – не скрывая удивления, качнул Колька головой.
– Было дело, как в первые дни войны. Скинут, бывало, немцы с самолета пустую бочку – та летит, свистит, аж жуть берет. Готов с головой в землю зарыться. А в этот раз пули шальные рикошетом от металла, и с таким свистом, что кажется – через живот навылет. Но не то страшно. Страшно от своей пули погибнуть.
– Так как ты разберешь пулю, если погибнешь? Мертвому-то все равно.
– Это тебе все равно, а нам, фронтовикам не все равно. Придет похоронка, написано: «Погиб смертью храбрых». А какой смертью храбрых, коль тебя свои убили? Кому такое хочется? –  начал выходить из себя Иван.
– Ладно горячиться, – видя, что задел за живое, начал успокаивать его Колька. – Откуда мне знать, если я не воевал? Ты лучше сядь, ногу побереги.
Иван опустился на стул. Немного помолчав, спокойно продолжил:
– Так вот, смотрим – тень в туалет мелькнула.
– Неужели немцы и туалеты за собой возили?
– Они елки рубили и пирамидой ставили. Выждали мы, когда он там… И раз – кляп в рот, руки за спину и волоком через мост. Когда в блиндаж затащили, смотрим: генерал, а вместо бридж на нем подштанники. Полковник через переводчика: «Где бриджи?» А он: «В туалете». Нас обратно за мост. Предупредили: если вернемся пустые, то под трибунал.
– Неужто за штаны? – вскинул Колька брови. – А впрочем, что за генерал без полной амуниции? А тут, вероятно, везти его надо к самому Сталину? Язык слишком уж важный.
– Не язык, а документы важные могли в карманах оказаться! Так вот, мы обратно по мосту ползем, а я молюсь.
– Так Бога-то нет.
– Вроде как и нет, а молиться хочется. Вот так до конца войны с молитвой и дошел. И в этот раз молился: и за себя, и за ребят. Они же верят мне как командиру. А через эту веру, смотришь, моя молитва до них дойдет. Пусть не слышат они, а она все равно дойдет. И, видать, дошла, коль не успели немцы хватиться генерала и пуля ни в кого 
не попала. И бриджи на месте. За сучок зацепились. Сняли мы их – и обратно. Принесли. Полковник в карманы – а там бумага для туалета. Но орденами нас наградили. По сей день думаю, за что – за генерала или бриджи?
– Конечно, за генерала.
– Так, когда за бриджами ползли, мы страху больше натерпелись. Вот и думай теперь: за что?
– А впрочем, дядь Вань, генерала без штанов, не бывает, – уважительно похлопал его по плечу Колька. – А что же ты раньше наград своих на люди не показывал?
– Каждая награда – это не только подвиг, но и потерянные жизни, – влагой блеснули у Ивана глаза. – Смотришь на них, и погибшие друзья перед глазами...
– Видать, оттого ты и на мероприятия не ходишь?
– Из-за галочек не хочу.
– А как же открытие памятника?
– Памятник – это память, а не галочка. Поэтому и достал ордена, чтобы вспомнить тех, кто погиб, да помя-
нуть их.
– Тогда давай, дядь Вань, помянем, а то мне дальше бежать надо. 
– Не могу, Николай.
– Да брось ты…
– Приду на открытие памятника, а погибшие друзья посмотрят и скажут: «Что же ты, Иван, пьяный пришел?»
– Так они же мертвые, – язвительно заметил Колька.
– Пусть их не видно, но пока память жива – живы и они! А вам только бы рюмку! Иваны, родства не помнящие! Да вас враг после этого голыми руками!.. И нечего тут брызгать! Вставай, мне пора, – решительно сказал Иван и, накинув пиджак на плечи, твердым шагом направился на выход.

Александра ВЛАСОВА

ДВА МУЗЫКАНТА

Когда в метро слишком людно, сложно узнать друг друга. Но не слишком гитарам. Поэтому гитары друг друга сразу опознали и поздоровались, звонко поцеловавшись грифами. 
– Куда прёшь, баран?! – раздражённо завизжал кто-то. – 
Не видишь, я на концерт опаздываю? Хватит размахивать своим драным чехлом и… – ругательство уже вырывавшееся наружу, вдруг застыло, запнувшись о юношеский пушок. Из-за чехла выглядывало слишком знакомое лицо. Лицо человека, которому он был обязан всем. Лицо Учителя. 
– Владимир Александрович? – смущённо пролепетал молодой гитарист. – Вы это… извините, я не специально! – 
Парень вмиг покраснел, как пион, и спрятался за гитару.  
– Лёха? Да не прячься ты! Со всеми бывает, – добродушно улыбнулся Владимир Александрович. 
«А он всё такой же, как прежде? – с теплом подумал Лёха. – Как будто эликсир молодости выпил! Совсем не стареет!» После неуклюжих объятий Лёха наконец услышал долгожданный вопрос. Ох, как он на него любил отвечать в последнее время!   
–  Ну, рассказывай, Лёха, как ты? Поигрываешь хоть? 
– Не то слово! Я старался во всём быть, как вы, занимался по шесть часов в день. Иногда мне хотелось расколошматить гитару о стену. Но вы можете мной гордиться! Сегодня меня пригласили играть в «Золотую гитару», – затараторил он, задыхаясь от волнения.
– В «Золотую гитару»? Дело хорошее, – кончики усов учителя чуть приподнялись кверху. – Молодец! А я вот тоже на концерт. 
Лёха гордо приосанился, но вдруг заметил, что учитель сжимает подмышкой раскладной стульчик. «Что это за концерты такие, где заставляют музыкантов с собой мебель таскать? Безобразие!» 
Вышли на одной станции. Улица встретила ласкающим теплом. Владимир Александрович сделал несколько шагов от метро. И разложил стульчик.  
– Как? Вы будете играть на улице? Прямо здесь?! Вы?! – 
Лёха возмущённо взмахнул руками, как курица-наседка.  
– Ну да, – улыбнулся учитель.  
– В «Золотой гитаре» сегодня концерт. Вас что, не позвали?
– Позвали, – равнодушно пожал плечами Владимир Александрович. – Не пошёл. 
Под поток бесконечных и бессмысленных вопросов Лёхи («Как не пошли? Зачем не пошли?») достал гитару. Легонько провёл по струнам. Гитара затрепетала, как девица под рукой любимого, и… запела. Берегитесь того, кто свободен, влюблён в гитару и жизнь! Он способен сотворить звук, от которого у каждого – мурашки. А на лице вместо привычной утренней усталости вдруг пробуждается что-то, оставленное там, где ещё не боялся чувствовать. Быстрее заткните уши, если хотите, чтобы всё осталось прежним!     
 Подошла девчушка. Положила первую денежку, тихо прошептала: «Спасибо!» Бабуля, кряхтя, дала полтинник. Попытался не взять, но она улыбнулась: «Милок, играй, играй, я хоть живой себя почувствую!» Подбежали школьники, гремя мелочью. Хотели купить шаурму, но тут услышали… 
– Ну, вы это... держитесь! – смущённо пробормотал Лёха. – Я там за вас слово замолвлю!  
Владимир Александрович кивнул. Спор не стоил того, чтобы прерывать мелодию.
– Совсем они там в своей «Золотой гитаре» чокнулись! Такого музыканта не позвать, – зло бормотал Лёха. – 
И теперь он как последний попрошайка! Не дело, не дело! – 
самому себе не признаваясь в затаённой гордыне. Выходит, он, как ни крути, превзошёл своего учителя. Стал выше, значимее, раз позвали его!   
 Лёха шёл своей дорогой. Шёл веселить элиту в элитный клуб.  
А Учитель продолжал играть. Для каждого. Для себя. Для Бога. 

МОЁ МОРЕ 

2008  
Мне девять. Я увидела его впервые в жизни, оно меня тоже. Сказала: «привет». И оно потянулось и игриво лизнуло мой палец. Это тоже было «привет».   
Все говорили, что я превосходная пловчиха. Но я никогда не плавала, лишь гладила огромного ласкового зверя, он нёс меня туда, куда мне хотелось. В тот год море украло у меня резинку для волос. Это чтобы мы с мамой вернулись вновь.  

2009 
Буйки для слабаков. И для того, чтобы на них качаться. Заплывали в грот. Туристы не верили, что мы доплыли сами, всё гадали, где припрятан катамаран.   

2010 
«Море-море, а сделай штормик!» – попросила я. Море лениво шлёпнуло меня в ухо. «На тебе штормик, держи!» – 
«Это не штормик!» Море сделало вид, что не расслышало, но на всякий случай тихонько огрело волной по голове. «Это всё, на что ты способно? А я-то думала!..» – море недовольно забурчало. «А мне рассказывали, что ты – великая стихия», – продолжала дразниться я. А волны становились всё сильнее, сильнее…
В тот год на побережье Крыма в последний день отдыха я впервые вызывала шторма. Впервые побывала на верхушке. Волны. 
2011 
Каждый день просыпалась в морских поцелуях. Кожа ободрана об камни, как будто бы меня избивают. Но это не важно. Всё не важно. Важно оказаться на самой верхней точке волны. Качнуться и посмотреть на небо. Что может быть прекраснее?   

2012
Спасались от спасателей. Ну сколько можно с криками «ребёнок в шторме!» вытаскивать меня из воды? Нам же с мамой их потом самих спасать. Нам-то волны не причиняют вреда, а вот им…  

2013
Оплывали Аю-Даг. По пути подверглись нападению диких медуз (их принесло очередным штормом). С криками: «Акулы, акулы!» – спасались от дельфинов. Море меня любит. Море выполняет любой каприз, я плачу ему взаимностью. Все девочки в детстве мечтали о крыльях, о хвосте, а я хотела стать русалкой. Быть может, это не совпадение?

2014
Странное происшествие: невиданный шторм. Снесло всю аппаратуру и технику, камеры, фотоаппараты с берега и мой запасной купальник, что оставлен на волнорезе в день перед отъездом. Выяснили, где волны выше. Вопреки законам физики: там, где плаваем мы с мамой. Смеялась как сумасшедшая, стремясь оказаться на вершине. Старалась запомнить каждый миг, увести его с собой в сухопутную жизнь. Однажды я куплю домик тут, однажды я буду с Морем каждый день. Мечты, мечты…  

2015
«Море-море, тебе изменяют! Саша целовалась с мальчиком, я сама видела!» – в шутку донесла на меня мама. Море обиделось. Два дня не откликалось. На четвёртый день простило, заиграло со мной вновь. Устроили примирительный шторм. Но его воды стали холоднее. Или показалось? 
2016
Спасатели стали хитроумнее. На этот раз преследовали, чтобы спасти нас с мамой. Они гнались за нами на катере. Вплавь бы нас не догнали. (Сложно догнать тех, с кем дружит море.) Пришлось сдаться, сделали выговор. Предупредили: ещё раз мы попадёмся, и нас занесут в тетрадку как «плохих» туристов. Мне всё равно. Море меня любит, хоть и чувствую, его воды продолжают становиться холоднее. 

2017
Стала разговаривать с морем осторожнее, пореже и не вслух. «Мы просто шутили. Шторма – всего лишь совпадение», – всё время повторяю маме и себе. Действительно. Это всё объясняется совпадением и моей детской фантазией. А как же иначе?  

2018
 Мне девятнадцать. Приезжала с женихом. Это был наш медовый месяц (мы решили провести его перед свадьбой). Море обрадовалось мне. А я с ним не поздоровалась. Стала серьёзной. Почти взрослой. Почти женой. Я больше не разговаривала с волнами, я разговаривала с женихом (преимущественно мы ссорились). Море загрустило и замолк-
ло. Шторма не было ни разу. В тот год впервые за десять лет Море у меня ничего не украло.    

2019
С женихом разбежались сразу, как вернулись домой (и слава богу). Снова собираюсь на море. Боюсь одного. Приеду скажу: «Привет. Люблю. Скучала». А оно не ответит… 

РОЯЛЬ 

– Только рояль там плохонький. Совсем. Давно пора его выкинуть, да денег на новый нет, – вахтёрша замялась, – сами понимаете.  
Пианист поднялся на сцену. Ну-с, сейчас посмотрим… Напрочь разбитый. Руки скользят. Чёрт побери, в чём дело? Клавиши. Просто вдавлены, отполированы множеством пальцев. 
«Что, студенты отрабатывают технику на концертном рояле? Сколько ему уже лет? Почему нет ремонта? Конечно, завтра его подтянут, но всё не то».  
Пианист коснулся клавиатуры. Рояль насупился. Настоящего Звука вытащить не дал, жадно зажал Звук внутри. Пианист погрузился в него сильнее, утопил в нём пальцы. Тот зло громыхнул в ответ. «Ну и как, справишься со мной? Попробуй озвучить зал, чтобы у всех не отвалились уши от грохота!» – гаркнул инструмент. 
В первой октаве заедает фа диез. Вот второй – до фальшивит и подозрительно напоминает кошачье повизгивание. И даже светлый этюд Шопена звучит, как разваливающийся похоронный марш.  
Это рояль нарочно. Боится. Не даёт погрузиться. Защищается.  
«Знаешь, мне тоже больно, – вдруг зачем-то признался пианист, на одной из трелей. – Я же не отыгрываюсь, уродуя Шопена!»  
Рояль услышал. Тоже хотел что-то сказать, но…  
– Репетиция окончена. Ждём вас завтра в полтретьего, – 
скучным голосом прервала их вахтёрша.
– Но я даже не успел! Я же только начал…
– Быстрее нужно было. Мы и так дали вам лишние четыре минуты. За счёт времени других участников, – сварливо пробубнила она.
Пианист уступил место вошедшей девушке с золотыми веснушками. Она не стала церемониться с инструментом. По ушам ударил грохот Листа. Исполнительница упивалась тем, что может так быстро и громко. И ещё быстрее и громче. И ещё. Она колошматила по роялю, как будто хотела выбить клавиши с корнем. 
«Клавиатуру не сломай, девочка», – горько усмехнулся пианист и вышел из зала.  

*  *  *

На концерте рояль узнал руки пианиста. И рассказал о том, что когда-то всё было иначе. Когда-то на нём играли лишь на концертах. Играть на нём было честью для ученика. «Какой бархатный звук. Это не рояль, это продолжение рук! Он как будто бы слышит, что я от него хочу! Где вы добыли такое чудо?» – восхищались лучшие пианисты. Однажды он даже стоял рядом со «Стейнвеем». Правда, на нём «Стейнвею» аккомпанировали, но всё равно. Какая честь, какая честь!  
Он плакал о настоящем. Он радовался солнечным звуком, вспоминая прошлое.      
 Пианист тоже многое рассказал роялю. О жене, которую никогда не увидит. О доченьке, похожей на светлого зайчонка. О человеческой любви.   
Их души сливались в звучании Шопена, трепетали в его пассажах.   
Зрители не знали ни того, о чём пел рояль, ни того, о чём рассказывал пианист. Но почему-то у многих в те минуты защемило внутри.
Аплодировали стоя. Дальше концерт не заладился. Играли отлично, с превосходной техникой, но так, что могли бы и не играть.
Пианист ушёл сразу после выступления. Не дожидался награждения, это было уже не важно.
Рояль остался. И с тех пор каждый день, умирая под ударами исполнителей, ждал своего пианиста.  

Виктор ЕРШОВ
с. Филинское, Нижегородская область

РЯДОВОЙ ВОЙНЫ

Мало кто знает, как давно на самом краю села, рядом с оврагом, стоит этот обычный деревенский, опаленный солнцем, закаленный ветрами дом под старой, почерневшей от дождей шиферной крышей. Три обычных, с двумя створками  окна, обрамленных незамысловатыми наличниками, радужно  смотрят на широкую сельскую улицу. От грунтовой дороги, проходящей как раз посереди улицы, защищает его невысокий, заросший кустами сирени и шиповника палисадник. С одной стороны дома, как заведено в русской глубинке, за забором, сколоченным из сияющих серебром от многолетнего проливания дождями досок, притаился огород. С другой стороны, нависая над домом, стоят три высоких тополя, кроны которых в знойные, летние дни закрывают дом от палящих лучей полуденного солнца.
Весна в этом году выдалась ранней. В начале мая сельские улицы, избавившись от грязных, липких луж, просохли и небрежно брошенными желто-корич-
невыми дорожками лежали среди домов. Редкие пучки светло-зелёной травы за пару недель прямо на глазах превратились в безграничный изумрудный ковер. Радуясь солнцу, зрелые деревья и молодые поросли раскинули свои ветви и устремили навстречу его лучам свои весточки-листочки.
Настроение оживающей природы охватило всех. В том числе и невысокого, щуплого, с тонкой шеей и лицом, покрытым редкой седой бороденкой, деда, одетого в стеганую телогрейку и полусапожки, называемые в народе «прощай, молодость». Ближе к полудню он вышел на улицу из этого крайнего дома, построенного еще в предвоенные годы его отцом – крепким, как лесной кряж, мужиком Фомой Смоловым. Могучий, словно деревенский дуб, Фома мог одним ударом свалить быка, а после обильной выпивки спрашивал у жены, в кого у него такой «чахлый» сын.
Старик так ушел в созерцание природы, что не заметил, как к нему подошла плотненькая, средних лет женщина, с волосами, аккуратно собранными в пучок на затылке.
– Здравствуйте, Яков Фомич, – обратил она к нему. 
Старик ответил поклоном.
– Я Анна Петровна, учительница нашей школы. Как живете? Каково здоровье? – спросила она. Яков Фомич, больше привычный к простому обращению «Фомич», немного оторопел.
– Яков Фомич! Я к вам пришла с просьбой, не только лично своей, но всей нашей школы. Мы приглашаем вас как фронтовика завтра прийти к детям на урок.
Фомич по жизни был человеком замкнутым. Со своей бабкой Клавдией Васильевной они не посещали никакие собрания, последний раз в клубе были лет пятьдесят назад, как раз после войны. Тогда приезжал лектор, агитировал приобретать облигации госзайма.  А тут – приглашают в школу! «Зачем?» – подумал Фомич, но, по привычке, спросить постеснялся.
– Мы хотим, чтобы вы рассказали детям о войне, где воевали, как… Может быть, будут у детей будут вопросы…
Приняв молчание старика за согласие, Анна Петровна прибавила: «Ну так завтра в десять часов ждем вас в школе». Потом развернулась и ушла.
Фомича как обухом по голове: «В школу? К детям? Выступать?»
И тут он вспомнил, как лет десять тому назад к нему уже приходили из школы, также приглашали, он тогда наотрез отказался, сказав, что болеет. Стыдно признаться – 
испугался. Начали бы расспрашивать, что да как. Чего отвечать? Да и какой он герой?.. Тогда в школу ходили Васька Тихонов да Иван Шилов.
Всю майскую ночь напролет Яков Фомич маялся: «Школа... Дети…Вопросы... Да ну их к лешему!»
Перед глазами старика появился соседский Кольки, вечно лазавший к ним в сад и обдирающий две последние яблони, почти высохшие и покрытые плесенью. Не жалко яблок, он же, стервец, хоть и малый, но понимает, что старики его не поймают, залезет на дерево, ноги свесит и посвистывает.
Встал старик по привычке с петухами, а в голове: «Ладно, просто бы в военкомат, медаль получить… Посидели, послушали, потом попили бы чайку, а то и чего покрепче. А после “чая” Васька, Иванка и другие начнут вспоминать о войне, а ты, разморенный вином, сидел и слушал бы… а тут –  выступать!»
«Нет! – решил Яков Фомич, подходя к стене с немногими фотографиями, которые имелись у них с Клавдий Васильевной. – Вот – сын Гришка, еще пацан, лет десять ему; а здесь – они с Клавдией рядом с домом, уже Гришка фотографировал; а на этой, выцветшей, –  мама, царство ей небесное. В центре – самая большая, светлая, а на ней – 
в ряд стоят они, сельские фронтовики: Василий Котов, Иван Савельев, Степан Кольцов да еще Панкрат… фамилию забыл. А на самом краю – я. Ребята! Когда это было? Вспомнил… лет пять назад. Медаль вручали! Как смотрят! Словно в душу заглядывают! А ведь на сегодняшний день, кроме меня, пожалуй, никого и не осталось… Нет никого. Один я! А они смотрят… Чего смотрите? Да не по мне это…  Да и какой я герой?»
Яков Фомич заковылял по избе. Пройдя последний раз из угла в угол, он обратно  подошел к стене  с фотографиями, помолчал и крикнул бабке, которая уже сновала в закуте: «Клав! Достань тот костюм, которой Гришка подарил к пенсии, да и сапоги, те, яловые, помнишь, купили на поселке к празднику».
Старик стал припоминать, по какому случаю покупали сапоги, и вспомнил: как раз накануне Дня Победы 
в очередной раз пригласили в военкомат. Тогда он приболел и не поехал, а они с тех пор так и лежат ненадеванные. Видно, пришло и их время.
Ровно в девять часов Яков Фомич в синем драповом костюме, начищенных до блеска сапогах и полинялой армейской фуражке вышел на улицу. В этой фуражке более двадцати лет тому назад сын Гришка пришел из армии. Пофорсив пару дней по селу, он забросил ее пылиться на полати.
Яков Фомич, неторопливо, твердо ступая на землю, шел по селу. Утреннее солнце осторожно заглядывало в его глаза, ветерок игриво трепал полы его пиджака, 
в накладном кармане которого позвякивали завернутые в носовой платок медали. Старик еще дома пробовал нацепить их на лацкан пиджака так, как делали это его земляки-фронтовики. Но пальцы уже не слушались, и Яков Фомич, решив, что вдруг понадобятся, взял с собой, на всякий случай…
Вот так же по этой улице давным-давно он уходил 
в армию. Тогда шёл второй год войны… К этому времени в селе оставались лишь бабы, девки и немногие парни, так же, как и он, ждавшие повестку. О войне знали, ее чувствовали, ею жили, но она была далеко. Отголосками войны были приходящие с фронта похоронки, о ней рассказывал потерявшей на фронте руку Силантий Огнев.
Яков Фомич помнит, как молча прощался с матерью. Отца похоронили два года назад. Тогда, как и сегодня на проводах в армию, накрыли стол. Песни не пели, не до них было.  Мать весь вечер голосила …
Попавшиеся ему навстречу односельчане с нескрываемым интересом, некоторые даже раскрыв рот, смотрели на старика, которого ранее никогда одного на улице не видели. Всегда рядом с ним была лошадь. До войны, но это помнят немногие, он был водовозом; после войны мужиков в селе было мало, и его назначили конюхом. Выйдя на пенсию, Яков Фомич от промкомбината на телеге, запряженной старой кобылой, возил пиломатериалы. 
А последние несколько лет на сельских улицах он вовсе не появлялся. Поэтому удивленные селяне затараторили:
– Ба, смотрите, Фомич идет! Жив еще! Куда это он?
Встречая односельчан, старик опускал голову к земле и в ответ на приветствия бормотал что-то невнятное, вроде:
– Да, здрасьте, да… 
На пороге школы старика уже ждала Анна Петровна.
– Доброе утро, Яков Фомич. Рады, рады вас видеть! 
И дети вас ждут.
После  этих слов у старика засосало под языком, во рту пересохло. Но, вспомнив уже умерших фронтовиков, он, глубоко вздохнув, снял фуражку и переступил школьный порог. Широкий коридор встретил Якова Фомича яркими картинами, большими плакатами, множеством цветов и дверей. Среди всего этого он ощутил себя крошечным, сердце учащенно забилось, глаза расширились, хотелось побыстрее идти дальше. Неважно куда, главное – идти. Так с ним уже было один раз, когда после вручения медали в областном центре их, фронтовиков, привезли в театр-дворец. Они тогда боялись даже вступить на дорожки, которыми были устланы полы.
Анна Петровна, молча сопровождавшая ветерана, остановилась у очередной двери и, открыв ее, исчезла в дверном проеме. До слуха старика донеслось: «Дети! Как я вам и обещала, к нам пришел фронтовик, герой Великой Отечественной войны Смолов Яков Фомич. Встречаем его!»
Старик сделал несколько шагов вслед за ней, после чего поднял голову и…
Целый класс детей с русыми, рыжими, смоляными и каштановыми шевелюрами! И все своими серым, карими, зелеными глазами внимательно смотрят на него. Якову Фомичу даже показалось, что они пытаются проникнуть внутрь него…  Тут же среди них – соседский Колька. Вон сидит на задней парте.
Старик на ватных ногах подошел к первой парте, уперся в нее и невольно увидел сидевшую прямо перед ним девочку. Белый накрахмаленный фартук, копна светло-золотистых волос с ослепительно белоснежными бантами и два василька, выглядывающие из-под низкой челки. Ангел! Старику стало полегче.
«Что это я? Совсем спятил? Детей испугался», – по-
думал он.
Анна Петровна подошла к ветерану и, пригласив его присесть на стоявший рядом с ним стул, обратилась к ученикам:
– Дети! Яков Фомич прошел всю войну. Это был нелегкий путь…
После этих слов перед глазами ветерана всплыли картины первых дней его фронтовой службы… В военкомате, куда его привели вместе с другими бритоголовыми парнями, сидевший за столом с папиросой во рту военный, как уже потом понял Яков, сам военком, даже не взглянул на низкорослого, щуплого призывника. Он посмотрел личное дело, что-то молча написал в нем и указал на входную дверь. Очевидно, следуя этой записи, уже вечером того же дня Яков в составе команды из нескольких человек во главе с высоким седоволосым военным оказался в теплушке. Народ собрался разный, кто-то веселился, кто-то хлюпал носом, но большинство ехало молча и тоскливо смотрело через щель в дверном проеме теплушки на уплывающие полустанки и деревни. Потом целый день шли большой колонной, пока к вечеру не пришли в небольшую деревеньку, где их судьбы разошлись. Якова, одетого в большую, не по размеру гимнастёрку, мало походившего на бравого солдата, сразу определи в обоз к лошадям…
– …он прошел этот путь и остался жив. Дети, если у вас есть вопросы, задавайте их нашему уважаемому ветерану, – 
договорила учительница.
В классе наступила тишина… «Лучше бы я остался дома. Опозорюсь, себя опозорю и ребят тоже», – подумал старик, поеживаясь и потирая руки.
В среднем ряду скрипнула лавка, белобрысый мальчик встал из-за парты и спросил:
– Расскажите о своем первом бое.
«Первый бой? Первый…» – задумался ветеран. – Весь день они слушали доносившуюся из-за леса канонаду. Высокий, с болезненным лицом старшина Аверин, командующий хозяйственным взводом, в который попал Яков, сказал, что уже за лесом начинается передовая. О передовой много говорили старослужащие в теплушке, и Яков сразу представил траншеи, какие-то укрепления, перекрытые бревнами. Ближе к вечеру старшина сказал, что нужно отвезти на передовую ящики с патронами. Когда повозка, на которой среди ящиков сидел Яков, выехала из леса на поле, было сумрачно. И вдруг наступила тишина…  Это затишье вместе с нависшими над полем тяжелыми свинцовыми тучами показалось Якову обманчивым и предвестником чего-то недоброго. 
Тут же послышался нарастающий вой, потом сильный хлопок, и над землей возник столп грязно-серого огня. Лошадь рванула вперед, оторопевший Яков, не удержавшись на телеге, полетел на землю. Позднее он понял, что кобыла спасла ему жизнь. За первым взрывом последовал второй, затем – третий… Закрыв голову руками, Яков прижался к земле. Взрывы следовали один за другим, куски земли, шмякая, падали сверху, некоторые из них попадали в Якова. Ему тотчас же захотелось стать кротом и глубоко-глубоко зарыться в эту стонущую израненную землю. «Мама, мамочка! Спаси, Господи!» – лепетал он…
Воспоминания ветерана прервала Анна Петровна:
– Яков Фомич! Так вы расскажете о первом бое?
Старик, прикрыв глаза, молчал. Тогда учительница пришла ему на помощь:
– Дети, наверное, это тяжелые воспоминания. Не будем расстраивать ветерана ими. Может быть, есть другие вопросы?
– Да. Есть вопрос, – прозвучало звонко, совсем рядом с ветераном. –  Скажите, дедушка, а вам было страшно?
Он приоткрыл глаза и увидел прямо переда собой два василька. Небесные, нежные и добрые.
Были ли ему страшно? Было ли страшно другим? После первого обстрела хотелось убежать куда-нибудь подальше. А лошадь он тогда так и не нашел. Когда вернулся во взвод, старшина плеснул в кружку спирт и сказал: «Пей». В палатке Яков прилег на нары, успокоился, даже вздремнул. А вечером с обозом – обратно на передовую. В этот раз попали уже под артиллеристский обстрел. Назад вернулось чуть более половины взвода. На третий день Якову показалось, что по-другому он и не жил. Во время войны этих обстрелов и налетов было не счесть. Но страха уже не было, было ощущение неизбежности вперемешку с надеждой. Наверное, по-другому и быть не могло, шла война …
– Страшно? Не без того,– ответил Яков Фомич этим василькам, – по первой жуть было, во время налета всех святых вспомнишь… А потом ничего – пообвыкли.
Вид девочки, не по-детски серьезно смотревшей на него, тишина в классе подбодрили ветерана:
– Да и фрицу… было того… не сладко. Это поначалу мы… отступали, а потом… двинули его!
Анна Петровна, обрадованная тем, что ветеран заговорил, встала со стула и, выйдя на середину класса, обратилась к ученикам:
– Еще есть вопросы? Спрашивайте, не стесняйтесь.
А дети и не стеснялись. К потолку взметнулся лес рук. Яков Фомич  опешил от такого количества желающих спросить. Его реакция не осталась без внимания учительницы:
– Дети! Дети! Перед Вами – пожилой человек. Спокойнее. Вот ты, Николай, задай свой вопрос.
Вмиг покрасневший соседский Колька медленно поднялся из-за парты и, опустив глаза, спросил:
– А в каком звании вы воевали?
Вон оно что! В каком звании… И тут ветеран вспомнил один случай. Это произошло поздней осенью. Несколько дней шли тяжелые затяжные бои. Наши войска хоть и медленно, но наступали. Несколько суток без сна и отдыха. Яков на своем возке доставлял боеприпасы на передовую, а оттуда в тыл возил раненых. И все это под непрестанно моросящим, мочившим его с головы до ног дождем. Солдат уже не чувствовал ни усталости, ни холода, в полудреме, подбадривая себя глотком спирта, он управлял лошадью, которая тоже была не железной и иногда вставала, отказываясь тянуть повозку. Тогда Яков подходил к кобыле, обнимал ее морду своими черными от грязи руками и со слезами на глазах просил: «Пошла, пошла, родненькая…»
Во время одной из таких остановок рядом с ними остановилась легковушка. Военный в полушубке, при портупее, не выходя из автомобиля, приказал Якову подойти к нему. Яков, поправив сползшую на затылок шапку-ушанку, стряхнув грязь с полы шинели, подошел и представился:
– Рядовой Смолов!
Но офицер, может быть, даже генерал, в чем Яков нисколько не сомневался, остановил его:
– Чего стоишь? Почему не едешь дальше?
– Лошадь встала, товарищ …
«Генерал» задумчиво посмотрел на посеревшее, осунувшееся лицо солдата в темной от воды и черной от грязи шинели и, понизив голос, спросил:
– Сколько суток на ногах?
– Да, поди, трое… а может, больше…
– Может! Все может быть, – громко сказал «генерал» другому военному, находящемуся внутри автомобиля, – вот такие рядовые, рядовые войны, и обеспечивают наши победы. Спасибо, солдат!
Дверка автомобиля захлопнулась, и он покатил в строну передовой.
Яков Фомич поднялся со стула и, приподняв плечи, ответил:
– Я, Колька… то есть, Коля, всю войну прошел рядовым… Рядовым войны!
На следующие вопросы он отвечал уже стоя. Последний вопрос задала сама учительница:
– Яков Фомич! Расскажите о своих наградах?
«Сейчас сюда бы Ваську или Ивана! Там и ордена, и медали! Не удостоился я наград. После – после дали. А на войне – нет. Но войну я прошел честно. За другие спины не прятался… наверное, награды не про мою честь. А хотя – 
что награды? Когда война закончилась, мы радовались, что живы остались, дожили до этого дня! Радовались за себя, за других, тех, которых убило… Так что награда у меня имеется», – подумал он, а вслух ответил:
– Награда? Одна на всех Победа!
Из школы Яков Фомич шел не спеша, держа в одной руке фуражку, а в другой подаренные Анной Петровной цветы. Дышалось легко и свободно, полуденное солнце ласкало лицо и руки, ветерок трепал жидкие волосы ветерана.
«Сорванцы! Все хотят знать. Где? Как? Ну и правильно! Должны знать. А я рассказал… Пусть теперь знают», – 
пробормотал ветеран и посмотрел ввысь, затем, словно увидев там кого-то, добавил: «Васек! Иван! Я рассказал им, все рассказал. Теперь знают… не забудут!»
Яков Фомич сегодня, как и много лет назад, когда закончилась война, ощущал ту скупую мужскую радостью, которая внешне проявлялась скромной улыбкой на лице, зато бурно ликовала внутри. Он, рядовой войны, радовался за себя, за своих земляков, победивших врага.

Елена КОСМАЧЕВА

ДОМ НА ДЕРЕВЕ

Я всю жизнь мечтала сбежать из дома. Но не из-за большой обиды, нет, просто потому, что мне было ужасно интересно узнать – каково жить в лесу? 
Конечно, я не хотела сбегать в одиночку – даже тогда я понимала, что это слишком большая опасность  для маленького ребёнка. Поэтому я слёзно умоляла своего старшего брата вместе убежать, построить домик на дереве и землянку, ходить босиком по сухой земле и засыпать под открытым небом. Брат из раза в раз отнекивался, говорил про школу и важные дела в городе. Но вот оно – лето: жаркое солнце, припекающее голову, нагретая почва, тёплый дождь и запах какого-то праздника...
Нас с братом отправили в деревню, туда, где через несколько домов – лес. Вот она, прекрасная возможность для побега!
Как сейчас помню, мне было восемь, брату – шестнадцать. Он о чём-то сильно поругался с папой и, ворча под нос, убежал к себе в комнату. Я тихонько открыла дверь и увидела его, собирающего большой рюкзак. 
– Если ты собираешься сбегать, – сказала тогда я, – обязательно возьми меня. 
– Зачем ты мне, я и без тебя справлюсь!– недовольно прорычал брат. Но через несколько секунд, задумался и произнёс:
– Хотя... иди, собирай вещи. Через десять минут выходим. 
Сколько во мне тогда было счастья! Я, прикрывая маленькими ладошками рот, чтобы не завизжать от радости, взяла свою плюшевую игрушку – овечку, привезённую папой из Сочи, и все десять минут ждала брата на пороге. 
Мы вышли. Был вечер,  совсем не холодно. Сухой приятный воздух, стрекотание сверчков в кустах, шелест деревьев – в деревне было так тихо и так громко одно-
временно, что мы могли слышать даже журчанье ключа вдалеке. Шли молча. Брат нес большой походный рюкзак и держал в руках свёрнутый дедушкин плед, который туда не уместился. 
Через несколько минут деревня закончилась. До леса нам оставалось пройти пшеничное поле, небольшое, но с высокими колосьями, настолько, что брату пришлось взять меня за руку – я буквально тонула в пшенице.
 
Пройдя поле, мы оказались перед высокими деревьями леса. Крупные стволы скрипели от дуновения ветра, шуршали своей хвоей и листвой. В других обстоятельствах я бы напугалась такой таинственной  атмосферы леса ночью, но в этот раз совершенно не боялась, лишь с неким восторгом, задрав голову, разглядывала еле заметное сквозь листву небо. Когда мы дошли до места, было уже совсем темно. Только луна давала нам понять, что нас окружает. 
На большой ели был построен немного перекосившийся деревянный домик с кривыми берёзовыми ступеньками. Мы забрались наверх. Брат включил фонарик и поставил его в угол так, чтобы по всему домику было немного света. 
Сейчас, вспоминая это, я догадываюсь о том, что он давно готовился к побегу – в домике также лежали матрас, две старые подушки, молоток, поржавевшие гвозди, пара потрескавшихся кружек, чайник, спички и ещё всякий потёртый временем хлам, который мог бы оказаться очень полезным. 
В домике я и думать забыла о родителях, о школе и о друзьях. Мне хотелось всю жизнь быть в этом лесу. Я чувствовала неописуемую свободу, которую никогда не испытывала. Неожиданно для меня, воздух стал легче, и этот запах хвои... о, этот прекрасный лесной запах – до сих пор я не знала запахов прелестнее. 
Утром брат покормил меня бутербродом с колбасой и напоил чёрным чаем из термоса. Он сказал, что взял много чаю и мы можем хоть неделю его пить – не выпьем. 
Логично, что в домике не было стола, поэтому мы ели сидя на матрасе, укрытые одеялом, так как утром было ещё прохладно, а мы больше всего не хотели заболеть. 
Когда стало теплее и солнце нагрело воздух, брат повёл меня на речку купаться. Мы разделись до трусов и около часа плескались в холодной воде, потом брат сказал, что мои губы посинели, и со всей заботой, укутав меня в одеяло, весь оставшийся день отогревал горячим чаем. Когда начало темнеть, он спустился вниз и разжег костёр метрах в десяти от дерева. После этого брат позвал и меня, греться перед огнём и учиться готовить. Он достал котелок и деревянную ложку, начал мешать и добавлять продукты в кипящую воду, принесённую с речки. Я уже и забыла, что он там объяснял, – была слишком уставшей и просто спокойно сопела под тихую речь брата. Это был хороший вечер. Нет ничего лучше, чем укутаться в тёплое одеяло и дремать после тяжелого дня. Когда я проснулась, передо мной стояла тарелка с горячими щами. Знаете ли вы, как дети не любят суп? Тогда мне казалось, что это самый вкусный суп на свете! Сваренный на речной воде, из самых маленьких морковок, которые брат незаметно стащил с грядки у бабушки, немного капусты и неумело почищенной картошки – а такой вкусный суп!
Мы поздно тогда легли спать – полночи болтали и обсуждали звёзды. В крыше домика была дыра, что неудивительно, ведь её делали не строители-мастера, а всего лишь мальчишки. Через эту дыру мы с братом разглядывали ночное небо. 
Всё в нашем походе было волшебно: суп, плавание, чай, а особенно рассказы брата про созвездия. Когда ты ребёнок, то думаешь, будто все взрослые знают всё на свете. Такое чувство было у меня всякий раз, когда брат рассказывал что-то новое. 
Я проснулась, брата не было в домике. Я спустилась вниз, прошла босиком несколько кругов вокруг дерева в поисках его, но, не найдя, вернулась обратно к матрасу. Спать уже не хотелось, поэтому, плюхнувшись, я смотрела сквозь крышу на нежно-голубое небо, по которому плавно плыли большие облака. Когда и это мне наскучило, я начала копаться в рюкзаке брата – в тот момент я мечтала найти хоть что-нибудь интересное. Там было пару скучных книг, всякие вещи, несколько консервов и каких-то продуктов, бутылка лимонада «Буратино», маленький дедушкин топорик, нож, две вилки и ложки и... краски с альбомом! Брат очень любил рисовать, поэтому я подумала тогда, что он будет рад увидеть и мои рисунки. Я сразу же принялась рисовать, даже не заметив, что сама испачкалась в красках. После того как картина была закончена, в углу листа я криво подписала печатными буквами: 
«Самаму лучшему брату»
Думается, читатель тут же подумал о том, что по возвращении брат пришёл в ярость от такого художества, однако, когда он вернулся, он лишь нежно похлопал меня по голове, любя пожурил за грязные руки и лицо, а после того, как я умылась принесённой им водой, сказал, что когда вернёмся домой обязательно начнёт учить меня рисовать. 
Сначала я обрадовалась, но потом нахмурила брови и задумалась. Мне совершенно не хотелось обратно, я так увлеклась атмосферой леса, что даже и не вспоминала о доме. Я задумалась, но брату ничего не сказала.
Через некоторое время брат пошёл со мной гулять – он предложил поискать землянику, сказал, что видел полянку с ягодами неподалёку. Мы шли достаточно долго, но казалось, что брат совсем не волновался, он лишь периодически уверял то ли меня, то ли себя: «вот-вот, и уже придём... тут совсем недалеко» .
В какой-то момент он перестал говорить. Я никогда не любила долгое молчание. На самом деле я люблю разговоры, поэтому неудивительно, что именно я решила нарушить тишину:
– Ты знаешь... – начала я неуверенно, – я не хочу возвращаться домой...
Брат молчал. 
– Тут так хорошо... я всегда мечтала о такой жизни. 
Брат задумался, ничего не говоря, а я застеснялась и не продолжила фразу. Через несколько секунд, которые показались мне вечностью, он ответил:
– Но мы же не можем оставаться здесь вечно, как-никак, 
мы ещё дети и еды у нас на всю жизнь не хватит...
В этот раз молчала я. Мне стало так грустно от осознания конечности нашего похода и так стыдно, что я вообще подняла эту тему. Маленькой я была очень эмоциональна, поэтому даже такая мелочь вызвала у меня на глазах слезы. Мы шли. Деревья всё так же шелестели, и птицы всё так же щебетали, но для меня почему-то всё затихло. 
Брат почувствовал это и, остановившись, взял меня за плечи и сказал:
– Послушай... в этом нет ничего страшного, если хочешь, следующим летом мы ещё раз сходим в поход, – выглядело это так, будто он и сам не был уверен в своих словах. 
Дрожащим и хнычущим от слез голосом я пыталась уговорить брата остаться здесь, предлагала ловить рыбу в реке и вскопать около домика огород, чтобы выращивать на нем огурцы и картошку. Брат начал успокаивать меня, говорил про школу, родителей и друзей, говорил про обязанности и про важные дела там, в городе, но я не верила во всё это. Уже не имея возможности говорить, я уткнулась носом брату в плечо и плакала, так сильно, как плачут очень расстроенные дети. 
Землянику мы не нашли. Брат немного успокоил меня и предложил вернуться в домик, чтобы пообедать. Я молча кивнула, рукавом кофточки вытирая намокшие от слёз глаза. 
Только потом, вспоминая эту историю, я поняла, что тогда мы заблудились. Мой брат так уверенно шёл и говорил что-то и про обед, и про речку, и про мягкий скрипучий матрас, что я вовсе не замечала его растерянности. Через некоторое время, по-видимому, когда он устал и отчаялся, он с такой же уверенной улыбкой на лице предложил мне посидеть под дубом и отдохнуть.
Долго мы сидели под огромным деревом, уже стемнело, я задремала на коленях брата, слушая его успокаивающий голос, рассказывающий какие-то истории из жизни. Проснулась я через несколько часов от лая собаки, взволнованных криков и яркого света в глаза. Вокруг нас с братом столпились люди, к нам первым делом ринулись наши родители, обнимали, плакали, кричали, ругали и радовались. Мы тогда даже не подозревали, что более страшных и мучительных дней в их жизни, чем время нашего отсутствия, у них никогда еще не было. Я, окинув их сонным взглядом, обрадовалась, так как поняла, насколько сильно соскучилась по маме и папе. 
Я помню возвращение домой, как нам с братом дали горячего чёрного чая с ватрушками, как меня и его долго расспрашивали ребята из деревни о домике на дереве.
С нашего возвращения прошло много лет, и я до сих пор вспоминаю то время, проведённое с братом. Во мне снова просыпается желание приключений, ощущения холодной речной воды, яркого вечернего костра, мягкого скрипучего матраса и приятного, неописуемо приятного воздуха, который можно услышать только отправившись в лес, подальше от города и деревни, подальше от большой толпы и электричества. 
И вот мне самой исполняется шестнадцать лет, и я с приятным чувством смотрю в горящие глаза моей младшей сестры. Такие же горящие, как и у меня тогда. И она взволнованным шепотом уговаривает меня: «Давай сбежим из дома на несколько дней – это будет так здорово!» Она, как и я в то время, совершенно не думает о родителях.

Александр ЮДИН
Москва

ПОСЛЕДНИЙ ОТМОРОЗОК

Спите! Бог не спит за вас!
В.А. Жуковский

Мертвенная подсветка витрин с канопами, фигурками ушебти, погребальными масками и саркофагами не могла рассеять сумрака обширного зала. По периметру помещения, между пузатыми колоннами в форме связок папируса застыли фигуры в капюшонах.
«И как им удалось арендовать зал искусства Древнего Египта в Пушкинском музее? – подивился Потоков. – Да еще на ночь! Да еще для… столь экстравагантных целей».
– У нас обширные связи, Семен Семеныч, – словно читая его мысли, произнес мужчина в длинном балахоне, застегнутом у горла массивной фибулой в виде строчной латинской h с плюсиком и длинным завитком-хвостиком, как у интернетовской «собаки», – и огромные возможности. Но, по причине косности общественного сознания, мы стараемся их не афишировать. – Говоривший стоял, прислонясь к витрине с мумией жреца Хор-Ха. – Не все, увы, далеко не все, особенно из обывателей, разделяют благородные идеи трансгуманизма. А уж соучаствовать в созидании постчеловечества дано лишь избранным. Но вы – другое дело. Вы прошли обряд инициации, внесли вступительный взнос и теперь – один из нас, единовечных братьев-имморталов. – Он обвел рукой ряды фигур в капюшонах. – Кстати, 
отныне ваше иммортальское имя брат Симеон. Согласитесь, звучит презентабельнее прежнего, профанного.
– А как мне теперь обращаться к вам, Альберт Карлович? – спросил нареченный Симеоном Потоков.
– Зовите меня просто Верховным Иерофантом Высоковечного Братства Имморталов.
Семен Семенович несколько раз мысленно повторил мудреное титулование и обратил внимание, что лицо предводителя имморталов имеет странную особенность: верхняя его часть всегда сохраняет совершенную неподвижность, нижняя же, напротив, пребывает в непрестанном движении. Прежде он этого как-то не замечал. Хотя знакомы они с Альбертом Карловичем были не первый год. Конечно, ранее Потоков знал его не как Верховного Иерофанта, а в качестве руководителя одного из столичных телеканалов.
– А когда уже можно будет меня заморо… гхм, когда вы планируете меня крионировать?
– Что ж, договор на криосохранение вы подписали, чего же мешкать? Сейчас и приступим.
– Как? – несколько растерялся Симеон. – Прямо сейчас?
Верховный Иерофант бросил на неофита долгий взгляд из-под тяжелых полуопущенных век и скривил подвижный тонкогубый рот.
– Можно и не сейчас. А у вас что же, возникли колебания?
– Нет, но…
– Вспомните, что сим актом вы присоединяетесь к когорте избранных, тех, которые составят новую постчеловеческую общность – высокое братство бессмертных интеллектуалов. Уже сегодня немалая часть мировой элиты – 
в наших рядах. Я ведь называл вам ряд громких имен? 
И это далеко не полный перечень.
– Да, но…
– Между прочим, один из ваших сокурсников по университету и, пожалуй, самый плодовитый ныне литератор – 
я имею в виду Юрия Бабушкина, – так вот, он тоже распорядился крионировать себя, не дожидаясь естественной кончины. Вы же понимаете, что эдак гораздо надежнее. После смерти связи нейронов мозга начинают рушиться уже через несколько минут. А ведь потребно еще время, чтобы доставить тело в криохранилище.
– Бабушкин? – поразился Симеон. – Как это возможно? Он ведь не так давно… ну да! где-то с год назад, на прошлое Рождество, был героем моего телешоу «Ты обделаешься!»
– Верно. А через полтора месяца уже лежал в жидком азоте.
– Вот новость так новость! Прямо обидно, что я теперь не у дел… Постойте! Но у него же до сих пор каждый квартал новый роман выходит!
– Дело в том, что в отличие от вас Бабушкин не смог внести всю сумму, необходимую для условно-бессрочного крио-
сохранения тела. Но мы нашли выход. В каждое полушарие его мозга были вживлены по двести пятьдесят шесть соединенных с компьютером платиновых электродов, и таким образом он получил возможность и далее надиктовывать свои незаурядные тексты. Этак даже эффективнее – никаких внешних раздражителей, отвлечений. Ну а гонорары идут на поддержание его тела в прежнем замороженном состоянии. Кстати, если желаете, мы можем, в качестве бонуса, и вам…
– Нет! Ни в коем случае!
– Я лишь предложил, – пожал плечами Верховный Иерофант. – Так как – вы определились?
– Да, да… – вновь замялся Потоков. – Денек-другой бы поразмыслить, собраться, так сказать, с духом… Или полагаете, откладывать не стоит?
– Я же говорю, можно и после. То есть когда вам будет угодно. Только не забывайте о своем диагнозе.
– Да, да, диагноз, – прошептал Симеон.
– Вот именно. Доктора дают вам от силы неделю-две. Метастазы слишком глубоко проникли в полушария вашего мозга, и операбельное вмешательство, увы, невозможно. Но главная опасность состоит в том, что опухоль в вашем мозгу такого рода, что сравнима с гранатой без чеки. То бишь смерть может настигнуть вас в любой момент. 
К примеру, завтра. Да что завтра! Даже в следующую минуту. Простите, что вынужден говорить вам столь горькие вещи, но, во-первых, вам об этом и без меня известно, а во-вторых, проблему я заостряю для вашего же блага…
– Вы правы, – решительно вскинул голову Потоков, – оттягивать незачем. Давайте приступать.
– Это ваше решение, – важно кивнул Иерофант. И обращаясь к молчаливым фигурам в капюшонах, спросил: – 
Братья! Надежно ли заперты двери?
– Надежно, – глухим слитным хором отвечали те.
– Выставлена ли наружная охрана? – вновь спросил предводитель.
– Выставлена, – подтвердили имморталы.
– Постойте! – встревожился Симеон. – А вы что же, опасаетесь кого-то? Нам могут помешать? А не повредит ли это процедуре…
– Не тревожьтесь, брат Симеон, – одними губами улыбнулся Верховный Иерофант. – Обычные меры предосторожности. Бдительность лишней не бывает, согласны?
– Но все же? – не успокаивался Потоков. – Значит, есть причины?
– Это мы от Союза православных кадилоносцев страхуемся, – раздраженно отмахнулся Иерофант.
– А что не так с этим союзом?
– Воинствующие невежественные клерикалы. Втемяшили себе в головы, что мы-де мешаемся в замыслы их Творца, ну и прочее бла-бла-бла в том же поповском духе. Полтора года назад, когда мы еще были на легальном положении, они воспользовались нашей открытостью и ворвались в одно из криохранилищ, в то, что в Сергиевом Посаде.
– И что?
– Да как обычно, как у них заведено. Принялись голосить: «Эх, да, со святыми упокой, упокой!» И давай… упокоевать.
– Как это?
– А так! Кадила то у них со свинцовой начинкой. Вот и переколотили нам с десяток дьюаров. Благо те пустыми тогда стояли. Но все равно – ущерб немалый.
– Хулиганство какое-то! – возмутился Симеон.
– Кто бы спорил. А ведь есть еще летучие отряды мотобатюшек. Те-то вовсе натуральные отморозки. В дурном смысле слова. Как налетят на этих своих ревущих байк-часовнях! Или тот же Союз отцов-плевателей во имя Чистоты Веры. Неделями копят слюну, дожидаясь подходящего случая! 
А вспомните боевые дружины юродивых. То-то! Видите, сколь безумный-безумный-безумный мир вы собираетесь оставить. Э-хе-хе, – предводитель имморталов сокрушенно вздохнул и покачал головой. – Я к тому, что жалеть совершенно не о чем. Впрочем, лично вам, брат Симеон, тревожиться резонов нет. Сегодня мы работаем под плотным прикрытием со стороны органов МВД и Генпрокуратуры. Именно так! Среди высшего руководства сих ведомств также имеются члены нашего братства. Кроме того, здешнее хранилище находится под круглосуточной охраной и расположено столь глубоко, что ему даже прямое попадание ядерной бомбы нипочем. Однако довольно речей. Приступим к делу.
Верховный Иерофант нажал у основания витрины какую-то незаметную кнопку, и одна из плит пола приподнялась и отъехала в сторону. Под ней открылась крутая винтовая лестница. Первым спустился предводитель, за ним брат Симеон, следом – остальные братья. Лестница привела их к лифту, который доставил имморталов в длинный зал с низкими бетонными сводами. Иерофант включил освещение, и взору Симеона открылись уходящие вдаль ряды сверкающих капсул-дьюаров.
Предводитель имморталов подвел Симеона к одной из капсул, похлопал по стальной поверхности и указал на перемигивающийся разноцветными индикаторными огоньками пульт:
– Как я ранее вам и пояснял, время сохранения вашего тела в этом контейнере условно-бессрочно. Однако программа настроена таким образом, что как только человечество решит проблему старения, а ваша болезнь перейдет в разряд легко излечимых, вы будете незамедлительно возвращены к жизни.
– Это произойдет в автоматическом режиме?
– Да.
– Понятно. А внешнее, ручное управление дьюаром возможно? Ну, так, на всякий случай.
– Разумеется.
– Хорошо. А сама процедура? Хотелось бы поподробнее.
– Все просто. После помещения в дьюар вы моментально уснете. Потом в вашу кровеносную систему будет введен специальный раствор – криопротектор, – он минимизирует возможные повреждения при заморозке-разморозке и воспрепятствует образованию кристалликов льда в межклеточном пространстве. И наконец, камера заполнится жидким азотом…
Уже помещенный в дьюар, Симеон подумал, что надо бы сказать братьям на прощание что-нибудь значительное, сообразное историчности момента, и даже открыл рот, но хлынувший поток усыпляющего газа помешал его намерениям.

*  *  *

По первым ощущениям Потокова, сознание вернулось к нему минуты через две, максимум через три. Однако он с трудом закрыл одеревеневший рот и разлепил веки.
Белый потолок. Белые стены без окон. Кажется, и без дверей. Сам он лежит на кровати совершенно голый, укрытый белой же простыней. Что за черт? Где он? Неужели что-то пошло не так и крионирование сорвалось?
Потоков попробовал пошевелить шеей, потом конечностями. Получилось. Он уже хотел попытаться привстать на кровати, как вдруг жуткая мысль змеёй заползла ему в голову. А ну как и не было ничего: ни приема в члены секретного братства имморталов, ни крионирования? Вдруг все это лишь бред пораженного метастазами мозга?! А сейчас он в каком-нибудь хосписе для безнадежно больных, где его пичкают наркотическими декоктами, чтобы зря не мучился! Потоков со стоном уронил голову на подушки.
– Френд Симеон? – раздался приятный высокий голос. – Как вы себя чувствуете? Ваше сознание вполне загрузилось?
Потоков скосил глаза. Посреди помещения стояло миловидное златовласое существо, облаченное в нечто вроде коротенького хитончика. Пол создания был трудноопределим. Кто-то из персонала хосписа? Но Потоков мог поклясться, что секунду назад здесь никого не было!
– Гхм… кхр… ххреновато, – после нескольких попыток сумел выговорить он. – Я вввв… больнице?
Симпатичный андрогин с улыбкой покачал головой.
– Вы провели в жидком азоте, в состоянии полного анабиоза, более тысячи лет. Если точно, одну тысячу сто тридцать два года. Как у вас с оперативной памятью? Вы осознаете, кто вы и что с вами произошло? Пробелов нет?
– Всё я помню, – заявил Потоков, с кряхтением усаживаясь на кровати, – нет у меня никаких провалов. Но это что же?.. Матерь Божья!! Значит, у них… у нас всё получилось?! Честно признаться, не ожидал! Надеялся, конечно, но… Позвольте, а кто вы? Полагаю, представитель Братства, то есть, э-э, Высоковечного Братства Имморталов, да?
Андрогин вновь покачал головой, но уже без улыбки.
– Мой ник Сомо, и я полномочный сиснунций Конфедерации Свободных Доменов планеты Земля.
– Чего? Кого?
– Вы лучше прилягте, френд Симеон. Кстати, я правильно вас кликаю? На вашем дьюаре значился именно этот ник.
– Симеон – мое иммортальское имя. А так, по жизни, я Семен Семенович Потоков.
– Какой громоздкий ник! Можно все же кликать вас Симеоном? А еще лучше – Симом.
– Зовите хоть горшком, – проворчал Потоков, подчиняясь совету Сомо и укладываясь обратно в постель, – только поскорее введите меня в курс дела.
– Уверены ли вы, френд Сим, что в состоянии сейчас воспринять столь обширный объем информации?
– А вы без лишних предисловий, покороче.
– Хорошо, я попробую. Хотя история эта древняя. Ну так вот. Ваши бывшие френды, имморталы-радикалы, под предлогом формирования постчеловечества, на самом деле намеревались создать диктатуру бессмертных геронтократов евгенического толка. Но подлинные либертарианские трансгуманисты вовремя разгадали их планы и, объединившись с техногайянистами, сорвали этот коварный заговор… Вы успеваете сканировать?
– В общем и целом, – пробормотал Потоков. – И как же они его сорвали?
Сиснунций звонко рассмеялся.
– Просто, но одновременно и гениально! К тому моменту человечество уже в полной мере освоило технологию загрузки сознания. И вот, когда к власти в государствах сначала Европы, а затем и Северной Америки пришли подлинные трансгуманисты с техногайянистами, ими были приняты законы о том, что любой гражданин имеет право – на совершенно бесплатной основе! – сканировать свой мозг, оцифровать сознание и загрузить его в Глобальную Сеть. Что собственно и произошло. И человечество шагнуло на новую ступень развития, превратилось в постчеловечество!
– И прямо все люди, – засомневался Потоков, – вот так вот захотели оцифроваться?
– Не все и не сразу. Но стоит заметить, что в те годы среднестатистический житель планеты и без того от семидесяти до восьмидесяти процентов и личного и рабочего времени проводил в виртуале. Поэтому для большинства окончательная оцифровка не стала каким-то принципиальным выбором. Но главная суть в том, что в результате массовой загрузки сознания в Сеть имморталы потеряли приоритет на бессмертие. Их план лопнул!
Потоков присмотрелся к сиснунцию повнимательнее. И заметил, что тот стоит, не касаясь ногами пола, проще говоря, левитирует в воздухе!
– А вы, значит, тоже… оцифрованный?
Сомо радостно закивал и взмыл к потолку.
– Мы предпочитаем называть себя хомосайтами.
– И все-таки, что сталось с теми, кто отказались от оцифровки?
– Вы правы, френд Сим, некоторые люди проявили прискорбную косность. Нашлись даже целые государства, которые вообще запретили процедуры сканирования и оцифровки сознания на своих территориях. Более того, не остановившись на этом, они фактически объявили войну постчеловечеству. Пытались портить коммуникации, сбивать спутники связи. Но техническое превосходство было на нашей стороне. И мы с ними разобрались.
– Как разобрались?
– Окончательно.
– Надо ли понимать, – с замиранием в сердце уточнил Потоков, – что теперь на Земле одно сплошное постчеловечество?
– Вы снова правы, Сим! – воскликнул Сомо, но заметив выражение лица собеседника, поспешил заметить: – Уверяю, планете это пошло только на пользу. С тех пор она натурально преобразилась. Только представьте: никакого антропогенного давления на окружающую среду! Чистейшие моря и озера, девственные леса и поля, счастливые, непуганые животные. Надеюсь, скоро вы сами сможете убедиться – 
настоящий Эдемский сад! Кроме того, пойдя этим путем, мы, помимо проблем старения и болезней, разом избавились и от всех остальных. Ведь в виртуальном мире не существует ни голода, ни преступности, ни болезней, ни самой смерти. При этом каждый хомосайт совершенно свободен во всех своих желаниях и склонностях. Ведь они никому не могут ни повредить, ни помешать. В Конфедерации Свободных Доменов счастливы даже социопаты и маньяки!
– О! А есть и такие?
– Я же говорил, оцифровка была доступна абсолютно всем. Свобода воли – наш базовый принцип.
– Феерично, – согласился Потоков. – Нет, я и вправду поражен, но… У меня проблема.
– Какая же? – спросил сиснунций, озабоченно зависнув над кроватью.
– Неоперабельная опухоль мозга. Врачи дали мне лишь неделю жизни. Вы сможете мне помочь?
– Легко!
– Уфф, – выдохнул Потоков, – а то я уж было разволновался. Подумал, раз настоящих-то людей, то есть, хотел сказать, таких как я не осталось… Значит, вы все-таки на-
учились уничтожать подобные опухоли без операционного вмешательства?
– Нет-нет! – рассмеялся Сомо. – Зачем бы мы стали изучать болезни вымершего вида животных? Это нерационально.
– Нет?! Как то есть нет?! А что ж… а как тогда вы собираетесь вылечить меня?!
– Очень просто. Мы вас оцифруем.
– Вот те раз… а другой альтернативы нет?
– Можем не оцифровывать.
– Но тогда я умру!
– Да, тогда вы умрете, – легко согласился сиснунций.
– Мне надо поразмыслить.
– Это никогда не вредно. Но на вашем месте, Сим, я не стал бы зависать надолго. С учетом диагноза.
– Да, да, мой диагноз… Могу я выйти на свежий воздух? Где-нибудь прогуляться?
Сомо хлопнул в ладошки, и белые стены и потолок растворились в воздухе. А Потоков вновь очутился в Пушкинском музее, только не в криобункере, и не в Древнеегипетском зале, а посреди Греческого дворика. Судя по толстому слою пыли и тенетам паутины на статуях, портиках и барельефах Парфенона, хомосайты не слишком интересовались артефактами материальной культуры прошлого.
– Мне бы какую-нибудь одёжку, – оглядевшись, попросил Потоков.
– Не волнуйтесь, – улыбнулся Сомо, – снаружи вполне комфортная температура.
– Да, однако ж… совсем голым как-то стеснительно.
– Ах вот вы о чем! – рассмеялся сиснунций. – Ваши стеснения излишни, уверяю.
«Чего ж ты такой смешливый? – проворчал про себя Потоков. – Небось, палец покажи, и то животик надорвешь». А вслух спросил:
– В смысле снаружи никого нет, что ли?
– Не в том дело. Просто постчеловечество фактически утратило прежние гендерные различия. Зачем они нужны в виртуальном мире? Кстати, большой плюс, согласитесь.
Потоков неопределенно хмыкнул и, завернувшись на манер тоги в простыню, проследовал за сиснунцием к выходу.
Картина, представшая взорам Потокова, и впрямь напоминала сад. Только не Эдемский. Открывшийся ему пейзаж словно сошел с полотен Ватто и Юбера: оплетенные плющом живописные руины, ливанские кедры, пышные заросли цветущего олеандра; среди развалин тут и там паслись напоминающие козлов животные. В целом же природа походила на средиземноморскую.
– Вам вероятно хочется побыть в одиночестве? – спросил Сомо, участливо заглядывая в лицо Потокову.
– Пожалуй, – согласился тот. – Поброжу тут часок, поностальгирую. А после вернусь в музей.
– Договорились. – И Сомо тут же исчез.
«Гендерных различий, вишь, у них нет, – ворчал Потоков, осторожно ступая босыми ногами по каменистой почве, – так теперь, выходит, и ботинки не нужны!» В останках древних строений вокруг смутно угадывалась улица Волхонка. Потоков направился в сторону бывшего Гоголевского бульвара. Но скоро выдохся. Видимо, за тысячу сто тридцать два года ноги несколько отвыкли от ходьбы. Вдруг слева от себя он заметил овальное озеро; пологие берега водоема обрамляла колоннада пушистых средиземноморских сосен. «Посижу-ка я на бережку», – решил Потоков и свернул на извилистую козью тропку.
Стоило ему приблизиться к воде, как быстро, но бесшумно рассекая озерную гладь, подплыла и ткнулась в песчаный берег утлая голубая лодчонка. Особенно не раздумывая, Потоков забрался в нее и сел. Лодка тут же отчалила, мигом доставила его на середину водоема и там, чуть покачиваясь, замерла.
«Это сервис, что ль, такой», – успел подумать Потоков. Но тут в воздухе перед самым его носом сформировалась тонкогубая ухмылка. Впрочем, не кошачья, а вполне человечья. Следом за ней проявились и остальные черты лица. Памятные черты.
– Альберт Карлович, вы?! – ахнул Потоков. – То есть Верховный Иерофант этого… как его?
– Ни-ни! – предостерег его знакомый голос. – Я теперь Спайдадмин Закрытого Контент-ресурса «Зеро».
– Понимаю, – прошептал Потоков.
– Уверены? – усмехнулся бывший Верховный Иерофант.
– Выходит вы того… не того… не стали себя крионировать?
– Обижаете, брат Симеон (уж, позвольте, я буду величать вас по-старому). Разумеется, я как истинный иммортал прошел процедуру крионирования. Причем, подобно вам, не стал дожидаться естественной кончины. Но, когда началась 
вся эта заварушка с загрузкой сознаний и массовой оцифровкой плебса, я был досрочно оживлен и рука об руку с остальными отмороженными братьями-имморталами вступил в борьбу с либертарианскими оппортунистами и предателями техногайянистами. Мы сражались до последнего! И проиграли. Когда поражение стало очевидным, я сам, добровольно, пошел на оцифровку. Всяко лучше, чем ничего. И потом, вы знаете, я всегда был рационалистом… Впрочем, сейчас важно не это, а совсем другое.
– Что же?
– Брат Симеон, я не смогу долго удерживать блокирующий инфококон, а потому прошу вас быть предельно внимательным.
– Слушаю вас, Спайдадмин, – напрягся Потоков. И на всякий случай огляделся. Вокруг них наблюдалось некое радужное колебание воздуха. Наверное, упомянутый инфококон.
– Когда человечество ушло в виртуал, оно, конечно, совершило скачок развития, спору нет. Но одновременно люди угодили в чудовищную эволюционную ловушку, в капкан!
– Почему?
– Ну это же очевидно, Симеон! Ведь эволюционировать способна лишь живая природа. А нынешние постлюди, все эти хомосайты (и я, увы, в их числе), по сути своей – потоки и сгустки электромагнитных полей. Согласитесь, электричество никак не может быть отнесено к живой материи. Все! Конечная остановка! Мы очутились в эволюционном тупике!
– Что же делать?
– У меня есть план, – значительно понизив голос, произнес Спайдадмин. – Но без вашей помощи он неосуществим.
– Да что я теперь могу? – развел руками Потоков. – Один в поле не воин.
– Слушайте! Хомосайтам – разумеется, избранным хомосайтам, преданным Закрытому Контент-ресурсу «Зеро», – 
необходимо обратно загрузить свои сознания в подходящие биологические существа.
– Обратно в людей? – предположил Потоков.
– Это невозможно, – отрезал Спайдадмин. – Последняя женщина вида хомо сапиенс скончалась от старости семьдесят лет назад.
– Тогда что же вы предлагаете? Перенести сознания в зверушек каких-нибудь, что ли? – с недоумением спросил Потоков. – И при чем тут я?
– Говорю же, слушайте! И не перебивайте. Хомо сапиенсов более нет, факт. Но их вид можно возродить! Это реально. Мы спарим вас с самкой одной из высших обезьян, с шимпанзе, например (сегодняшние технологии такое позволяют), потом…
– Что?!
– Не перебивайте! Возьмем самку из вашего с ней потомства, снова спарим с вами, потом еще и еще раз – и так пока не получим существо, максимально приближенное по своим параметрам к хомо сапиенсу.
– Вы в своем уме, Альберт Карлович! – не сдержался Потоков. – Я не хочу трахаться с шимпанзе!
– Нужна лишь ваша сперма…
– К черту! К дьяволу! И спермы не дам! – разорался Семен Семенович. – Я, может, и до завтра не доживу, а он спаривание какое-то предлагает! Тьфу!
– Опомнитесь, брат Симеон, – увещевательно загудел Спайдадмин. – Да, скорее всего, вам придется принести себя на алтарь постчеловечества. Но оно того стоит. Это благородно! По-рыцарски.
– Все равно, не желаю! – заупрямился Потоков. – Сами-то вон, когда хомосайты вам хвост прищемили, оцифровываться побежали. А меня на алтарь укладываете!
– Вы забываетесь!
– А ну вас! – отмахнулся Потоков и, стукнув кулаком по корме, приказал: – Эй, лодка, вези меня обратно.
Лодка послушно развернулась и заскользила к берегу.
– Ренегат! – гремел ему вслед голос Спайдадмина Альберта Карловича. – Ты пожалеешь! Если оцифруешься, даже носа в мой Контент-ресурс не показывай!
Потоков почти бегом вернулся в музей. Сиснунций Сомо уже поджидал его.
– Ну как, френд Сим, поразмыслили?
– Поразмыслил, – выдохнул Потоков.
– И что решили?
– Надо погодить.
– Не понимаю, – поднял брови Сомо.
– Поместите меня обратно в дьюар.
– Вы хотите снова крионироваться?
– Вот именно.
– И на какой же срок?
– Думаю, тысячи лет хватит. Чтобы тут все устаканилось.

*  *  *

Потоков очнулся прямо в криокамере. Когда подстегнутые инъекциями мышечные функции более-менее восстановились, он сдвинул прозрачный колпак дьюара и выполз наружу. Удивительно, но лифт все еще работал. Он поднялся на поверхность, однако вместо зала искусства Древнего Египта очутился прямо посреди влажного тропического леса.
Жирные лианы оплетали могучие древесные стволы; где-то на невидимых вершинах заливались на разные лады птицы, а здесь, в зеленом полумраке, гудели мириады насекомых.
Потоков медленно, то и дело спотыкаясь о переплетения корней, побрел по упругой лесной подстилке. В голове у него шумело: ему слышались чьи-то крики, стоны, даже ругательства. «Болезнь, – пробормотал Потоков, – болезнь прогрессирует. Надо спешить. Только куда?»
Когда шум сделался непереносимым, он в отчаянии обхватил голову руками и привалился к стволу лесного великана. На некоторое время ему полегчало. И вдруг раздался человеческий голос, низкий, почти утробный:
– Ты маньяк?
Потоков огляделся. Никого не видно.
– Кто здесь?
– Я спросил, ты маньяк? – вновь прогудел голос.
– Нет, черт возьми! С чего ты взял?
– Тогда зачем бесцельно убил полтора десятка разумных существ?
– Когда?! – ахнул Потоков, непонимающе озираясь.
– Только что. Затоптал своими неуклюжими копытами.
Тут до Потокова дошло, что голос невидимого собеседника звучит прямо у него в мозгу. Телепатия? Или болезнь? Поди-ка теперь разберись!
– С кем я говорю? – попробовал выяснить он.
– Плохо видишь? Ты же на меня опираешься!
Потоков оглянулся и несколько секунд тупо смотрел на служившее ему опорой дерево. Потом робко похлопал по стволу и спросил:
– Это ты, что ли? Я говорю с тобой?
– Какой догадливый! – с иронией отозвался голос.
– Ты… Ты обладаешь сознанием? Ты разумно?!
– Да что с тобой? Болен? Какой-то ты дисгармоничный.
– Да, да, я болен!
– Оно и видно, – буркнуло дерево. – Явные признаки деменции. Ладно, попробуем выстроить логическую цепочку. Следи за ходом моих мыслей. Я же живое, так?
– Т-так, – с некоторой заминкой согласился Потоков.
– Ну вот. Уже прогресс. Следовательно, как любое живое создание на этой планете, обладаю разумом.
Потоков несколько минут переваривал полученную информацию.
– Это что же, – наконец выдавил он, – теперь каждое животное и растение на Земле… разумно?
– А бывало иначе? Что-то с тобой, приятель, не так.
Потоков затравленно огляделся и застонал. Потом принялся ругаться. Ругался он долго, от души.
– Эк тебя проняло, – посочувствовало дерево.
– Ох, гадко мне, – заявил он, когда самообладание вернулось к нему, – ох, тошно. А ну ваш солярис к лешему! Мне в этом новом дивном мире места нету…
Стараясь ступать по возможности аккуратнее, он поплелся обратно к криобункеру.
«Надо еще погодить», – бормотал он, с кряхтением забираясь в шахту.
Когда голова Потокова скрылась под землей, одушевленная планета издала слитный вздох. Не то разочарования, не то облегчения.

Лирический портрет

Диана КАН 
Оренбурге

ВЕЧНОЙ ПОЭЗИИ 
ВЕЩИЙ ГОРЯЧЕЧНЫЙ БРЕД...

*  *  *  

              Нине Анатольевне Жирковой

Когда бы про столичность ни спросили,
Я вспоминаю вовсе не Москву!
Столицей вдохновения России
Я пушкинское Болдино зову.

В каком бы веке, возрасте и чине
Сюда я ни приехала опять,
Я босиком по рощице Лучинник
Люблю, подобно Пушкину, гулять.

В той роще, как поэт непредсказуем,
К моим устам таинственно приник,
Меня сжигая страстным поцелуем,
Кипящий, как Кастальский ключ, родник.

Нет-нет, не надо пафоса о вечном!
О вечном, право, лучше помолчать...
Но здесь я в каждом встречном-поперечном
Всегда готова Пушкина узнать.
Ведь разве равнодушным мог остаться
К девчатам здешним, коих краше нет,
Дававший фору записным красавцам
Любвеобильный солнечный поэт?

Здесь, в Болдино, такие царь-девицы
На улицах встречаются порой,
Что разом забываешь про столицы,
И все столицы кажутся – дырой!

*  *  *  

Не в Москву, не в Мадрид, не в Лютецию…
Досмотрев снеговейные сны,
Оренбург превратился в Венецию 
Мановеньем царевны-весны.

Погрозила царевишна пальчиком.
А на пальчике том – изумруд.
Матом кроют весну коммунальщики
И с сугробами битву ведут.

Оренбургская лужица каждая
Океаном себя нынче мнит.
Разлеглась под ногами, вальяжная…
Разъедрит и Москву, и Мадрид!

Всех царевна-весна подытожила,
Утопила в воде, как котят…
Чертыхаются хмуро прохожие –
Гондольерами быть не хотят!

Что вы ходите мрачными тучами,
Позабыв про наследье отцов –
Ободритов, дреговичей, лютичей –
Основателей всех городов?

Наши предки-венеды Венецию
Основали – им всё нипочём!
Ну, а лютичи город Лютецию –
Ту, что ныне Парижем зовём.

Мы в России жнецы и старатели.
Мы швецы, на дуде игрецы…
Засмурнели зачем, созидатели?
Приуныли почто, стервецы?

Ну подумаешь – Швеция, Греция!..
Не грустите, ведь жизнь удалась.
Распахните окошки в Венецию,
Не теряя с Отечеством связь.

*  *  * 

Дурак дурака видит издалека.
Вор видит вора, поэт прозревает поэта.
Бездарь на бездаря не поглядит свысока…
Видим друг друга по непостижимым приметам.

Воры при деле и бездари все при чинах.
Мерзость, в причины которой не стану вдаваться.
Ну, а собратья-поэты витают в заоблачных снах,
Чуждые скрипу нотаций и звону оваций.

Светский приём или великосветский сходняк –
Не изменить место встречи поэтов в России.
Вновь мы встречаемся не абы с кем абы как –
А потому что сюда нас с тобой пригласили.

…Богоподобие – самый священный закон
В мире, где люди, любя, убивают друг друга.
Льют покаянные слёзы у кровоточащих икон,
Не покидая при этом порочного страшного круга.

Вечной поэзии вещий горячечный бред
Нам повествует об этом всё тише и горше…
Из целой толпы чужих я узнаю тебя, поэт,
И ты улыбнёшься ответно мне, как заговорщик.
*  *  *  

Ипомея, эустома –
Замечательный букет.
Сердца сладкая истома
Мотыльком летит на свет.

Эустома, ипомея –
Несравненная латынь.
На меня поднять не смеешь
Глаз есенинскую синь. 

Дрогнет ясень-оборванец –
Золотая голова…
С ветерком заводит танец
Босоногая листва.

Жаль, что я не Айседора
И тем паче не Дункан…
Но забудешь ты не скоро –
Никогда! – Диану Кан.

Лучших слов сегодня – мало.
Но пойми же, милый мой, –
Поэтессе не пристало
На ветру плясать босой.

Эустом я не просила…
Если ты и впрямь поэт,
Подари мне лучше, милый,
Шалых листьев жар-букет.

*  *  * 

Ты победил – ну и что же? –
В честной открытой борьбе…
Зависть бездарных ничтожеств
Будет уделом тебе.

Это попущено Свыше
Тем, Кто талант раздавал –
Этот божественно лишний,
Этот убийственный дар.

Суетные заморочки
Он отвергает на нет.
Не написавший ни строчки
Создал наш мир, как Поэт.

В творческом вещем угаре
И в безрассудстве своём
Самонадеянно «даром»
Мы наказанье зовём.

…Все мы друг другу – уроки,
Если попали на пир
В этот безумный жестокий,
В этот божественный мир.

Лариса БУХВАЛОВА
Павлово, Нижегородская область

ЯБЛОКО ПАДАЕТ С ОБЛАКА...

*  *  * 

Из избы несу в корыте
горы тряпные, отжатых
простыней белёных кипы,
занавесок мятый бархат.

Глубоки снега по марту –
облака, в них солнце светит.
А бельё-то вешать надо,
чтоб проветрил ткани ветер.

Чтоб от смерти до бессмертья,
в явь, их сквозь ветра продули,
провертели в круговерти
мировой небесной бури.

Над ноздрястым настом марта,
над малин седой тесьмою,
в бархатных кистях косматых
обдаёт меня весною.

Как шагну назад снегами –
облаками неба, Рая…
Провалилась, ровно камень,
грубая, насквозь земная.
Игра с огнём 

Одна – ни братьев, ни сестёр.
Мне стал всех ближе враг –
бегу стремглав кормить костёр
с мальчишками в овраг.

Вот он – живой, большой, горит –
полынь и сухостой.
Трещит, гудит и говорит
со мною злой огонь.

Он жулик рыжий, как и я.
Он рвётся в языки.
И дым пускает на меня,
и ест с моей руки.

Как пёс голодный и родной.
И я в восторге вся –
любуюсь золотой золой,
как выводком лисят.

Ему я снова есть даю –
возьми, поешь, живи!
Щенки твои с ладони пьют
дары моей любви.

За сердце бабушка схватясь,
взмолилась в вышине,
с обрыва, набожно крестясь.
А я чуть не в огне.

А я с костром-то говорю.
Девчонка – друг огня.
И страшно ей, что сотворю.
Ей страшно за меня.

Огнёвка то, растёт в дому –
она ж нас всех сожжёт!
– А я огонь люблю! Ему
гудрон дарю, как мёд.

И вот уж чувствует меня
сметливый конь-огонь.
Я для него – дитя огня.
Сама огонь – лишь тронь.

Уж бабушка моя за лом,
а после за ремень.
От топота гудит наш дом
в кромешный божий день...

Но вновь, как в детстве, я с огнём –
стихами выжгла мир.
Горячим, золотым пером.
И жизнь прожгла до дыр.

Кикимора 

Миром, ладом ли облапьте,
обнесите ль образами –
я иду в русальем платье,
волчьими сверлю глазами.

У меня петля на шее
бус рябины и рубины.
Месяца в ночи острее
нож, за поясом хранимый.

Видишь – звёзды, чёрный космос,
маки вспыхнувшие в росах?
Смоль в моих русальих космах,
ночи непроглядной пропасть.

Поперёк встаю дороги
ятаганом поцелуя.
И мои босые ноги
холода камней не чуют.
Не разбойница, не тать я,
а любой меня боится.
Я – кикимора лесная
и любовь-самоубийца.

Я в ночных оврагах таю,
твердь не чуя под ногами.
И кочую с волчьей стаей,
не прирученная вами.

Ни креста на мне, глядите –
взгляд голодный и горючий.
Приголублю лаской хитрой,
увлекая в лес дремучий.

Ты пойди со мной к озёрам,
добрый муж и светлый инок.
Там тростник высок зелёный,
чашечки стоят кувшинок.

Будешь милый и желанный.
Подарю тебе полмира.
Погляди – какие храмы –
лютый свет неопалимый.

Обнажу тебе я тело,
потеряешь свой рассудок –
стройный стан, как мрамор белый,
длинный хвост под тьмою юбок.

*  *  *  

Как носила, как рожала,
будто целый мир бездонный.
Словно с Неба я сымала
Бога чудную икону.

Он-то светлый, весь во злате,
Сам стоит над облаками.
А я маленькая матерь,
у меня на сердце камень.

А во чреве голый морок.
Там народ пал на колени –
Семя будущего рода, 
порушаемое всеми.

Уж от края и до края
в небесах зажглись зарницы.
И ночьми не затухают,
чтоб ребёночку родиться.

Выше всякого закона
да пребудет Род, продлится!
Велика моя Икона.
Высока Её десница.

*  *  *  

Кошка – это сфинкс садовый.
Занята спонтанным делом –
спит, привязанная к дому
шерстяным кошачьим телом.

Или смотрит, не мигая,
как по небу проплывает
язь архангелом хранимый,
скумбрии святая стая.

Видит всплески волновые
и себя над белой чайкой.
И медуз в сети печальной,
на пути к печам Аида.

А потом идёт к коленкам,
чтобы притчу промурлыкать,
как же сладко в мире пенном, 
где есть чайка – ангел рыбок.
*  *  *  

Яблоко падает с облака.
В детстве звала его «тыблаком».
Сада чужого застывшего
веток крепка всё же проволка.

В сене, на старенькой подвалке,
нашей антоновки тыблачной
прячутся круглые облики.
Мне же – подай, Господь, штрефлинга!

Там, за забором горбылистым, –
Рая небесного стойбище.
Иней на них – все застыли уж…
Яблоко падает с облака.

Анна КАНТЕЛИНЕН 
Саров

И ВЗРОСЛЕЕТ ДЕНЬ ПЕРЕДО МНОЙ...

Мысли-стаккато

точно град мои мысли-стаккато пробивают нещадно 
окна
и летят запоздалыми ветрами, и кому-то падают в ноги
всё затем, чтобы враз воплотиться в суетливости пеших 
проспектов
чтоб себя вдруг узнать в прохожих, а потом затеряться 
где-то

сиротливо баян музыканта разольётся тоской на дороге
чтобы дать приют скачущим мыслям
чтоб напевно шептать им о Боге

Мелкие частицы 

сжимаюсь до атома
чтоб быть пустяковей случая
ничтожней прозрачной пыли,
незаметней стекла

чтоб вклиниться, вбиться, попасть
в каждый воздуха куб

улетучиться
из осипшей от выхлопов местности
застилающей дымом глаза
и смолой залепляющей тюрьмы –
городские картонные офисы

я пытаюсь сбежать в небеса
стать инертней, чем жидкий азот

из меня вырывается май
чтоб неистово в крайности броситься
через взрывы всех мелких частиц

разлетающихся вот-вот

Собирать врассыпную
 
и придём бессловесно усталые
с лебедиными тонкими шеями
к звукам музыки, где шепчут льдинки
хрусталями звеня, и безвременно
мы уроним пустые головы
в перекрёст из ладоней тающих
чтоб очнуться с первыми кронами
нежно гладить спросонья небо

чтоб ветрами сбивать с веток морось
и петлять за лучами вслепую
а потом, точно азбуку, звёзды

собирать врассыпную
в думы.

Не вяжется 

в череде бессонниц всех вспомнится
рай хрущёвки, где бьют колокольницей
безработица, бездна, бессмысленность
и в гранённых стаканах истина.
до трясучки тобой озабоченность
безответственность с лозунгом «хочется»
бессознательность, неустроенность
с кровяными подтёками совесть
обозлённость на время и место
я сбегаю всегда, когда не интересно
искать тень твою ломкой на улицах

всё не вяжется
не стыкуется

Диагноз города

диагноз города – дорожный шум границ
где в лошадиных силах путаются вожжи
толпа спешит из брошенных теплиц
продать под маской сказки подороже
вой перекрёстка, солнечный психоз –
не скрыться даже в тени барбершопов
от проникающей в тяжёлый сон-гипноз
настигшей голодом
больной столичной рвоты

но разум ни при чём
как бешеный паяц
скачками в никуда всё ищет утешений
а я тащу это ярмо на шее
чьи  рукава кромсают лезвия из фраз
и липнут на подол льняного платья
все люди-братья, люди-Боги, люди-скрепки

лето в Москве
скребём по всем сусекам
чтоб сыпались куплеты не про нас. 

Пе-ре-ка-ти

мёртвый перекрёсток, перекати-сердце
из корявых ставней выпадает морок

потеряв границы, обойдя всю местность
привыкаешь слушать каждый мелкий шорох
никого вокруг нет – только я и темень
перекати-разум, остывая, сдался

выбирая волю, отрезаю нити
что тянулись туго с горизонтов разных

выхлоп табакерки, и в прорехах солнце
догорая, гасит перекати-поле

это моя доля – заблудиться в чаще
и искать в болотах выкрик путеводный

только отвечают стоптанные травы
нашими шагами – не прожитым прошлым

что всего осталось – пестрота поляны
и минуты страсти, сгнившей под подошвой 

Титрами 

и когда продиктует утро как молитву последний рубеж
и рассеется тьма, и дурман-трава отцветёт на меже 
всех надежд
часовые стрелки уронит босоногое время вспять
и с востока на запад любовью будет петь, говорить, 
танцевать
разливаться лучистыми бликами, вырисовываясь в воде

пробегать сквозь меня титрами
продолжаться опять в тебе. 

Взрослеет день 

лейтмотивом бьёт фонтан нулей
обозначив всё, чего я стою
в этой клетке келье конуре
в промежутке долгих разговоров

кто-то начинает выбивать
потолок и пол, чтоб всё смешалось
звон бичей-минут в календаре
воплощает рухнувшую шалость

и шаги с утра забыты впредь –
громкие нетрезвые чужие
от эпохи «вспомнить, кто я есть»
до потери памяти в квартире

снова гонит утро на допрос
в темноте отвоевав рассветы
и взрослеет день передо мной
и всё ждёт какого-то ответа

Из будущих книг

Иван  КАТКОВ
Дзержинск, Нижегородская область

МАНЬЯК
Фрагмент повести

Слухи о маньяке поутихли. Конечно, еще можно было услышать редкие новости, и новости эти были одна фантастичнее другой. К примеру: в городе орудует не один, а целая банда маньяков. И служат они в милиции, поэтому их так долго не могут поймать. А кто-то уверял, что это оборотень и выходит он на охоту только в полнолуние.
Однажды Максим возвращался из школы домой. Поднялся по лестнице на площадку и в следующее мгновение оторопел. К стене, слева от квартиры ветерана, была прислонена крышка гроба, обшитая красной тканью…
Хоронили дядю Егора спустя два дня.
Народу было немного. В ожидании выноса тела собрались возле подъезда.
Некоторые из присутствующих держали в руках гвоздики, обернутые газетой. Двое сослуживцев принесли венки. «Пазик» с военным квартетом (барабанщик, трое духовых) и пятью солдатами был припаркован  неподалеку.
Скорбящие негромко переговаривались.
– От чего он хоть помер-то? Ведь не старый еще, – шептались соседские бабули.
– Да пил он. Зять ему каждый день бутылку таскал, сама видала. Как в магазин ни приду, он водку берет или «Рояль». Сам-то не пьет, а тестя спаивал.
– Вот дочка с зятем его и уморили. Точно, точно. Мешал он им, жилплощадь занимал…
– Чего раскудахтались, старые дуры?! «Уморили, не уморили», – вмешался пьяненький старикан в фуфайке, ватных штанах и унтах, – от тоски он умер, вот что. Не нужен был никому.
– Иди отсюда, пьяный черт. Налакался с утра и разглагольствует.
Дед брезгливо сплюнул, махнул рукой и отошел в сторону.
Медленно подъехал похоронный автобус. Водитель закурил, пуская дым в приоткрытое окно. Четверо солдат в бушлатах с поднятыми воротниками молодцевато выскочили из «пазика» и юркнули в подъезд.
– Господи, помилуй, – вдохнула и перекрестилась пожилая соседка в каракулевой шапке.
Осторожно ступая по лестнице, служивые вынесли гроб.
Следом спускался зять, придерживая под руку дочку ветерана, заплаканную, в черном платке и наброшенной на плечи дубленке.
Водитель докурил, вышел из автобуса и открыл багажный отсек.
Максим шагнул ближе.
На усопшем была песочного цвета форма с медалью «За отвагу» на правом кармане, под формой виднелась десантная тельняшка. Руки ветерана были вытянуты по швам. Ссохшееся серое лицо старика, залысины, редкие, с легкой проседью волосы зачесаны назад.
Максим видел дядю Егора впервые. Разговаривая с ним через стену, он рисовал в воображении крепкого, мускулистого мужчину с армейской татуировкой на плече. У него было смуглое волевое лицо с мелкими морщинками вокруг глаз, и еще он носил усы подковой.
Макарову стало обидно и больно, словно потерял близкого человека. Максим прошептал:
– Прощайте, дядя Егор, мне будет вас не хватать.
Едва сдерживая слезы, мальчик побрел домой.  Немного передохнув, солдаты задвинули гроб в багажник. Скорбящие неторопливо поднимались в салон и рассаживались по местам.
– Мам, когда мы уже отсюда уедем? – сидя на пуфике в коридоре, Максим стаскивал с ног «аляски».
Наталья Сергеевна ничего не ответила, только тяжело вздохнула.

*  *  *

По-настоящему весна пришла только в середине апреля. Ярко светило солнце. Серые холмики снега оседали и съеживались буквально на глазах. Вниз по улицам стремились шумные ручьи.
Горожане спешили сбросить с себя надоевшие пуховики, дубленки, шубы, и переодеться в легкие курточки или демисезонные пальто.
Малышня в резиновых сапогах высыпала на улицу и пускала кораблики, сооруженные из спичечных коробков или других подручных материалов.
В выходные многие выбирались на пикник. Жарили шашлык и пили пиво. Излюбленным местом была поляна у подножия скал «Три богатыря». Вид там открывался живописный. Скалы, бушующая горная река, и молодая, только-только пробившаяся травка под ногами. И самое главное – воздух. Пьянящий, чистый, по-весеннему свежий...
Однако для подполковника Макарова это были непростые времена. Уже две недели, как начался призыв. Виктор Павлович возвращался со службы нервный и раздражительный. На расспросы супруги лишь отмахивался:
– Все в порядке. Не бери в голову.
Молча ужинал, затем садился в кресло перед телевизором и очень скоро засыпал.

*  *  *

Пропали две пятиклассницы. В школе отменили урок физкультуры, и подружки, не дожидаясь родителей, которые должны были их встретить, отправились домой одни. Больше их не видели.
По телевизору показали репортаж. Школьницы десяти лет, лучшие подруги, у обеих светлые волосы, заплетенные в косички, внешне очень похожи, словно сестры. На фото они улыбались и держались за руки. Упомянули и Васю Пьянкова. Круглое лицо в веснушках, пухлые губы, взгляд исподлобья. Были и другие пропавшие дети, на вид не больше пятнадцати лет, все они жили в разных поселках, недалеко от Ивделя.
С экрана к жителям обратился начальник областного УВД. Тучный, с обвисшими щеками и маленькими, едва различимыми глазками. Он призывал граждан к бдительности и сообщил, что активно ведутся оперативно-разыскные мероприятия.
У здания городской администрации собрались ивдельчане. Они принесли транспаранты с надписями: «Остановите изверга!», «Спасите наших детей!», «Кто нас защитит?!»
Сначала вразнобой, затем дружно многочисленная толпа начала скандировать:
– Мэ-ра! Мэ-ра! Мэ-ра!
Минут через десять, окруженный свитой хмурых людей в деловых костюмах, вышел градоначальник. Это был высокий, худощавый мужчина лет пятидесяти пяти, с седыми бачками и острым носом. Редкие волосы на голове лохматил сильный ветер.
– Дорогие граждане, – заговорил он, – прошу вас, сохраняйте спокойствие. Наши органы не сидят сложа руки, привлечены отряды волонтеров, и еще, – откашлялся мэр, – 
на этой неделе из Свердловска прибывает следственная группа, которая и займется расследованием этого дела.
– Враньё! – выкрикивали из толпы. – Когда все это кончится?! Когда поймаете эту мразь?!

Мэр развернулся на каблучках ботинок и зашел в здание. «Хмурые костюмы» – за ним.
Люди еще немного помитинговали и разбрелись, побросав транспаранты на сырой асфальт.

*  *  *

Однажды отец пришел с работы, изрядно приняв на грудь. Не переодевшись и отказавшись от ужина, он закрылся на кухне. Распахнул форточку и курил одну за другой, хотя избавился от вредной привычки много лет назад. Затем подполковник достал из холодильника недопитую бутылку водки, налил полстакана и махнул, занюхав рукавом форменной рубашки.
Мать в это время передвигалась по квартире на цыпочках и старалась разговаривать вполголоса.
– Не ходи на кухню, – шипела на Максима, – не мешай отцу.
– Да я только воды попить, – оправдывался мальчик.
– Ничего, потерпишь, – отвечала мама, подсматривая сквозь дверную щель.
Наконец Наталья Сергеевна приоткрыла дверь и вошла в кухню.
У подполковника было уставшее, раскрасневшееся лицо, на лбу проступала испарина. Он сидел, уперев локти в стол, и смотрел в одну точку, прямо перед собой. В чайном блюдце дымилась недокуренная сигарета.
Глава семейства налил еще полстакана.
– Витя, да расскажи ты, ради бога, что случилось? – обеспокоенно спросила жена, присаживаясь рядом.
Подполковник сонно глянул на нее и отодвинул стакан.
– Идем спать, – невнятно пробормотал он.
Наталья Сергеевна помогла ему подняться.

В субботу вечером раздался звонок в дверь. Мама посмотрела в глазок.
– Кто там? – вкрадчиво спросила она.
– Открывай, хозяйка, свои, – ответили хрипловатым басом.
– Вить, иди, посмотри, – трусливо отступила Наталья Сергеевна.
– Ну что там еще? – неохотно проговорил отец и, повернув в замке ключ, открыл дверь.
На пороге стоял Слава Комар. На нем были черные джинсы, черная рубашка и рокерская косуха. Трехдневная седая щетина, шрам над бровью, взгляд с прищуром. От бандита крепко пахло духами. В одной руке визитер держал бутылку армянского коньяка, в другой – огромную коробку конфет.
Позади Комара возвышался амбал в черной кожаной куртке, спортивном костюме и белых кроссовках. Фаланги его пальцев были разрисованы синими перстнями.
– Гостей принимаете? – жуя жвачку, растянулся в улыбке Комар.
– Что надо? – неприветливо ответил Виктор Павлович.
Наталья Сергеевна выглядывала из-за плеча супруга.
– Где же твое гостеприимство, подполковник?
Макаров набросил бушлат и шагнул в подъезд. Наталья Сергеевна прижалась ухом к двери.
– Мам, а кто там? – вышел в коридор Максим.
– Марш в свою комнату и не высовывайся, – нервно замахала руками она.
Из подъезда доносились приглушенные голоса.
– Может, все-таки в хату пройдем? – сказал Комар.
– Нет, давай тут.
– Ну-ка, подержи, – авторитет протянул коньяк и конфеты охраннику. – Ну так что по моему вопросу порешаем, подполковник? – он выбил из пачки сигарету, щелкнул зажигалкой.
– Я тебе в прошлый раз все сказал. Будет служить твой отпрыск, как и все.
– Нет, вот че ты уперся, а?! – сказал бандит, выпустив носом дым.  – Тебе больше всех надо, что ли? Денег мало? Скажи сколько, я добавлю. Или че, до хрена богатый?
– Не бедный.
– Ну ты, конечно, кремень, – рассмеялся Комар, – вы как вообще выживаете, такие принципиальные?
– У тебя всё?
– Слушай, я и без тебя все мог бы разрулить, это как два пальца об асфальт. Просто больших людей по пустякам неохота напрягать…
– Аудиенция закончена, – сказал Макаров.
Развернулся и вошел в квартиру. Жена еле успела отскочить в сторону.
Комар усмехнулся и выстрелил окурком в захлопнувшуюся дверь.
– Вить, что этому подонку было нужно от тебя?  – допытывалась супруга.
– Не лезь не в свое дело, – резко ответил подполковник.

Выходной Максим провел дома. Лежал на кровати, смотрел в потолок.
– Сынок, – вошла в комнату мама, – а ты чего это весь день валяешься? Ты часом не заболел?  – она присела рядом и потрогала его лоб.
– Нет, мам, я просто… Настроения что-то нет.
– А что случилось?
– Да ничего, мам, не случилось.
– Ну, хорошо, отдыхай, не буду тебе мешать.  Если что-то будет нужно, скажи.
– Хорошо, ма.
Наталья Сергеевна поднялась и вышла.
Через какое-то время Максим встал с кровати и прошел на кухню. Налил из графина воды. Выпил залпом. Глянул в окно. Стоял солнечный день, но детей во дворе не было, не было даже бабушек  на лавочках. Город жил в страхе.
Максим вернулся в комнату. Шагнул к книжной полке. Наугад вытянул томик в мягкой глянцевой обложке.
«Э. Сетон-Томпсон. Рассказы о животных»» – прочел он.
С книгой в руках прилег на кровать. И увлекся так, что не заметил, как настал вечер.

*  *  *

Отец задерживался со службы. Обычно он возвращался в половине шестого, стрелки часов приближались к девяти вечера.
Мама не находила себе места. Обегала ближайшие дворы, поднялась к соседям и позвонила в военкомат, милицию и скорую. Безрезультатно.
Едва не выронив трубку из рук, она разрыдалась.
– Давайте на машине по городу поездим, поищем, – предложил дядя Коля и протянул носовой платок.
– Если вас не затруднит, Николай. Огромное вам спасибо, – высморкалась мама.
– Пустяки. И не переживайте вы так, найдем, – подбодрил он.
Позвякивая ключами, сосед отправился заводить свой уазик.
Объехали весь город, даже успели прочесать окрестные поселки.
– Посмотрите, там не он? – то и дело повторял дядя Коля.
Наталья Сергеевна хлюпала носом и отрицательно качала головой.
Возвратились за полночь ни с чем.
Всю ночь мама проплакала на кухне. Максим не отходил от нее ни на минуту.
– Иди спать, сынок, в школу проспишь.
– Мам, ну какая школа?!
Утром прибежала соседка. Она долго звонила и барабанила в дверь. Мать и сын спали за столом.
– Наташ! Наташ! – кричала соседка. – Нашелся! 
В больнице он, в первой городской, мне сейчас по телефону звонили.
– Господи, боже мой! – спешно собиралась мама, плохо соображая.
Наталья Сергеевна и Максим примчались в больницу. Там было прохладно и, несмотря на ранний час, многолюдно. Резко пахло медикаментами. По холлу то и дело с озабоченным видом сновали врачи и медсестры.
– Реанимация на третьем этаже, – подсказали из окошка регистратуры.
Они торопливо поднялись по лестнице и оказались у высоких белых дверей со звонком справа. Внутрь Макаровых не пропустили.
– Родственники? – спросил врач, высокий, полный, с седыми усами и в роговых очках.
– Да, – кивнула мама.
– Пройдемте в мой кабинет, – доктор отпер дверь ключом и пропустил Макаровых вперед.
Сел за стол и жестом указал на два стула рядом:
– Присаживайтесь.
Доктор рассказал о том, что Виктора Павловича привезли рано утром сотрудники ППС. С глубокой, кровоточащей раной на затылке его нашли на пустыре за котельной, в другом конце города. Диагностировав «подозрение на перелом основания черепа», подполковника отправили в реанимацию.
– Состояние тяжелое,– поправил очки доктор, – шансов – 
пятьдесят на пятьдесят. Но мы делаем все возможное…
Мама расплакалась. Максим обнял ее за плечи.
– Вы не волнуйтесь, он мужчина крепкий, выкарабкается… Сейчас извините, мне работать надо.

На следующий день к Наталье Сергеевне пришли из милиции. Она подробно, стараясь не упускать мельчайших деталей, рассказала девушке-дознавателю о недавнем визите Комара. Дознаватель составила протокол. Макарова написала заявление.
Спустя неделю подполковника перевели из реанимации в отделение нейрохирургии, располагавшееся этажом ниже. Кроме Виктора Павловича в палате находилось еще четыре человека. Таджик-строитель, перебинтованный с ног до головы, точно мумия. Алкоголик с пробитой головой и страшной гематомой под глазом. Браток в майке-борцовке и клетчатых шортах и совсем юный паренек после автоаварии.
Наталья Сергеевна была готова дежурить у койки мужа сутки напролет, не позволяли врачи. Жаловались соседи по палате, они смущались молодой, эффектной женщины. Тем не менее супруга навещала подполковника ежедневно. Как только ни упрашивал Максим взять его с собой, мама была непоколебима.
– Вот будет папе получше, и сходишь, – обещала она.
Не хотелось ей, чтобы сын видел отца в таком состоянии.
Виктор Павлович никого не узнавал, бредил, медсестры выносили за ним утку, меняли окровавленные повязки на голове. Врачи говорили, что он кричал по ночам и звал кого-то на помощь. У подполковника было какое-то детское, беспомощное выражение лица и глаза, полные грусти. Жена приносила из дома еду и кормила больного из ложки. Каждые два дня сбривала ему колючую щетину одноразовым станком.
Прошло два месяца. Глава семейства шел на поправку. Теперь он сам, конечно, не без помощи жены или санитарок, мог сходить в туалет. На пару с Максимом, у которого были летние каникулы, они уплетали фрукты и играли в морской бой.
В один из дней больного навестил следователь и задал несколько вопросов. Подполковник ответил, что ничего не помнит, ни про нападение, ни про Комара. Может, действительно не помнил, а может, и соврал, понимая, что бандита, с его связями, все равно отмажут.
Следователь вздохнул, как показалось, с облегчением. Пожелал скорейшего выздоровления и ушел, оставив на всякий случай визитку с номером телефона.
В августе Виктора Павловича перевели из стационара на амбулаторное лечение. Ему было предписано принимать лекарства дома и наблюдаться у невролога.
До больницы Наталью Сергеевну и Максима подбросил сослуживец Виктора Павловича, веселый и говорливый капитан Алексеенко. Всю дорогу он травил анекдоты и сам же заливисто хохотал. Капитан подкатил свою  бежевую «шестерку» к дверям приемного покоя. Рядом на лавочках, под кустами сирени, курили пациенты.
Жмурясь от солнца, подполковник вышел на крыльцо. Он выглядел сильно похудевшим и осунувшимся.
– Здравия желаю, товарищ подполковник! – широко улыбаясь, козырнул Алексеенко.
– Вольно! – в ответ улыбнулся Виктор Павлович и, поправив на плече лямку спортивной сумки, протянул ладонь.
– Карета подана, – проговорил капитан, – прошу в мой лимузин.
– Мы, пожалуй, прогуляемся, да? – подмигнул он супруге и сыну. – А тебе, капитан, большое спасибо за то, что встретил.
– Да не за что, – ответил Алексеенко. – Поскорее выздоравливайте, и ждем вас на службу.
Макаровы неспешно отправились домой.  По дороге подполковник то и дело сворачивал не в ту сторону, ему было трудно ориентироваться. Супруга тактично направляла его, едва заметно поддерживая под руку.
Вошли в подъезд. Поднимаясь по лестнице, Наталья Сергеевна проверила почтовый ящик. Внутри оказалось письмо. В верхнем углу конверта был виден милицейский штамп. Мама бросила конверт в сумку. А уже дома прочла. Это был «отказ о возбуждении уголовного дела за отсутствием состава преступления».
– Твари, – выругалась Макарова, разорвала бумагу и выбросила в мусорное ведро.

*  *  *

Уже второй год Макаровы жили в Нижнем Новгороде. Отец уволился со службы, сначала устроился начальником охраны на завод, но совсем быстро дорос до замдиректора. Мама преподавала русский язык и литературу в гимназии с английским уклоном. Максим перешёл в одиннадцатый класс и на будущий год планировал поступать в политех. Теперь это был высокий, уверенный в себе, широкоплечий юноша, любимец девчонок. От прежнего застенчивого, нелепого мальчугана не осталось и следа.
Как-то вечером отец, переключая каналы телевизора, наткнулся на программу «Криминальная Россия». Звучала тревожная музыка, от одной которой становилось не по себе.
– Наташ, – крикнул он, – иди сюда.
Супруга в фартуке и с наброшенным полотенцем на плече вошла в зал.

– Узнаешь родные места?– кивнул на экран Виктор Павлович.
– Ну-ка, ну-ка, сделай звук погромче, – она присела на диван и, не отрывая взгляда от телевизора, вытерла руки полотенцем.
В Ивделе поймали серийного убийцу. Шел следственный эксперимент. Транслировали черно-белые кадры оперативной съёмки. На видео был человек, пристегнутый наручниками к запястью одного из милиционеров. Бутафорским картонным ножом он демонстрировал на манекене, как наносил удары в живот и шею...
Вернулся с подготовительных курсов Максим. Разделся, бросив сумку в коридоре.
– Макс, – позвал отец, – бегом сюда!
Камера крупно взяла лицо маньяка. У него были затравленные, бегающие глаза и заросшие щетиной широкие скулы. Макаровы на несколько секунд в удивлении замерли. Они узнали своего соседа дядю Колю. Программа прервалась рекламной заставкой...

Стихи по кругу

Надежда КНЯЗЕВА
Арзамас

*  *  * 

в городе провинциальном
в нашем возможно в любом
многоэтажные спальни
в лес утыкаются лбом
памятник старой победы
карканье вечный покой
труп стадиона торпедо
(т)ленин с простертой рукой
окна покрытые пылью
в раме стекло дребезжит
плиты поросшие былью
крыши овраг гаражи
крикнешь усталое эхо
губы боится разжать
может и стоит уехать
только куда уезжать

*  *  *
 
Обиду, словно горькую таблетку,
Имея опыт, проглотить легко:
Закрыть на ключ в свою грудную клетку.
Отправить, будто пулю, в молоко.

Я циферблат прикладываю к ранам,
Клянусь не думать плохо ни о ком,
Но пуля вылетает из стакана
И в горле поселяется комком.

Горчит. Торчит меж тонкими слоями,
Подобная дамоклову мечу,
Готовая рассыпаться словами,
Дурацкими обидными словами.
И я ее глотаю. И молчу.

*  * *

Для этого и создали прибой,
Чтоб океан умел казаться мелью,
Чтоб утешать соленой карамелью
Открытых ран невыцветшую боль.

Ворочаясь в изножье мокрых плит,
Шлифует камни, сглатывает сушу,
Разглаживает скомканную душу,
Разглядывает, что в тебе болит.

За кромку неба солнце утекло,
Но море, как молчание, светло,
И ты минуешь свет ночных кафешек, 

И босоногий шелест глушит текст,
И босса-новой зазвучит протест
Извечной «We don’t need no education».

Владимир ИЛЬИЧЕВ
д. Коробцово, Ярославская область

Если ангел что-то дал... 

Если ангел что-то дал – 
размышляй по-ангельски, 
не пытайся примерять 
на обычный прок. 
И не суть, кто объяснит, 
Шефнер или Анненский, 
ипостась почти одна 
у рассветных строк. 

Если ангел что-то взял – 
рассуждай по совести, 
ни секунды не жалей 
ни рублей, ни сил. 
Может, надобна метла, 
не крылом же сор мести! 
Сам порядок наведи: 
ангел попросил. 

Если ангел улетел –
не спеши печалиться, 
всем положено вершить 
многие дела. 
Заскучаешь – он с тобой 
в интернете счатится, 
и в ненастье не лишит 
тёплого крыла. 

Если ангел в зеркалах 
часто отражается, 
чаще, чем твоё лицо, 
значит, ангел – ты. 
Посмотри в окно и в чат, 
кто и в чём нуждается,
от единственной любви 
до второй метлы.

Дмитрий ТЕРЕНТЬЕВ

Люкину 

Он вышел с папироской из завода,
сбежавший с ветки лист рукой поймал
и выпустил…
Подумал: вот свобода
и счастье для рабочего народа:
спокойный мирный труд, а не война.
Смеясь, из проходной летели люди
к привычному уюту гнездовищ.
Его, как прежде, к ужину не будет.
Он скрашивал рутину серых буден
в редакции газеты «Сормович».

Поэты – это птицы, тихомолком
витают в облаках.
Его птенцом
был каждый в литобъединенье «Волга».
Он в памяти останется надолго
её любимым преданным певцом.

Он обижался, что стихи ругает,
не слушает бесстрастная Москва.
Поехал.
И молва пошла другая.
Возможно, после этого, кто знает,
из «Беспокойства» выросла тоска.

Чиста любовь к родному пепелищу.
Буксирчиком от мелевых буёв
он шёл, скребя о кривотолки днище…
В России пересмешников не ищут,
хватают беззащитных соловьёв.

Он заключил свою судьбу в кавычки.
Живя по правде, презирая гнусь,
доверившись рискованной привычке,
он пал, как написал, в гражданской стычке.
Но взвился в поэтическую Русь.

Он улетел, но многое оставил.
В простых, казалось, текстах, соль земли.
Он разливаться мог немым на зависть,
когда  б строку фатальную исправил,
исход стихом не предопределил.
Михаил ПОТАЧЕВ

Денису Давыдову

Пусть грянет Русь военною грозою –
Я в этой песне запевало!
Д. Давыдов

Личный враг Наполеона,
Он в двенадцатом году
Командиром эскадрона
Встретит недругов орду.

Из гусар – да в партизаны,
У войны характер крут.
Пусть Шарлотты и Сюзанны
Женихов своих не ждут.

Хоть и сладок звон медалей,
Но привычней сабель звон.
Он дружил не только с саблей,
Он и в Музу был влюблен.

Поутихли нынче музы:
Коль война, так пушки бьют.
Просвещённые французы
И поля, и хаты жгут.

Венценосного капрала
«Угощал» он от души.
Но присвоить генерала
Царь, однако, не спешил.

Сколько вражеских обозов
Предстоит еще отбить!
А сухой монарший отзыв
Можно в пунше размочить.

На затылок кивер сдвинув,
Сбросит тесный доломан,
И опять в седле Давыдов –
И поэт, и партизан.

Анна ШМАЛИНСКАЯ 
Тюмень

*  *  * 

Ночной тоской замёрзшего перрона,
Язвительной усмешкой небосклона
Мне помнится родная гладь Сибири.
Заполнив тишину столетним стоном,
Ждёт нас. А мы её забыли.

Карательная стужа без указа.
Искрится снег словами без рассказа.
Как суеверно холода завыли.
Они – её ребячество, проказа,
Тень в зеркале фольклорной были.

Лесные твари в поле недалёком
К огню потянут носом ненароком.
Холодными знакомыми местами
Пройдут в тиши цепочкой одинокой.
И след свой заметут хвостами.

Страшась остаться, уезжаем снова.
И дом родной опять разочарован.
На сердце так по-девичьи надрывно,
Но согревает памятное слово.
Лишь детство вслед глядит наивно.

*  *  * 

Хруст щебёнки под ногами,
Тающий закат.
Небо плещет облаками –
Ветер виноват.

В пыль дороги безмятежной
Сяду в тишине.
Покажусь ли я потешной –
Безразлично, но не мне.

Хочешь, стану Эвридикой,
Встретившей змею?
Буду тенью ждать безликой
В сумрачном краю.
Темноводный Стикс на берег
Вынесет беду,
Лишь бы только ты поверил –
Следом я иду.

Задержи дыханье смерти –
Сердце бьётся вновь.
На ступенях старой церкви –
Воздаянья кровь.

Слёз невыплаканных реки
В небо упадут.
И останемся навеки
Мы в твоём аду.

Галина ТАЛАНОВА

*  *  * 

Я всё ещё советуюсь с тобой,
Хотя молчишь,
Не зная, что ответить…
И море слов моих,
Как тот прибой,
Шуршащий галькой  серой на рассвете.  –  
Накатит –
Разобьётся о причал  –
И отбежит, как собирая силы,
Чтоб  выше вышел новый пенный вал…
Меня  не слышишь из глухой могилы.    
Не отвечаешь…
Где твоя душа,
Что бросила меня не перепутье?
Не остриё ль ведёт карандаша?
К тетрадке гнусь,
Как ивовые прутья 
К зеркальному видению в воде,
Что блики солнца зацепило рябью…
Твоё лицо –
Как вышиваю гладью.
Но ничего опять не говоришь…
И силы только в строчках собираю.
И рябь воды –
Как шифер мокрых крыш,
Что скользким блеском отвели от края.

*  *  * 

Опять циклон спешит сменить циклон.
И льёт то из ведра, то как из сита.
И ДСП разбухла, как картон,
Которой в потолке дыра забита
От старой печки,
Сломанной в тот год…
Рассохлась и клубы пускала дыма. –
И у меня опять полно забот.
А жизнь бежит любви последней мимо.
Как-кап…
Стучит, как забивают гвоздь.
И стук припомню горький на погосте.
Уже рябины заалела гроздь,
И скоро осень постучится в гости…
Вот так всю жизнь.
Ждём чуда, ждём любви…
И строим замки из воздушных брёвен, 
Что тоже вырастают на крови
От той любви, убитой в час не ровён.
Поднялись духом.
Строим замки вновь…
Но дождик льёт – и затопляет замки.
И холодеет от прогнозов кровь:
Как на ладони видишь всё с изнанки…
Там старость одинокая.
Болезнь…
И память чувства перемелет в крошки.
Но  от любви останется та песнь,
Что в лунный свет окутает дорожку.

Олег РОМЕНКО 
Белгород

Золотые очки 

Что-то в сердце моем лепетало прощально.
Стали сохнуть цветы, стали дни коротки.
Моя мама сейчас улыбнулась печально,
Из кармана достав золотые очки.

Их надела она и в окно смотрит долго:
Листопад за окошком, как ливень, ревет...
Мама просит меня вставить нитку в иголку
И, тихонько вздыхая, рубаху мне шьет.

Стало тягостно мне, время бросилось в бегство.
Я еще не привык видеть маму в очках.
И, как в ясной заре, свое раннее детство
Я хочу отыскать в светло-карих глазах.

Только мама грустит, окунувшись в заботы,
Начал я понимать, что и сам стал другим.
Смех кота в сапогах, свист ковра-самолета
В книжных полках затихли, растаяв, как дым.

Детство в сердце моем, как вино, отыграло,
Захмелела душа от настоя тоски.
Мама, кончив шитье, улыбнулась устало
И в футляр убрала золотые очки.

Виктория КОРОЛЬКОВА
Воскресенское, Нижегородская область

Метель 

Всё рухнуло на землю разом:
ветра... снега... метель кружит –
как будто кто-то ходит рядом,
буянит, палкою стучит.

Скорее затоплю подтопок.
Тепло исходит от плиты:
горячий чай в пиале тонкой
за тыщу вёрст от суеты.

Воробушкам куда же деться?
К теплу поближе норовят,
и, словно маленькие дети,
прижали крылышки и спят.

А нам с тобой, моя родная,
не страшен непогоды вой.
Достану шаль из горки: «На-ко,
ты плечи потеплей укрой».

Как хорошо мне, мать, с тобою,
покоем дышит отчий дом...
И дни бегут по воле Божьей,
обогащенные трудом.

Алла ПОСПЕЛОВА
Екатеринбург

*  *  * 

Не плачь обо мне – я успею забыть о случайных 
делах,
Нам ангелы сядут на шею, чтоб мы не блуждали  
впотьмах,
Нам лягут столетья на плечи, и будет водою вино.
Лишь мертвым в бессмертии легче, 
пока тяжело все равно,
Но мы по возможности ровно идем, не склоняя голов,
Из букв создавая свой скромный, бесценный 
и страшный улов.

*  *  *

В деревне у бабушки пóдпол, 
там держат картошку, 
и ближе к весне 
почти вся она вмиг прорастает 
такими белёсыми пальцами хиленьких веток, 
которые рвутся к теплу и невидному свету… 
И их обречённость всегда меня в детстве пугала…
В бараках так часто 
зачем-то рождаются дети.

Виталий МОЛЧАНОВ 
Оренбург

Сосна 

Наш краток век, и юности весна – 
Лишь луч в обнимку с каплей дождевою.
Три сотни лет качает головою
В Аксакове  великая сосна.

Примерив букли пенных облаков,
В зелёной шали – гордость всей усадьбы,
А у подножья вновь играют свадьбы
Под шелест лип и шепотки стихов.

Пусть лето нам взрослению сродни,
В могучих ветках – сок, несущий силы.
Сосне видны помещичьи могилы,
Она считает прожитые дни.

Недужный мальчик, спящий на траве,
В душистой смолке детские ладони.
«К стволу прижмётся – смерть его не тронет», – 
Трубит незримый ангел в синеве.

Приходит осень – зрелой жизни час,
И покрывает золотом аллеи.
Гирлянды звёзд теперь горят бледнее,
Сквозь шторы игл в упор глядят на нас,

На краткий век… «Чем ваша жизнь красна?» – 
Зима грозит кончиной ледяною.
«Тот мальчик был Аксаковым, не скрою», –
Ответит вместе с ветром ей сосна.

Рябина 

Была горька рябина до мороза,
Но градус горечь высосал до дна.
На месте том, где срублена береза,
Я верю, что остались семена.
Они взойдут, но это не спасенье:
Редеет лес, и остаются пни,
Как будто бы по нашему хотенью
Летят минуты, а минуют дни.
В круговороте времени и страха,
Вчера ещё темнея густотой,

Лес гол... и пень берёзы – плаха,
Зовет проститься с буйной головой.
На месте казни демоны-вороны
С протяжным криком чествуют беду,
Рябины кисть кровавою короной,
Растоптанная, рдеет на снегу.
Куски коры чернеют с нею рядом...
Здесь жизнь была, здесь ждало всё весну.
Пустыню мёртвую я мёртвым мерю взглядом
И хороню под щепками мечту.
Была горька рябина до мороза,
Но градус горечь высосал до дна.
На месте том, где срублена берёза,
Я верю – нам остались семена!

Осень-дура 

Нацепила осень-дура полинявшее пальто –
Неказистая фигура под зонтом дырявым неба.
В ботах шаркает по листьям… «Всё не то, не то, не то!..» –
В гнёздах старых, норах лисьих ищет юность, щурясь слепо.

Ищет юность – нянчит старость, в безнадёге месит грязь.
Красоты былой бы малость – как преклонных лет актрисе
На лицо полтонны грима толстым слоем нужно класть,
Чтобы быть на сцене примой, годы пряча в закулисье.

Годы пряча, паутину преждевременных морщин
Протянула ветру-миму – возвратил он их обратно:
– Недосуг возиться с вами, в режиссёрах я один,
Репетирую с тенями постановку многократно.

Постановку «Осень-дура» – современная Манон,
Бесшабашная натура, одарила всех плодами
И одеждами цветными – шёлк, парча, велюр, коттон.
Ныне ботами худыми месит грязь она кругами,

Ищет юность в норах лисьих…

*  *  * 

Сминаясь, шепчут листья: «Не скучай –  
Не греет больше солнце, но не гаснет».
Окно твоей души зовёт на чай
Моей души осеннее ненастье. 

От плача неба тяжелеет плащ
И пропускает, как обиду, воду.
В окошке чай желанен и манящ,
Но остывает быстро в непогоду.

Ты прошлое закрой на шпингалет
И погаси в пустой квартире свет.
 – Что память? Просто чашка с пустяками.

Я тихо сам по осени бреду.
Мне листья нашептали про беду,
Cминаясь под уставшими ногами.

Михаил МАКСИМОВ
Барнаул

Уйдешь 

Ты однажды уйдешь,
Не дочитав свою книгу, 
Не сполоснув свою кружку – 
Ты сохранишь интригу. 

Будто на пару минут, 
Будто так, в магазин, 
Будто к соседке ушла –  
Чтоб попросить аспирин. 

Кот будет ждать у двери, 
Телефон разрываться без толка. 
Вышивка тихо умрет –  
В себе не заметив иголки.
Простывший 

В моем теле опять другой.
Он простывший пассажир трамвая, 
Он застрявший между зубов 
Системы неравенства равных.

Он приплывший с подводной лодки,
Он поддатый сосед с площадки,
Он уснувший на верхней полке,
Выставивший грязные пятки.

Мое тело – чужой хлам, 
Заболевшее, уставшее, злое.
Если нужно, даром отдам, 
В багажнике есть запасное. 

Палата №6  

Привет, доктор. Сегодня я не опоздал,
И готов сдать свой психоанализ.
Я месяц не нарушал предписаний:
Не перебирал нервно пальцами.
Не вырезал буквы из вчерашних газет,
Не составлял слова в угрозы.
Наступал по дороге на все трещины,
Не говорил вслух с телевизором,
Завел в доме собаку, позже женщину.
Наполнился по уши оптимизмом.
Может быть, доктор, измените диагноз?
Выпишите мне такую справку:
«Болен с осложнением. Тяжелый сарказм.
Никогда не пойдет на поправку».

Фестивали

В Большом Болдине подведены итоги ставшего уже традиционным Международного творческого конкурса молодых поэтов и прозаиков «Всемирный Пушкин» за 2019 год. Он организован фондом «Русский мир» и Государственным литературно-мемориальным и природным музеем-заповедником А.С. Пушкина «Болдино» и становится традиционным. В минувшем году он проходил уже в третий раз. За эти годы в конкурсе приняли участие более тысячи авторов из почти сорока государств, в адрес оргкомитета поступило несколько тысяч прозаических и поэтических рукописей. 
По традиции представляем читателю наиболее ярких участников.

Иван ЯКУНИН
Клин, Московская область

МАТВЕЙ
Фрагмент

Как мог догадаться какой судьбоносной станет для него Масленица в нынешнем году? Каждый год, до празднования шестнадцатилетия, он ждал момента, когда сможет на правах взрослого в одном ряду с остальными правобережными отстаивать честь ватаги на празднике весны.
В деревне мужики собирались играть в килу каждую Масленицу с момента постройки первого дома. Важно хлюпая в оттаявшей грязи, ходили по центральной улице родной деревни, пробуя блины. С самого утра ведутся 
разговоры, чей берег на весь год станет сильнее, чьих мужики вместо того, чтобы ремонтировать технику в гараже, будут смеяться над проигравшими. Кто, в конце концов, окажется воинами весны в этом разыгранном людьми, противостоянии с зимой.
В лёгких праздничных курточках ласточками носятся девчонки по улице. Под ласковым солнышком им всё интересно – и как музыку наладят у администрации, и с какой начинкой блины приготовит бабка Ленка на этот раз, выстоял зиму сарай у Лукича или нет. Везде не успеть, а уже и мальчишки повылазили. Гурьбой собираются на углу центральной улицы. Их шайку видно и слышно, несмотря на музыку, бьющую из колонок на фасаде администрации. Живой ком из мальчишек вибрирует, шевелится, перекатывается с одной стороны улицы на другую, неожиданно распадается стайкой воробьев, и пацаны начинают свои забавы. У них и канат под боком лежит, но трогать его не спешат, забрались друг на дружку и устроили конный бой.
– Почто носитесь, обормоты? – без злобы скороговоркой кричит бабка Ленка, балансируя подносом с дымящимися блинами. Ребята смеются и нарочито близко к бабке заводят возню, едва не хватая ту за фартук, переливающийся масляными подтёками. Бабка Ленка ухает и грозится оттаскать за уши, а сама смеётся. Опрокинуть на Масленицу полный поднос блинов  ни один мальчишка себе не позволит.
Обогнув блины на ножках бабки Ленки, пробежали девчонки. Деланно смущаясь, они распластались по забору, придерживаясь за штакетины. Начинается особый ритуал:   с одной стороны девчонки у забора, с другой – свора мальчишек, заметивших наблюдателей в юбках и колготах. Те из пацанов, что повзрослее, уже ведут свою игру мастерски, будто не обращая внимания, мельком ловят момент для встречи взглядов. Помладше с бравадой смотрят на подруг. И все мальчишки разом нахохлились, готовые вывернуться наизнанку, лишь бы оказаться лучшим в свалке. Девчонки глаза прячут и улыбаются.
Рядом кипит взрослая жизнь. Накрашенные женщины расставляют подносы с блинами и термосы, полные вкусного чая. Они громко разговаривают, перебивая музыку смехом, вспоминают прошлые времена и праздники. Под большим дубом, шатром скрывающим добрую часть улицы перед почтой, на завалинке кучкуются мужики. У них свой разговор – деловой. Как лучше землю вспахать, где найти управу на злого бригадира, почему на Витькином «Урале» так и не заработал сигнал. Разговор льется легко, с шутками, праздник как-никак. Матвей стоит рядом – он по праву может не лезть в воробьиную возню ребятни, с содроганием дожидаясь главной забавы праздника.
Каждый мальчишка в деревне ждёт, чтобы оказаться на скамейке под дубом и с лёгким пренебрежением рассматривать возящихся в пене талого снега, друзей. Знать, что скоро тех разгонят, освободят улицу и сидящие вместе мужики начнут расходиться по разные углы почты, освобождая пространство под голыми ветвями большого дуба. Притихает музыка. На выдохе встаёт глава деревни, бесцельно глядя вниз, где в колее дороги солнышко борется со снегом, превращая его в лужу. Скалой над улицей, без шума, у забора поднимаются мужики. Нарастающая тень спугнула мальчишек, и те, потащив за собой канат, пластаются вдоль забора, между девчонок.
– А ну брысь за забор, – кричит кто-то из женщин, в суматохе подтаскивая скрипучий стол с дороги к забору. Ребятня просачивается сквозь щели между штакетинами. Самые взрослые переваливаются через ограду, рискуя порвать праздничные спортивные костюмы. Оказавшись за забором, ребята бесцеремонно давят ссохшиеся цветы в палисаднике Лукича. Дед не замечает, он сосредоточенно стоит в той человеческой глыбе, что поднялась у почты.
– Глава, ты на дуб, по традиции. Остальные по берегам разошлись, левый и правый, – командует участковый, а сам снимает пиджак, оставаясь в грязном рабочем свитере, из-под которого торчит ворот водолазки, давно потерявшей свой бордовый оттенок. Участковый – знатный игрок в килу, без него правый берег точно не выстоял бы на прошлую Масленицу.
Небольшая речка с гордым  именем Колодезка протекает излучиной по деревне. На шпоре – внутри излучины – 
большинство домов, администрация, автопарк фермы, расположенной в десяти километрах. Ферма большая, пять лет назад выкупленная финнами и с тех пор оживившая с десяток деревень, расположенных в округе. Деревне Матвея достался автопарк и ремонтные мастерские. Раньше левый берег шпоры частенько бил правый в килу, но вместе с фермой пришли дачники. А большинство из них раньше мая дома не открывают. Тогда снаружи речной подковы сильно укрепились улицы Берёзовая и Правая, находящиеся по разные концы деревни. Теперь правобережным хватает сил хорошенько намять бока своим визави.
В тишине расходятся по сторонам мужики. За их спинами улица уходит вниз к речке. В самом низу, у реки, перед мостами, с обеих сторон, палкой проведена жирная линия. Как два шрама на дороге, из года в год чертятся эти линии, давно оказавшись местными маячками. У «линии города» могут назначить свидание или забить стрелку. Они неизменно обновляются на Масленицу, чтобы мужики видели, куда бежать. В этот год правобережных пришло меньше – предприимчивым финнам праздники безразличны, смены на заводе бесперебойны, как конвейерная лента. И если назначили осмотр техники перед весенними работами на этот день, значит, так тому и быть. Левобережные, наоборот, усилились приехавшими на гуляния городскими. Количество неравное, с преимуществом в семь-десять человек. Не так и страшно, когда с каждой стороны больше тридцати бойцов.
– Жень, может, мой ещё годок потерпит? – крик мольбы разорвал накопившиеся в воздухе напряжение. Татьяна, мать Матвея, тревожно смотрела на атамана правобережных. Участковый поморщился – бабы не в своё дело лезут. Обернулся на Матвея. В этом году из новичков шестнадцати лет только он один. Могут и отправить за забор.
– Мам, – раздражённо крикнул Матвей, – сам разберусь.
Мать Матвея, женщина крепкая, закалённая временем до стали в голосе. Она бросилась на дорогу к сыну, стоящему у самого края собранной молчаливой группы мужиков, принялась поправлять шапку, в которой Матвей обычно возится в гараже, и сбивчиво уговаривать отойти в сторону. Известно же – никто смеяться не будет. Матвей нервно оттолкнул мать. Решение принято – опустив голову, женщина медленно побрела к зрителям, сгрудившемся на крыльце почты.
– Да чего ты в самом деле, Тань, – стоявшая рядом Нинка обняла за плечи. Подруга была тоньше и ниже ростом Татьяны, без мужа воспитавшей Матвея и ещё двоих детей. И вот же – укрыла в объятьях, будто нет этих мужицких плеч и спины под цветастым сарафаном.
– Не знаю, что-то… – буркнула Татьяна
– Ну, понимаю, свора-то серьёзная намечается. Ну, не на войну ведь отправляем, Тань, – Нина улыбнулась.
Татьяна нет.
– Не согласен с вами, Нина, – с упрёком, но негромко встрял в разговор учитель местной школы, в волнении теребя руки, – кила пережиток, к тому же травмоопасное занятие. Не понимаю, почему разрешают школьникам вставать рядом с мужиками?
Ответа не было, только безучастно пожали плечами соседи по крыльцу, присматриваясь к полю предстоящих событий.
Глава администрации, полноватый мужичок за пятьдесят, тяжело карабкался на дуб. Уже лет пять как в каждую Масленицу он обещал себе прибить доски к дереву и забираться наверх по ним. Ну или не забыть про лестницу, скучающую в подсобке администрации. А то карабкается, как мальчишка на яблоню. Да ещё мяч этот тащить надо. Никто ведь не поможет – мужики внутри себя настраиваются, а зритель за заборами прячется. Мяч, больше головы, лоснится кожаным боком. Набитый шерстью, он тащит главу администрации вниз, норовит выскользнуть из-под подмышки. Наконец их путь окончен. Глава прочно вцепился руками в ветку, прижал мяч грудью и оценивающе разглядывает две напряженные толпы, в молчании застывшие друг напротив друга.
Участковый заправил свитер в штаны, чтобы не хватали лишний раз за одежду, глаза узкие, как у китайца, метают молнии в мужиков напротив. Рядом с участковым 
Коряга – так прозвали Тольку Карягина, – он и двух месяцев после армии дома не был. Гонору поубавилось, а дерзости и злости хоть отбавляй. Он худющий, весь ершистый какой-то, будто и вправду сучки из коряги торчат. Все знают – крутиться будет, локтями пихать, ползти – такого надо глушить, или не остановишь.
По другую сторону, немного впереди остальных, стоит механик Вадим. Здоровяк левого берега. Такому дай разогнаться – сшибает всё подряд. Два года назад мотороллер опрокинул, остановиться не успел. В соперники Коряге – юркий Лукич. Деду скоро семьдесят, а его до сих пор на Масленицу зовут. Верткий, юлой с мячом крутится, колено подставил, пока куча-мала – уже Лукича и след простыл. Время берёт свое, и Лукич легче валиться стал, ноги держат плохо.
Городских видно – в глазах непонимание и радость в предвкушении участия в деревенской забаве. Таких валенками называют – будут ухать в свалке, а толку ноль. Другое дело Матвей – он сызмальства на килу смотрел. Отца только и помнит, как тот за правый берег мяч заносил и кричал «Кила!» на всю деревню. Матвей тогда у мамки на руках сидел, чтобы отца увидеть. А теперь сам стоит – в глазах восторг.
– Ладно, чего тянуть, – кряхтел на дереве глава администрации, – кидаю мяч?
– Да кидай уже, – прошипел участковый.
Скрипя кожаным боком по влажной коре дуба, мяч вывалился из-под главы администрации. Тяжело, мешком с зерном, упал на дорогу, отправляя вокруг себя веер грязевых брызг.
Не успела глинистая жижа, замешанная на снеге, успокоится под мячом, как две толпы с криком бросились к нему. Бежать до снаряда было немного – едва ли больше десяти метров с каждой стороны. Первым у мячика оказался Коряга. Лихо завернув вокруг него и закрыв собой от набегающего Вадима, Коряга с силой пнул мяч в сторону своей ватаги. И-ех – раздалось от напряжения, мяч валко покатился застревая в колдобинах. Вадим летел на Корягу, даже не собираясь останавливаться. Вместе так и продолжили лететь в толпу правобережных – Вадим, а на нём, как звезда на носу паровоза, Коряга.
Мяч метался в ногах, разбрызгивая грязь и снег в стороны. Люди толкались, смешавшись в единый клубок. Особо матёрые отталкивали соперников от мяча и старались пнуть его верхом. Стоило у мяча появиться свободному пространству, как там оказывались рука, нога или даже целый человек. Свалка мужиков ходуном металась по улице, подзадоривая друг друга и выкрикивая ругательства.
Толпа медленно выкатывалась на середину улицы, от неё щупальцами вытягивались по двое и трое молодые парни, с задором поглядывая в гущу толпы. Коряга отчаянно вертит головой – следит одним глазом, чтобы мяч не упустить, другим за вытянувшимся долговязым парнем из числа соперника. Если тому мяч попадет – нужно быстро перехватить. Вцепиться. Не дать уйти.
Брызги грязи и снега долетают до забора. Дети, прятавшиеся за ним, визжат от  восторга. Видно, как Лукич локтями отбивает пространство, больно колет здорового детину из числа противника. Мужик покрикивает, смеётся, но Лукича не бьёт – уважение, да и не силён уже стариковский тычок. Неожиданно встаёт камнем один из дачников. Устал, дышит как загнанная лошадь, присесть хочет, да в толпе даже развернуться не получается. Участковый разглядел слабину в центре заварушки и подавшись назад освободил себе место под удар. Мяч кометой с грязно-снежным хвостом взлетел вверх и тотчас руки потянулись к нему. Чья-то рука даже успела ткнуть в кожаный бок, но поймать тяжелый, набухший от влаги мяч не получилось.
С этим отлично справился Лукич, бодро подскочив на пути летящего мяча и схватив его в охапку. Толпа на минуту замерла… и взорвалась десятками возгласов.
– Лукич, здесь! Кидай! Аккуратно! – кричали левобережные
– А, сука, стой! Хватай его! Мяч отдай! – кричали правобережные.
– Агр-р-р-р-р! – кричали те, кто не успел определиться в суматохе.
И все скопом смотрели на Лукича. Деду не впервой оказываться в центре внимания. Он, согнувшись, юркнул под рукой здорового детины, пытавшегося схватить в охапку старика и оказался на краю общей толпы. Вытянув шею, разглядывая простор, дед увидел махающего руками Вадима и что есть силы, из-за головы, швырнул мяч тому в руки. Снаряд успел отправиться по адресу прежде, чем Лукича сбили. Захватят город, и игре конец – уже не шутки, в такой момент никто деда не жалел. Лукич повалился на грязный снег, кряхтя от восторга. Лёжа, он следил, как мяч перелетает головы и вот уже Вадим делает шаг навстречу мячу, когда юркий Коряга кончиками пальцев выхватывает снаряд из полёта. Словно приклеенный пристаёт кожаный мяч к руке Коряги и моментально отправляется по новой траектории к участковому, затихнувшему у дуба, поодаль от  толпы. Это была старая домашняя заготовка. Медлить было нельзя, да и Корягу  уже вязал здоровяк Вадим. Оба они, запутавшись в ногах своих и ногах окруживших мужиков, плюхнулись на дорогу. Коряга ухмыльнулся – удалось макнуть Вадима лицом в талую колею.
Сильно толкнув рукой набегающего противника, участковый, увязая  в грязи и снеге, прижимая мяч к груди, помчался к городу левого берега. Он слышал, как с рёвом толпа разворачивалась к нему. Медленно, мешая друг другу ногами, толкаясь и хватая за куртки и свитера, громадным ревущим зверем ползла она за убегающим участковым. Тот огляделся – забор главы, значит, до линии города осталось не больше семи дворов и победа останется за правым берегом. Участковый, буксуя в податливой весенней глине, прибавил в скорости. Простор рвал лёгкие, воздух, ещё полный тяжелой влаги, тормозил дыхание, но участкового было не остановить…
– Жень, стой! – раздалось сзади. – Баста!
Толпа медленно расходилась в стороны, распадаясь на отдельных человечков, как стена на кирпичики. На середине улицы тихо лежал Матвей. Участковый бросил мяч на землю и быстрым шагом направился к парню. Матвей часто теребил ботинком ком грязи, свалявшийся от толкучки, и тихо стонал. От стона морщились склонившиеся над парнем мужики. Матвей выдыхал звук и безучастно смотрел на глиняный комок в ногах. Участковый неприязненно поёжился – он знал этот звук. Так стонал лесник, когда оказался под упавшим деревом, так хрипела корова, сбитая пьяным скотником. К Матвею потянули руки, участковый жестом остановил – ясно одно, сам Матвей подняться не может.
На крыльце почты раздался зычный крик. Мать Матвея бросилась на дорогу, упала на колени перед мальчиком и осторожно, едва притрагиваясь дрожащими руками, гладила сына. Затихла музыка, на улице было слышно только плачущую мать и испуганное клокотание подъезжающего задом мотороллера.
Очнувшись, мужики принялись снимать и кидать в кузов куртки и свитера. Стараясь не растревожить хрипящего Матвея, мужики переложили его в кузов и тотчас укрыли. Рядом забралась мать и Нина. Мотороллер аккуратно, выискивая прямые участки среди рытвин весенней дороги, помчал в больницу.
Участковый выдохнул и огляделся. Безучастно и осуждающе на них смотрит учитель, не выходя из тени крыльца. Мяч завалился под мосток у двора главы администрации. Сам глава молча, с бледно-серым лицом, стоял у дуба. Он так простоял всю трагедию, боясь пошевелиться, спугнуть хрупкое здоровье мальчика. Мужики медленно расходились к заборам, оставляя свободным пространство улицы. Дети притихли за штакетинами. Слышно было, как скрипуче кричат вороны и переливаются трелью птицы на голых ветках кустов у дворов.
– Расходимся. Кончилась Масленица, – выдохнул участковый.

Анна БАБИНА 
Санкт-Петербург

ПЕЛИКАН 
История одной матери

Будем, однако, справедливы, постараемся войти 
в их положение и, может быть, станем судить 
о них гораздо снисходительнее.
А. С. Пушкин. Станционный смотритель

Я ступила на зыбкую петербургскую землю, едва мне исполнилось восемнадцать. В первый же час пребывания в городе мечты самоуверенная максималистка оказалась низвергнута на землю подобно Симону-волхву, чьё рельефное изображение украшает ворота Петропавловской крепости. Комната, которую мне пообещали через знакомых – «уютная, светлая, окнами на Благовещенский собор, без насекомых и крыс» и, что немаловажно, недорогая, – оказалась занята. Хитроглазый суетливый хозяин, чей распухший лиловый нос свидетельствовал о дурных привычках, бочком отступал от меня – сжавшей кулаки, с закипающими на глазах злыми слезами – в сторону кухни, виновато жмурился и бормотал оправдания, в которых было столько же искренности, сколько и смысла.
Юность быстро справляется с трудностями. Спустя пару часов я бодро вышагивала по нагретому июльским солнцем Невскому, стараясь не замечать жаркой тяжести походного рюкзака и кровавых мозолей на ступнях. За восемь часов я обошла половину города и на закате, почти теряя сознание от усталости, голода и внезапно накатившего страха (одна в чужом городе, без жилья и почти без денег), рухнула на ступеньки неправдоподобно белого собора с голубыми звездными куполами. Вокруг колонны, составленной из бронзовых пушек, бродили жирные ленивые голуби – следы их пребывания делали площадь неряшливой и неуютной. Голова моя и ноги гудели в унисон, а руки ходили ходуном, пока я жадно заливала в себя отвратительно тёплую воду.
– Добрый вечер!
Я подняла голову и увидела женщину, остановившуюся в нескольких шагах от меня. На вид лет шестьдесят, но язык не поворачивался назвать ее пожилой: лицо, хоть и несколько усталое, выглядело свежо; волосы лежали по-особенному аккуратно, как бывает у женщин, привычных к сложным причёскам; старомодный голубой плащ казался накрахмаленным до хруста.
– Меня зовут Елизавета Михайловна, и я могла бы провести вам прекрасную экскурсию.
От этой ли непритворной вежливости, от усталости и отчаяния ли – так или иначе я разрыдалась. Я даже представить не могла, что у человека может быть столько слез: они все текли и текли, повисали на подбородке  тяжелыми каплями, обжигали руки. Женщина могла уйти, но вместо этого опустилась рядом со мной на грязную ступеньку.
– Денег я одолжить не смогу, – вслух рассуждала она, словно отвечая на чьи-то вопросы. – Зато могу дать крышу над головой и немного еды, а завтра утром мы всё-таки сходим на экскурсию.
От неожиданности я даже плакать перестала.
– Паспорт-то хоть оставили?
Я сообразила, что она, видимо, приняла меня за жертву уличных воришек, и, шмыгая носом, промямлила:
– Деньги-то у меня есть… немного совсем, но есть.
Такое не говорят незнакомцам – этому учат в раннем детстве, но ей нельзя было не довериться, да и я была не в том состоянии, в каком принимают взвешенные решения. Она достала из кармана белоснежный носовой платок, сложенный аккуратным прямоугольником, и протянула мне. Я неловко утёрлась.
– Тогда что случилось?
Гнусавым от недавних слез голосом я рассказала ей все: и про квартиру, и про дядьку с лиловым носом, и про то, что обратного билета у меня нет и не планировалось.
– Пойдём, – сказала она, поднимаясь со ступеней. – Считай, что вопрос с ночлегом мы уже решили.
Полы голубого плаща каким-то чудом  остались чистыми.
Пока мы шли дворами, ныряя в распахнутые в немом крике подворотни, я представляла себе её дом. В моих фантазиях это непременно была мансарда, где стояло старое фортепиано с подсвечниками, как в нашем драматическом театре, над диваном с кожаной спинкой висел морской пейзаж, а модерновое окно с текучими линиями переплёта и травленым стеклом выходило на золотой купол Исаакия.
В одной из подворотен Елизавета Михайловна остановилась, запустила длиннопалую ладонь в сумочку-ридикюль и извлекла тяжелый длинный ключ. Этим ключом она отперла тяжелую деревянную дверь со щелью для почты.
– Добро пожаловать, – улыбнулась она и, видя мою нерешительность, добавила смущенно: – Чем богаты…
За дверью оказалось маленькое помещение, заставленное ящиками, мётлами и лопатами. В нем пахло лаком и деревенской баней. Елизавета Михайловна разулась, аккуратно поставила к стене старомодные ботики на каблуке, но, когда я стала развязывать свои разбитые кеды, замахала рукой:
– И не вздумайте! Прямо так и проходите.
Подождав, пока она скроется за дверью, я все же стащила обувь.

В единственной комнатке этой крошечной квартиры, бывшей дворницкой, Елизавете Михайловне удалось создать уют: стол накрыт белой скатертью, окна вровень с землёй занавешены аккуратными шторами, на кровати и диване – чистые, хоть и потертые покрывала. Жестом пригласив меня сесть на скрипучий венский стул, хозяйка дома поспешно сгребла со стола какие-то бумаги и расправила скатерть.
Мы проговорили до полуночи – о городе, о литературе, обо мне. Елизавета Михайловна была немногословна, но умело направляла разговор в нужное русло, стараясь увести его подальше от своей жизни. Я так и не узнала, какая судьба забросила её в дворницкую, которую она шутя назвала «казематом».
Елизавета Михайловна работала на почте и летом водила экскурсии, если удавалось найти желающих.
Один раз нам пришлось прерваться, когда перебравший пива детина пристроился справить нужду прямо под окнами. Подойдя к окну, хозяйка вежливо попросила его уйти. В ответ послышалась отборная брань…
Наутро мы пошли гулять. То, что рассказывала Елизавета Михайловна, я не слышала больше ни от кого – ни до, ни после той прогулки. Мы шли, казалось, наугад, сворачивая в какие-то дворы и переулки, выныривая на набережных и площадях. Мы останавливались у кованых решёток, разглядывали фасады, считали окна. Было солнечно, но ветрено, облака неслись с бешеной скоростью, рябь и блики лихорадочно метались в каменных колодках набережных. Я почти ничего не говорила, вся превратившись в слух. Мне хотелось впитывать слова кожей, ловить руками, как рыбу на мелководье. Наконец я заметила, что Елизавета Михайловна совсем выдохлась и едва передвигает ноги от усталости. Мы уселись на скамейку.
– Спасибо, – только и смогла выдавить я.
Мне не хотелось говорить, чтобы не разрушить упоительное ощущение открывшегося мне города, который за один день смог стать самым жестоким и гостеприимным в моей жизни.
Я прожила у Елизаветы Михайловны ровно неделю. Мы вставали рано утром и отправлялись каждая по своим делам: она на почту, я на поиски работы. Наконец, меня приняли официанткой в недорогое кафе, я нашла маленькую комнатку в тихой коммуналке на Петроградке и собралась уходить. Мне хотелось рассчитаться с приветливой женщиной, но Елизавета Михайловна неожиданно резко оттолкнула мою руку с деньгами и расплакалась. Это было так непохоже на неё, что я растерянно замерла на краешке венского стула, вцепившись в лямки рюкзака, как в парашютные стропы.
Успокоившись, Елизавета Михайловна предложила мне чаю. Пока она колдовала над старым заварочным чайником с пятнами отбитой эмали, я украдкой сунула немного денег в ящик стола.

Незаметно подступила осень. Город потускнел и заговорил хриплым шепотом. Я много работала, вечерами падала без сил на застеленную кровать и засыпала прямо в одежде. Иногда я вспоминала о Елизавете Михайловне: должно быть, в дворницкой сейчас холодно и сыро, а у неё больные суставы… Но наступал новый день, я носилась с подносами по крутой лестнице, думая, как бы не оступиться, не уронить, не разбить. Образ моей первой петербургской знакомой растворялся в холодных туманах, покрывался рябью, как серая вода Карповки, таял подобно осеннему ледку на полуденном солнце. Я помнила голубой плащ, ботики и ридикюль, но лица, как ни старалась, представить не могла.
В первый день зимы я упала, поскользнувшись на обледенелом тротуаре. На помощь мне бросился молодой человек. Так я познакомилась с Марком, и он надолго вытеснил из моего сердца и Елизавету Михайловну, и всех остальных.
Я жила в Петербурге уже больше двух лет. Стоял душный июльский вечер. Я суетилась у плиты, пытаясь приготовить Марку ужин, который ему понравится. В последнее время он стал резким и раздражительным, мы часто ссорились. В открытое окно влетали звуки, усиленные раструбом двора-колодца: рабочие выносили из чьей-то квартиры хлам. Один из них, молодой узбек, дурачась, протащил по асфальту старый венский стул. Его гнутая спинка напомнила мне о дворницкой, белой скатерти, облачке мятного пара над старым чайником… Я вздрогнула: мысль о собственной неблагодарности больно царапнула меня изнутри. Разозлившись, я крикнула узбеку, чтобы он оставил стул в покое. Лицо рабочего утратило выражение проказливой радости – на нем проступила досада. Он с силой отбросил стул и заторопился к фургону. Стул застонал, как от боли. Я выскочила во двор и поволокла его в парадную; рабочие озадаченно смотрели мне вслед.
Марк пришёл поздно, с грохотом бросил ключи в старую пепельницу и уставился на помятый стул:
– Что это за дрянь? – спросил он брезгливо.
Загнанные в угол, мы с покалеченным стулом готовились дать отпор.
– Это… – начала я.
– Я хотел поговорить с тобой, – не слушая моего смущенного бормотания, Марк рвал шнурки на дорогих ботинках. – Знаешь, наверное, нам с тобой не по пути.
Я оперлась на спинку стула, и он жалобно застонал. Мне показалось, что прихожая медленно вертится вокруг своей оси.
– Мне очень жаль, – продолжал он, но я уже не слушала: балансируя на останках стула, искала в антресоли свой старый походный рюкзак.

Ей следовало выгнать меня. Выставить за дверь. Обидеть, обозвать, оттолкнуть. Я бы на ее месте поступила именно так – именно поэтому мне никогда не стать ею.
Елизавета Михайловна распахнула скрипучую дверь. Она почти не изменилась: та же аккуратная причёска, 
отутюженное платье, белый воротничок и нитка жемчуга. Только тени на лице стало больше.
Я стояла перед ней – в старых кроссовках, с рюкзаком за сгорбленной спиной, с разбитым венским стулом в руках. Я тащила его через весь город: от Князь-Владимирского до Троицкого. Меня чуть не высадили из трамвая, но кондуктор заглянула в лицо и разрешила ехать дальше – со стулом и без билета, потому что я забыла кошелёк у Марка.
– Здравствуй, – сказала Елизавета Михайловна и улыбнулась так тепло, что слезы брызнули у меня из глаз.
Она сунула руку в карман платья и протянула мне платок. Он, разумеется, сиял белизной.
От чайника поднимался пар, который все так же пах мятой. И чайник был тот же, только чёрных оспин на эмалевых боках прибавилось.
Я сбивчиво рассказывала, обжигалась чаем, вытирала слезы и снова рассказывала про те два года. Елизавета Михайловна сидела напротив, подперев бледную щеку кулаком, и глаза в полутьме казались бархатными и влажными.
Я проснулась рано, пока Елизавета Михайловна ещё спала. Под белой простыней ее фигура казалась тоньше, и я заметила вдруг, как она постарела.
Из открытого ящика торчали какие-то бумаги. Я вспомнила, что вчера хозяйка сметала их со стола – пожалуй, слишком поспешно. Так же поспешно, как и два года назад. Любопытство победило, и я осторожно потянула стопку на себя.

Это была повесть – о девушке, приехавшей покорять большой город и растворившейся в нем. Повесть обо мне – 
героиня сидела на паперти Троицкого собора и плакала, но никто к ней не подходил, и плач становился горше с каждой минутой.
– Узнала-таки, – голос за моей спиной был усталым, но не сонным.
– Вы пишете книги?
Я обернулась, и один из листков скользнул со стола на пол.
– Пишу.
– Вам нужно издаваться. Это… это прекрасно!
– Я издаюсь.
– Вы?
– Не совсем я. Мой сын Герберт.
– Герберт Далматский?
Я потеряла дар речи. Герберт Далматский, известный писатель, богач, герой светской хроники – её сын? Может, она бредит?!
– Герберт Далматский – мой сын. Я не сошла с ума.
– И вы… вы пишете для него книги?
– Не все.
– Он печатает их под своим именем, а вы… живете здесь? В «каземате»?
– Это мой выбор.
– Но… почему?
Она протянула мне рукопись, озаглавленную почему-то коротко «Пеликан».

Лиза  Дымова стояла перед врачом, уронив руки. На щеках – кирпичный румянец, в глазах – отчаяние.
– Я же сказала – нельзя. Уже нельзя! Почему столько тянула? Да и молодая ты, только замуж вышла… Вырастишь ребёнка. Бабы вон в войну растили.
– Да поймите вы, мне нельзя… мы на фосфорное производство с мужем едем! Какие дети? Какая беременность?
Слезы текли у Лизы по щекам.
– Останешься здесь, он через годик к тебе вернётся. Не выдумывай. Носи. Сама потом спасибо скажешь.
Вечером Лиза по совету подруги выпила крепкий раствор марганцовки. Её долго рвало, но ребёнок остался внутри – нелюбимый и нежеланный. Имя Герберт она придумала не потому, что хотела выделиться, а потому, что томик Герберта Уэллса муж принёс ей в роддом. Сам он спешил в аэропорт, чтобы лететь «на фосфор». От его чемодана неприятно пахло клеенкой. «Войну миров» Лиза так и не осилила, а вот «Человек-невидимка» пришёлся по душе. Вот бы стать невидимкой и сбежать…
Когда сыну исполнилось три месяца, Лиза вслед за мужем уехала «на фосфор». Герберт остался с бабушкой. Они планировали вернуться через полгода, но деньги «на фосфоре» платили хорошие, а им так хотелось построить кооперативную квартиру… Год, полтора, два… Впервые увидев их в коридоре, Герберт зарыдал и бросился к бабушке.
Отец Герберта умирал долго и мучительно – рак. Говорили, что виноват «фосфор». Лизе пришлось продать квартиру и переселиться в комнату в коммуналке, но мужа это не спасло. Герберт в это время путешествовал автостопом по Европе. Ему не смогли сообщить о смерти отца – он вернулся через три месяца после похорон. Окинув презрительным взглядом убогую комнатёнку-гроб, потолок со следами протечек, созвездия чёрной плесени, рассохшийся паркет, он заявил, что уезжает в Москву. Через месяц мать прислала ему денег. Он даже не спросил, откуда они.
Об успехе его первой книги Лиза прочитала в газете. Они не разговаривали к тому времени уже года два. Она не была уверена, что Герберт знает, где ее искать. Но он нашёл – не тогда, когда получил литературную премию за первую книгу, а тогда, когда со второй случился провал.
Герберт стоял посреди дворницкой в ботинках, которые стоили целое состояние, и со слезами в голосе говорил, что издатель дал ему последний шанс – не будет успеха у новой книги, и его больше никогда не напечатают. А потом её Герочка лёг на продавленный диван и уснул, а Лиза села к столу и стала писать. Выходило легко и хорошо – она сама чувствовала…

– И вы стали его… «литературным негром»?
– Мне больше нравится английское ghost writer, – мягко поправила Елизавета Михайловна.
– И вам не… – я запнулась, не в силах найти подходящее слово.
– Не стыдно, не неприятно… это же мой сын… К тому же,  – она улыбнулась, – мы договорились, что когда я умру, он опубликует эту историю под моим именем. Он обещал…

Вскоре тяжело заболел папа, и мне пришлось вернуться в родной город. Я планировала, что пробуду там не больше месяца, но все растянулось почти на год. Телефона в «каземате» у Елизаветы Михайловны по-прежнему не было, и я смогла написать ей всего дважды. Письма остались без ответа.
Весной папа пошёл на поправку: осунувшийся и бледный, но уже без пугающей тоски в глазах, он сидел на больничной койке, разглядывая свои тонкие ноги.
– Вот я скелет… Слушай, ребёнок, не принесёшь мне что-нибудь почитать? Я тут всю библиотечку уже проглотил. Хорошо бы новенькое что-нибудь.
Огромный книжный супермаркет сиял огнями и витринами; девушки-консультанты озаряли зал неестественными фарфоровыми улыбками. Пропахшая фенолом и хлоркой, с пакетом, в котором гремели пустые контейнеры из-под еды, я чувствовала себя чужой на этом празднике жизни.
Обогнув огромный стеллаж с комиксами, я едва не смела стойку с новинками. Осторожно, будто боясь испачкать, я по очереди брала их в руки. В моём усталом сознании все обложки сливались в одно яркое пятно, рябили и слепили, буквы прыгали перед глазами. Я машинально открывала, листала, захлопывала…
Неожиданно в глаза бросились знакомые строки – на моей ладони лежала печальная история Лизы Дымовой.
Я взглянула на яркий переплет: книга называлась «История одной матери», и на обложке стояло имя Герберта Далматского.

Анастасия БЕЗДЕТНАЯ
Нижний Новгород

*  *  * 

Проносится лето, и падают перья. 
Час скуки равняется трём. 
И мне непонятно, за что же теперь я 
Уснула гнилым сентябрём. 
Проснуться невмочь, потому что не надо: 
Пусть дождь обожжёт меня в кровь. 
В девятом кругу проржавелого сада 
Мне грот или гроб приготовь. 

Семь лет пронеслись, словно десять столетий, 
Отец утонул меж созвездий-соцветий, 
Но нет. Не оборвана нить. 
Слова превратились в орду междометий, 
И снова, как колокол, треснуло лето. 
Мне некого в этом винить. 

Сентябрь проложил свои сети-траншеи, 
Глаза закрывает закат. 
Увядшие листья касаются шеи 
И сонно вокруг шелестят. 
Мне нежность положена по приговору 
На Страшном Суде над отцом. 
Мне дал в подчиненье увядшую свору 
Сентябрь с собачьим лицом. 

Два раза по десять проносятся мимо, 
Как быстро и страшно, и невыносимо. 
Что станет, когда я умру? 
Меня повстречает сентябрь, вестимо, 
И сердце завесит. И необходимо, 
Чтоб сердце равнялось перу.

*  *  *

Её вещи решили размяться, 
Пробежались от спальни до кухни, 
Там решили друг с другом обняться 
И поплавать, а после разбухнуть. 

Её вещи повисли на леске 
И качаются, словно на волнах. 
Её вещи наивно по-детски 
Так бесстыдно шалят, так безмолвно! 

Но грядёт непоседам расплата: 
Для футболок и бежевых брюк 
Наступает незамысловатый, 
Но горячий,
                      как пекло, 
Утюг!

Владислав АСЕЕВ 
Москва 

Выбор
 
Быть достойным тебя – это более, чем амбиции: 
Величайшего чуда ты выше на категорию. 
Я бы выбрал тебя и при прочих иных кондициях, 
Ты само слово «выбор» наотмашь смела в историю. 

И отныне – ты дрожь каждой клетки моей материи, 
Каждый такт, каждый звук, ставший правильнее, диезнее. 
Ты как воздух, как кровь, что трепещет в моих артериях. 
Если мир – это литература, то ты – поэзия. 

За тобой – через пекло, под солнцем 
зенитно-пламенным, 
Сквозь секущие молнии, но поручаюсь, танцев их 
Не страшусь, в них не сгину. Пройду этот путь 
нераненым, 
Чтобы стать кинокадром в глазах
 изумрудно-глянцевых. 

Я – от мира теней, ты – от ясного, первозданного, 
Но раз чувства от Бога, то эти чисты – слеза его. 
Ты – явление, враз научившее верить заново. 
Бесконечная ночь отступает с приходом зарева.

Проклятие Мидаса

От моих откровений крестятся, как на паперти, 
Ведь слова мои стоят меньше, чем лепет парии. 
А я только вцепляюсь в шлейф уходящей юности, 
Будто я есть несбыточный, сказочный Питер Пэн . 

И, как прежде, раскинув головы вдоль по скатерти, 
Я скачу по ним, словно жизнь – это Super Mario. 
Птица счастья велит мне крылья вослед на юг вести 
Прямиком из удушливых серых столичных стен. 

Расскажи мне, кукушка, сколько осталось Хроноса, 
Я продам подороже, к чёрту услуги брокера. 
Выхожу на прямую. Всё, что вокруг да около, 
Я на тридцать два зуба испробовал от и до. 

Рвётся к Ultima Thule, крошит столбы и конусы 
В металлическом рёве, будто бы память рокера, 
Та душа, что с детсада кружится в выси соколом 
Между строк Хагакурэ, ведь путь её – Бусидо. 

Я достигну вершины. Нет. Возведу над прочими, 
Оскоблив амальгаму с дагерротипов ставшего. 
Пусть окалиной сгинут кортики проклинающих 
Аллотроп моей воли, как масло сечёт, алмаз. 
Кредо – куш или саван. Прыгаю в червоточину. 
В зале славы рискнувших – точно сойду за старшего. 
Курс на реверс остался на горизонте тающим, 
С той поры, как меж рёбер коснулся глупец Мидас. 

Александра ШАЛАШОВА 
Москва

*  *  *

Здесь памятью пропитан каждый метр – 
бредут мальцы, не сдавшие экзамен, 
молочной смеси нет в универсаме. 
А где-то там, внизу, мне двадцать лет. 

Расшатаны перила, вымыт двор, 
Апрашка, семь утра, соленья в банках, 
но я несу в горсти муку и манку, 
и страшно не войти живой в метро. 

Иду по стружкам, брошенным к ногам, 
молочным лужам и говяжьей крови – 
когда настанет время колоколен, 
себя я по кирпичику отдам. 

Теперь гляди – мы выжили в дефолт, 
ходили вместе с первого по третий, 
и небо в сизом ультрафиолете, 
и журавлей плывет бесшумный флот. 

Есть сто рублей – мне нечего терять, 
куплю у бабки молоко и ливер, 
и будут маяки гореть в заливе, 
и будут маяки глядеть в меня. 

На Малой Невке божий тихий снег. 
Я клею пластырь к каждой новой ранке. 
Безвременье вскипает в коммуналке. 
И дочке скоро будет двадцать семь.
*  *  *

Солнце распускается по телу, 
По домам горит полоской алой. 
Первая весенняя неделя – 
радость тем, кто выжил и дождался 

этого истаявшего марта. 
Тёмные аллеи стали реже. 
Ягоды несклёванные пахнут 
Гнилью и нестиранной одеждой. 

Кто я здесь, идущая асфальтом, 
что сломали, смяли злые корни? 
Сколько остаётся мне до свадьбы, 
чтобы и не думать, и не помнить 

как носила белые колготки, 
бережно заштопанные мамой? 
Просыпалась тихая природа – 
почки на деревьях, всякий камень. 

Мы росли, хотели новой доли, 
мы тянулись вверх и рвали жилы… 
В мире наступает половодье, 
накрывая всех непереживших.

Марина ВОРОНИНА
Городец, Нижегородская область

«ПЕТРОГЛИФЫ» РУССКОГО СЕВЕРА

Широко и далеко, точно круги по воде, разносится известность международного фестиваля «Петроглиф».
За семь лет сотни поэтов и прозаиков побывали в дебрях Карелии – потому что именно в дебрях, медвежьих и глухих прибрежных деревнях проходит образовательно-литературное действо самого оригинального на сегодняшний день литературного конвента. Таково кредо «отцов-основателей» «Петроглифа» – Владимира и Елены Софиенко: показать литераторам России и зарубежья не просто прекрасную страну Карелию, но ее суть, характер, душу, если хотите. Как писал Николай Рерих: «Пусть наш Север кажется беднее других земель… Люди о нем знают мало истинного. Сказка Севера глубока и пленительна…»
Познание Русского Севера – непростая задача.
И кого-то надо признать, утомят и напугают бытовые неудобства, переменчивость погоды, трудности переездов и переходов, связанные с «Петроглифами». Но без этого нет Карелии, а значит, нет и фестиваля. «У нас тут всё по-взрослому», – любит шутить В. Софиенко. Но для большинства Карелия станет неисчерпаемым источником вдохновения, истинным местом силы. Проверено!
Известный московский поэт Андрей Коровин родил целый цикл стихов «Новые Петроглифы»:

Голубеет голубика
розовеет иван-чай
говорю себе гляди-ка
удивительный случай
ходит щука по тропинке
за собой ведёт щурят
ёж берёт по четвертинке
каждый вечер говорят
рыбаки воюют с лодкой
два весла пустились вскачь
кот обнял свою селёдку
и целуются хоть плачь
у берёзы будут дети
будут дети от сосны
потому что на рассвете
воды Ладоги вкусны

В 2017 году я поехала на фестиваль исключительно ради любопытства. Назывался он тогда «Легенды Сям-
озерья». А в итоге «Петроглифы» перевернули мне душу.
Озеро Сямозеро, старенькая деревенька Корза, где мы жили, общение со старожилами фестиваля раздвинули творческий горизонт настолько, что я легко, будто само разумелось, с привычного реализма переключилась на жанр фантастики. Чем невероятно обогатилась. Сказочные образы, невероятные сюжеты не рождались, они жили вокруг: в плеске волн, в сине-зеленых еловых кронах, в каменном молчании скал, сером небе, янтарных каплях рассыпанной по болоту морошки…
На следующий год я уже участвовала в литературном конкурсе фестиваля, неожиданно став победителем в номинации «Фантастическая проза».
«Петроглиф» – кочующий конвент. С 2013 года он странствует по дальним уголкам края, не забывая, однако, знаменательных исторических мест. Это Кижи, Валаам, Калевала, острова Белого моря, Ладожские шхеры, Заонежье, Сямозерье, Водлозерье, Поморье.
Увидеть и поделиться с читателями – каков он, суровый Русский Север, – есть и будет главной задачей организаторов фестиваля.
Как правило, состоит он из двух частей: литературно-образовательной (мастер-классы, лекции, выступления, презентации, доклады, поэтические марафоны) и этнокультурной. Те, кого не устрашат трудности, загружаются в ладьи и отправляются к древним сейдам, на острова, в национальные парки, в лабиринты, к местам наскальных рисунков.
«Петроглиф» собирает под крыло литераторов, начинающих и мастеровых, буквально со всего света. Российскую географию перечислить сложно, зарубежную пока возможно. Это Алматы и Манхэттен, Токио и Киев, Мюнхен и Ханчжоу.
По итогам конвентов выпускаются документальные фильмы. Сейчас их четыре: «Три дня из жизни Петроглифа», «К Белому морю», «Живой Север» и «Серенада ладожских шхер».
Издан сборник рассказов и очерков  участников фестиваля всех лет «Поцелуй Карьялы».
Готовится к публикации сборник победителей литературных конкурсов «Петроглифа» в номинациях поэзия, реалистическая и фантастическая проза.
Летом 2020 года фестиваль будут встречать в дальней карельской деревне Вокнаволок, чьи жители сплошь рунопевцы, чьими голосами был когда-то спет великий эпос карельского народа «Калевала».

Вехи памяти

Александр ШЕЛУДЧЕНКО
Москва

«...И ВСПОМИНАЮ СЕБЯ В НИЖНЕМ»
К 120-летию со дня рождения Татьяны Мавриной

10 ноября  (29 октября по старому стилю) 2020 года исполняется 120 лет со дня рождения заслуженного художника РСФСР, лауреата Государственной премии СССР (1975), международной премии имени Г.Х. Андерсена 1976 года Татьяны Алексеевны 
Лебедевой (Мавриной).

Вот выписка из метрического свидетельства о рождении Т. Лебедевой: 
По указу его императорского величества, Нижегородской Духовной Консисторией, на основании 874 ст. IX т. Св. Зак. (изд. 1899 г.) выдано свидетельство о том, что в метрических книгах причта Вознесенско-Александровской Богаделенной церкви города Н-Новгорода, в первой части о родившихся за 1900 год под № 395 имеется следующая запись: Татиана, дочь Костромского мещанина Алексея Иванова Лебедева и законной жены его Анастасии Петровой, православных, рождена тысяча девятисотого года Октября двадцать девятого, а крещена Ноября пятого чисел. Таинство крещения совершал протоиерей Николай Фиалковский. Гербовый сбор уплачен.
№ 6018
Апреля 27 дня 1909 года
Член Консистории Протоиерей     (подпись)
Секретарь     (подпись)
Столоначальник     (подпись)
Печать Нижегородской Духовной Консистории
Татьяна Алексеевна Лебедева (Маврина – это её творческий псевдоним, девичья фамилия матери) родилась в учительской семье в городе Нижнем Новгороде. Семья интеллигентов: отец – педагог, литератор, за революционную деятельность был лишён права преподавать в школе. После революции 1917 года работал в Наркомате просвещения, в двадцатые годы руководил диапозитивным отделом Наркомпроса, куда был назначен по личному указанию Луначарского; мать – преподаватель начальной школы из разорившегося дворянского рода. Род Мавриных начало своё получил от въехавшего в 1278 году в Россию немца Семёна Маврина, коего потомки служили российскому престолу  и были жалованы в 1582 году чинами и поместьями.
В семье было четверо детей: три дочери и сын – будущий академик, создатель первой советской ЭВМ. Семья проживала в Нижнем Новгороде, в маленьком домике 
№ 22 по улице Студеной, а рядом, в доме № 20, находилось городское училище имени известного писателя и крае-
веда нижегородского Поволжья А. С. Гациского. В этом пятиклассном начальном училище преподавала, а затем была его заведующей мать Татьяны Алексеевны – Анастасия Петровна Лебедева, урожденная Маврина. Здесь же учились и все дети семьи Лебедевых – дочери Катерина, Татьяна, Елена и даже  сын Сергей. 
Отец семейства, Алексей Иванович Лебедев, был довольно известным литератором. В юности Алексей Иванович  проникся идеями народничества и твердо решил стать сельским учителем. С пятью рублями, скопленными за долгие месяцы работы, отправился он в Ярославскую губернию поступать в школу, открытую для детей-сирот К.Д. Ушинским. Окончив с отличием ее и учительский институт, стал преподавать в селе Родники (теперь это город в Ивановской области). В декабре 1890 года вместе с другими членами подпольной народовольческой организации был арестован и посажен на два года в тюрьму. После освобождения переехал в Нижний Новгород. Лишенный права преподавать, А. И. Лебедев занимался просветительской деятельностью: комплектовал сельские и школьные библиотеки. В первые годы ХХ века заведовал книжным складом Нижегородского губернского земства, публиковал статьи по вопросам народного образования в столичных и нижегородских газетах, издал три ценных библиографических указателя — «Детская и народная литература», «Письма крестьянина. Листки для народного чтения» и «Общедоступный словарь. Пособие при чтении газет и книг». В эти же годы А.И. Лебедев написал несколько работ по педагогике. Его учебник в трех книгах «Школьное дело» получил широкое распространение и внес весомый вклад в педагогическую науку. Четыре издания выдержал его «Букварь», пользовались популярностью «Книга для чтения в сельских школах», «Мир в картинках» и другие. А.И. Лебедев был в числе работников «Книжного музея», основанного по инициативе Горького в 1902 году. В 1905 году он стал одним из организаторов Крестьянского союза, губернский комитет которого избрал его председателем. После революции 1905 года Алексей Иванович был под полицейским надзором.
Вот отрывок из воспоминаний Т. А. Мавриной о том времени: «Обыск. В нашей квартире разбросаны вещи, книги, кругом беспорядок, перевернуты даже детские матрасы. Ничего не нашли. Но то, что не нашли жандармы, вскоре после того нашли воры. Они залезли по пожарной лестнице с крыши в потайной чердак, где отец хранил нелегальную литературу, и, не увидев на чердаке для себя ничего интересного, с досады, видно, выбросили пачки листовок на крышу. И их разнесло ветром по всему двору. Мы, дети, бегали и собирали листовки, а с крыши бумажные пачки сгребали кочергой. Мы были очень горды тем, что участвуем в какой-то непонятной, страшно интересной, скрываемой от нас жизни, о которой мы узнали лишь после бумажного “снегопада”. Мы – тоже герои, как легендарная тетя Зина, которая при обыске бросила револьвер в помойное ведро, и его не нашли…»
Излюбленным занятием детей в семье был домашний театр. Был сделан ящик с занавеской из платка – он раздвигался, как занавес. В ящик вставлялись разрисованные Таней и Катей листы. Сергей «с выражением» читал стихи Пушкина о царе Салтане, а другие дети меняли картинки, иллюстрирующие каждую строчку в сказке поэта. Зрителями обычно были мать и кухарка, а иногда и гости отца. Именно тогда Таня Лебедева впервые попробовала себя в качестве художника-иллюстратора.
Школа, в которой учились дети Лебедевых: «…имела просторный двор, в глубине большое деревянное здание в два этажа, обшитое тёсом тёмно-серого цвета. Крыльцо большое, широкая лестница на второй этаж для учеников и маленькая – учительская» – это из воспоминаний Мавриной.
«Весной, – вспоминает она, – устраивали маёвки, т. е. телега с продуктами и самоваром и все первоклассники за ней в Марьину рощу, что была версты две от города, гулять в лесу, собирать ландыши». 
«Живя на окраине Нижнего Новгорода мы часто убегали в лес, где по весне цвели ландыши, а осенью можно было собирать и есть лесные орехи, или шли в овраг и распевали песни индейцев собственного сочинения. Так продолжалось несколько лет». 
«…Но самыми интересными в детской жизни были, конечно, игры на училищном дворе. Выучив уроки – идёшь играть, не через калитку, а через высокий серый дощатый забор, что отделял “училищный двор” от нашей квартиры в доме № 22, что на Студёной же улице. “Училищный двор” беру в кавычки, до того эти слова считались символом детской свободы. Двор большой. Любимые игры: лапта, чижик, городки».
 «Летом, – как писала в своих дневниках Маврина, – на даче, на Оке катались на лодке с парусом. Название лодки было “Кляча” – она была трехвесельная и очень тяжелая. Сергей сидел на руле, отец управлял большим парусом, а я кливером. Лодка была расписана цветными узорами диких индейцев. Любовью к диким индейцам мы были заражены, читая “Гайавату” Г. Лонгфелло в переводе И. Бунина. Сергей, бывало, изображал индейца. Для этого мы с сестрой, купив черного коленкору, сшили ему широкие штаны на помочах. На голову же прилаживали шляпу с перьями, гирляндой до полу по спине, как на картинке в книжке. Перья специально собирали по окрестным полям, от петухов и особенно от индюков». 
Любовь к лодкам, кораблям, покорителям водной стихии Татьяна Алексеевна сохранила с детства и на всю жизнь. Живя в Нижнем Новгороде на берегу двух больших рек – Волги и Оки, она полюбила крутые волжские берега, разукрашенные баржи с парусами, ладьи, шитики, бархоты, расшивы с длинными носами. Она писала: «Расписным разукрашенным судам никто не удивлялся – их делали сами». Отец часто рассказывал детям про Нансена, Амундсена, Кука и Пири; про жаркие страны, где гибли от зверей, дикарей, змей; про великих путешественников, которых дразнила неизвестность. Страсть к путешествиям и приключениям увлекала Таню Лебедеву с детства, а во  взрослой жизни, став художником, она часто рисовала парусные корабли и торговые купеческие ладьи, флот царя Салтана, «Летучий корабль» или флот стрельца из сказки «Поди туда – не знаю куда».
Мавринские сказочные корабли, как и другие ее иллюстрации, безусловно, находят отклик в душе маленьких читателей. Несмотря на поток фантазии, в них всегда прослеживается четкий смысл и определенность замысла, рисунок графичен, а цвет ярок. Ребенок воспринимает мир в единстве – в цвете, в звуке и в слове, поэтому так важно слияние образов –  сказочных текстов и иллюстраций к ним. С этой задачей Маврина прекрасно справлялась.
Вот ещё цитата из дневников Мавриной: «30.06.66. Лежу и вспоминаю дачу на Мызе. Оранская Божья Матерь. В жару приходила пешком (7 вёрст) из Нижнего бабушка с узелком. Пока икона стояла на горе и служили молебен, она пила чай на кухонном столике вместе с дальними родственниками отца. Нам одевали белые пикейные платья с кружевными юбками и с пышными розовыми поясами ниже талии, Сергею синюю матроску с якорями на воротнике. За ручку бабушка вела нас посмотреть “до моста”. На мосту давка, туда детям нельзя. Все ниточки-тропиночки полны народа… Конец праздника всегда плохой. Не успели вернуться домой, как запираются на засов калитки, ворота, двери, ставни на окнах. Сидим и ждём на своей “верхушке”. Приходят громилы, кидают камни, лезут наверх. Мы дрожим с матерью, пока с “нижней” дачи (там конюшня и свой выезд) не придёт дворник с оглоблей и их не изгонит. Посылая проклятья, они уходят в гору по глинистой дороге».
А вот ещё записи о последней поездке в Нижний Новгород в 1966 году.
«Кремль подновлён до безобразия. Откос прежний и гора высокая. Асфальт вместо толчёного кирпича. Всё вылизано и вычищено. На Звездинке деревья мало выросли, а берёзы в Пушкинском садике – хорошо выросли, но редко, их было больше. Наш дом обветшал, балкона нет. К кухне пристроили “бельведер”. Наша улица прежняя, уютная, я и не замечала раньше, какая она красивая и соседние тоже. Те же дома, только немного обветшали. Пушкинский садик. Полевая улица. Холодный переулок. Акулинкина слободка. Через Похвалинский съезд спустилась на мост. Прощай, мой красивый город. Пожалуй, больше его не увижу. 
Прошла дорогой до Новинок, Мызу не распознала. Помню, по Арзамаской дороге ходили 7 вёрст до Мызы. Только по мосту, где проходит Ромодановская железная дорога, можно догадаться, что здесь Мыза. Так ужасно много всего понастроили. Дальше ничего нельзя узнать». В альбоме с акварелями, сделанными в этой поездке, на полях приписка: «1978 год. Нашу улицу снесли».
После окончания пятиклассного училища А. С. Гациского Таня, как и годом ранее ее старшая сестра Катя, поступила в Нижегородскую Мариинскую гимназию, открытую в 1858 году на улице Ильинка в доме купца Рычина. К началу ХХ века в гимназии обучалось 750 девочек. Условия проживания были строгими, только по воскресеньям воспитанниц выводили в церковь, а родителей они видели лишь в каникулы. Несмотря на жесткий распорядок гимназической жизни, Таня Лебедева и ее старшая сестра Катерина успевали читать художественные произведения современных им авторов. Накануне Первой мировой войны умами молодежи владели символисты. Брюсов, Бальмонт, Белый, Блок, которые ставили искусство выше всех сфер человеческой деятельности, обратили в легенду собственную жизнь, свою поэзию и прозу, описывали образы прекрасного, но не существующего мира. Они преобразовали свою воображаемую жизнь в некое театральное действо, очистили ее от «мерзости» окружающей действительности. 
Стремление подражать своим кумирам естественно в школьные годы, но жизнь учениц гимназии проходила под неусыпным контролем и наблюдением учителей и воспитателей, максимум, что могли себе позволить ученицы, – 
это писать собственные подражательные сочинения в тетради и рисовать к ним картинки. Тетради с рассказами и с картинками сестры оформляли в виде рукописных журналов.
В архиве художницы сохранилось четыре такие тетради. Это журналы «Звездочка» 1913 года и «Камень» 1916 года. Тетрадки напоминают дамские альбомы благородных девиц XIX века. Иллюстрации в них выполнены самими авторами, и рисунки Тани Лебедевой, несмотря на ее юный возраст, выглядят достаточно живо.
Иллюстрации в журналах 1916 года более профессиональны, хотя и в них присутствует налет искусственности, театральности и надуманного трагизма. В конце тетрадей наличествует «Драмо-трагико-комический отдел» с юмористическими рассказами, сценками, анекдотами и выполненными Т. Лебедевой карикатурами. Эти рисунки и типажи, на них изображенные, говорят о том, что уже в пятнадцать лет Татьяна обладала острым взглядом и умением видеть, а без этого дара любой художник скучен и неинтересен.
В гимназические годы у Татьяны появляются новые интересы, юношеский максимализм не приемлет неравноправия и несправедливости в окружающем мире. Чтение Л. Толстого и М. Ганди сформировало мировоззрение, основанное на утверждении равенства всех людей и социальной справедливости. Нравственные устои и желание привести свою жизнь в согласие с голосом совести, правды, добра становятся целью самосовершенствования. Вот воспоминания о том времени: «Когда началась война, женщины пошли работать на гранатный завод. Хлеб был в ведении кухарки Даши, подавали нарезанный на стол: к обеду – черный, к чаю — белый. Цены подорожали. 
Девчонки научились читать газеты, особенно про Государственную думу и про войну, конечно, появились беженцы. Тогда же появились австрийские пленные. Офицеры хорошо танцевали на гимназических балах. Некоторые даже поженились (временно?). У тети Липы поселился молодой австрийский офицер и женился на Ольге. Так мы говорили, а что было на самом деле, не знаю.
Страха и ужаса не было в городе. Разговоры о войне везде, с каждым годом больше. Говорили, как будто что-то понимаем. О приближении революции говорили убывающие “пайки” хлеба. Когда кухарка уйдет в баню или на базар, мы скорее на кухню – воровать незаметно черный хлеб, белый уже редкость. Так от каравая отрезать, чтобы сохранилось “как было”. Есть хотелось!» 
Из частушек, что были в ходу в то время:

Ты кудрявый, ты красивый,
Ты погибнешь за Россию.
Или:

Ты кудрявый, ты шершавый,
Ты погибнешь под Варшавой.

И не до шуток: «Гимназистки шили кисеты, клали туда вареные яйца, табак, сахар, сушки, кто что мог, и группой ходили с классной дамой в казарму, где нары в три этажа с лежачими солдатами, еще не раненными, а если и ранены, то незаметно. Дух там был тяжелый. Я второй раз не пошла, передала с подругой».
В мае 1917 года Таня Лебедева окончила 7-й класс и получила аттестат Нижегородской Мариинской женской гимназии. Осенью того же года поступила на архитектурный факультет Варшавского политехнического института (по причине военных действий на территории Польши институт был переведен в Нижний Новгород). Вскоре из-за революции, выхода России из войны и отсоединения Польши институт закрыли, учебу пришлось прервать. 
В 1918 году Т. Лебедева пересдает выпускные экзамены в гимназии и получает новый аттестат. Теперь сомнительную с точки зрения новой власти учебу в Варшавском политехе можно исключить из своей биографии. Тогда же, видимо, она «убавляет» себе два года в паспорте. И долгие годы все справочные издания указывали датой ее рождения 
20 декабря 1902 года, хотя найденная запись в церковно-приходской книге подтверждает в качестве даты рождения 29 октября (по старому стилю) 1900 года. Парадокс заключается в том, что родной брат Татьяны Алексеевны академик Сергей Алексеевич Лебедев родился 2 ноября 1902 года и эта дата никем никогда не оспаривалась.
В 1918–1920 годах в связи с работой отца в системе народного образования Т. Лебедева вместе с семьёй часто переезжала из города в город. Жила в Симбирске, Курмыше, Сарапуле. Она писала об этом времени: «В поездках ещё больше полюбила родной Нижний Новгород. Лучше Н.-Новгорода, пожалуй, только Киев: крутые горы, глубокие овраги, бесконечные лестницы и знаменитая желто-оранжевая нижегородская глина, а в горку не влезешь. Особенно весной. Это географическая особенность до сих пор вызывает нежные чувства. Помесить ногами глину».
В Нижнем Новгороде зародилась любовь Мавриной к народному искусству, к изделиям народных промыслов: глиняной игрушке, резьбе по дереву, городецкой росписи.
Маврина в своём творчестве восприняла все  источники, образы, знания мировой и отечественной культуры и преобразовала их в собственные живописные и графические панно и картины, несущие красоту созвучную русской природе и талантам русских мастеров и умельцев.
Впервые с образцами народного искусства Таня Лебедева столкнулась в далеком детстве при посещении Нижегородской ярмарки, где подолгу выбирала деревянные и глиняные игрушки на прилавках и развалах. В своих воспоминаниях она писала: «Можно выбирать, пока не окоченеешь. Кони, бирюльки, ложки, желтые домики, мельницы… пестро, красно кругом».
Городецкая живопись на деревянных донцах прялок пленила Маврину уже в зрелом возрасте и заставила её написать искусствоведческое исследование крестьянского искусства художников Городца – «Городецкая живопись». Зимой 1941 года в Загорске в собрании художника 
И.И. Овешкова Татьяна Алексеевна впервые увидела, нарисованные на бумаге мужиками-художниками Мазиным и Краснояровым пышные «застолья», «тройки», «чаепития с хозяйством». Во время войны эти рисунки погибли. Маврина скопировала некоторые из них, и мы можем теперь насладиться самобытным своеобразием этой деревенской живописи.
В своей книге она писала: «Несмотря на светские, часто просто трактирные темы, городецкие вещи – на уровне “спокойной живописи”. У меня они висят рядом с древнерусскими иконами и не делают беспорядка, не нарушают строя, веками выработанного нашей темперной живописью на дереве. Они как бы завершают или дополняют это искусство». И далее: «Тогда я, воспитанная “на французах”, была очарована совсем другой, не ведомой мне техникой, совсем другим способом “крашения”, дающим большой звук. Без неясностей, спадов и подъёмов, 
при экономной палитре. Очень умеренное введение графики, “обнажение приёма”, то есть всё ясно видно, как написано, не спрятаны концы в воду… Тут всё одноценно – на уровне законов современной живописи. Вешай их хоть рядом с Матиссом или Пикассо – 
не пропадут». В монографии о городецкой живописи она вспоминает: «Походить своими ногами по заволжскому городку – Городцу, откуда эта живопись, я сумела лишь в 1967 году. Он сейчас пыльный и тесный, переполненный транспортом, но все равно безмерно очаровательный. На автобусе вместо номера репродукция с “Мадонны Литта”, на домах ещё живут в нездешних травах резные львы и фараонки».
Городец известен также искусством глухой деревянной резьбы, украшавшей фасады и наличники жилых домов. Самым популярным сюжетом городских мастеров была «фараонка» – речная сирена, русалка, берегиня, полуженщина-полурыба. Этот сюжет можно увидеть на доме, построенном в 1864 году, о чём свидетельствует резная буквенная дата. Из-за многочисленных слоёв масляной краски резьба потеряла свой первоначальный вид, тем не менее поражает зрителя совершенством орнаментальных форм и единством композиции различных элементов архитектурного убранства. В центре доски, вокруг даты, две птицы-сирены, далее сложный орнамент из листьев, а по краям лежащие львы, гривы которых переходят в растительный орнамент. Боковые фасады дома украшают резные фараонки. Подобные образы встречаются в каменной резьбе на Дмитровском соборе во Владимире, в церкви Покрова на Нерли, в Суздале и в Юрьеве-Польском. В частной коллекции Мавриной раньше хранились две резные доски с фараонками, которые она передала в конце жизни в Русский музей.
В 1921 году семья Лебедевых переехала в Москву, закончился нижегородский период жизни, Татьяна Лебедева стала москвичкой и прожила здесь до смерти.
Маврина несколько раз приезжала потом в родной город на свидание с юностью. Последнюю поездку в родной город она совершила в 1966 году, о чём оставила записи в своих дневниках. В 1975 году в картинной галерее города проходила персональная выставка живописи и графики Т.А. Мавриной.
В завершение хочу привести высказывание Мавриной о себе и своей работе, данное ею в 1970 году: «Я пишу старину, пейзажи, цветы, людей и делаю книжки-сказки для детей – и вспоминаю себя в Нижнем, нижегородские откосы, наши две реки, овраги, где “русалка на ветвях сидит” (сколько раз я её рисовала в детстве!). Всякие “неведомые дорожки” пленяют меня до сих пор: ещё ни разу не было, иду-еду впервые, что-то будет за поворотом?..»

Николай ПАВЛОВ

«ВСЁ ПРОХОДИТ, ИСКУССТВО ВЕЧНО»
К столетию со дня рождения 
Андрея Павловича Никифорова (1920–1971)

Дилетанты-любители по просьбе вдовы Художника собирались возле шумной автостанции группами по 
шесть-семь человек во дворе пятиэтажки-хрущёвки, отданной Союзу художников под мастерские. По темной лестнице подымались в квартиру, где уже поджидала Елена Ивановна, бережно хранившая много лет работы мастера. В комнате, прислоненными к стене, стояли пейзажи, натюрморты и портреты маслом, а на столе и даже на полу лежали вороха рисунков, и все это богатство было предназначено для дарения. Слово «дарение» здесь не-
случайно: в трудные годы, в начале неудобных для жизни 90-х, цены на картины были смехотворно низки – рисунки Елена Ивановна, одинокая кассирша оперного театра, «дарила» по цене килограмма картошки на Мытном рынке.
Холсты с крымскими пейзажами, Гурзуф, Бахчисарай, букеты сирени, сочные селедочные натюрморты, легко узнаваемые портреты стоили дороже, да и не были они предметом моего интереса, – листы бумаги с рисунками, акварельки, гуашки, карандаш привлекали внимание. Осторожно – бумага была в приличном возрасте – я вытягивал из кучи нижегородские городские пейзажи, реминисцентно напоминавшие об ушедшем, безвозвратно забываемым: взгляд от давно несуетливой Суетинки на церковь Рождества Богородицы с едва обозначенным силуэтом речного порта и суетливая Почайна, Нижневолжская набережная с очередью грузовиков и остроносыми лодками-великовражками, – не было в конце 40-х автомобильного моста через Волгу и зимой переправлялись по льду, а летом на пароме, катерах-«финляндчиках» или даже на весельных лодках; извилистый переулок к Благовещенскому монастырю с храмами без крестов; крутые, ещё не затопленные рукотворным морем, волжские берега. А ведь кроме тогдашнего города Горького Художник в сотнях рисунков запечатлел и старину Суздаля, Углича, Ростова Великого, Ярославля, Костромы…
Я не знаю, как он работал: вставал ли спозаранку и, как немец, до обеда несколько обязательных часов отдавал дань искусству, или же были у Художника творческие «запои», не знаю.. Только, видя вороха рисунков, выполненных в различной манере, разнообразных формах станковой графики, понимал, что работал он много. А его сосед по мастерской, художник, прошедший войну, из того же поколения рожденных в начале 20-х, Виктор Федорович Летянин говорил мне: «Работал он быстро, так быстро, как утка какает», и за этой не эстетской, крестьянской метафорой прятались, как ни странно, одновременно и уважение, и зависть профессионала.
В последовавшие за этим посещения я разыскивал в не уменьшавшихся кипах портреты книжных героев и оригиналы иллюстраций, и ощущение соприкосновения с талантом только росло. Карандаш, фломастер, черная 
акварель и тушь, уголь, казалось мне, были тем материалом и инструментом, которые делали рисунки самостоятельными рассказами, раскрывали истинное призвание, талант мастера.
Пушкинские сказки: Балда с младшим братом – зайцем на коленях и царь Додон с петухом, который пока ещё его не клюнул, а вот и на берегу стоит он, Александр Сергеевич, «дум великих полн» и вдаль глядит. Но на рисунке берега не пустынны, и хочется думать, что дали – заволжские, что это берег Волги и рисованный Пушкин сошел со страниц своих рукописей в Нижний по пути в Болдино, – рисунок будто написан принадлежащим ему гусиным пером.
Инфернальные Воланд – с черными бровями, одна выше другой, Азазелло и кот Бегемот, окружившие удивленную Маргариту, нижегородский мещанин – авантюрист Василий Баранщиков, побывавший в трех частях света во времена Екатерины Великой, в плену у тунисских разбойников «принужденно обрезанный в магометанскую веру»…
 «Крепкого сложения, телом сухопар, лицом худощав, любитель вставать спозаранку и заядлый охотник» хитроумный идальго дон Кихот Ламанчский, дуэлянт Сирано и одноногий Долговязый Джон Сильвер в бристольской таверне «Подзорная труба», нищий Том Кент в одежде принца и неутомимый Сэмюэль Пиквик, эсквайр, собравшийся путешествовать... Все эти ожившие книжные герои аккуратно складывались в папку для того, чтобы поменять адрес, – теперь они будут жить на стенах в комнате неподалеку от своих именитых родителей: Булгакова и Штильмарка, Сервантеса и Стивенсона, Чарльза Диккенса и Марк Твена...

*  *  *

 Чёрно-белый рисунок, исполненный угольным карандашом и тушью, населенный неожиданными загадочными персонажами, долго оставался непонятым, скрывающим смысл. Но все же неторопливый поиск привел к пониманию содержания и разгадке рисованного рассказа – это была иллюстрация к неизвестному новогоднему экспромту молодого Горького. Помогли написанные автором на обратной стороне четвертушки ватмана слова: «Фарфоровая свинья».
 «…Она стояла на каминной доске, рядом со старинными часами, была очень хорошо сделана и считала себя лучше всех в кабинете. Её ближайшим соседом был бронзовый Меркурий; он помещался на мраморном утёсе, в который был вделан циферблат часов. Тут же находился маленький чёртик из папье-маше, гипсовый бюст Гейне и две вазы с высушенными цветами».
Некоторые читатели могут упрекнуть Художника в том, что Гейне на себя не похож, да и цветы на рисунке отсутствуют, но ведь сам великий поэт говорил,– портреты, передающие внешнее сходство, нужны лишь родственникам, а две вазы в дальнейших беседах не участвуют. Зато все остальные действующие лица вступали в разговор, как только в комнате становилось темно – не умели они говорить при свете.
Бюст Гейне проговорил: «А смешная это привычка у людей – ежегодно в конце декабря воображать, что, пока они существуют на земле, возможно что-нибудь новое». На что у чёртика сразу же нашелся ответ: «Люди несчастны и ленивы, сделать что-нибудь новое сами они не могут, а жить – скучно! И вот они представляют себе, что новое может явиться на земле помимо их усилий…»
Вот тут-то и вступила в разговор фарфоровая свинья, давно уже выработавшая «проспект жизни». «Что такое счастье? Довольство собой... и ничто иное…»
В темноте у свиней развязываются языки, они начинают философствовать и многое можно в такие минуты узнать и понять о свинячьей жизни.
«Мы, свиньи, прежде всего, убеждены в пользе и необходимости хорошего питания. Обмен соков важней обмена мыслей, да и что такое живая, хорошая мысль?.. Вы всегда найдете в ней немножко хорошего ростбифа, две-три капли красного вина, спаржу, трюфели, свежую дичь, наконец – шампанское, которое дает ей блеск и игру… Следующее за питанием место нужно отдать идеям… 
И вот что особенно важно… – это уменье выбирать хорошие, удобные идеи… Для употребления в обществе следует выбирать идеи простые, здоровые… например: дважды два-четыре…личность должна быть свободна, но в разумных пределах, бить блох – жестоко, но не безнравственно… и так далее в этом духе… Я, конечно, говорю всё это применительно к людям, потому что мы, йоркширские свиньи, совершенно не нуждаемся в идеях... с нас довольно убеждения в том, что именно мы – соль земли и опора… э… и вообще – опора, устои, так сказать, или – иначе – столпы…»
«Так, так», – подтвердили часы, и часовая стрелка сказала: 
«Жизнь идет к своей цели и требует деяний от людей, а люди, в плену своей лени, задерживают темп её… Необходимые деяния уже созрели, но не свершены, ибо нет рук для работы дружной и святой, – для работы над расширением жизни... и отстают люди от жизни… Мы, например, отстали слишком на столетие, – спокойно сказала минутная стрелка». Забронзовевший Меркурий «знал, что изображает бога, и в беседах этой компании принимал участие лишь тогда, когда она злила его» и потому не смог удержаться и воскликнул: «Как упрощенно ничтожна жизнь на земле! Даже свиньи судят о ней, и в их суждениях – увы!– я слышу голос правды!»
Разговоры в темноте мгновенно прекратились, когда в комнату вошел человек со свечой, и снова на каминной плите стояли лишь фигурки из фарфора, мрамора, гипса и папье-маше. А маленький, толстенький, румяный человек говорил сам с собой:
«И..не лю..блю п'си-мистов!.. Что т-такое? Р-раз…ве ж-жизнь? п'лха? Пу-устяки-и!.... Л-лучи Рен. тгена…жид…кий воздух, синематогр-рафф… какие картинки! Особенно к-когда она, ш-шельма, садится в ванну… мм...  хе, хе, хе! И говорят – жизнь идёт м-мерзко? Кто говорит? Кто-о это говоритт?.. А! я знаю!.. это говорит Филипп Фёдорович!.. А отчего Филипп Фёд...рвич говорит – жизнь п'лха? Оттого, что он имеет плохой желу-удок и не... и не... получил к рождеству награды… ясно-о!»
Это парафраз святочного рассказа, написанного Алексеем Максимовичем Горьким перед новым, 1899 годом. Писателю 30 лет, он ещё только становится известным литератором: изданы два тома «Очерков и рассказов». Но этот рассказ не вошел ни в этот двухтомник, ни в 60 томов полного собрания сочинений, созданных им.
Но Художник, сотрудник газеты «Горьковская коммуна», до революции, при прежнем царе, называвшейся «Нижегородский листок», прочитал этот «листок» № 354 от 
25 декабря 1898 года, где был напечатан неизвестный для советского читателя рассказ. Может, эта вставка не столько про мастера-живописца, а про жирную самовлюблённость поучающих свиней-людей, но то, что он не прошел мимо, не оставил сюжет без внимания, позволяет добавить несколько штрихов к человеческому портрету самого Художника: прочитал и не удержался – нарисовал свинью с чертом, гипсового поэта и мраморные часы с «забракованным богом» Меркурием.

*  *  *

Не принадлежа к числу лиц, близко знавших Андрея Павловича Никифорова, я воздержусь от каких-либо описаний жизненных коллизий, сопутствующих им характеристик и легенд. Но должен сказать, что жизнь он прожил яркую, повидал на своем веку много и людей разных, и всякой всячины.
Нижегородец Андрей Никифоров родился 21 ноября 1920 года и после школы учился с 1937 года в Горьковском художественном училище, находившемся тогда в бывшем молельном доме старообрядца Сироткина, а рядом, в жилом доме купца, уже действовал художественный музей. Свою дипломную работу «Вступайте в ряды народного ополчения!» он защищал в понедельник 23 июня 1941 года, а уже 18 августа Горьковское художественное училище ликвидировали – все ушли на фронт.
Художник становится красноармейцем 1 января 1942 года. Его боевой путь к Победе из Ждановского райвоенкомата города Горького, от Сталинграда через Украину, Молдавию, Румынию, Венгрию, Австрию, Чехословакию, – 
боевой путь 7-й гвардейской армии 1-го Украинского фронта. В 1944 году в Румынии, в Трансильванских Карпатах – тяжелая контузия. Вроде бы и цел, руки-ноги на месте, да только последствия скажутся потом – больные почки, потеря зрения. Но это все потом, а тогда красноармеец остается в строю, но теперь он санинструктор госпиталя № 3255 для легкораненых. О многом говорит этот номер-число. 
Два приказа войскам 7-й гвардейской армии от 18 сентября 1944 года и от 10 июля 1945 о двух наградах: медаль «За боевые заслуги» и орден Красной Звезды.
Кроме сотен фронтовых зарисовок привез после войны домой молодой художник и ещё одну медаль – большую серебряную Братиславской академии искусств «за бюст маршала Сталина на главной площади Братиславы совместно со словацким скульптором профессором Баном по указанию политотдела армии» (из автобиографии), а к ней звание почетного профессора этой академии. Этот памятник скульптора Павола Бана, созданный при участии Андрея Никифорова, на площади, которая побывала и площадью Франца-Иосифа, и площадью Масарика, а в 1939–1945 годах площадью Гитлера, простоял на постаменте до 1956 года на площади теперь уже 4 апреля, названной так в честь дня освобождения Братиславы от фашистов, а потом отправился в хранилище Национальной галереи. Но однажды, в 2012 году, его помыли и вытащили на тротуар в рекламных целях на несколько месяцев на проходившую ярмарку, чтобы потом опять отправить на покой.
25 лет послевоенной мирной жизни: преподавание во вновь открытом художественном училище, выставки республиканские и всесоюзные в Москве, персональная выставка в 1965 году.
Портреты, пейзажи, натюрморты, книжная графика… 
Но пусть о Художнике говорят собратья-художники и знатоки-искусствоведы, говорят о его мастерстве, о его умении смешивать краски на мольберте, о фантазии, уверенности линий, чувстве гармонии, пусть говорят, не хотелось бы только безмолвия.
Человек – удивительное по глубине смысла русское слово: чело и век, голова, а это значит жизнь, и сто лет. Прожить дольше – вероятность стремится к нулю, меньше – 
любой может сделать свой путь как угодно коротким, и в этом ему помогут и войны, и болезни, и семейные неурядицы, и мало ли кто ещё. Русский нижегородский художник Андрей Павлович Никифоров прожил ровно половину отпущенного Создателем человеку времени.
Нижний Новгород. Бугровское кладбище. На могильном камне Художника эпитафия: «Всё проходит, искусство вечно».

Далекое – близкое

Александр ЛУШИН

ИСТОРИИ СТАРОГО ДВОРА

Картинная галерея

Цветные карандаши назывались красиво и звучно – «Спартак». Выпускала их фабрика имени Сакко и Ванцетти. Картонные упаковки были двух видов: тоньше под шесть и толще под двенадцать карандашей. Конечно, и цена была разная. С деньгами у всех во дворе положение было примерно одинаковое: не бедствовали, но и не шиковали, поэтому карандаши берегли и изрисовывали до самого, как тогда говорили, огрызка. Коробочку с изображением древнего гордого воина в шлеме и с мечом не выбрасывали: в ней можно было хранить те самые огрызки. Вообще карандаши были своего рода драгоценностью.
С бумагой, на которой можно было дать возможность разгуляться детскому творческому воображению, было не так просто. Школьные тетради, обложки которых украшали портрет усатого дяди в кителе и слова «За детство счастливое наше спасибо, родная страна!», были исписаны полностью. Альбомы для рисования в книжном магазине продавались всевозможные, но даже самые тонкие кусались ценой. Нашему двору повезло необычайно: мама Васьки Козырева работала в областной филармонии и старые, часто несколько помятые афиши приносила домой. Зато это были большие листы, на тонкой шероховатой бумаге которых мы и создавали свои коллективные шедевры.
На высоком переднем крыльце дома (было и заднее), который иногда именовали также террасой или верандой, мы, мальчишки, расстилали афиши чистой стороной вверх, после чего раскладывали аккуратно карандаши и начинали рисовать. Вот уж где давалась бескрайняя воля нашей фантазии. Через вражеские окопы, изрыгая огонь, ползли советские краснозвездные танки, по небу летели большие и маленькие самолеты, также украшенные звездами, сыпались бомбы, взметывались вверх их разрывы, стреляли пушки, устремлялись в атаку солдаты, поднимая над головой автоматы и гранаты. Победа над фашистами была полной! С военными песнями мы гордо и радостно несли свое очередное творение к дощатому забору, на котором обычно закреплялась канцелярским скрепками дворовая картинная галерея.
Девчонки тоже рисовали на афишах, но в отличие от нас, мужественных и храбрых, они, высунув языки 
от усердия, долго и медленно выводили кукольные силуэты, для которых потом вычерчивали наряды и вырезали их ножницами по своим меркам. В общем-то портили драгоценную бумагу, но мы были щедры по отношению к своим дворовым подружкам, тем более что дома у Васьки концертных афиш стопка постоянно пополнялась.
Мальчишеская или пацанская дружба была крепкой – не разлей вода, поэтому в работе над очередной картиной всем место доставалось на нашей большой веранде. Лежа на животе или сгорбившись на коленках, каждый был занят собственным сюжетом, поэтому картины наши воссоздавали всевозможные героические эпизоды. И только Шурка Миняев рисовал одно и тоже в уголке каждого нашего творения: мужская и женская фигурки побольше и между ними совсем маленькая, держащая их тонкими ручками-веточками. Конечно, нам хотелось, чтобы картины имели совсем военный вид, но было одно крайне важное обстоятельство, с которым мы молча мирились. Шурка родился в мае сорок пятого года, и в этом же победном мае погиб его отец. Но он упорно каждый раз рисовал три фигурки. Жил Шурка с матерью в угловом дворовом доме у двухэтажных сараев. Елизавета Ананьевна работала уборщицей в школе, 
кроме того, для кого-то стирала белье дома в большом корыте. Шурка таскал ведрами воду от колонки, и мы ему всегда помогали. Наши родители часто приглашали Шурку обедать, и он изредка приходил под предлогом поиграть в оловянных солдатиков. Огрызки своих карандашей, не совсем уж исписанные, мы подкладывали потихоньку в его спартаковскую коробку.
Однажды хорошим летним вечером мы надежно пришпиливали кнопками к забору новую картину на военную тему. Скоро придут с работы взрослые – вот они и полюбуются на очередное творение наших рук. За калиткой во двор была троллейбусная остановка. Мы для пассажиров, ожидающих троллейбус городского кольца, развешивали наши картины прямо на стене деревянного дома, окна которого выходили на улицу Горького и на Кулибинский парк. Остановка в обратную сторону была на противоположной стороне дороги, но там была парковая металлическая решетка, на которой не было возможности прикрепить наши живописные работы. Пассажиры с этой остановки иногда переходили на другую сторону улицы, чтобы посмотреть на наши картинки. Естественно, мы этим очень гордились. Как-то во двор зашла женщина, которая подошла к нам и строго спросила: «Мальчики, это вы рисуете картинки, которые у остановки?» Мы сознались, и тогда она тихим голосом сказала: «Подарите мне одну из них, я мужу отнесу. Он с войны тяжело раненным вернулся, плохо ходит. А я ему рассказала про ваши детские рисунки, после чего он захотел уж так их посмотреть. А как это сделать?» Мы подвели женщину к забору, на котором была прикноплена дворовая галерея и разрешили взять любые картинки, какие ей понравятся. После этого дружно проводили ее до остановки троллейбуса.
Когда вернулись во двор, застали у забора Мухина. Вообще-то его звали Владимиром Ивановичем, но на нашей улице он был почему-то только Мухиным. Часто он бывал пьяным, но детей никогда не задевал. Он, покачиваясь на не совсем послушных ногах, ткнул пальцем в один из рисунков и вдруг буркнул Шурке: «Ты чего тут малюешь, дурачок? Отца-то у тебя же нет!» Мы увидели, как болезненно дернулось все Шуркино лицо, и он громко выкрикнул: «Но ведь у меня папа был! Был! Был!» Слезы потекли по его щекам, и неожиданно для всех он набросился на Мухина и стал с силой бить его кулачками по груди, по рукам, по животу. В открытое настежь во двор окно посмотрела баба Катя Покровская, в своем неизменном цветастом фартуке пулей выбежала к забору и громко сказала: «Уйди, Мухин, не наводи меня на грех». Пьяный быстро развернулся, оторвал от себя Шурку и выбежал на улицу. Баба Катя подошла к нашей галерее, прижала Шуркину голову к своему бедру и, обведя мальчишеское военное творчество своим внезапно повеселевшим взглядом, ласково молвила: «Рисуй папку и дальше. Он для тебя с мамой всегда будет живой».
Дворовая галерея висела на заборе до начала сентября. После первого ночного дождя мы бережно ее сняли и отнесли в районный Дом пионеров.

Пэпик и «чохасы»

В каждом старом городском дворе имелись свои достопримечательные личности. У нас таких было, как говорила баба Катя Покровская, «на копейку пятачок». Пэпика на самом деле звали Андрюша Крылов. Он жил в доме, который для двора являлся центральным. Вообще наш старый двор был огромен в тогдашнем ребячьем представлении. На его территории размещались три длинных дома вдоль улицы Горького, двухэтажный особняк по самой середине двора, а на заднем дворе на пологой полугоре стояли еще три дома и двухэтажные сараи. Заборов не было никаких: их сожгли в печках в военное время, и поэтому двор наш был по размеру как целый квартал. Особой гордостью были многочисленные проходняки, которыми можно было в считанные минуты пробежать, минуя «Водник», до чернопрудских бань или выскочить мимо пекарни на Ковалиху.
Было Андрюше Крылову лет восемнадцать или девятнадцать, но нам, ребятне, он казался дяденькой, хотя так мы его никогда не называли. Вот нас он лениво гонял 
по утрам: «Цыц, мелюзга!» У заднего крыльца был приколочен старый медный рукомойник, над которым Андрюша повесил большое зеркало от трюмо. Каждое воскресное утро мы с восторгом и удивлением наблюдали, как он обильно смачивал свою густую шевелюру репейным маслом и затем постепенно накручивал блестящие волосы на плоскую палочку. Когда прядь волос, которую вряд ли можно назвать длинным чубом, была почти полностью намотана на палочку, Андрюша ловким движением палочку выдергивал и ладонью придавливал свою странную прическу. На макушке у него оставалась приплюснутая волосяная складка, которая выдвигалась вперед и зависала надо лбом. При этом юноша тихо и отрывисто напевал: «Пэ-пэ-пэ-пэ-пэ!» Собственно, он постоянно издавал эти звуки на какую-то быструю мелодию да еще при этом делал ритмичные движения локтями вперед и назад.
Видимо, за это и прозвали его в нашем дворе Пэпиком, а затем это прозвище настолько крепко к нему прилипло, что стало уличным от площади Свободы до площади 
1 Мая, которую затем переименовали в площадь Горького. Иногда на Тихом переулке или на «Воднике» настоящего имени его уже и не помнили и так и обращались по уличному прозвищу. Малышка Наташа Совкина, младшая сестренка известного местного хулигана Юрки Совы, как-то очень вежливо попросила дворовую достопримечательность: «Дядя Пэпик, снимите, пожалуйста, мою кошку Мусю с акации», на что тот добродушно вякнул «мелюзга», но кошку снял и отдал девочке в руки.
По воскресеньям он надевал узкие брюки, разноцветную рубашку навыпуск и желтые ботинки на толстой подошве. Ближе к вечеру Пэпик куда-то уходил и возвращался уже поздно вечером. Иногда он приносил бутылку вина и угощал мужчин, сидевших за игрой в домино. Старшим мальчишкам он давал какую-то загадочную «жвачку». Вообще-то Пэпик был добрым и покладистым юношей, учился в каком-то то ли техникуме, то ли училище. Однажды дядя Яша Перельман вынес на переднее крыльцо журнал «Крокодил», в котором был изображен молодой человек, одеждой похожий на Пэпика, у которого ноги были закручены баранкой, и при этом он лихо отплясывал с девицей. Дядя Яша, подняв вверх желтый от никотина палец, объявил, что наш Пэпик – стиляга, что он танцует очень неприличный танец «буги-вуги» и одевается не по-комсомольски. Кто-то добавил, что, дескать, Пэпик с жиру бесится, но ему возразили, что семья Крыловых обычная, трудовая, во дворе уважаемая, а баба Катя Покровская, аппетитно втянув носом понюшку табака, сказала: «Перебесится и будет хорошим человеком».
Когда дядя Яша оставил журнал на веранде и ушел ужинать по призыву тети Ривы, мальчишки и девчонки с интересом посмотрели на картинку. Нам было непонятно, почему, если в журнале написали про Пэпика, то это плохо. Разъяснила нам ситуацию компания Юрки Совы, которая у сараев на заднем дворе распевала под звон гитары, как нам говорили взрослые, нехорошие песни. На наш вопрос, кто такие стиляги и почему их ругают, Юрка презрительно сплюнул на землю, дернул как-то особенно плечом и под гитару, кривляясь, запел: «Жил-был в городе стиляга, брюки дудочкой носил, жил в пещере как собака, водку пил, табак курил». Компания Юркина неслаженно подхватила: «Раз стилягу хоронили, шел за гробом стильный хор, две старухи на могиле танцевали рок-н-ролл». Затем нам спели про то, как «на могиле чинно черный череп гнил, клюкву красную с болота он любил», а завершилась песня тем, что «похиляла клюква в чуваковский клуб, где играют джаз и крутят хулахуп».  И все-таки мы, мелюзга, не имели к Пэпику никого 
отвержения.
Вскоре разговоры о Пэпике во дворе стихли, но однажды утром, а это было воскресенье, он вышел не на заднее крыльцо к медному умывальнику, а на веранду, то есть лицом к переднему двору. Был он коротко пострижен, одет в популярную тогда сетчатую тенниску, спортивные шаровары и легкие сандалии. Мухин, притащивший с утра алюминиевый бидончик с дешевым разливным плодово-ягодным вином, едва от изумления не опрокинул его с крыльца. Дядя Яша внезапно обратился к Пэпику на «вы». Историю, приключившуюся с Андрюшей Крыловым, двор узнал от своего же участкового Василия Игнатьевича, соседа семьи Перельманов.
Оказалось, что оперативный комсомольский отряд содействия милиции при городском парке культуры и отдыха имени Кулибина получил указание провести профилактические мероприятия в отношении так называемых стиляг. Пэпик в этот день собрался в кинотеатр имени Белинского на вечерний сеанс вместе с Бэлкой Левитиной, бывшей одноклассницей и по совместительству племянницей тети Ривы Перельман. У входа в кинотеатр их остановили члены этого самого комсомольского отряда. Бэлку за дружбу со стилягой дружно заклеймили позором, и она, вся в слезах, убежала домой. Бедного Пэпика крепко схватили с двух сторон за руки и внезапно появившимися в руках одного из комсомольских активистов портновскими ножницами лихо обрезали масляный чуб и затем основательно распороли узкие брюки. После чего ему проскандировали с издевкой: «От Москвы и до Калуги не танцуют буги-вуги!»  Однако юноша не впал в уныние, прибежал на улицу Фигнер в парикмахерскую к дяде Юре Свердлову, и тот мастерски под анекдоты в собственном исполнении постриг его под полубокс, посоветовав больше репейным маслом не пользоваться и заменить его бриолином. Что касается брюк, то и тут опытный дядя Юра дал дельный совет: обрезать их аккуратненько повыше и подарить дяде Боре, широко известному в масштабе трамвайного кольца под литературным прозвищем «Гулливер». Этот худощавый и высокий оригинальный человек с поистине золотыми руками единственный в городе ходил летом в шортах и туфлях на каблуке, а зимой в штормовке и лыжной шапочке.
Как ни было бы странно для всего двора, но Пэпик (а это прозвище прилепилось к нему надолго, и по-другому его даже и не звали, и, собственно, он не протестовал) не захандрил и спустя месяц, съездив в Москву, вернулся в широких синих штанах, украшенных большими латунными заклепками. В это время в кинотеатре «Пионер», оборудованном в бывшей Петропавловской кладбищенской церкви, с колоссальным успехом шел американский приключенческий художественный фильм «Великолепная семерка». Для детворы попасть на столь желанный ковбойский боевик попасть было совершенно невозможно. На самом входе в кинотеатр у гипсового изваяния легендарного пограничника Карацупы с огромной овчаркой дежурили комсомольцы-активисты, усилившие когорту бдительных контролеров. Не удавалось и проскочить в кинозал при массовом выходе зрителей с сеанса. Юрка Сова по вечерам воодушевленно пересказывал нам содержание фильма, залихватски изображая героические действия смельчаков-ковбоев, вступивших в неравную схватку с матерыми бандитами. Вооружившись перочинными ножами и лобзиками, мальчишки во всех дворах мастерили деревянные кольты, которые засовывались под резинку шаровар и выхватывались ковбойским жестом на счет «раз». Под гитару Юркина компания заунывно распевала: «Вот уж солнце зашло, схоронясь за рекою. По дороге степной скачут, скачут ковбои». Заканчивалась песня словами: «Десять выстрелов враз словно гром прозвучали, и десяток громил разом на пол упали». Вскоре эту песню пацаны пели во всех городских дворах и парках.
И тут нам нежданно-негаданно повезло. Участковый дядя Вася вечерком зашел в Кулибинский парк к тете Соне выпить газировки, и в это время открылась дверь кинобудки, которая размещалась в бывшей алтарной части старого храма. Киномеханик также захотел в перерыв между сеансами попить без сладкого сиропа шипучей газировки. Я и Славка Логинов стояли около киоска. Отхлебнув шипучки и показав на нас пальцем, киномеханик спросил дядю Васю: «Твои огольцы?» – и уже обратился к нам: «Кино про ковбоев смотрели?» Мы вежливо промолчали. Он допил стакан, махнул дяде Васе рукой и повел нас в кинобудку, через которую мы попали в затемненный кинозал. Конечно, в этот вечер героями дня во дворе были мы. До темноты на переднем крыльце для десятка своих сверстников мы наперебой с жестами вспоминали мельчайшие фрагменты фильма, любовно описывали оружие и одежду, широкополые шляпы ковбоев. Юрка Сова, проходивший мимо, авторитетно поправил нас: «Не штаны, а “чохасы”. Как у Пэпика».
На следующий день мы с нетерпением ждали, когда во дворе появится Пэпик в ковбойских штанах. И дождались счастливого момента. Он охотно продемонстрировал свои штаны, правда, назвал их «техасами», объяснив, что название это произошло от американского штата Техас, где и проживают ковбои. Затем нас постигло горькое разочарование, так как Пэпик равнодушно поведал нам, что ковбои вовсе не киношные храбрецы-герои с револьверами, а самые обычные пастухи, которые верхом на лошадях перегоняют и охраняют большие стада коров. А «Великолепная семерка» – всего лишь увлекательная сказка-стрелялка, только американская. Но все же мы упорно продолжали играть в мужественных и скупых на слова защитников всех обездоленных и притесняемых, нашили на шаровары узких полосок, скроили из картона шляпы сомбреро и, напружинившись, как герои фильма, метали в поленницу на счет деревянные ножи. А когда Пэпик проходил через двор в ковбойских «техасах-чохасах», почтительно провожали его взглядами, ведь он был единственным на всю округу обладателем нашей самой заветной мечты.

Несостоявшееся путешествие

Во втором классе я неожиданно открыл для себя Среднюю Азию. Из Узбекистана вернулись дядя Гриша и тетя Надя Морозовы. В первый послевоенный год они уехали работать учителями в этот далекий восточный край и через десять лет возвратились в родной город. Меня осыпали подарками: расшитая шелком легкая тюбетейка, маленький кривой нож «пчок» в кожаных ножнах, украшенных цветными узорами, тонкостенная чайная чашка «пиалушка». Двоюродная сестра Алла вручила мне свой сувенир: коробочки хлопка и большого засушенного скорпиона. Кроме всего перечисленного мне досталась книга восточных сказок и брошюра с видами среднеазиатских городов. Я как зачарованный часами мог расспрашивать дядю Гришу о древних ханствах, о великих воинственных эмирах, но особенно волновали меня рассказы о высоких горных вершинах, о непроходимых альпийских перевалах, о затерянных в глубоких ущельях кишлаках, о заброшенных аулах в выжженных нещадным солнцем степях, о мерт-
вых городах в «пустыне смерти». По ночам мне снились древние крепости с глинобитными стенами и уходящими в небо минаретами, снежные барсы в молчаливых отрогах Арсланбоба и юркие кобры в сыпучих песках Каракумов. В моей голове проносились как сладчайшая музыка: Тянь-Шань, Памир, Копетдаг. Дядя Гриша показывал мне фотографии, на которых он был запечатлен с узбеками и киргизами в национальных одеждах, его поездки на ишаке и верблюде – «корабле пустыни». Я изнывал и мучительно страдал от зависти и желания проехать отважным путешественником через всю Среднюю Азию.
Наконец я понял, что нужно делать, и записался в городскую детскую библиотеку. За два месяца я прочитал все книги о Средней Азии, которые стояли на библиотечных полках. Круг чтения был разнообразен и масштабен: путешествия, археология, флора и фауна, туризм, охота, топография, сказки и легенды Востока. Я спрашивал всех родных и знакомых о том, нет ли у них каких-либо книг и путеводителей по Средней Азии. Более того, я пришел на прием к директору областной библиотеки и попросил записать меня ее читателем, но получил в силу своего возраста отрицательный ответ. Мой дружок по двору татарчонок Шамиль сказал, что в Средней Азии говорят на языке, похожем на татарский. Поскольку его отец был в добрых отношениях с моим, я завел особую тетрадочку, в которую старательно вписывал фразы Мансура Юсуповича, необходимые, как мне представлялось, для общения с жителями гор и пустынь во время моего путешествия. Очень большой радостью стала случайная находка в разрушенных сараях на Ошаре стопы старинных потрепанных географических карт, среди которых была подробная карта Туркестана начала ХХ века.
О том, что я собираюсь в мае покорять заснеженные горные вершины Тянь-Шаня, открывать не изведанные еще дикие ущелья Памира, пересекать древними караванными путями песчаные пустыни, переправляться через бурные Амударью, Сырдарью, Карасу, я не говорил даже самым близким друзьям. Но надо было тщательно готовиться. У меня был небольшой по объему вещмешок (рюкзак) «Пионерский», который к апрелю вместил алюминиевую кружку, оловянную солдатскую ложку, перочинный нож, маленький котелок, выпрошенный у того же дяди Гриши, три свечи, три коробка спичек, офицерскую линейку, набор цветных карандашей «Спартак», общую тетрадь для ведения путевого дневника, туристический компас, шесть спиртовых таблеток для разжигания костра, запас носков, трусов и маек, незаметно изъятых из одежного комода, катушку суровых ниток и две больших иголки. На чердаке дома в старом шкафу собирались в холщовый мешок сухари, которыми я должен был питаться в переходах между кишлаками и аулами. Папин приятель подарил мне военную фляжку, которая хранилась на том же чердаке вместе с двумя большими мотками бельевой веревки. Еще два мотка с крепкими большими узлами лежали в сарае, на второй этаж которого я почти ежедневно взбирался, как мне казалось, уже с легкостью скалолаза. Во всяком случае, ни Славка, ни Шамиль, ни даже ловкий Юрка Сова не могли, как ни старались, так, как я, лазить по вертикальной веревке. Каждый день я делал гимнастику и между крышами разрушенных сараев установил длинную доску, по которой без свидетелей быстро передвигался как восточный канатоходец.
Для того чтобы приобрести железнодорожный билет до Ташкента, были нужны деньги. Дальше я уже собирался либо идти пешком, либо приручить верблюда, либо, как писалось в старых книгах, нанять местного жителя-проводника с ишаком. Кое-какие деньги родители и бабушка мне давали на посещение кинотеатра и зимнего катка. 
Я эти деньги стал целиком откладывать в специальный кожаный кошелек. В апреле я продал Валерке с Володарской улицы несколько марок из своей коллекции и купил ручной фонарик-динамо. Оставалось разжиться альпенштоком. Я выяснил, что в городе есть любители горного туризма, которые ездили на Кавказ, в Крым и Среднюю Азию, на Алтай и Саяны. Моя попытка завязать с ними дружбу провалилась сразу, когда я проговорился о своем желании поехать в их коллективе в Среднюю Азию. Меня отослали домой и пригрозили, что расскажут родителям о моих опасных увлечениях. Альпеншток я сделал сам, конечно, он был весьма хлипок, но мне подумалось, что в Узбекистане я смогу добыть себе необходимое снаряжение.
В конце мая я принял окончательное решение об отъ-
езде в Ташкент. Собрал все необходимое. Вечером я написал родителям записку о том, чтобы они не волновались и не думали, что я просто убежал из дома. Я сообщил им, что из Ташкента пришлю почтовую открытку, а к началу учебного года обязательно вернусь. Попросил передать привет всем родным, особенно дяде Грише, а также друзьям по двору. Ранним утром, когда все еще спали, я положил записку на стол и вышел во двор.
Рюкзачок давил на плечи, но я не этого не замечал. Опираясь на самодельный альпеншток, я быстро дошел до остановки первого трамвая на Свердловке, а через полчаса уже стоял у кассы на Московском железнодорожном вокзале. Заглянув в окошечко, уверенно спросил: «Дайте, пожалуйста, один билет до Ташкента». Кассирша выглянула удивленно в окошечко, посмотрела по сторонам: «Мальчик, ты с кем едешь?» – «Я еду один – в путешествие». Женщина улыбнулась и доброжелательно сказала мне: «Мальчик, посиди на скамейке, пока я оформляю тебе билет». Через минуту ко мне подошел старшина милиции (в званиях я разбирался отлично) и, подхватив мой рюкзак, скомандовал: «Ну что сидишь-то? Пошли быстрее, а то поезд в Ташкент уйдет».
А еще через час с небольшим мы с папой приехали домой. Он раскрыл мой рюкзак и рассыпал по столу его содержимое. Посмотрел, улыбнулся и начал комментировать мою подготовку к путешествию. Бельевые веревки, по его мнению, были явно непригодны для скалолазания, альпеншток – только гусей гонять, да и все остальное – курам на смех. «Все тебе понятно? – спросил отец. – А то 
мне на службу пора». – «А мама где? Она, наверное, сильно переживает». – «Мама ушла на работу после звонка сотрудника милиции о том, что ты нашелся. Все прибери, позавтракай и дружкам своим сегодня расскажи». 
Вечером отец и мама поговорили со мной как со взрослым. Отец сказал, что в городе есть секция юношеского туризма, в которую принимают после восьмого класса, поэтому следует подождать, чтобы набраться настоящего опыта и уже после шестнадцати лет записаться в секцию горного туризма и альпинизма. «А книги о Средней Азии читай, если так уж нравится».
Я не хотел рассказывать во дворе о своем неудачном деле, но отец посоветовал, и днем я честно признался своим друзьям о том, как скрывал от них свою сокровенную мечту. «Будем вместе тренироваться, – подытожил Славка, – а когда подрастем, запишемся в юные туристы-альпинисты». На следующий день к нам в дом пришел дядя Гриша, и мы обменялись быстрыми взглядами, хорошо понятными нам обоим.
P. S. В 1980-е годы я объездил почти всю Среднюю Азию: поднимался на хребты Копетдага, Тянь-Шаня и Памира. Побывал и на дивных отрогах Арсланбоба. Посетил развалины древней Нисы, некогда столицы могущественного восточного Парфянского царства, осматривал мертвые города в пустыне Каракумы. Я охотился в реликтовых лесах, спускался в глубокие пещеры с горячими подземными озерами. У меня появилось много друзей во всех среднеазиатских республиках. Мои детские мечты сбылись, но только и сегодня мне продолжают иногда сниться мои детские годы, когда я, замирая, переходил по узкой доске на крышу очередного сарая, представляя, что подо мной бежит быстрый горный поток.

Юлия СТАНЕВСКАЯ

ОДИН ДЕНЬ ИЗ ДЕВЯНОСТЫХ

«Платформа Трикотажная», – проскрипели динамики. Двери электрички с лязгом открываются. В морозную темень выкатываются рюкзак «Алтай», две картонные коробки и я. Оглядываюсь. Черт бы побрал мою пунктуальность! Опять я приперлась первая. Всю неделю мела метель, тропинка от платформы до Митинского радиорынка завалена глубоким снегом, и вот теперь эту тропинку будут протаптывать самые умные. Я то есть. Из темноты выступают еще две или три фигуры. Все смотрят друг на друга, никто не хочет лезть в снег первым. Но январский мороз прихватывает, и мы трогаемся в путь. Нагруженные рюкзаками и коробками, мы пробираемся через сугробы и напоминаем со стороны караван верблюдов в пустыне. Я быстро отстаю от впередиидущего парня. Он шагает слишком широко, я не попадаю в его следы и постоянно увязаю в снегу. Сто-
двадцатилитровый рюкзак «Алтай» весит довольно много, спина под ним уже мокрая, я тяжело дышу, и больше всего мне хочется снять теплую куртку, свитер и шапку-ушанку. Но деть все это будет некуда: рюкзак под завязку набит товаром, а руки заняты двумя коробками.
Потихоньку начинает светать. Из морозной дымки передо мной появляется привидение. Оно носит странную длинную шубу и закутано сверху во что-то типа шерстяного платка или одеяла. Из одеяла высовывается горбатый нос и в меня вперяются два черных глаза. «Жьольтый есть?» – спрашивает маленький кавказец в облике привидения. Нет у меня никакого желтого, и я иду дальше. Длинный нос печально прячется в одеяло, и призрак растворяется в тумане. Через сто метров уже с другой стороны снова слышу: «Дэвушэк, дэвушэк! Жьольтый есть?» «Желтый» – это золото. Оно попадается в каких-то проводах или радиодеталях, не знаю где, но в моем товаре золото точно отсутствует.
Наконец рассвело, я подхожу к воротам радиорынка и иду покупать билет на право торговли. Я – человек законопослушный, не торгую где попало, а только в отведенных для этого местах. Вот я купила билет, и с этих денег администрация рынка, возможно, заплатит налоги и отчитается. Все как полагается по закону. Или по понятиям.
Ну вот наконец-то мое торговое место – открытый металлический прилавок, защищенный от дождя и снега шиферным навесом. Мой сосед слева уже на месте. Это солидный дядя средних лет по имени Антон. В будни Антон трудится инженером на каком-то заводе, а по выходным торгует проводами и кабелями. Сейчас он занят тем, что прикрепляет свой товар к специальным крючкам наверху. Проводов очень много: толстые и тонкие, прямые и витые, всевозможных расцветок. Они свисают подобно лианам в джунглях, а в центре этих джунглей стоит Антон в пушистой меховой шапке, похожий на Тарзана. Справа уже подходят мои, как сейчас бы выразились, бизнес-партнеры. Их двое: Паша и Вова. Паша – бывший инженер, а Вова до сих пор работает программистом на каком-то ВЦ. Они сгружают на пол свой багаж, и мы приступаем к раскладке товара.
Уже совсем светло, и народ прибывает. Динамик на столбе отхаркивается и разражается оглушительной музыкой. «Я убью тебя, лодочник!» – орет динамик. Это любимая песня администрации рынка, и ее наизусть знают все продавцы и постоянные покупатели.
«Девушка, что это у вас в синенькой коробочке?» Ну вот, процесс пошел. Торговый день начался. Мелькает калейдоскоп лиц: научные сотрудники и рабочие, студенты и пенсионеры, мужчины и женщины... Мое торговое место очень удачно расположено: в самом конце длинного прохода между рядами. Проход наклонный, зимой он замерзает и превращается в ледяную горку. Граждане скользят сверху вниз, не глядя по сторонам и пытаясь сохранить равновесие. Некоторые падают, и это не мои клиенты. Мои клиенты доезжают донизу, переводят дух, осматриваются и замечают товар у меня на прилавке. Такой товар нужен почти всем, потому что я торгую «расходкой»: ленточками, картриджами и тонерами для принтеров и копиров. «Мужчина, осторожнее, здесь очень скользко! А вам, кстати, картридж не нужен?» Я люблю своих покупателей. В большинстве своем это культурные и приятные люди.
Хотя случается всякое. На Пашин прилавок наезжает разгневанная дама: «Молодой человек, не отпирайтесь! Вы мне продали тонер, а от него загорелся копировальный аппарат и чуть не поджег всю школу!» Паша пятится назад и спотыкается о коробки с товаром. Он очень удивлен. Дело в том, что тонер не горит. Мы сами пытались поджечь его в качестве эксперимента. Пробовали и так и эдак, но тонер лишь спекался в маленькие твердые комочки. Думаю, его специально так делают. «Как вам удалось поджечь тонер?!» И дама рассказывает свою историю. Их школа всегда заказывала заправку копировального аппарата одному и тому же мастеру. В последнее время мастер стал просить слишком много денег, и учительницы решили заправить копир сами. А что? Дело нехитрое: насыпал порошок-тонер в дырочку и потряс. И поначалу аппарат работал отлично, пока не явился мастер, озабоченный тем, что его слишком долго не приглашают. Через пять минут после его появления копир загорелся, и мастер объяснил, что это из-за фальшивого тонера. Дама продолжает нависать над Пашиным прилавком, размахивая пакетом тонера и пуская в лицо Паше струйки черной пыли. Очень кстати появляется постоянный клиент и спасает положение. Ему удается успокоить сердитую учительницу. Выражение ее лица меняется, кажется, впервые ее посещает мысль, что мастер мог оказаться жуликом. Она аккуратно упаковывает пакет с тонером в сумочку и уходит с решительным выражением на лице. Похоже, теперь черный порошок полетит уже в физиономию мастеру.
Антон созерцает всю сцену с интересом. Ему скучно. 
У его прилавка уже полчаса маячит худосочный гражданин и теребит подвешенные кабели. Крутит провода и так и сяк: «А сколько стоит? А скидка будет? А если я куплю пять? А если десять?» Антон теряет терпение: «Вы что думаете, если вы купите сто, то я вам отдам бесплатно?!» Гражданин обижается и уходит. «Крутильщик...» – цедит сквозь зубы мой сосед. Так он называет тех, кто подолгу крутит его провода, но так ничего и не покупает.
«Я убью тебя, лодочник!» – надрывается динамик, а к моему прилавку склоняется мутного вида личность. «Баян есть?» Я принюхиваюсь, ожидая почувствовать запах спиртного. «Мужчина, вы что?! Вы видите на прилавке балалайки и скрипки? Магазин музыкальных инструментов находится на Кузнецком мосту, а здесь радиорынок». Личность награждает меня презрительным взглядом и растворяется в толпе. «Ему были нужны наркотики, – поясняет Вова. – Баян – это значит наркотики». Во как оказывается! Вот иди знай!
Покупатели, как известно, ходят волнами. Первая утренняя волна накрыла Митинский радиорынок и, прокатившись по рядам, отступила. Толпа редеет, а мы начинаем беседы «за жисть». Мы мечтаем о будущем. Выясняется, что никто из нас не хочет быть миллионером. Хлопотное это дело, да и опасное наверняка. Нет, не пойдем в миллионеры, лучше каждый заведет свой небольшой магазинчик поближе к центру города. Магазинчик будет приносить доход, и мы заживем в свое удовольствие. «Куплю сабе квартиру, – заявляет Антон и храбро добавляет: – Трехкомнатную». Мы смотрим на него с оттенком неодобрения. Эко, куда хватил! Мы тоже хотим квартиры, но не сразу же прямо трехкомнатные! Однокомнатной будет вполне достаточно для начала. 
А Вова признается со вздохом, что купил бы себе дачу. На даче очень хороший воздух, а это полезно для здоровья. Я не считаю, что крепкий и упитанный Вова имеет плохое здоровье, но так считает Вовина мама. Поэтому у Вовы всегда есть с собой витамины и какие-то таблетки от кашля.
Ну, можно и пообедать. Мы достаем бутерброды с ядовито-малиновым финским сервелатом, с ярко-розовым голландским паштетом и с резиново-безвкусным сыром «гауда». Только Вова обедает домашними мамиными котлетами и при этом объясняет нам, что паштеты и сервелаты полны токсинами и канцерогенами. Не говоря уж о сыре «гауда». Чтобы вывести всю эту гадость из организма, следует принимать специальный витаминно-минеральный комплекс. Мы слушаем с почтением. Вова в этих делах большой специалист.
Каждый, кто хоть раз торговал, знает, что стоит начать есть, как сразу же появляются покупатели. «Девушка, сколько стоит сапоп?» Старичок смотрит на меня серьезно и требовательно. «Что-что?» – я давлюсь бутербродом и с трудом проглатываю большой кусок. «Ну вон же он у вас, в белой коробке!» – голос старичка становится раздраженным, а я не могу понять, что ему нужно. Бутерброд падает на прилавок, и малиновый сервелат примерзает к металлу. На помощь приходит Паша: «Он хочет “Кэнон”». А-а, Canon! Конечно-конечно! Старичок расплачивается, берет товар и уходит, бормоча что-то про бестолковых девиц, а я принимаюсь отковыривать свой бутерброд от прилавка.
Пора уже записать, что я напродавала. Я достаю бумажку и карандаш. Шариковая ручка не подходит, так как замерзают чернила. Я добросовестно пишу названия товаров и цены, а потом суммирую цифры столбиком. Недавно я целый месяц ходила на бесплатные бухгалтерские курсы, организованные городом. Теперь я настоящий бухгалтер и даже знаю, что такое план счетов. Жаль, что писать в варежках не получается, и я дышу на замерзшие пальцы. Паша смотрит на мою бумажку с пренебрежением. Ему бумажки не нужны, он все помнит и так.
День начинает клониться к вечеру. Заметно холодает. Вова достает из-за пазухи фляжку с прозрачной жидкостью. В принципе, он не пьет. Но у него слабое здоровье, и, чтобы не простудиться, следует принять лекарство. Пашино здоровье в порядке, но в таких делах никогда не знаешь наверняка, болезнь ведь может напасть неожиданно. И Паша тоже глотает прозрачную жидкость. Я ограничиваюсь тем, что подкладываю под ноги несколько картонок, чтобы ногам было теплее, и даже начинаю танцевать фокстрот. Под «Я убью тебя, лодочник!» фокстрот танцевать тяжело, но это уже неважно. Динамик, наконец, замолкает, покупателей больше не видно. Торговый день окончен. Красные от принятого лекарства и от мороза, продавцы собирают свой товар и расходятся.
Это еще не все. Теперь мы должны привезти товар на склад, подсчитать выручку и написать отчеты. Наш склад – 
это одна комната, уставленная стеллажами. Пол покрыт ковролином, и по нему удобно ползать, когда считаешь товар. Вова сидит на полу, зажав коробку коленями, и пересказывает свежие рыночные новости. Вова знает всех и всё: что сказал охранник Сережа, о чем по секрету сообщила Катя из администрации и многое другое. Под конец он приберег особенно интересную информацию – о том, каким видит будущее нашего рынка его владелец. Все мы знаем, что владельцем рынка является Иосиф Кобзон. Откуда мы это знаем? Ну что за вопрос! Это же известно всем! Вот и Катя из администрации... Вова пересказывает нам слова Иосифа Давыдовича. Паша не слушает. Он ползает под стеллажом на четвереньках в поисках упавшего картриджа, но в какой-то момент высовывает голову и спрашивает: «А кто тебе это сказал? Неужели сам Иосиф?!» Вова спотыкается на полуслове. Действительно, он пока еще не знаком с Кобзоном. Может быть, скоро, когда он продаст побольше картриджей и разбогатеет, они и познакомятся. Но пока приходится признать: нет, Вова не разговаривал с Иосифом Давыдовичем. Одержав моральную победу, Паша залезает обратно под стеллаж. Вова не огорчается и продолжает теперь уже про бандитов, о том, как они напали на знакомого знакомого его знакомого. Мне и страшно, и чуточку завидно. Я торгую уже давно, но ни разу не видела бандитов. А ведь про них говорят по телевидению и пишут в газетах! Вот и охранник Сережа рассказывал... Мне встречались мошенники и мелкие воришки, случалось, что неадекватный клиент начинал размахивать кулаками, а вот бандитов я так и не видела. Может, их видел Иосиф Кобзон? Очевидно, что мы с Пашей и Вовой не представляем интереса для крупных преступников.
Я приступаю к составлению отчета. Справляюсь быстро – мятая бумажка, принесенная с рынка, сильно помогает, хотя помороженные пальцы и побаливают. У Паши отличная память, и он держит в ней все свои продажи. Вот только откуда-то взялась лишняя сумма денег. «Значит, я что-то продал, а что – не помню», – терпеливо, как ребенку, объясняет мне Паша. «А что продал?» – «Говорю же, не помню!» – «Вспоминай!» Начинается перепалка, и мы считаем товар по второму разу. Наконец я вижу, что не хватает экрана для монитора и пары банок тонера. Эврика! «Молодец», – хвалит меня Паша, качаясь на стуле. От мороза и принятого лекарства глаза его закрываются. Я поворачиваюсь к Вове. Вова сладко спит, положив голову на бумажки с отчетом. Отчет готов, и я уверена, что в нем все точно, Вова очень редко ошибается. Разве что лекарство от простуды имеет побочное действие: Вовин почерк становится крупнее обычного, и на лист А4 умещается всего несколько строчек.
Мы забираем положенную нам зарплату, складываем деньги стопочками, заворачиваем в отчеты, перетягиваем резинками и убираем в сейф. Теперь можно и по домам. День получился удачным. У нас отличное настроение. Мы уверены в завтрашнем дне и точно знаем, каким он будет: мы будем работать много и честно и станем обеспеченными и уважаемыми людьми. Мы все мечтатели. Ведь на дворе романтическое время – девяностые годы.

Татьяна ГРИШИНА 
Саров

ТРАВЫ ПАХЛИ ЛЮБОВЬЮ...

Благодарность

Мама  – истинный любитель леса. К нему она привыкла с детства. С малых лет брала в лес и меня. Сколько мне было тогда годочков – сказать трудно, уже не помню. Но в школу я ещё не ходила. Бегала я за ней в лесу как хвостик. Временами отставала, потом прислушивалась к звукам, осматривалась вокруг и, отыскав её глазами, шла к ней.
Мама ходила в лес до глубокой старости. Она никогда не боялась ходить в лес одна, не считая меня – кроху. Шла в него с радостью. Я чувствовала ликование в её сердце, которое передавалось и мне. Я интересовалась:
– Мам, а тебе не страшно в лесу?
Она отвечала:
– А кого здесь бояться?! Мы же в гости идём. Тут все свои. Заходишь в лес, перекрестись и иди с Богом. Господь тебя оберегать будет и от зверя люто́го, и от человека лихо́го.
Ориентировалась она в лесу всегда великолепно! Спрошу её:
– Мам, а в какой стороне находится наш дом?
Она, посмотрев по сторонам, почти не раздумывая, показывала в нужную сторону. Неграмотный человек, она никогда не ошибалась.
– Мам, а как ты узнаёшь дорогу домой?
– С той стороны, доченька, теплом веет, – шутила она. – И небо ярче, да и птиц больше.
При выходе из леса всегда поворачивалась к нему, крестилась, кланялась до земли и произносила:
– Слава Богу! Спаси Господи за спокойное маленькое путешествие.
А мне давала совет:
– Никогда не забывай помолиться при выходе из леса. А ещё не забудь поблагодарить лес за тёплый приём, за гостинцы, за благодать, которую он дал. Неси всё домой. Пусть дом наполнится теплом и уютом, запахом лесных гостинцев.
 
Травушка-травинка

С  малых лет помню пучочки разных трав в сенях моей бабушки. Зайдёшь в сени, а там летом, солнцем пахнет. Даже зимой.
Звали мы свою бабушку, любя, «ведунья-бормотунья». Ведуньей потому, что знала, ведала много. А бормотуньей потому, что всегда возилась с травкой: перебирала её, бормотала что-то и складывала в чугунок, который стоял в устьице печи. Это я сейчас понимаю, что она выбирала нужную травушку для той болезни, от которой собиралась нас лечить. А шептание её было не чем иным, как ласковой беседой с травинками. Получается, душу вкладывала в каждую былинку, чтобы она пользу скорее принесла.
В доме всегда был специальный чайник, в котором бабушка томила (именно томила!) траву.
В детстве мы мало понимали, что к чему. Носики зажимали от запаха таких настоев. Не нравилось нам. А бабушка только посмеивалась над нами и продолжала поить нас отварами. Знала тогда она наверняка, что рано или поздно поймём мы важность травушки-муравушки. А когда родятся свои детки, также будем поить их настоями из травы.
Не забывала давать нам советы по сбору трав:
– Собирать травку надо самим, с любовью и нежностью, обязательно ходить за муравушкой в особый день, с хорошим настроением и со светлою душой.
Подумав, она продолжала:
– Тогда травка к вам отнесётся с любовью и принесёт много пользы. Особенно тем, кто её собирал и частичку своей души вложил.
Прошли годы. Но я не могу забыть добрые глаза моей бабушки. Они смотрели на меня с нежностью и любовью. Хватало одного её взгляда, чтобы понять, какие поступки были сделаны мной не так. Проницательный взгляд был глубок и силён. У меня было такое чувство, что она видит меня насквозь. В этом взгляде было столько мудрости, что я по её взгляду училась правильному поведению в жизни. Моя бабушка была чаще молчалива, чем разговорчива. Немногословные беседы с ней захватывали моё сердце, поселяли в нём спокойствие и разливали душевную теплоту по всему телу. Я навсегда сохранила в своём сердце радость от общения с ней и спустя годы никак не могу забыть её тёплый, светлый взгляд и тихие беседы на разные темы. Хорошо помню её сказки, рассказы, шутки-прибаутки, пословицы и песенки-потешки, которых она знала великое множество. Они сыпались из неё и как будто были приготовлены заранее на все случаи жизни.
До сих пор вспоминаю и чувствую запах бабушкиных трав. По-моему, они пахли любовью. Потом такие же пучочки трав появились и у нас в доме, когда не стало нашей бабушки.

Маленькие солнышки

В годы моего детства, я ничего не знала о городской жизни, но что касалось деревенского мира, лежавшего прямо за порогом моего дома, о нём я знала всё. Это был мой родной мир, в котором я чувствовала себя уютно, комфортно, надёжно и свободно. Мы гуляли с моими братьями и сёстрами по полям, лесам и были счастливы от общения с природой, друг с другом.
Мы дышали воздухом тех мест, где родились, пили воду из родников нашей земли. Воздух, вода, растения не просто поили и кормили нас – они лечили как от физической усталости, так и от душевного несовершенства. Мы черпали силу природы из всего окружающего мира. Это был наш маленький мир, который в детстве нам казался необъятным. Это была и есть наша Родина.
Наступил июль. Сегодня хороший денёк выдался. Решили с мамой идти за бессмертником. Собирает она его для лечения. Лечится сама настоями из бессмертника и делится травкой с родными и знакомыми.
Шагаем по полю. Именно в этих местах в незасушливое лето растёт этот удивительный цветок. Каждый год мы его здесь и собираем. Места знакомы. Идём, рассматриваем разнотравье: белые, красные, бордовые, жёлтые цвета радуют наш глаз. Вот и наши цветы.
– Мама, а почему бессмертник так называют? Он бессмертие даёт? – поинтересовалась я.
– А ты посмотри на цветочки. Какого они цвета? – спросила мама.
– Золотого, – сказала я. – Выходит, кто будет чай пить с бессмертником, станет золотым? – не унималась я.– 
– Может быть… – задумалась мама. – По моему представлению, пусть у человека золотой станет душа. И тогда сердце у него будет добрым и чутким, – произнесла она задумчиво.
– А если сердце доброе, значит, человек станет хорошим-хорошим, внимательным ко всем, – рассуждала я вслух.
– Прекрасно, если бы было так, – радовалась мама моему выводу.
– Мам, а наши цветочки похожи на маленькие солнышки: весёлые, радостные! И цветом они похожи на солнышко, – показывая букетик цветов, почти кричала я.
– Правильно. Посмотри-ка, дочка, а они все разноцветные. В них собралось несколько оттенков, – указывала мне мама на бессмертник.
Я внимательно рассматривала цветы, крутила букетик в руках. Пушистые жёлтые комочки мне казались необычайно красивыми. Хотя на самом деле цветочки были маленькие и совсем невзрачные. Но я сумела в них разглядеть нежность.
– Мама, а цветы этого растения имеют несколько красок: красный, жёлтый, оранжевый! Как солнышко. 
Ведь его мы рисуем такими же цветами. Краси-и-ивые! – ликовала я.
– Красивы потому, что питались соком матушки-землицы. Да ещё солнышко согревало и украшало их. Землица вскормила, а солнышко приласкало лучиками. Вот и выросли солнечные цветочки, –  пояснила мама.
– Получается, благодаря нашим цветочкам на Земле будет больше солнца, а значит, тепла, доброты, милосердия, – 
тараторила я без умолку.
– Выходит, так, – утвердительно отвечала она.
– Ура! Значит, жить можно будет долго, то есть будем бессмертными! – радостно звучал мой голос.
– Конечно! В этом будь уверена. Ведь человек живёт в разных творениях, – сказала мама. – Сначала на земле, а потом на небесах.
– Как это так? Непонятно мне такое, – недоумённо спросила я, забегая вперед и заглядывая ей в глаза.
– Очень просто. Тело перестаёт жить, а душа остаётся жить вечно. Она бессмертна, – задумчиво произнесла мама. – Получается, наши цветочки своим цветом и круглой формой показывают нам, что жизнь бесконечна.
…Рвали мы цветочки осторожно: беседовали с ними. Много в одном месте не набирали, оставляли на разведение, чтобы росли и ждали нас на следующее лето.
Вокруг бессмертника было множество муравьёв. Они быстро переползали на нас и ползали по нашему телу всюду: по рукам, ногам, доползали до лица. Сильно кусали, обжигая наше тело. Вот так охранники! Попробуй только набери много цветов! Долго не устоишь на месте. Быстренько убежишь. Но мы на них и не серчали. А только весело отмахивались от них и торопились перейти на другое место. Хотя и в другом месте была такая же история. Не стали мы долго воевать с добросовестной охраной, а только порадовались за цветочки, что у них есть такая надёжная защита. Сорвали длинные травинки, перевязали наши букетики и пошли неторопливым шагом искать тропинку домой.
Домой пришли радостные, счастливые и принесли с собой много маленьких «солнышек». В старой деревенской избе стало светлее.
Букетики бессмертника мы повесили близ икон. Пусть радуют нас и всех, кто зайдёт в наш маленький домик. Зайдёт, взглянет в красный угол нашей избы, перекрестится и порадуется цветочкам.

Крепкая вера

В лес мы ходили часто: то по грибы, то по ягоды. Это было всегда увлекательно. Вспоминаю сейчас: ведь усталости не знали никогда. После выхода из леса мы садились отдыхать на опушку леса. Здесь же перекусывали. Ели обычно ржаной хлебушек и запивали водичкой. Никогда в жизни я больше не ела вкуснее чёрного (так мы называли тогда) кусочка хлеба! Собирали крошки с ладошек, боясь уронить их на землю. Вот какая бережливость была. Малого кусочка хватало, чтобы насытиться. Поедим немного, а силы заметно прибавлялось. И в самом деле, почему так происходило? Но всё просто. Вера была крепкая. Вера в силу хлеба и водички! Может быть. А на самом деле помогала нам вера в Господа.
А в это время мама нарывала голыми руками (!) пучок жгучей крапивы и подкладывала нам под подошвы ног. Крапива не жгла нам ноги, а усталость как рукой снимало. Что это было? На мой взгляд: вера помогала. Вера в силу травушки. А может, сила исходила от маминых рук? Возможно. Скорее всего, всё вместе взятое: крепкая вера и тепло маминых рук помогали восстановить силы. Но опять в душе у нас была вера в Спасителя.
Здесь же, на опушке леса, мама рвала зверобой. Затем аккуратно завязывала его чистым платочком и привязывала к себе на пояс, чтобы при ходьбе не мешал.
Цветочки у зверобоя были розового цвета – это я хорошо помню. Мама заготавливала такую травку на всю зиму, пила отвар травы сама и нас поила настоями зверобоя. Конечно же, мы все выздоравливали! А спустя много лет мы узнали, что это и не зверобой был вовсе, а совсем другая трава. Почему же мы тогда выздоравливали от настоев совершенно другой травы?! Да потому что вера была. Потому и излечивала нас травушка от всех болезней.
Получается, что совсем другая трава лечила нас. Вот какая умненькая травка! Чтобы не разочаровать нас, она взяла на себя роль другой травы и делала доброе дело. Не подвела матушку-природу. Чтобы мы, люди, не разочаровались в её силе и не потеряли веру. А это очень важно в жизни иметь веру... крепкую веру. Веру в Господа нашего Иисуса Христа.

Подарки от лисички-сестрички

Папа уезжал в луга на весь день. Это случалось часто: и зимой, и летом. Работа у него такая была: следить за порядком в стране лугов.
Уезжал утром рано, когда мы ещё спали. Возвращался поздно вечером. Но теперь мы не спали, а ждали его возвращения. В семье нас было пятеро ребятишек. Ждали отца с нетерпением. Папа заходил домой радостный. От него исходил запах свежескошенного сена, пахло свежим ветерком, воздухом и солнцем. Взгляд наш падал на его кошель. Это сумка в виде прямоугольника, сплетённая из лыка. В ней неплохо хранились продукты: хлеб меньше черствел и молоко дольше не скисало. Знали мы, что папа сейчас будет раздавать нам вкусности. Это кусочек ржаного хлеба, яичко, пирожок. А самым дорогим подарком был пучочек луговой землянички, бережно перевязанный травинкой. Это были настоящие капельки солнышка! А какой запах от них исходил!
Как дороги и вкусны были гостинцы! Самое интересное было то, что папа, раздавая «подарки», говорил:
– Это Кума Лиса прислала. Она передавала вам поклон, просила слушаться маму и помогать ей в домашних делах.
Попробуйте после этого не оправдать доверия лисички. А папа продолжал:
– Рассказывайте, как помогали маме.
И мы наперебой вспоминали наши домашние обязанности, которые выполнили за день. А их было немало: за скотинкой присмотреть – выгнать со двора на прогулку, напоить, накормить; травы нарвать, в доме прибраться, воды наносить. Всего и не перечислишь. А как нам, детям, хотелось побегать и поиграть! Но обязанности выполняли старательно. Маленькие были, а ответственность уже была огромная. Да и играть мы успевали. Вот уж действительно, делу – время, потехе – час.
Отец хвалил нас:
– Молодцы! Будет что рассказать Лисичке-сестричке в лугах. Она всегда меня поджидает у стожка сена. Кстати, неплохо было бы и ей послать гостинец.
Для нас, ребятишек, это была задача не из лёгких!
Подарки от нас были разные: посылали куриную косточку, куриное крылышко, бантиком жертвовали, тряпичную куклу отдавали, кусочком сахара делились. А кусочек сахара в пору моего детства был дорогим подарком.
Съедали мы гостинцы лисички и, радостные, укладывались спать. Повзрослев, мы поняли, откуда брались подарки. Папа сам не съедал продукты, а приносил нам домой, чтобы мы порадовались угощению. А ведь и обед был невелик: краюшка хлеба, пара яиц, бутылочка молока, пирожки. И это на весь день для взрослого мужчины. Немного. 
А он сам был сыт и ещё умудрялся приберечь для нас кушанье, принести домой и умело радовал нас. А как красиво называл! Лисичкины подарки, лисичка поклон передала. Очень ласково говорил о зверьке, с нежностью и любовью.
Став взрослым человеком, я часто ловила себя на мысли, откуда столько мудрости было в наших родителях?! На мой взгляд, они сумели сберечь в своей душе любовь и уважение к земле, на которой родились; к полям, лесам, рекам, лугам – ко всей природе, потому что всегда были тесно связаны с ней. Природа-матушка давали им физические силы, поддерживала состояние души, учила их бережливости, доброте, любви и мудрости.

Малинка

Лес! Опять лес! Сегодня мы пришли сюда за малиной. А её тут видимо-невидимо! Она всюду: впереди, сзади, справа, слева. Только рви – не ленись. Собирать – одно удовольствие! С пустой посудой никогда не уходили. Это выходило как-то само собой.
Мама, улыбаясь, говорила:
– Это Старичок-Лесовичок помогает. Он никогда не выпустит из леса без подарков. Поможет набрать малинки. Укажет, где её найти.
Взрослые ребята понимали, что мама имела в виду Божью помощь.
Но она продолжала шутить с нами:
– А затем Лесовичок и из леса выведет, если вдруг заблудишься. Добрый он и внимательный. За добро всегда добром платит. Только, чур, в лесу не хулиганить, а то рассердится. Так что следите за собой. Будете хорошо себя вести, он вам всю красоту лесного хозяйства покажет.
И мы старались. Не кричали, не шумели, даже вполголоса разговаривали. Очень хотелось нам заслужить доверие у Старичка-Лесовичка. Ведь в лес мы ходили часто, так что для нашего же спокойствия нужно нам нужно было его расположение. В последующие посещения мы уже учили правильному поведению младших сестрёнок и братишек. А они внимали нашим словам и вели себя ра-
зумно, потому что имели уважение к старшим. По-иному вести мы себя не могли.
Ходили за малиной и в луга. Сколько её вокруг! Не меньше, чем в лесу. Так же наберёшь полный кузовок. Но здесь малинка другая. И пахнет по-другому. Луговая малина с запахом ветра, разнотравья, а лесная пахнет солнцем, листиками деревьев. И по вкусу они разные. Отличается лесная малинка от луговой и по размеру: одна крупнее, а другая мельче. Но и та и другая была по-своему полезна, вкусна и ароматна.
Особенно аромат был приятен зимой, когда вечерами в кругу семьи пили чай с малиновым вареньем, вспоминая приключения и разные происшествия в летние дни. Эти вечера остались в моей памяти навсегда, как самые тёплые и замечательные дни моего детства, которые, к сожалению, нельзя вернуть. Но их нельзя и забыть – это, на мой взгляд, самая важная часть жизни человека, потому что, гуляя по лугам и лесам, мы были очарованы красотой природы. Мы любовались ею, наслаждались, питаясь её силой и вдохновением. Ведь в детстве у нас не было игрушек, не было мест для развлечений. Нашими игровыми площадками были близлежащие овраги, палисадники, сады, огороды, кустарники, поля, леса, деревенские улицы с моими старшими братьями и сёстрами, с верными друзьями, которые навсегда остались в моей памяти.

«Добрая» и «сердитая» травка

Моя бабушка и мама учили меня правильно собирать травы. Секретов особых не было. Главное, чтобы доброты было больше в душе. Но и время определённое было для сбора трав. У каждой травки своё время сбора.
Люди по-умному собирали её: лишнего не брали, берегли и хранили для последующей жизни. С пониманием относились к природе. А природа щедро дарила разумному человеку свои сокровища и раскрывала всю красоту своего необъятного хозяйства.
Помню с детства, что люди собирали разную травку: «добрую» и «сердитую» – так мы её называли в детстве.  Собирали мать-и-мачеху, пижму, тысячелистник, ромашку, зверобой, бессмертник, василёк, «глухую» крапиву, жгучую крапиву, полынь и много-много другой травы – всего и не перечислить.
Но меня в детстве очень удивлял сбор полыни, так как полынь собирали вениками. Её росло много вокруг домов, в оврагах, на пригорках, поэтому нехватки в ней не было.
– Мама, а для чего нам веники из полыни? – спрашивала я.
– Мы этими вениками будем полы подметать, – объясняла она.
– Ведь полынь же горькая! – морщась, говорила я.
– Зато воздух в доме станет свежим, – отвечала моя мама.
Я хорошо помню, как это происходило. Летом мы выбегали на улицу, нарывали веник полыни и подметали полы в доме, в сенях, во дворе. Использовали такие веники и зимой.
– Мама, а полынь кто-нибудь ест? – интересовалась я.
– Конечно. Едят коровы, козы. Только молочко потом у них становится горьковатым. Поэтому хозяйки стараются не кормить дойных животных полынью. Не каждый человек будет с охотой пить такое молоко.
– Мама, а что ещё ты знаешь про горькую траву? – не унималась я.
– Скажу ещё один секрет об этой травке. Она хорошо насекомых выгоняет из жилища человека. Не дай бог, заведутся мошки-блошки в доме. Разбросай такую травку по углам избы – насекомые и исчезнут,  – обнимая меня за плечи, говорила мама. – Кладём мы веники такой травы в подполье, чтобы и там она поработала: вывела насекомых. Иногда в подполье тля нападает на ростки картофеля. Он становится влажным и портится, а полынь картошечку защитит от неё, – продолжала она разговор. А ещё можно в конуру к собачке положить или кошке в спаленку – также помогает. Только чихать питомцы будут от такой травки. Да ничего страшного: почихают, почихают да и перестанут. Зато все насекомые исчезнут. Да и полезно почихать от такой травки – носик прочистится. Вот такая чудесная травка – полынь, – смеясь, рассказывала мама про травку.
– А человеку такая травка помогает? – выведывала я у мамы секреты «сердитой» травки.
– Все травы полезны. Не знаю я такой травы, чтобы бесполезной была. А про полынь от людей слышала: болезни желудка лечит. И от других болезней тоже помогает. Только применять нужно осторожно, чтобы не навредить человеку. Советоваться нужно со знающими людьми. Самостоятельно лечением нельзя заниматься! Учиться такому делу надо. Подрастёшь – всё узнаешь, если захочешь, – терпеливо отвечала мама, а сама только крепче прижимала меня к себе.
– Мама, но ведь эта трава ядовитая. И не только эта – такой травы много. Для чего Господь создал такие растения? – расспрашивала я.
– Для чего? А может быть, лучше спросить: «Для кого?» Для нас, людей. Всё, что создано Господом на этой земле, всё нужно, всё сгодится. Господь Бог – Творец мудрый. Он создал для человека все условия на земле, а нам нужно умело пользоваться созданным и бережно относиться к Его творению. И ещё вести себя благоразумно, хорошо относиться как к природе, так и друг к другу, – вразумляла меня мама.
Затем она опять нежно обняла меня, прижала к себе и добавила:
– По-моему, это правильно. А ты как думаешь?
– Я так же думаю, как и ты, – согласилась я.
– Ну и хорошо. Ты же послушная и умная девочка, –  улыбаясь, сказала мама.
Она поднялась со ступенек, на которых мы так удобно сидели, и предложила мне:
– Пойдём, наберём ещё несколько веничков этой замечательной травки. Зимой она нам пригодится.

Александр ЦИРУЛЬНИКОВ

ПАРЕНЬ ИЗ НАШЕГО БОЛДИНА

Это было 23 марта 1995 года. В Чечне под Грозным. Мы, нижегородские журналисты, накануне прилетели туда вместе с тогдашним губернатором Борисом Ефимовичем Немцовым и командующим 22-й гвардейской армией генерал-лейтенантом Иваном Ивановичем Ефремовым. Сейчас он генерал армии, служит в Москве.
Было много встреч с воинами-земляками, которые с помощью наших видеосъемок передавали приветы домой родным и близким, рассказывали, как служат, как воюют с бандитами… Мы потом несколько дней демонстрировали эти сюжеты в наших телепрограммах.
Об одном из таких общений с земляком хочу рассказать отдельно.
Подъехал ГАЗ-66 с будкой в кузове, на ней написано «Хлеб». Сопровождавший нас офицер сказал мне:
– Вот Андрей нам хлеба привез. Вы с ним побеседуйте, его недавно в дезертиры определили. А парень ни в чем не виноват. И так бывает.
– Тебя можно полным именем назвать и сказать, откуда ты?
– Конечно, я человек не секретный. Клочков Андрей Николаевич. Нижегородская область, Большеболдинский район, село Алексеевка…
С этим симпатичным молоденьким пареньком случилось вообще-то что-то весьма непонятное. Домой, в Алексеевку, пришли одна за другой две телеграммы о том, что Клочков Андрей Николаевич самовольно покинул свою часть и находится в бегах. Потом это же самое подтвердил солдат-контрактник, которого прислали из райвоенкомата проверить, не скрывается ли дезертир у себя дома.
Мать Наталья Григорьевна всполошилась и бросилась искать сына. Оставила на мужа и младших детей дом, корову, свинью, кур. Попробуйте только представить, как женщина из русской глубинки, для которой событием было съездить в областной центр – Нижний Новгород, собрав все деньги, что были в доме, а было их всего ничего, да еще одолжив у соседей, отправилась в неведомую дорогу и добралась до самой Чечни. Задачу сформулировала себе самую, как ей казалось, простую: попасть в Грозный, обойти все воинские части, найти общий язык с местными жителями и выяснить судьбу сына. А если он в заложниках, то выкупить его. Хотя не знала, где на это возьмет денег. Надеялась, что мир не без добрых людей, даже среди чеченцев. А Андрей Клочков ничего о своем побеге из части не знает, и товарищи его по службе тоже не знают. Он занимается своим привычным делом – на ГАЗ-66 с будкой в кузове привозит в столовую своей воинской части хлеб из Северного, разрушенного аэропорта в Грозном.
И вот представьте такое стечение обстоятельств. Едет Андрей Николаевич Клочков за рулем своего «газона» и вдруг видит из окна своей кабины идущую среди развалин по бывшей улице города Грозного мать. Понятно, что глазам своим не поверил. Она же должна быть дома, в селе Алексеевке. Но не мог же он родную мать не узнать. Поэтому остановил машину, посигналил, а потом открыл дверцу и на всю улицу закричал: «Мама!»
И мама, простая и великая русская женщина, тоже не ожидавшая такой встречи, на секунду оцепенела, услышав вдруг голос сына, а потом бросилась к запыленной машине, из которой выпрыгнул самый дорогой для нее солдат на свете…
История с мнимым дезертиром завершилась благополучно. Маму вертолетом отправили из части в Моздок, а оттуда на транспортном Ил-76 в Москву. А там и дома уже недалеко. Раз до Чечни добралась, то до Большого Болдина дорогу найдет. И нашла. Только кто же так напортачил в своей работе, кто оклеветал честного парня, объявив его дезертиром? Ведь какой-то армейский чиновник подготовил соответствующие документы, довел до сведения инстанций. А там слали телеграммы, присылали с проверкой домой сверхсрочника. Не знаю, был ли кто-то наказан за это. Мы рассказали на всю страну об этом ЧП, и прежде всего для того, чтобы снять с парня клеймо дезертира. Ведь о том, что он в бегах, знали не только соседи из Алексеевки, но и в районе, это дошло до областного центра.
И тогда Андрей Клочков на всю страну сказал с телеэкрана:
– Да, я никуда не убывал с тех пор, как приехал сюда. И все время я работаю на хлебовозке. Вот моя машина…
Прошло 23 года. 2 июня 2018-го я приехал в Большое Болдино на 52-й Всероссийский Пушкинский праздник поэзии. И попросил руководителей района и музея разыскать героя моего телерепортажа и его мать, чтобы пригласить их на праздник в заповедную рощу Лучинник. Признаюсь, я не знал, как сложилась их жизнь за эти годы, живут ли они вообще в Алексеевке или куда-то уехали. На следующий день глава администрации района Алексей Васильевич Мараков сообщил: 
– Живут, все у них в порядке, приедут в Лучинник.
Со сцены я вглядывался в огромный «колонный зал» среди берез, заполненный людьми, пытаясь угадать, кто же тут Андрей Клочков, которого я знал, и кто его мама, которую я раньше не видел.
Когда мне предоставили слово, я вышел к микрофону и поведал историю, которую вы только что прочитали, а когда рассказал, попросил подняться ко мне Андрея Николаевича и Наталью Григорьевну.
Он почти не изменился за эти годы – невысокий, стройный, крепкий, немного растерянный от нагрянувшей на него известности и аплодисментов земляков и гостей праздника. Мама – невысокая, чувствуется, бойкая, улыбчивая, с достоинством принимала приветствие вставшего со скамеек «зала». Люди аплодировали стоя. Мы с Андреем обнялись, я спросил:
– Вспомнил нашу встречу?
– Конечно, и вспомнил, и вас узнал! Спасибо за память о тех днях…

Александр ПОПОВ,
капитан 2-го ранга запаса

РУБЕЖИ СЛАВЫ
(Из походного дневника)

22 июня… В этот день сжимается сердце и холодеет кровь. Немецко-фашистские орды, сметая границы, всё и вся безжалостно уничтожая на своем пути, вломились в пределы нашей Отчизны. Немыслимо даже представить себе, какие чувства испытывали люди, когда вражьи полчища за короткое время докатились до Москвы. Но был… был один участок границы, который оказался не по зубам агрессору, где за всю войну ни на сантиметр не продвинулся враг на нашу территорию.
Хребет Муста-Тунтури (Черная тундра), именно здесь на его скалистой вершине, где вонзается в небо непоколебимый Погранзнак, мечталось мне побывать. Прослужив в Заполярье на Северном флоте почти четверть века, не имел такой возможности, и только когда ушёл в запас, удалось эту мечту осуществить.
Я с радостью согласился на предложение принять участие в традиционном областном походе молодежи, воинов армии и флота – «Рубежи славы». Организатор похода – 
мой добрый товарищ Михаил Григорьевич Орешета, путешественник, краевед-поисковик, военный историк, писатель, секретарь Мурманской областной организации Союза писателей России прислал мне положение о данном мероприятии, из которого следовало, что поход «Рубежи славы» посвящается 90-летию города-героя Мурманска, 65-летию подвига защитников Титовского рубежа, пограничников и морских пехотинцев. Основные задачи похода: привлечь внимание молодежи, воинов армии и флота, сотрудников силовых структур к героической истории боев за древнюю кольскую землю;  изучение подрастающим поколением истории боевых действий на Кольском полуострове в 194–1944 гг.; посещение и благоустройство памятников, обелисков и воинских захоронений; поиск заброшенных воинских захоронений. А также физическая и военная подготовка, пропаганда здорового образа жизни; приобретение навыков ориентирования на местности и выживания в экстремальной ситуации.
Здесь бы надо вспомнить, что во времена Советского Союза слеты поисковиков Мурманской области проводились ежегодно. Места боевой славы находились под пристальным вниманием комсомола. Но после известных печальных перестроечных событий фронтовые тропинки начали порастать быльем. Слава богу, благодаря М.Г. Орешете и его соратникам – хранителям памяти – возродилась добрая традиция, поэтому и этот поход заявлен как традиционный. В постперестроечное время он третий по счету. Первый состоялся в 2004 году и был посвящен 60-летию Победы в Заполярье, тогда 112 человек прошли дорогами войны 118 километров. Второй поход был предпринят в 2005 году на мыс Крестовый – 98 участников прошагали 102 километра. И вот нынешний – «Рубежи славы – 2006», в котором заявлено около 70 человек.
С 30 сентября по 7 октября предстояло пройти по маршруту: Долина Славы – Муста-Тунтури – Титовка, пре-
одолев более 120 километров.
Для обеспечения жизнедеятельности и безопасности участников похода был сформирован штаб, состоявший вместе со мной из четырех человек, которому предписывалось прибыть в Долину Славы 29 сентября 2006 года, для подготовки назначенной на следующий день процедуры захоронения останков воинов, собранных поисковиками на местах боев.
Походный дневник

29.09.2006
На пересечении печенгской трассы и отворотки на Полярный сажусь в штабной «уазик»-«буханку». В машине кроме меня и М. Г. Орешеты еще двое «штабистов».
Валентин Павлович Колосов – мурманчанин, всю войну находился в Мурманске, затем служба в Луостари, а с 1956 года и до пенсии – море, ледокольный флот. Ныне член совета клуба «Дети прифронтового Мурманска». Участник всех трех походов, он еще, как оказалось, из нас самый «матерый». Шутка ли, родился в 1932 году.
Вячеслав Николаевич Солопов – мастер-электрик АППУ, он 13 лет уже ходит на ледоколах (раньше «Россия», теперь «Ямал»). Пять раз купался на макушке планеты – Северном полюсе. Он – давнишний друг М.Г. Орешеты (в юности вместе начинали в Мурманске), опытный путешественник.
Люди необыкновенно интересные, за разговором до-
ехали до Долины Славы.
В сгущающихся сумерках зияют вырытые могилы, рядом штабелями уложены гробы. Михаил Григорьевич поясняет, что найдены останки 177 воинов, и сетует, что не все имена установлены, так как идти в бой, имея при себе «смертник» –  гильзу с именем и адресом, считалось у бойцов плохой приметой.
 Проверив готовность к завтрашнему скорбному мероприятию, устраиваемся на ночлег здесь же в палатке. 
Ночь в таком месте… Душа кровоточит… Нервы на пределе…

30.09.2006
Рано утром подъем, подготовка к встрече гостей. В Долину Славы прибывают представители Мурманской областной Думы, командования Северного флота, ветераны и участники похода «Рубежи славы – 2006».
Траурный митинг… Гробы с останками, наконец-то обретающими место упокоения, опускаются в могилы под залпы ружейного салюта.
 Брошены горсти стылой заполярной земли. Мимо свежих холмиков, чеканя шаг, строем проходят моряки-североморцы, отдавая почести погибшим за нашу Родину. Ветераны, не сдерживая слез, возлагают цветы к установленным деревянным обелискам, а следом за ними – все мы…
Вечная память… Вечная слава!
Общее построение для участников похода. Руководителям групп раздали карты местности с нанесенным маршрутом. Поскольку день выдался очень насыщенным, принято решение пройти сегодня 9 км и разбить лагерь на правом берегу реки Западная Лица.
Старт походу дан. Походным маршем – вперед.
Вышли к назначенному рубежу. Очень скоро неброский пейзаж украсился разноцветными пятнами палаток, весело заплясали язычки пламени костерков, а вскоре обещающе-вкусно забулькало, зашкворчало в котелках. В который раз я понял, что не тому учился. Кем надо было стать? Да, конечно, врачом! В походе снять пробу и дать добро на прием пищи – прерогатива врача. Наш походный доктор Андрей Юльевич Иванов (в жизни – врач неонатолог-реаниматолог) – подтянутый, собранный, обладающий хорошим чувством юмора, уверенно справлялся и с этой своей обязанностью, вызывая у нас зависть. А если серьезно, то на протяжении всего похода ребята стойко переносили трудности и старались работу по специальности врачу не давать.
После ужина силами штаба был проведен вечер поэзии, который продолжился исполнением песен военной поры у костра. Вспомнили, что в этих местах в 1941 году вела тяжелые оборонительные бои 52-стрелковая дивизия. Помолчали в память о погибших…

01.10.2006
После подъема, завтрака и построения – в путь. Преодолев 16 км, вышли в район озера Медвежье. Именно здесь весной 1942 года активно противостояла фашистам 12-я бригада морской пехоты. Кровь и пот текли рекой…

02.10.2006
Идем в направлении мыса Могильный. Через 8 км мы у высоты, где совершил свой подвиг Василий Павлович Кисляков – первый Герой Советского Союза на Северном флоте. В составе десанта он один удерживал высоту, отбивая атаки роты немцев (и остался жив!).
Далее походная тропа ведет нас туда, где впервые про-
явил себя отважный разведчик Виктор Николаевич Леонов – 
будущий дважды Герой Советского Союза.
Удивительные люди… Удивительные судьбы…
Позади нелегкие 25 км пути, и мы выдвигаемся к намеченному рубежу – поселку Новая Титовка.
М. Г. Орешета рассказывает нам, что в канун войны здесь были всевозможные склады, стоянка бензовозов и других  машин, медицинская часть. Немцы пошли через границу 29 июня 1941 года, и уже в 16 часов они появились у поселка. Суета, неразбериха. Медсанбат переполнен ранеными. Пытаясь спастись, безногие, безрукие люди ползли по скалам в направлении Западной Лицы. 
В живых остались немногие…
В шестидесятые–семидесятые годы Новая Титовка стараниями военных стала самым крупным населенным пунктом на реке Титовке. В  гарнизоне был свой клуб и даже футбольная команда.
Я с тоской смотрю вокруг – запустение и полная разруха. А ведь здесь в восьмидесятые годы служил мой дядя – 
подполковник Анатолий Михайлович Шульженко. О том, что здесь некогда кипела жизнь, напоминают только сиротливо смотрящие в небо остатки печных труб да упавшие столбы. Чтоб поднять боевой дух, выбираю самую высокую точку – крышу разрушенного сарая и, рискуя свалиться, устанавливаю на ней Флаг России и Военно-морской флаг. Немного отлегло от сердца. Надолго ли…

03.10.2006
Сегодня нас ждет серьезное испытание – Перевал.
В годы войны он был в руках фашистов. Дорога была ими отремонтирована и использовалась для снабжения 

горных егерей, окопавшихся на Муста-Тунтури. Начинается перевал от Пьяного ручья, заканчивается у ручья Трезвого, который впадает в губу Кутовую. Немало мест здесь полито солдатской кровью. Слева и справа от дороги стоят скорбные памятники…
Выходим к главному рубежу нашего похода – хребту Муста-Тунтури. Затаив дыхание, слушаем М. Г. Орешету: «Гранитный исполин, протянувшийся с запада на восток на 4 км примерно до середины перешейка между полуостровом Средний и материком, стал знаменитым в годы войны. Все имеющиеся на полуостровах Средний и Рыбачий части и подразделения Красной Армии готовились отражать нападение немецких десантов с моря. Никто не предполагал, что горные егеря пойдут в наступление со стороны границы. Уже к исходу первого дня наступления – 29 июня группы фашистов появились на Муста-Тунтури. Дорогу им преградили 15-й отдельный пулеметный батальон и 55, 56, 57-я отдельные пулеметные роты. Все они в спешном порядке были сформированы из новобранцев – жителей Мурманской области. Из других подразделений на этом участке находились: отряд разведчиков 135-го полка, пост станции наблюдения и связи Северного флота, небольшое подразделение саперов и 6-я застава 100-го погранотряда. И немцы были остановлены, и не смогли продвинуться больше ни на шаг. До 44-го года, до нашего наступления, линия фронта по хребту оставалась неизменной. По количеству погибших на один квадратный метр, по концентрации беспримерного мужества Муста-Тунтури не имеет себе равных».

04.10.2006
Утро праздничного дня – сегодня Мурманску исполняется 90 лет. Наши поздравления несутся с макушки Муста-Тунтури: «Слава городу-герою! Слава героям, защитившим его!»
Днем ребята обследовали сопки, а штаб выезжал на берег губы Малая  Волоковая. И на этом участке полуострова Средний повсюду следы страшной войны.
Вернувшись, осматриваем музей обороны полуостровов Рыбачий и Средний, созданный М.Г. Орешетой, он же и проводит экскурсию. Я смотрю на фотоснимки военной поры: вот горные егеря занимают позиции на Муста-Тунтури, вот фашисты в Титовке, а вот группа генералов вермахта во главе с генералом Дитлом – командующим 20-й армией горных егерей. Сытые, холеные, уверенные в себе, они пришли убивать и грабить. Сразу вспомнилось фото в краеведческом музее в поселке Никель – навзничь распластавшийся на снегу молоденький егерь. Жаль его? Но останься он в живых, сколько бы наших полегло от его рук? Наверное, справедливо и правильно, если бы все такие незваные гости остались лежать на сопках. Навсегда пусть запомнят – это наша земля…
Вечером состоялся конкурс военно-патриотической песни. Участники очень серьезно к нему подготовились и выкладывались до конца. Иногда казалось, что погибшие бойцы незримо сидят у общего костра и слушают песни, сложенные о них.

05.10.2006
Рассвет. Нудный моросящий дождь. За верхушки Муста-Тунтури цепляются низко ползущие тучи. Принимаю решение одному подняться на вершину к Погранзнаку, хочу в полной тишине пройти путь, который для многих бойцов был последним. Под ногами хрустят гильзы, в сапоги врезаются ржавыми зазубринами осколки, а вокруг пламенеют кроваво-красные гроздья рябин. Вот она – 
Вершина… Совсем рядом выдолбленные в полный рост  в скальном грунте немецкие окопы. Всюду ходы, огневые точки, гнезда для огнеметов. Жутко… Сколько  здесь народу полегло… Вечная слава всем… Стою у памятника, слез моих никто не видит, да и дождь…
Общее построение. Направление движения – озеро Устоярви, туда, где располагался в войну штаб генерала Шернера – командующего смешанной группой «Норд», наступавшей на полуостров Рыбачий. Мы повторяем путь, проделанный 63-й бригадой морской пехоты в ночь с 9 на 10 октября 1944 года.
 Вызывает удивление немецкая дорога, по которой шагаем, вернее, то, как она сделана. Выложенная из камней (никакого цемента!) в 1942 году, она в хорошем состоянии и по сей день. Да… мостили с немецкой аккуратностью (руками пленных, конечно).
Пройдя вдоль озера, оказываемся в ущелье. Видны пещеры, выдолбленные в скалах, разрушенные казармы, госпиталь, а вот и развалины штаба, над которыми водружаем Военно-морской флаг.
Как все же быстро и вместе с тем основательно врастали фашисты в нашу землю – даже во фронтовых условиях. Все предусмотрено: ходы, переходы, дорожки к каждой одноместной землянке, разборные походные печечки с красивым орнаментом, тюфяки с простынями (нашим и не снилось), пенальчики с мазью от вшей. Господи, какие потоки крови надо было пролить, чтобы в них утопить вгрызающуюся в нашу землю страшную, не знающую пощады, всепожирающую машину уничтожения.

06.10.2006
От озера Устоярви до следующего рубежа 22 км. Берег реки Титовка. Мы в зоне Титовского укрепрайона, где в 1941 году шли жесточайшие бои.
Сегодня это – красивейшее место. Удивительный водопад. Чтобы полюбоваться им и ощутить его мощь, спускаемся с крутизны вниз и по скользким валунам пробираемся почти на середину стремнины.
Взят последний рубеж нашего похода. Здесь – последняя, седьмая ночевка.

07.10.2006
Солнечное утро. Бодрящий ветерок. После завтрака – общее торжественное построение.
Руководитель похода М.Г. Орешета с едва заметным волнением  поздравляет участников с тем, что все справились с трудностями и дошли без потерь. Каждому вручается грамота – благодарность за проявленное в походе мужество, выносливость и бережное отношение к истории земли кольской. Затем награждаются грамотами победители  конкурсов: на лучший бивак, лучший боевой листок, лучшее приготовление пищи, лучшее исполнение песни, лучшее знание кольского края. Впрочем, каждый стоящий в строю – победитель. Пройти 120 км по сопкам и скалам Заполярья в дождь и снег, ночевать на стылых камнях – это требовало немалого напряжения. В числе участников похода – женщины и юные девушки, семидесятилетние мужчины и двенадцатилетние пацаны, но за все время ни полвздоха жалобного не было. Каждый изо всех сил старался приблизиться к осознанию величия подвига совершенного нашими воинами во время страшного лихолетья, к осознанию неимоверной силы духа, без которой было бы просто не выстоять. Много раз приходилось слышать вопрос: «А мы смогли бы? Выдержали бы?» Надеюсь – да… Слава богу, жива память и неразрывна связь времен… Общая фотография на память о походе. Обмен адресами. Дружеские объятия. Слезы расставания. Команда – по автобусам, курс – Мурманск.
Наша штабная машина, замыкая кольцо маршрута, останавливается в Долине Славы. Стоим у памятника, вдруг звонок М.Г. Орешете на мобильный, и мы слышим дружное: «…Но ласково встретит героев Рыбачий – родимая наша земля!»
Ребята звонят из автобуса… Им есть что любить. Им есть что защищать!

Книжная полка

Людмила КАЛИНИНА 

ОН НИКОГДА НЕ ЖАЛЕЛ, ЧТО ВЕРНУЛСЯ 
Иван Ермолаев и другие. О книге Юрия Изумрудова

Судьба Ивана Ермолаева (1899–1994) в центре повествования широко иллюстрированной книги доцента Института филологии и журналистики ННГУ имени 
Н.И. Лобачевского Юрия Александровича Изумрудова «Нижегородский поэт Иван Ермолаев: портрет на фоне эпохи. Новое имя из литературного окружения Сергея Есенина» (Нижний Новгород: ООО «Бегемот НН», 2017). Журнал «Нижний Новгород» знакомил читателей с биографией и стихами Ивана Ермолаева. Книга Ю.А. Изумрудова интересна тем, что автор показывает трагическую судьбу героя на фоне событий послереволюционного времени. Перелистаем страницы нового издания. 
 При всей скромности поэтических свершений Ивана Ермолаева, удаленности от российского литературного Олимпа его жизнь вместила в себя широчайший историко-культурный контекст. Конечно, это обстоятельство продиктовано временем и характером персонажа.
Герой книги в первую очередь интересен нижегородцам, ибо оказался причастен к становлению литературного процесса прошлого века в их городе. В 1918 году открылся Нижегородский государственный университет, 
Иван Ермолаев, приехавший работать в город на Волге из рязанской деревни, становится одним из первых студентов университета.
 При университете учреждается литературно-художественный кружок, и пробующий свои силы в поэзии первокурсник-филолог Ермолаев выходит на лидирующие позиции в нем. Кружок дает мощный стимул организации литературной жизни города, Иван Ермолаев (совмещавший учебу со службой в Волжской военной флотилии) – в числе заводил. Это были подступы к созданию в городе писательской организации, которая  возникла по инициативе всемирно известного писателя-нижегородца Максима Горького и была одной из первых в стране.
Будучи в Москве, Ермолаев знакомится со своим земляком, рязанцем Сергеем Есениным, договаривается с ним об открытии в Нижнем Новгороде отделения Всероссийского союза поэтов и исполняет обязанности его секретаря. Участвует в различных нижегородских изданиях, выступает на вечерах поэзии.
А каков круг его общения! Тут и командующий Волжской флотилией Федор Раскольников, и его жена, флаг-секретарь, поэтесса и прозаик Лариса Рейснер, до революции издательница модернистского журнальчика «Рудин». Футуристы моряк Федор Богородский и авиатор Василий Каменский, акмеист Сергей Городецкий, начинающий имажинист Григорий Шмерельсон… 
А еще выдающиеся университетские наставники, также причастные к миру литературы, фигуры общероссийского масштаба, – А.Ф. Лосев, В.Л. Комарович, Ю.А. Никольский, будущий первый биограф Михаила Булгако-
ва П.С. Попов… В послесоловецкий период знакомцами Ермолаева становятся известные в те годы поэты-имажинисты, друзья Есенина, жившие в Нижнем Новгороде, 
А.Б. Мариенгоф и В.Г. Шершеневич.
Уже в преклонном возрасте Ермолаев написал воспоминания о литературной жизни в Нижнем Новгороде в послереволюционные годы, мемуарный очерк о своей кронштадтской эпопее, который опубликует всесоюзный журнал «Дружба народов». Да, был у него период службы в Кронштадте. Участвовал в мятеже, прикрывал отступающих к границам Финляндии моряков, жил в дружелюбно принявшей русских моряков стране, одним из немногих вернулся на Родину по первому зову, подкрепленному заявлениями в безопасности вернувшихся. Поверили несколько человек. О своем возвращении он никогда не жалел, а были и тюремные застенки, и ссылка на Соловки.
Имя Ивана Ермолаева прозвучит на всю страну в новой России, о нем будут сниматься документальные фильмы, к нему будут обращаться за консультациями по Кронштадтскому восстанию. Горьковское телевидение подготовит очерк о судьбе Ермолаева (редактор Ю. Беспалов). Первый президент России лично поздравит его с 95-летием. Случилось так, что из участников Кронштадтского мятежа до реабилитации дожил только И. Ермолаев.
Получив профессию строителя, он работал на стройках Горького (Нижнего Новгорода), потеряв жену, жил поэт одиноко, не претендуя на публикации, известность, роскошь. Его единственный сын погиб в годы Великой Отечественной войны, и это стало неизбывным горем для одинокого отца. 
О многом, очень важном и интересном для нижегородцев, для россиян сумел поведать в своей книге Юрий Александрович Изумрудов. Особо примечательны тут, в частности, страницы, открывающие новые, почерпнутые из архивных фондов, факты жизненной и творческой судьбы Бориса Садовского, выпускника Московского университета, самого авторитетного на тот период писателя в Нижнем Новгороде, его неформального литературного лидера. Б. Садовской вел поэтическую студию, читал всем желающим лекции об искусстве стихосложения. На всю жизнь запомнил уроки признанного мастера Иван Ермолаев. Недаром в его стихах чувствуется рука мастера.
Из студии Б. Садовского вышел талантливый поэт и прозаик Дмитрий Кузнецов, ценимый ныне маститыми знатоками литературы. О нем тоже рассказывается в книге. И, кстати будет обмолвиться, именно Изумрудову и предложило издательство «Водолей» подготовить к выпуску сборник творческого наследия Д. Кузнецова. Знаем также, что Изумрудов готовит к изданию книгу о Б. Садовском, новую нижегородскую книгу, которая, думаем, вместит в себя много неизвестной архивной информации, фотографий представителей той среды, которых не пощадило революционное время. Пожелаем литературоведу успехов в этом благородном деле.
Книга Изумрудова о поэте Иване Ермолаеве во всех отношениях нужная и полезная, ее заметили и в интеллектуальных кругах Москвы. В феврале 2017 года в столичной библиотеке имени Н.А. Некрасова прошла презентация книги под девизом «Стихи и мятежи Ивана Ермолаева (1899–1994): через Кронштадт и Соловки от Есенина до Ельцина».
Книга ученого-филолога написана доступным языком, обогащена интересными архивными находками, как мы уже отметили, фотографиями, погружающими в мир искусства и литературы Нижнего Новгорода прошлого века. Издательство представляло эту книгу как одно из лучших своих изданий в Москве на книжной ярмарке на Красной площади, и она пользовалась успехом.
Издана книга малым тиражом, ее уже практически не достать, это, по сути, библиографическая редкость. Полагаем, она нуждается в переиздании. Это ценный труд для историков литературы, краеведов, учащихся. И еще одна очень важная познавательная сторона книги обусловлена тем, что автор обращается к истории первого в нашем городе Нижегородского народного университета, рассказывает о том, чем он был важен и значим для нижегородцев в первые послереволюционные годы.

Русский смех

Александр БАБИН 
Березники, Пермский край

ПРИНЯТИЕ

Новогодние каникулы Кукобейникова закончились утром 6 января. Он встал, выпил чашку кофе и начал собираться на службу. 
Возле шкафа замешкался. 
«Что надеть: пуховик и пальто? – размышлял он. – Надо посмотреть, в чём люди ходят». 
Кукобейников подошёл к окну и посмотрел на улицу. 
А там – прямо босиком по тротуару-катку! – шёл абсолютно голый мужик. 
– Вот те раз! – воскликнул Кукобейников. – Городской сумасшедший! 
Безумец проходил мимо «Пятёрочки», когда из неё вышла женщина с тяжёлым пакетом. Тоже совершенно голая. 
– Чёрт побери! 
Кукобейников прильнул к окну и начал внимательнее смотреть по сторонам. 
Из двора соседнего дома вышла голая парочка: он курил, она болтала по телефону. В другом дворе голые грузчики боролись со шкафом. Метров через сто от них собралась уже целая толпа нудистов – люди торчали на автобусной остановке и пританцовывали от холода. 
Глаза у Кукобейникова остекленели. Он отошёл от окна и битую минуту смотрел на стену. Потом взглянул на часы и понял, что опаздывает. 
Напялив пуховик, Кукобейников вышел на улицу и робко, ни на кого не глядя, пошёл к остановке. Первыми ему повстречались две голые гражданки. Они посмотрели на него, как на чучело. 
– Ты посмотри-ка, – сказала одна. – Ну и вырядился… 
– Нарожает страна идиотов… – добавила вторая. 
Кукобейников ничего им не сказал. Только прибавил шагу и скоро вышел на улицу Мира. 
А там кто-то раскрыл рот от удивления. 
А кто-то насупил брови. 
А кто-то выругался матом. 
Чей-то рот перестал улыбаться – губы сомкнулись в тонкую нить, – и Кукобейников совсем растерялся. Чужие взгляды прожигали одежду. 
«Вот же кошмар», – подумал Кукобейников и закурил. 
Однако докурить не успел: его автобус уже стоял на остановке и сигналил поворотником. Кукобейников бросил сигарету в снег, перешёл на бег и запрыгнул в салон, когда двери уже закрывались. 
Автобус оказался полон… Ну, вы понимаете. 
Кукобейников почувствовал себя так, словно зашёл одетым в чужую баню. Он загнанно шарил глазами по салону, но спасения не было – всюду анатомия в деталях, всюду родинки, шрамы, пупки, всюду волосы и татуировки. 
Разговоры в салоне немедленно стихли. Повисло враждебное молчание. 
– На улице же зима, вы чего? – оправдывался Кукобейников. 
Ответом ему было молчание.
Кукобейников прикусил губу, прошёл по узкому коридорчику к единственному свободному месту и уселся, потеснив растопыренные колени голозадого соседа. Тот демонстративно задрал подбородок и уставился в окно. 
Вскоре подошла мощная тётя-кондуктор, и Кукобейников протянул ей деньги. Кондукторша вздохнула, качнула телесами на повороте и вынула из сумки не билет, 
а платок. Даже не пытаясь скрыть отвращение, она приняла деньги через платок и удалилась, не выдав билета. 
Кукобейников страшно покраснел. Убегая глазами от светлой полоски на чьей-то загорелой спине, он встретился с осуждающим взглядом рыжей девчонки и поспешил отвести взгляд. Ему поневоле стало стыдно за себя. 
«В самом деле, чего это я так вырядился?» – трусливо подумал он. 
Через минуту всеобщее отчуждение достигло такого накала, что Кукобейников решил пойти на уступки. 
Он снял шапку. 
Однако отношение соотечественников к нему ничуть не изменилось – разве что к ненависти прибавилось презрение. Чувствуя себя гадким утёнком среди лебедей, Кукобейников снял и ботинки. 
Народ оставался неприступен. 
Расстегнуть пуховик сразу не получилось – руки сильно дрожали. Тем не менее Кукобейников справился и положил пуховик в проход. Затем стянул с себя свитер, провёл ладонью по ремню и в последний раз поднял глаза. 
На него смотрели даже те, что сидели к нему спиной. Водитель – и тот глядел в зеркало. 
Окончательно сломленный Кукобейников снял с себя последние шмотки и откинулся на спинку сиденья. Больше не было никакого «Я». Теперь он стал одним из них, и, возможно, это было правильно. 
Но люди продолжали молчать, и презрение никуда не исчезло. Они всё помнили. 
На остановке «Газеты “Звезда”» голый Кукобейников вышел в полном одиночестве.

Евгений ОБУХОВ
Москва

САМОВАР

На краю деревни остановились и спросили у первого встречного, кто тут самый долгожитель. Мужик с интересом оглядел новенький микроавтобус с надписью «ТВ Окраина» на борту, выплюнул окурок, подошёл, заглянул через стекло внутрь машины и, наконец, махнул рукой:
– А вона, зелёная крыша. Бабка Огрипиха, тёть Саня. С дедом живут.
Медленно проехали по колдобистой деревенской улице, бибикнули перед калиткой и подошли к крыльцу вдвоём – взъерошенная корреспондентка в стёганой курт-
ке, джинсиках и почти незапачканных грязью сапожках, с микрофоном в руке, и оператор с видеокамерой на плече. Тут и хозяйка дверь открыла, торопливо поправляя накинутую на плечи ношеную дублёнку.
– С телевидения, я вижу? – оглянулась в тёмные сени. – 
Дед, а дед, иди сюда, тут с ящика приехали… Чего? Да никто не сыграл в ящик, наоборот, приехали, говорю! Живые.
Через считанные секунды выглянул седой худощавый дедок:
– А? Как?
– Так! Глухая тетеря. Вон, говорю, насчёт старины и фольклора прибыли. Верно, говорю?
– Ого, вот вы ж сразу угадали! Старину расскажите обязательно, – повернувшись к объективу, деловито заговорила представительница СМИ. – И ещё, баба Саша, позвольте вас так называть, мы очень былины любим. 
– Былины? Это как же ж, это что, какие? – вроде бы удивилась старушка и подмигнула своему деду.
– Да вот же, такие… – смишница приосанилась и запела, пританцовывая на крыльце, переходя в конце фраз на контральто: – А как во деревне во нашей во старинной, ой! Да как жил там богатырь Авдей Скуланович, и билыся с ворогами он…
Хозяева замерли и благосклонно прослушали всё произведение.
– Молодец, девонька, хорошо, – оценила бабка. – К ду-
ше прям! А самовар не привезли?
– Какой?
– Ну, старинный. Не электрический тока. А то у нас около телевизора пустовато как-то… Рушник постелен 
«С Пасхой!», так не вышитый, а набивной, напечатан рисунок-то. В прошлом году через почту в онлайн-магазине разжились. И на полотенчике стоит этот керамический, как его… Ну, который талисман Сочей… Лучик стоит, прости господи. А хочется старинного чего-то… Мишу, разве что московской Олимпиады… Есть такие статуэтки.
– Ой, бабушка, самовар-то и не привезли.
– Вот те раз! Как же вы передачу сымать собрались?! И сарафан из музея не привезли? Я бы надела, больно уж мне молодость моей прабабки вспомнить охота! Прикидываю, девка милая, и прялок никаких не привезли? Хорошо было бы избу-то украсить.
Корреспондентка виновато пожала плечами:
– Ой, как-то не подумали… Витя, выключай камеру. 
А мы, бабушка, скоро. Туда и обратно. Вижу, вы старину хорошо знаете – отлично снимем!
– Вот, вот, старайтеся.
Бабка Огрипиха помахала им вслед и крикнула вдогонку:
– Дочка, вы это, окромя прялок кабель ещё привезите. К компьютеру, как его… ДэВэАй, для видеоразъёма…
Дед встрепенулся:
– А? Чего «давай»? Кому?
– Тьфу, глухой хрен, ты тут ещё?.. Вот ведь, чуть не запамятовала, милая: ещё элементики для слухового аппарата. Кругленькие такие, с ноготочек. Там в городе знают!
Микроавтобус газанул, выстрелив из-под колёс шмотками глины, и уехал.
Бабка за плечи развернула деда и слегка подтолкнула в спину:
– Ступай в избу, лапти доставай. Те, получше, которые с ВДНХ подарили. И текст подучи как следует. А то в прошлый раз, прям как дурак, на крестьянском быте по Гиляровскому и на записках Владимира Даля запинался!..

СОТНЯ

Однажды со жгущей гордостью за свои целеустремлённо растраченные годы, за своё благородное и щедрое прошлое, а также с мыслями о других далёких от меня многогранных страницах истории страны я написал ретроспективный рассказ под названием «Они возвращаются». Через несколько дней отнёс флешку с этим произведением в редакцию.
Черноволосая остроносенькая редакторша надела очки и стала читать текст с экрана компьютера. На середине она оставила чтение, вышла порывистой походкой и вскоре вернулась с чашкой кофе и стаканом холодной воды из кулера. Воду поставила передо мной. Это правильно, я всегда волнуюсь, когда при мне читают мои строчки…
– Что ж… – наконец промолвила она, допила кофе и, сдвинув очки к кончику носа, поглядела на меня поверх стёкол. – Нам может подойти, только ошибки исправим…
– Ка… какие ошибки?
– Ну, вот же у вас написано, что бойцов было с треть казачьей сотни. Так?
– Да.
– И потом написано, что, поговорив с хозяином избы, вахмистр усмехнулся, а остальные в сорок глоток загыгыкали.
– Точно. А что, слово «загыгыкали» не нравится? Нормальное слово, эмоционально окрашенное…
Она всплеснула руками:
– Евгений, я так и знала, что у вас плохо с логикой и арифметикой! При чём тут какое-то случайное слово, когда треть от сотни – это тридцать три целых и одна третья часть казака, а вы написали – «сорок глоток»! А ведь сорок – 
это уже треть от ста двадцати!
– О господи! – изумился я. – Вы же тут сидите, Алевтина, редактором. Понимаете: ре-дак-то-ром! Что предполагает хоть какие-то элементарные знания. А сама не знаете, что казачья сотня – это лишь по звучанию «сотня», а на самом деле в ней сто двадцать строевых… А можно бы и знать!
Она опять вскочила, выдернула флешку из компьютера и, как костяшку домино, звонко шлёпнула её с ладони на стол:
– Знаете, а ведь нашему журналу не подойдёт ваш рассказ!
Я пошёл в другую редакцию. Там восседала пышная Ольга Станиславовна. Её круглое розовое лицо обрамляли пушистые кудряшки. Вдобавок у неё слегка кудрявились ресницы, пушок под носом и несколько прозрачных волосков на висках. Прочитав моё творение, она достала косметичку, тщательно накрасила алые губки и издала звук «пуфф!»…
– Господин Обухов, а почему сорок, ежели в село при-
ехала только сотня?..
– Блин горелый, Ольга Станиславовна! В мирное время в сотне сто двадцать казаков, а в военное – ещё четыре взводных урядника, восемь младших урядников, один сотенный фельдше…
– Не хочу, не хочу, не хочу! – она замахала на меня пухлыми ручками, нагоняя немалый ветерок. – Все меня учат! Муж учит, президент, телевизор, авторы учат! Не хочу!
В третьей редакции Анжелика встретила меня уже на улице, у дверей. Она топталась в розовых офисных туфельках по мокрому серому снегу, ёжилась от холода и курила.
– Быстро доехал, – констатировала Анжелика. – Мне Ольга Станиславовна звонила. Не хочешь казачью сотню сократить?
– Не хочу, а зачем?
– У читателей возникнут вопросы.
– Пусть лезут в энциклопедию – не будет вопросов.
– Ага, ага… – она затушила сигарету о перила и выстрелила из пачки новую: – Курить будешь? Нет? Ну, тогда сегодня до свиданья.
В четвёртой редакции сидела Аня, которая от всех авторов любых возрастов требовала так её называть. Недавно её за что-то перевели из старших редакторов в младшие и понизили зарплату.
– Здрасьте! – она перевесилась через стол и подала мне руку, заодно приняла в неё протянутую мной флешку. – Вы помните, что…
– Да, да, конечно, не первый раз у вас! Помню, Аня: просто Аня!
Она похвалила мою память. В середине чтения поглядела на меня и так округлила глаза, что собрала на лбу несколько длинных морщинок:
– Слушайте, Женя… Можно, просто – Женя?
– Конечно, Аня.
– Тогда слушайте, ведь сорок казаков – это не третья часть от ста?!
Я глубоко вдохнул и ответил:
– Аня! Я всё объясню. Да, в сотне, конечно же, сто человек. Но не в этом рассказе.
– Вот как? Подразумеваете второй план?
– Аня, да что там второй – есть и третий, и четвёртый!! Казаков там у меня сто двадцать, поэтому и одна треть – это будет как раз сорок!
– Интересно, интересно…
– А то бы не интересно! Казак Перепупенко взял с собой двух сыновей. Им ещё рано служить, они не числятся в сотне – но уже привыкают. Дальше – у Еговцова отец старый, на жену (а ведь она этому отцу сноха и не любит старика) его не оставишь. Вот Еговцов берёт батьку с собой, тот за лошадьми присматривает и, несмотря на подагру и катаракту, очень ловко выкатывает из костра печёные картошины с огнянной мерцающей в ночи кожурой. Далее, казак Шкондыба. Девицу Любаху с собой таскает. Да уж и не девицу давно. В шинель её закутает и везёт на телеге, так что издаля сразу и не разберёшь – чи девка, чи казачина. Это, значит, ещё плюс один. Также Смирнов, справный казак. Из богатых. Он с обозом. У него в обозе Пётр и Вельямин. Ему раков ловят и варят, очень уж Смирнов раков любит…
Я постепенно рассказал Ане про всех. Она сосредоточилась, последовательно позагибала пальцы и кивнула:
– Да, Женя, выходит точно. Казачья сотня, а народу – сто двадцать. Только, получается, вы эти подробности в рассказе не излагаете для интри…
– Ну! Для интриги! И для глубины содержания!
– Здорово! Люблю интригу и глубину!
Через два месяца рассказ напечатали. Ещё через неделю прилетела эсэмэска: «Получите в кассе редакции четыреста рублей».
Я позвонил по телефону:
– Аня! А почему?
– А что?
– Ну, как… И вы с главным редактором обещали мне, и всем говорите, да и другие говорят, что в вашем журнале платят сто евриков за рассказ. А это, как ни крути, семь… ну, шесть тысяч рублей. А тут приходит сообщение, что могу получить всего четыреста целковых…
– Понимаете, Женя, сто евро – это лишь по звучанию «сто». А на самом деле они равны четырёмстам рублям. 
– Интересно, интересно…
– А то бы ему не интересно! Вот, глядите: семь тысяч. Отнимаем три пятьсот, это главред срезал общий гонорар номера. Потом, завхоз Корелов такой у нас есть, он всегда просит на швабры да на ремонт видеокамер. И все авторы – 
добровольно по тыще. Далее берём курьера. На единый билет где брать – у нас же издание на самоокупаемости, без вливаний. Опять же, корректор Элька Карева, трое детей, она их с собой приводит, со свёкром ведь не оставишь. А их покормить в течения рабочего дня раза три…
– Всё, всё, всё! Понял, понял! Спасибо!
Я вежливо оборвал разговор, собрался и поехал получать свою сотню евро. Или, точнее говоря, четыреста деревянных – это если «по звучанию»…

В ПОЗЕ ДНК

Егор Фёдорович Бурылкин не любил, когда жена вдруг рано просыпалась и принималась провожать его на работу. Один-то тихо собрался – и пошёл себе.  А тут: «Доешь бутерброды, иначе не емши желудок испортишь…», «Зачем опять вчерашние носки взял – вон я свежие положила…», «Посуду оставь, сама потом помою, всё равно, как рабыня, до ночи на кухне стопкой стою…» Короче говоря, ждёшь не дождёшься, чтобы из квартиры улизнуть…
Но в это утро Елена оказалась на удивление благостной, умиротворённой. Бурылкин был зафиксирован в прихожей с поднятыми руками, а она, размашисто ширкая щёткой, смахивала последние пылинки с его пальто. При этом ласково наставляла:
– Ты там, если чего спросят, не молчи – говори.
– Да чего говорить-то?
– Чего спросят. Про шлындру эту.
– Да я её знать не знаю!
– Вот так и говори. Впрочем, если ведущие сильно начнут выпытывать, то и приври чего-нибудь немножко, это ничего. Ведь других-то посмотришь – они как лошары прям, а не как народные артисты с депутатами. Глазами луп-луп! Заладят: не мой ребёнок да не мой… И хоть кол на голове теши!
Раздался телефонный звонок.
– На, подержи щётку. Это Зинка небось… Да, Зин. Собираю вот. Не знаю, волнуется или не волнуется. Всё-таки впервые тест на ДНК идёт сдавать… Ага… Ага… Твой-то понятно, что уж десяток раз, – начальник главка, фигура заманчивая. Они на твоего, как хищные мухи на мёд…
Елена приосанилась и добавила с явной гордостью в голосе:
– Ну, теперь и мы как все люди. А то прям со стыда во двор не выходи…
Бурылкин спустился на первый этаж, консьержка высунулась из окошка чуть не вся:
– ДНК идём сдавать? Ну, счастливенько!
– Эт кто? – поинтересовалась сидевшая в углу на диванчике беременная сменщица с сердитым лицом.
– Из семнадцатой. Егором Фёдоровичем зовут, кажется. На ДНК пошёл…
– Что ты говоришь!.. На ДНК?.. – озаботилась сменщица и записала на тетрадном листке имя и номер квартиры.
Транспорт в эти утренние часы был переполнен. Молодые дамы всяческой приятной и очень приятной наружности, а также страшненькие, но с печатью интеллекта на лице, ехали в разные прокуратуры подавать иски. Они не прятали в сумочки, а гордо держали в руках прозрачные файлы, внутри которых виднелись заявления, справки, мятые фотографии, засушенные незабудки, обрывки записок и прочая необходимая им доказательная база. Мужчины разных возрастов, держась подчёркнуто отстранённо в другом конце троллейбуса, следовали сдавать тесты на ДНК. Несколько самых импозантных вышли на остановке «Телецентр», остальные далее по маршруту распределились по клиникам и медцентрам.
Бурылкин тоже направился к телестудии – ему ведь приписывали чью-то тройню или четверых, что ли… Поэтому и предложили мощное разоблачение не где-нибудь, а сразу в прямом эфире. Егор Фёдорович посмотрел на часы и прибавил шагу.
Дело в том, что троллейбус потерял минут двадцать в пробке на улице имени Князя Всеволода Большое Гнездо – 
там, в особняке, располагался офис то ли Льва Лещенко, то ли Филиппа Киркорова, то ли Фёдора Конюхова. И поэтому с самого рассвета магистраль была запружена отъезжающими такси, кое-как припаркованными личными автомобилями и просто толпами пешеходных дам, рвущихся подать иски.
Ну, и возле Кремля при повороте на Тверскую – тоже скопище, хотя и преобразованное нервными полицейскими в организованную очередь… Та двигалась гусиными шажками через Александровский сад сбоку Исторического музея на Красную площадь, в сторону Мавзолея, но мимо него, а прямо к раскрытым воротам Спасской башни и далее внутрь… 
Несколько совсем ветхих старушек собрались говорливой стайкой у памятника Минину и Пожарскому. Та, что была в облезлой каракулевой шубке, в ботиках времён покорения Сибири и в шляпке с вологодскими кружевами, что-то возмущённо доказывала бронзовым героям и трясла перед ними старинным льняным сарафаном, заляпанным пятнами непонятного происхождения…
Так Егор Фёдорович Бурылкин добрался до телецентра, вошёл в вестибюль и хотел прочитать пропуск, пробы уточнить, в какую студию идти. Но не успел. Под вспыхнувшими софитами заработали камеры, к нему из лифтов и из раздевалки бросились десятка три ребятишек и облепили его с криками «Папа! Папа!».
Бурылкин, закатив глаза, почти потерял сознание. Почувствовал лишь, что его куда-то несут, куда-то сажают, услышал вдруг откуда-то издалека слова «Начинаем шоу…» и затем властный окрик из динамиков: «Голос!»
Раздались аплодисменты. 
И он громко запел. По-собачьи.

Вячеслав ТИХОМИРОВ 
 Саров

Я не буду думать про плохое

В мире столько накопилось злости,
Что ромашки вянут на лугу.
Не пойду к тебе сегодня в гости,
Посижу один на берегу.
Знаю, что лягушки будут квакать,
Накликать на нас с тобой беду.
Только я не буду горько плакать,
В размышленьях время проведу.
Буду думать о добре и горе,
О Вселенной. Как там у нее?
И о кошке рыжей на заборе,
Про нелегкое ее житье.
Буду думать, как помочь соседу,
Как грибы на зиму засолить.
Про Мальдивы – я туда не еду,
Надо у соседей расспросить.
Буду думать много про рыбалку,
Карасей бы надо наловить.
Много мне не надо, много – жалко,
Надо еще сена накосить.
Я не буду думать про обиды,
Что нанес когда-то мне сосед.
И какие вырастят гибриды,
Нам подать на праздничный обед.
Я не буду думать про плохое,
Зла и так хватает на Земле.
Главное – есть небо голубое,
Новый год бывает в декабре.
Главное – здоровы дома дети,
И жена ворчит по пустякам.
А что должен я червонец Петьке,
Я, конечно, вскорости отдам.

Валерий РУМЯНЦЕВ 
Сочи

Разговор  двух  поэтов

–  Литературный  мой  собрат,
Быть  может,  вы  ответ  дадите.
На  проницательный  ваш  взгляд,
Куда  несёт  нас  рок  событий?
–  Коллега,  ваш  вопрос  знаком.
Его  не  раз  мне  задавали.
Боюсь  казаться  дураком,
Но  вам  помочь  смогу  едва  ли.
Непредсказуем  рок  судьбы.
И  как  ни  напрягай  мы  лбы,
Пророками  –  увы!  –  не  станем.
–  Я  в  этом  не  согласен  с  вами.
Мозг  человеческий  постиг,
Что  и  не  выразит  язык.
Нам  всё  по  силам,  всё  возможно.
–  Нет,  человек  –  червяк  ничтожный.
Достойный  сын  своей  земли,
Всю  жизнь  он  роется  в  пыли.
И  тщетны  все  его  заботы.
–  Вас  слушать  больше  нет  охоты.
К  чему  пустая  болтовня?
Не  убедите  вы  меня,
Что  люди  жалки  и  ничтожны.
Венец  творенья  мы.
–  Возможно.
Но  сотворил  вас  бракодел.
И  пустозвонство  ваш  удел.
–  А  ваш?
–  А  мой  удел  работа.
–  Но  результатов  нету  что-то.
–  Что  результаты?  Звук  пустой!
В  процессе  жизнь.  Итог  –  застой!

Самолёт

А  если  всё  же  впрячь  в  телегу
Коня  и  трепетную  лань?
И  напрямик  погнать  по  снегу,
Призвав  на  помощь  кнут  и  брань?
А  если  всё  же  пирогами
Заставить  заниматься  тех,
Кто  был  знаком  лишь  с  сапогами?
Вдруг  ждёт  их  бешеный  успех?
А  если  Волгу  слить  с  Уралом,
А  Енисей  пустить  на  юг?
А  вдруг  тогда  бы  перестала
Страна  кругом  трястись?
А  вдруг?
Призвав  на  помощь  метод  тыка,
Чтоб  скрыть  им  дефицит  ума,
Бюрократическая  клика
Дрожит  растерянно  сама.
Начнёт  одно,  другое.…  Бросит.
Затем  куда-то  вбок  рванёт.
Страну  на  виражах  заносит,
Как  беспилотный  самолёт.
Иной,  к  аварии  готовясь,
На  парашюте  ест  и  спит.
Но  сделан  самолёт  на  совесть
И  до  сих  пор  ещё  летит.

*  *  *   

Мир  философских  мыслей  невесом,
Но  полностью  зависит  от  желудка.
Сплетеньем  хитроумных  хромосом
Природа  сотворила  с  нами  шутку.
Когда  ты  сыт,  довольство  и  покой
Располагают  к  тонким  размышленьям.
Но  коль  желудок  не  в  ладах  с  тобой,
То  в  голове  полнейшее  затменье.
Что  ж  о  высоких  истинах  твердить,
О  гениальных  творческих  прозреньях,
Когда  тому,  что  будешь  есть  и  пить,
Принадлежит  решающее  мненье?
И  съев  какой-то  лишний  бутерброд,
Поймёшь,  чего  для  счастья  не  хватает.
Источник  философских  мыслей  –  рот,
А  вовсе  не  мозги,  как  все  считают.

Бюрократ

В  своём  просторном  кабинете
Тебя  расспросит  чутко  он
И  о  работе,  и  о  детях,
И  чем  сейчас  ты  удручён.
Сказав: «Оставьте  заявленье»,
Тебя  проводит  за  порог,
Весь  излучая  сожаленье,
Что  сразу  всё  решить  не  смог.
Скроив  приветливую  мину,
Он  обещаний  выдаст  воз…
А  после  прямиком  в  корзину
Отправит  всё,  что  ты  принёс.

ПАРОДИИ

Большой  ребёнок

Пусть  скажут  про  меня:  большой  ребёнок.
Я  в  детство  не  впадал,  я  вечно  в  нём.
А  мир  –  он  тоже  вечно  юн  и  звонок,
и  нам  всё  время  весело  вдвоём.
 Вадим  Сикорский

Мир  вечно  юн.  Мы  с  миром  близнецы,
Хотя  у  нас  и  разные  отцы.
Мне  б  не  хотелось  зрелым  становиться
И  чашу  жизни  до  конца  испить,
Хочу  я  песни  щебетать,  как  птица,
И  вечно  в  начинающих  ходить.
Мой  голос  будет  постоянно  звонок,
Я  буду  веселиться  каждый  миг.
Пусть  скажут  про  меня:  большой  ребёнок.
Зато  не  скажут:  маленький  старик.

Золотая  рыбка

Закинул  удочку  я  в  Тихий  океан,
Попалась  мне
Малюсенькая  рыбка.
И  я  подумал,  что  и  тут  обман,
А  может,  не  обман,
А  лишь  ошибка?
Анатолий  Брагин 

Объехав  много  дальних  стран,
Я  подвожу  итог  исканий:
Кругом  царит  один  обман,
Особо  в  Тихом  океане.
Рыбачил  там  я  как-то  раз,
Между  Камчаткой  и  Аляской,
И  вынул,  помню  как  сейчас,
Рыбёшку  из  известной  сказки.
И  рыбка,  золотом  блестя,
Все  блага  мира  мне  сулила,
Она  рыдала,  как  дитя,
И  о  спасении молила.
Мне  предлагала  роль  в  кино
И  поэтическую  славу,
Но  я  ответил  ей  одно:
Мне  эти  басни  не  по  нраву.
Я  верить  сказкам  не  привык,
Мне  не  такие  пули  лили...
Я  сделал  из  неё  балык,
И  мы  с  друзьями  пиво  пили.
Письмо  пародисту

Чужой  подкарауливая  стих,
в  нём  смысл  переиначив  по-иному,
о  пародист,  яви  свой  милый  смех:
мне  захотелось  убежать  из  дому.
Юрий  Панкратов

Язви  и  смейся,  злобный  пародист.
Мне  мил  твой  смех,  словно  раскаты  грома.
Что  ж,  веселись,  я  жгу  последний  лист
И  убегаю  из  родного  дома.
Ты  скажешь,  что  и  в  этом  плагиат:
Мол,  он,  как  Гоголь,  сжёг  свои  творенья.
Ты  обвинишь  меня  во  всех  грехах  подряд,
Коверкая  мои  стихотворенья.
Ну,  что  ж,  дерзай,  у  каждого  свой  путь:
Тебе  –  смеяться,  мне  –  бежать  из  дому.
Но  встречу  я  тебя  когда-нибудь,
И  запоёшь  тогда  ты  по-другому.

ЭПИТАФИИ
 
На  скрягу

Он  жил  и  в  помыслах  не  смея
Вдруг  что-то  с  кем-то  разделить.
И  с  каждым  годом  всё  труднее
Ему  на  свете  было  жить.
Однажды,  сделав  вдох  немалый,
Он  губы  сжал  –  и  жизнь  прервал,
Но  то,  что  в  лёгкие  попало,
Обратно  так  и  не  отдал.

На  бюрократа

Устав  от  передряг,  интриг,  служебных  бед,
Он  угасал  и,  лёжа  на  постели,
Твердил  врачу  всего  один  ответ:
 «Зайдите-ка  на  следующей  неделе…»
Михаил КРУПИН
Москва

ЭПИГРАММЫ 

*  *  *

Владимиру Хотиненко

Снял «Мусульманина», «Попа»…
Но шепчет русская равнина:
Чтоб к кинопремиям тропа
Не заросла, сними «Раввина».

*  *  *

Хоть у актера Маковецкого
Лицо товарища советского,
Но явно держит Маковецкий
В кармане шиш антисоветский.

*  *  *

Отважно борется Зюганов
За медиков и ветеранов,
За счастье взрослых и детей
Встает он грудью без затей!
Так борется – не пивши чаю!.. 
Уж мир ученый изучает,
Вокруг него сдвигая лбы, —
Как это делать без борьбы???

Андрею Звягинцеву

Какая благость… Творческий покой…
Так и в сортире развернется сага!
Какой мазок!.. Жаль в этой «мастерской»
Россия – туалетная бумага.
Михаил Ефремов

Все, все в нем вызывает восхищенье!
И трогает до слез, смешит до колик!
Но все же глубже перевоплощенье,
Когда герой – запойный алкоголик.

*  *  *

Всегда взыскателен Митта –
То свет не тот, то тьма не та.
И не дают снимать Митте
Опять ни эти и ни те.

Евгению Миронову

…Но Мышкин, Достоевский – сладковато!
Князь, между завтраком и фестивалем
Святых и гениев играть не надо.
На это пати вас они не звали.

Александр Сокуров

Слыть гением – в привычках Александра.
Да не всесилен имидж иноверца,
И пострашнее, чем расфокус кадра,
Расфокус мысли и расфокус сердца.

Владимир ЛЕБЕДЕВ

ЧЕТВЕРОСТИШИЯ

*  *  *

Мы ищем в слове свой резон
И изначальный смысл корёжим.
Вот, например, Наполеон:
Был император – стал пирожным.

*  *  *

Коль хочешь в жизни ты чего добиться,
Так докажи, что ты не лыком шит.
И вот ловкач за хвост схватил жар-птицу,
А прохиндей ее уж потрошит.

*  *  *

Жизнь – забег, призы лишь снятся,        
На скаку свой миг лови!    
Там, где сплошь  головотяпство,   
Всадники – без головы.

*  *  *

Природа с красотою ладит,
А мы порой увы и ах.
Вы видели лису в помаде?
А зайца с пирсингом в ушах?

*  *  *

Есть средь истин не расхожих
Та, что пьем мы, как рассол:
Лучше воз везти, как лошадь,
Чем ишачить, как осел.

*  *  *

На Земле-планете жизнь веками смерена,
То с горы, то в гору длинный перегон.
Но как ни старайтесь, а в экспрессе времени
Ждет нас самый жесткий прицепной вагон.

*  *  *

В увлеченьях не капризны, 
Пьем, как водится, до дна.
Ах, как жаль, что в чаше жизни
Больше пены, чем вина!

*  *  *

Скольких личностей знавал,
Ну, а скольких уж скосило.
Жизнь – занятный сериал,
Но  какой убойной силы!

*  *  *

Пусть я не принц, не князь, не граф,
Но слабость к почестям имею – 
Хочу быть видным, как жираф,
Да вот боюсь: дадут по шее.

*  *  *

Курица – еще не птица,
Лапоть – точно не башмак.
Научить квадрат катиться
Может круглый лишь дурак.

*  *  *

Хоть я трудился до седьмого пота,
Порою – ух! – сгонял до ста потов,
Нет у меня ни «мазды», ни «тойоты»,
А вот водил японским крыть готов.

*  *  *

В жизни всяких бед напасть –
Не успеешь увернуться.
Мой совет: чтоб не упасть, 
Нужно вовремя споткнуться.

*  *  *

Ну, чего столпились – не пойму,  
Во, народ: как на стриптиз подался!
Аполлону плавки ни к чему,
Он, как видишь, не в бассейн собрался.

*  *  *

Какая скорбная фигура – 
Верша высокий свой полет,
Ее величество Культура
С котомкой по миру идет.

*  *  *

Историю творя не для престижа,
Ты строил жизнь, пупок свой надорвав. 
И если всем смертям назло ты выжил,
Не дрейфь, признайся, что был глуп, но прав.

Семейное чтение

Владимир СЕДОВ

МУХА МАША

Ранней весной, когда солнышко сильно припекало, в углу оконной рамы родилась замечательная маленькая мушка Маша.
По наследству от дедушки и бабушки мухе Маше досталась плоская шляпка, шитый бисером пояс, бархатная сумочка, а также короткий накидной плащ и острая шпажка в серебряных ножнах.
Маша росла быстро. У неё был весёлый, живой характер. В шляпке, плаще, со шпагой и сумочкой, она сильно отличалась от других мух.
Неудивительно, что именно с ней подружились три сестрёнки: Лена, Нина и Даша.
Маша была очень трудолюбивой и прилежной мухой. Она вместе с Леной и Ниной быстро научилась читать и писать.
В гостиной на этажерке стояла её маленькая кроватка, а умывалась она и чистила лапки в мамином старом напёрстке, который поставили для неё в детской ванной комнате.
Кушали они тоже вместе. Манную кашу. Лена, Нина и Даша – из тарелок по три маминых ложки, а Маша – одну каплю каши из крышки от бутылочки с соком.
За завтраком Нина всегда завидовала Маше и мечтательно спрашивала маму:
– Мама, а я похожа на Машу?
Мама отвечала:
– Конечно, вылитая муха Маша.
– Тогда и мне надо каши одну каплю.
– Хорошо, – вступал в разговор папа, – тогда и сгущёнку мы будем тебе давать по одной капле. Согласна?
Нина, конечно, с этим не соглашалась и, вздыхая, смотрела, как муха Маша, поев, весело летала вокруг вазочки со сгущёнкой.
Вы знаете, что такое прятки? Прятки – это игра. Очень весёлая и интересная. Но ещё интересней она становится, когда вместе с вами в эту игру играет муха Маша.
Для игры в прятки в квартире места много. Можно спрятаться за дверкой шифоньера или под кроватью, под столом или за занавеской в гостиной.
Вот стала водить Лена.
– Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать! – громко прокричала она и стала искать Нину, Дашу и Машу.
Обошла все комнаты, заглянула в каждый уголок. И вот в кабинете папы заметила краешек Нининого платья.
– Нина, я тебя застукала под папиным письменным столом.
Нина быстро вылезла из своего укрытия, но Лена ещё быстрее побежала к себе в комнату и там несколько раз стукнула по стенке: «Туки-тук».
Дашу Лена нашла в детской кроватке. Она была ещё маленькая и пряталась, просто закрыв глазки ладошками.
Теперь надо было найти муху Машу, но сделать это сложно, потому что возможностей спрятаться у их подружки куда больше, чем у людей…
А муха Маша так торопилась спрятаться, что, залетев на кухню, вместо пустой бутылки из-под йогурта залетела в чайник. Лена не могла догадаться, где Маша. Она осмотрела кухню и пошла дальше в прихожую.
Но на кухню пришла мама и захотела попить чаю. Она взяла чайник и решила его подогреть.
Каково же было удивление мамы, когда она увидела, как из чайника пулей вылетела муха Маша, перепуганная насмерть.
А когда Маша поняла, что её чуть не вскипятили, она тут же упала в обморок прямо на кухонный стол. Прибежавшие Лена и Нина еле-еле её откачали. Они капнули на муху Машу капельку холодной воды из пипетки, от холода Маша очнулась.
И прятки продолжились. Теперь стала водить Нина. Она быстро нашла Лену за шторой в гостиной, Дашу под одеялом, а мухи Маши нигде не было. Она запросто могла залететь на шкаф или заползти в ботинок.
После долгих поисков Нине стали помогать Лена и Даша. Втроём они облазили всю квартиру. 
И тогда сестрёнки испугались, вдруг их подружка опять залетела в такое место, где ей грозит беда.
– Маша, Маша, где ты?! – стали они громко звать её.
А Маша в это время спокойно сидела в огромном банте на голове Лены. Услышав, как её зовут девочки, Маша устыдилась, что напугала их. Она вылезла из банта и закружила по комнате, прося прощения.
Лена с Ниной и Дашей простили её, и вчетвером они стали танцевать, забыв о неприятностях.

Я уже говорил, что Маша была необыкновенной мухой. Зимой, когда все мухи на свете спали, она не спала, а летала по тёплой и светлой квартире. Но муха Маша была очень любознательной. Когда она впервые увидела за окном снег, очень удивилась:
– Откуда на улице взялось столько белой ваты?
Она прилетела в комнату Лены и спросила её:
– Лена, ты не знаешь, зачем раскидали по земле вату?
Лена рассмеялась:
– Это не вата, это снег.
– А что такое снег? – спросила Маша, усевшись на настольную лампу.
– Снег – это то, что падает из облаков зимой вместо летнего дождя.
Лена уже училась в первом классе и много читала.
– Снег. А какой он? – спросила Маша.
– Он холодный, – ответила Лена и задумчиво посмотрела в окно.
– Холодный... – повторила муха Маша и тут же засуетилась: – Лена, возьмите меня с собой, когда пойдёте гулять с сестрёнками. Я хочу потрогать этот удивительный снег.
– Конечно, возьму. Но тебе нужны шуба и шапочка, а также шесть варежек на каждую лапку.
Лена рассказала Нине и Даше просьбу Маши, и они втроём стали думать, где взять любопытной мухе зимнюю одежду. Одежда кукол, даже самых маленьких, была слишком велика для неё. И заботливые сестрёнки решили покопаться в маминых швейных лоскутках.
Они долго перебирали различные тряпочки, тесёмочки, но придумать, как сшить из них шубку, шапочку и шесть малюсеньких варежек, никак не могли. Слишком уж маленького размера была их летающая подруга.
И тут Нина предложила отрезать кусочек шнурка от папиных спортивных кроссовок и из него соорудить шубку. Шнурок внутри полый, поэтому Маша свободно влезет в него.
Целый час все три сестрёнки пыхтели над шнурками. 
И в итоге одели Машу в замечательную белую шубку, полосатую шапочку и шесть жёлтых варежек из разных шнурков. Так папа остался без спортивной обуви.
Маша была очень рада обновкам. Нина с Леной, в варежке Даши, вынесли Машу на улицу. Муха Маша радостно взлетела в небо… и камнем рухнула вниз.
Хорошо, что мама всё это вовремя увидела и, разыскав в снегу окоченевшую муху, быстро вернула её домой.
Дома незадачливую муху еле-еле отогрели. Мама объяснила девочкам, что холодный воздух смертелен для мух, и для Маши в том числе.
– Жалко, – огорчились Нина, Лена и Даша, – такую хорошую зимнюю одежду мы ей сшили, и зря.
Но Маша их успокоила:
– Не огорчайтесь. Я же видела снег, а это самое большое счастье и мечта всех мух на свете. И вы мне в этом помогли. Спасибо вам за это.
С этими словами она взлетела и расцеловала сестрёнок в их курносые носики.
Всё шло хорошо в жизни Лены, Нины, Даши и мухи Маши. Но однажды большая беда пришла в город, где они жили. Откуда-то с севера на него напали очень вредные вирусы.
Эти злодеи окружили город и стали заражать людей страшной болезнью под названием грипп. Особенно эти злые вирусы любили заражать детей.

И вирусы настолько маленькие, что люди их не видят. Но мух природа наделила очень острым зрением, поэтому они видят этих вредных носителей болезни.
Вот как-то муха Маша летала у окна и вдруг увидела, как вирусы гриппа залетели в открытую форточку квартиры.
Они открыли свои страшные пасти с острыми зубами, покрытыми ядом простуды, и стали обсуждать, как заразить Лену, Нину и Дашу гриппом. Но не тут-то было. Они не знали, что у Лены, Нины и Даши есть подруга – муха Маша. А у Маши есть острая шпага, доставшаяся ей от её деда, жившего в старом рыцарском замке.
– Стойте! – крикнула незваным гостям муха Маша. – Убирайтесь немедленно из нашего дома! Я не дам вам заразить этой страшной болезнью моих подружек.
– Кто ты такая? – удивились страшные вирусы.
– Я – муха Маша.
– Ах ты муха!.. Ха-ха-ха... – засмеялся самый страшный вирус. – Да мы тебя сейчас сами выгоним из этой квартиры или съедим. Ха-ха.
– Ну что ж, я вас предупредила, – сказала муха Маша и, откинув плащ, бросилась в атаку.
Не успели вирусы опомниться, как она проткнула своей шпагой сразу несколько злодеев.
Те, не ожидая такого напора, растерялись, но через секунду сомкнули свои ряды и набросились на смелую муху. Но Маша не отступила.
Она ловко увёртывалась, делая обманные движения и поражала своей шпагой один вирус за другим. Долго шёл бой. Наконец враги дрогнули, испугались и наперегонки бросились из квартиры на улицу.
Маша облетела всю квартиру, нашла и выгнала спрятавшихся трусливых вирусов, а потом от усталости рухнула в свою кроватку. Там и уснула.
Проснулась она от громких голосов своих подружек. Лена подошла к кроватке Маши и весело спросила:
– Маша, ты чего лежишь?
Нина добавила:
– Ты что, заболела?
А Даша решила: «Она, наверное, спать любит, как я».
– Нет, – ответила Маша, – просто я сегодня устала.
Но она не стала говорить им про свою битву со страшными вирусами, чтобы не напугать девочек. А Лена, Нина и Даша в этот раз так и не болели гриппом, как остальные дети в городе.

Муха Маша хотела научиться всему, что умели делать Лена, Нина и даже Даша. Если Нина и Лена умеют играть на пианино – значит и ей надо это уметь. Если Даша умеет дуть в дудочку – и ей надо.
Маша стала упрашивать девочек, чтобы они научили её играть на каком-нибудь музыкальном инструменте.
Лена стала объяснять: для того чтобы научиться играть на музыкальном инструменте, надо ходить в музыкальную школу, а в нашем городе музыкальной школы для мух нет.
Маша очень расстроилась, но ей разрешили переворачивать страницы нотных тетрадей и плясать на крышке пианино в такт музыке или качаться на струйках воздуха из Дашиной дудочки.
Получался очень весёлый и интересный концерт.
Иногда вечерами, когда Лене, Нине и Маше надоедало бегать, прятаться и летать, они рисовали или музицировали на пианино. А Даша им помогала.
У Нины с Леной были кисточки, акварельные краски, фломастеры, цветные карандаши, альбомы и отдельные большие белые листы бумаги.
Нина любила рисовать принцесс. Лена – принцев. Даша – 
облака. Сестрёнки рисовали, а Маша грустила. 
Она тоже хотела рисовать, но маленькой кисточки или карандаша, подходящих ей по размеру, не было. Однажды Маша даже заплакала от горя, что ей нечем рисовать. Нина с Леной стали думать, как помочь своей подруге. Но долго не могли ничего придумать.
Маша пробовала приспособить вместо кисточки свою шпагу. Но, кроме грязных дырочек в бумажных листах, у неё ничего не получалось.
И неожиданно, когда они уже опустили руки, девочки вспомнили о варежках, которые были сшиты Маше для зимней прогулки. Они лежали без дела на полке.
Маша надела четыре варежки на передние лапки, обмакнула их в краску и, подлетев к чистому листу бумаги, провела синюю линию. Потом она подрисовала капли, и получился дождь.
– Ура! – захлопали все в ладоши.
Так Маша стала полноправной художницей домашней творческой группы. Лучше всего у неё получались небо, солнце и цветы. Но она часто рисовала всё вверх ногами. Наверное, оттого, что ей часто приходится ползать по потолку и видеть всё наоборот.
Муха Маша была довольна своей жизнью. Но иногда её огорчал приход в дом гостей. Гости не знали, что у нас живёт домашняя муха Маша, и, если их не успевали предупредить об этом, гости старались прихлопнуть Машу. Они гонялись за ней по комнатам и махали руками.
Поэтому Лена, Нина и Даша повесили на дверь большое объявление для гостей:

Уважаемые гости! 
Тёти и дяди,
мальчики и девочки!
Не обижайте,
пожалуйста,
нашу подружку –
муху Машу.

Гости читали это объявление и не обижали хорошую муху, а, наоборот, старались с ней подружиться или угостить чем-нибудь сладким.

Вот так и жили не тужили четыре подружки: Лена, Нина, Даша и муха Маша. Но однажды произошло замечательное событие.
Из квартиры в тесном центре города вся семья переехала жить в свой дом, который стоял на берегу реки, среди белых берёз и красивых цветочных полян.
Дети очень радовались этому событию, а особенно муха Маша.
Но об этом уже в другой сказке… 

МУХА МАША В ПОДНОВЬЕ

Подновье – так называлось то замечательное место, куда из города, вместе с мухой Машей, переехала жить вся семья.
Там был Дом!
Там был Сад!
Был пруд, были цветы и было много-много солнца!!!
В городе у Маши ничего этого не было, поэтому в Подновье её всё радовало и удивляло.
У Маши сразу же появились новые друзья: пчёлка Капа, собачка мопс по кличке Принц, огромная собака Тэра, котёнок по имени Барсик и даже рыба карп по имени Пупыра.
Пчёлка Капа собирала в Подновье нектар с цветков, а потом делала из него мёд в своём улье.
Когда пчёлка сказала, что её зовут Капа, Маша спросила:
– А почему тебя назвали Капой?
– Когда я родилась, – сказала пчёлка, – капал дождик: кап, кап… И поэтому меня назвали Капа. А тебя почему назвали Машей?
И тут же сама ответила:
– Я догадалась! Когда ты родилась, то сильно махала крылышками – и тебя назвали Машей.
– Наверное! – согласилась с новой подругой Маша, и они вместе закружились в весёлом танце над цветочной поляной.

Потом Маша познакомилась с собакой Тэрой, которая сторожила дом. Тэра была большой и лохматой.
Они подружились, и Маша часто сидела у Тэры на носу. 
Даша даже немного обиделась на Тэру, что та Маше разрешала сидеть на носу, а Даше – нет.
Но Тэра, увидев, что Даша загрустила, стала катать её на себе, как пони. И Даша перестала обижаться.
А когда Маша пролетала над прудом, оттуда высунулась большая рыба карп.
– Ой, какой смешной и блестящий! – закричала муха Маша.
Карп посмотрел на муху Машу и пробулькал:
– Меня звать Пу… пы… ра... Я зеркальный карп и живу здесь, в пруду.
И Пупыра повернулся к Маше своим зеркальным боком.
– Ой, как красиво! – восхитилась Маша и, подлетев к карпу, стала поправлять свою шляпку, глядя в зеркальный бок карпа, как в настоящее зеркало.
Потом к Маше подошёл знакомиться мопс.
– Принц, – представился он. – Я живу в этом доме.
Маша облетела Принца. У него был очень красивый ошейник.
Но он был больше похож на огромную сардельку, чем на Принца. Весь лоснился и от своей полноты переваливался с ноги на ногу.
Принц очень много ел и от этого постоянно пукал. Один раз, когда Маша сладко спала днём, Принц так пукнул, что сдул её со своей кроватки.
Маша тогда очень испугалась. И подумала: «Хорошо, что не пукает огромная Тэра. Если бы она пукнула, то сдула бы с кроваток не только меня, но и Лену, и Нину, и Дашу».
Принц выглядел грозным и сердитым, хотя на самом деле был добрым и милым.
Он постоянно попадал в какие-то забавные истории.
Так, однажды он чуть не утонул в пруду. В пруд стекала вода из родников, и вода в нём была очень чистая.
Принцу захотелось пить. Ему было лень идти домой, и он решил напиться воды из пруда. Наклонился к воде – и тут увидел в отражении такого же мопса, как он. Принц решил познакомиться с тем мопсом в пруду и смело шагнул к нему в воду. Ладно рядом была Маша. Она подняла панику, и Принца успели спасти. Он, конечно, не умел плавать и достаточно нахлебался воды. Утонуть ему не дал карп Пупыра. А из пруда чуть живого Принца вытащила за ошейник Тэра.
Но самым милым из всех новых знакомых мухи Маши был котёнок Барсик.
Он ещё был маленький, но всегда пытался показать себя взрослым. И всем обещал, что скоро будет ловить не бабочек, а настоящих мышей и гонять злых ворон.
Цвета он был серого со светлыми пятнышками. И утверждал, что и львы, и тигры его родственники. И что даже сам Снежный Барс из Сибири является его дядей. 
На новом месте муха Маша всему радовалась, но и многому удивлялась.
Она постоянно спрашивала девочек, то Лену, то Нину, то Дашу:
– А зачем здесь грядки?
– Чтобы выращивать огурцы и помидоры, – отвечала Нина.
– А деревья в саду зачем?
– Чтобы росли яблоки и груши, – отвечала Лена.
– А кусты по краю сада зачем?
– Чтобы росла малина, – отвечала уже Даша (она очень любила малину).
– Странно, – удивлялась Маша. – Когда я жила в городе, думала, что все продукты растут в супермаркетах.
Вся семья смеялась над этими словами Маши.
Одна Даша не смеялась. Она потом честно призналась Маше, что, когда была совсем маленькой и ещё не ходила в детский сад, тоже думала, что все продукты растут прямо в магазинах, а не на грядках и деревьях. Как она ошибалась! Так же, как и муха Маша.
Но за всем этим надо было ухаживать: и за садом, и за домом. И поэтому у папы с мамой был помощник  Дим Димыч. Папа говорил, что Дим Димыч – рукастый парень. Он мог починить в доме всё: от телевизора 
до замка в двери. А маме Дим Димыч помогал ухаживать за садом и огородом. И даже Маше Дим Димыч сумел помочь. Он сделал ей качели, такие же, какие были у Нины, Лены и Даши. Но только маленькие-маленькие. 
И Маша с Капой весело качались на них рядом со своими подружками.
А ещё он соорудил крошечную лодочку с парусом, и Маша любила на ней плавать в пруду вместе с карпом Пупырой.
Маше очень нравился чистый воздух Подновья. Она радовалась свежести и лёгкости пространства. Счастливая, она планировала и резвилась в воздушных потоках.
Это люди не чувствуют, что воздух имеет свои течения, речушки, ручейки, водопады и водовороты, а маленькие насекомые и птицы это чувствуют и плавают в воздухе, как рыбки в воде. Так и муха Маша каталась то по одному воздушному ручейку, то по другому. То кружилась в воздушном водовороте, то падала в воздушном водопаде.
Но вот сильная воздушная речушка подхватила её и понесла выше и выше. Девочки – Лена, Нина и Даша – даже испугались за Машу. Побоялись, что её унесёт на самое-самое небо.
Но Маша умела летать. Она была не просто пылинка или листик, у неё же были крылышки. И Маша замахала, замахала крылышками – и быстро вернулась к своим подружкам.
А однажды к ним в Подновье прилетела Сорока. И давай тарахтеть:
– Как я вас всех люблю! Как я вам рада! Я буду с вами дружить и играть!
– И правда, давайте играть, – предложила Нина, – в игру «Ножки вверх».
– А как это? – поинтересовалась Сорока.
– Это так, – стала объяснять Нина. – На счёт «раз, два» все подпрыгивают и делают так, чтобы ножки не касались земли. Ну, например, я запрыгну на стул, Лена – на диван, а Даша – на скамейку. Кто сделает это последним, будет водить.
– Отличная игра! – согласились все.
– Нет. Это плохая игра, – проворчала Сорока. – Я не буду играть в эту игру. Она нахохлилась и села на забор.
Всем стало неловко, и Маша спросила Сороку:
– А в какую игру вы хотите играть?
Сорока сразу повеселела и предложила сыграть в фанты.
Каждый кладёт какую-нибудь вещь (это будет фант) в котомку к Сороке. Потом она, Сорока, будет вытаскивать фанты и придумывать задание тому, чей фант вынет.
Все сложили фанты Сороке в котомку.
Маша – свою сумочку.
Пчёлка Капа – ведёрко для сбора мёда.
Даша – перстенёк.
Лена – бант.
Нина – любимую заколку.
Принц – свой королевский ошейник.
Тэра – любимую косточку.
И даже карп Пупыра – белый водяной цветок лилию.
Сорока завязала свою котомку с фантами и, вместо того чтобы продолжить игру, вдруг взлетела в воздух вместе с котомкой и полетела прочь.
Все удивились:
– Куда это она?
А Сорока улетала всё дальше и дальше в тёмный лес. Все растерялись и не знали, что делать.
Тэра вдруг сказала: 
– Друзья, я её узнала. Это была Сорока-воровка. Она нас всех обманула и украла все наши фанты.
Все загрустили и стали думать, как вернуть украденные вещи. И тут Барсик решительно сказал, что он найдёт Сороку-воровку и вернёт украденные вещи.
Он перепрыгнул через забор и быстро исчез в лесу. Барсик пропадал два часа. Все уже стали беспокоиться, не случилось ли что с ним. У Сороки-воровки в приятелях были злые чёрные вороны. Как бы они не обидели Барсика.
Но вот Барсик вернулся. Весь помятый, общипанный, но с Сорокиным мешком за плечами. И там были все украденные вещи: сумочка Маши, ведёрко Капы, 
королевский ошейник Принца, перстенёк Даши, бант Лены, заколка Нины. И даже лилия карпа Пупыры и косточка Тэры.
Друзья стали хвалить Барсика, говорить, что он герой и настоящий друг. А Маша взлетела вверх и громко сказала:
– Нет, ты не маленький котёнок. Ты – настоящий Снежный Барс!
И я хочу попросить нашего Принца произвести тебя в рыцари.
Лена с Ниной вынесли на веранду бархатную подушечку, на которую запрыгнул будущий рыцарь. Даша привязала ему алый бант, а Тэра, Капа и Маша встали вокруг.
И Принц начал торжественное посвящение Барсика в рыцари. Он трижды дотронулся серебряной Машиной шпагой до хвоста, усов и правого уха героя.
Так Барсик за свою смелость, отвагу и помощь друзьям стал Рыцарем Снежного Барса.
После посвящения Барсика в рыцари все тоже захотели стать рыцарями.
И первой захотела муха Маша:
– Друзья, а мне можно стать рыцарем, то есть рыцаршей?
– Конечно! – сказали Лена и Нина. – Ты, Маша, этой зимой победила все вирусы гриппа, и мы – Нина, Даша и Лена – 
не болели в эту зиму гриппом. Ты очень нам помогла. 
И муху Машу тоже посвятили в рыцари.
Но и всем остальным: Капе, Тэре и даже карпу Пупыре – 
тоже захотелось сделать доброе дело для своих друзей и тоже стать Рыцарями Снежного Барса. И тогда друзья договорились: как только кто-либо из них сделает доброе дело, того они сразу посвятят в рыцари.
Все радостно захлопали, затопали, запорхали и решили в честь такого события организовать праздник с чаепитием из настоящего самовара.
Лена, Нина и Даша накрыли стол на веранде. Расставили чашки, вазочки с вареньем и мёдом. Мама принесла свой знаменитый вишнёвый пирог. Папа поставил самовар и стал его разжигать.

Самовар был большой, медный, весь в медалях – и блестел, как пузатый генерал. Когда закипел, он стал пыхтеть: то белым паром, то серым дымом. Но это он не сердился, а радовался, потому что очень любил поить всех горячим и душистым чаем.
И все стали пить чай из самовара с маминым вишнёвым пирогом. И было так хорошо и весело, что всем захотелось петь.
Первой запела Лена. Потом подхватили мама, Нина, Даша и Маша. И пели так громко, что прилетел маэстро Соловей и поучаствовал в пении. А затем подлетели Дятел и Кукушка.
Получился замечательный концерт. Дятел отбивал такты, Кукушка – паузы своим ритмичным «ку-ку…». Тэра подвывала, Принц гавкал, Капа жужжала, Пупыра булькал.
Один папа не пел. Он говорил, что в детстве ему медведь наступил на ухо и поэтому у него нет слуха.
Всех это всегда смешило и удивляло. А особенно Машу. Как это медведь мог наступить на ухо? Но так это было или нет, неизвестно. Известно было одно – папа никогда не пел, а только слушал, как поют другие.
Когда чаепитие закончилось, Капа подлетела к Маше и тихо спросила:
– Маша, а что у тебя лежит в твоей сумочке? Я видела, как ты сильно расстроилась, когда Сорока-воровка утащила наши фанты.
– Там у меня хранятся разноцветные стёклышки, – сказала Маша и достала их из сумочки: жёлтые, синие и зелёные. – Когда жила в городе и на улице было серо, тоскливо и мрачно, я доставала свои стёклышки, садилась на подоконник в углу окна и смотрела на мир сквозь 
них. 
– Когда я смотрела в зелёное стёклышко, серые дома становились зелёным лесом. А когда смотрела в жёлтое стёклышко, казалось, что светит яркое солнышко.  Когда смотрела через синее, казалось, что вокруг огромное синее море. Так я любовалась на мир через стёклышки – и мне становилось совсем не грустно.

– Хорошо тебе, у тебя есть стёклышки, – вздыхала пчёлка Капа, – а у меня стёклышек нет.
– Я тебе дам, когда тебе будет грустно.
– И мне, – тут же попросил Принц.
– И нам, – попросили Лена, Нина и Даша. 
И Тэра пробурчала:
– И я хочу посмотреть на мир через стёклышки.
Даже карп Пупыра что-то пробулькал из своего пруда.
– Хорошо, я всем дам посмотреть в мои стёклышки. Хотя здесь, в Подновье, с такими друзьями, как вы, среди цветов и птиц, у нас не будет серых и тоскливых дней. Правда?
– Правда! – закричали все.

Но однажды жизнь нашей мухи Маши очень резко изменилась. Ближе к осени все девочки – Лена, Нина и Даша – 
стали писать в «Твиттере» своим подругам из других городов и даже стран, как они провели лето.
А у Маши не было подруг в других городах и странах, у неё даже не было мобильного телефона.
И она загрустила. 
Это заметили девочки и подарили Маше старую модель телефона. Маша вначале не поняла, зачем он ей, а затем обрадовалась. Она четырьмя лапками стала очень быстро набирать свои заметки о том, как она провела лето в Подновье, на айфоне и рассылать по интернету. 
И у неё сразу же появилось очень много подруг из огромных городов и далёких стран.
Муха Мэри из Америки.
Муха Марта из Германии.
Муха Машико из Японии.
Муха Марго из Франции.
Муха Мей Ли из Китая.
Они обменивались своими сообщениями. 
Прочитав Машины заметки, её новые подруги-мухи позавидовали, что Маша живёт в Подновье, где чистые родники, зелёные деревья и свежий воздух. И им тоже захотелось хоть недолго пожить там. Все они жили в душных городах и гигантских небоскрёбах.
Маша пожалела своих новых подруг и пригласила их всех к себе в гости. И они пообещали прилететь. Но не сами, конечно, не на своих крылышках, а на самолётах. Они же маленькие, и им билетов не надо.
И прилетели в сентябре, в День знаний. Когда Лена, Нина и Даша пошли в школу имени Сергея Владимировича Михалкова.
Для всех это был весёлый праздник.
А о том, как их встретили Маша и её друзья, – в следующей сказке. 

ЗВЕЗДНЫЕ  ПРИКЛЮЧЕНИЯ 
МОПСА ПРИНЦА, МУХИ МАШИ И ИХ ДРУЗЕЙ

По вечерам в Подновье, когда все подружки мухи Маши переставали играть и укладывались спать в свои маленькие кроватки, пчелка Капа улетала к себе в улей, овчарка Тэра выходила на охрану тишины и покоя хозяйского дома – 
мопсу Принцу не спалось. Он усаживался на свою по-
душечку, подаренную ему девочками для сна, но… не спал, а смотрел на небо!
А там...
А там... горели, моргали, вспыхивали миллиарды таинственных звезд! И если долго смотреть на небо, можно было разглядеть города-созвездия, в которых жили звездочки. А если присмотреться повнимательнее, то можно разглядеть и целые звездные страны  – галактики и вселенные.
 Было так красиво, заманчиво и загадочно, что у Принца захватывало дух от всего этого великолепия, и он начинал потихоньку подвывать...
Это он так, по-собачьи, читал вслух свои стихи, которые сочинил про звезды. Правда, их никто не понимал, кроме него. Все считали, что он просто тявкает и воет по ночам, а не читает звездам стихи, сочиненные им в порыве вдохновения.  Поэтому ночью никто не хотел слушать, как он гавкает и тявкает. Все просили его замолчать. Даже  хозяин поругивал его и просил прекратить эти странные завывания в темноте.
Принц обижался и от обиды, что никто не понимает его стихов и его любви к звездам, плакал и прятался под лестницей, ведущей вверх во флигель. Спрятавшись там под лестницей, он думал, что, если он пойдет вверх по этой лестнице, он обязательно доберется до неба. Снизу ему казалось, что лестница, так круто уходящая вверх, заканчивается там, среди звезд.
 А когда он засыпал, ему снилось, что он бежит, бежит по длинной, длинной лестнице, туда, вверх, к звездам, и они радостно встречают его и начинают с ним играть 
и веселиться.
«Звезды – как это прекрасно», – думал Принц. 
И однажды он решил, что соберется силами и совершит это звездное путешествие. В полдень, хотя и звезд на небе еще не было, а под лестницей отдыхала огромная лохматая Тэра, Принц потихоньку пошел по лестнице вверх. Он решил, что к ночи доберется до звездного неба. Хотя на коротких ножках, при его толщине,  идти вверх ему было тяжело. Он пыхтел, как паровоз, но упорно шел вверх. И чем выше он поднимался, тем красивее открывался вид сверху.
Вдалеке появилась река, совсем рядом оказались стены древнего монастыря, и где-то там, за забором, вдруг затявкали соседские собачки.
У Принца было слабое зрение, и он, уже немного подзабыв про звезды, решил посмотреть, кто это там тявкает за березками, двинулся вправо, и еще немного вправо, и еще… и…
И полетел вниз с лестницы. И конечно, сильно бы разбился, если бы не упал на сладко спящую лохматую кавказскую овчарку Тэру.
Тэра, не ожидая такого падения сверху, вскочила. Принц от испуга вцепился ей в шерсть. И они вдвоем помчались по саду и огороду, топча цветы и мамины грядки с луком и укропом.
От этого шума, воплей Принца и лая Тэры все выскочили на улицу. Маша со своими подружками по-
думали, что на Тэру напал огромный шмель, кот Барс решил, что прилетела опять Сорока-воровка, а девочки подумали, что к ним в огород забрались соседские мальчишки-разбойники.
От страшного шума и гама из дома выскочили перепуганные взрослые: папа со своим охотничьем ружьем и мама с каминной кочергой. Но в этот момент перепуганный Принц свалился с Тэры и прямо в клумбу с астрами. 
Он лежал и боялся пошевелиться от ужаса, что он опять всех напугал.
Девочки стали бегать вокруг клумбы, муха Маша и пчелка Капа летали над грядками и наконец в астрах увидели бедного Принца, лежащего без движения среди  цветов. 
Все напугались и бросились к Принцу: Тэра облизала его, Маша и ее подруги стали его обмахивать крылышками. Капа капнула ему на нос капельку меда. Нина с Леной прыскали на него водой.
Наконец, Принц очнулся и честно рассказал, что он хотел сходить в гости к звездам, но свалился с лестницы, когда посмотрел из любопытства, что творится там, за березками. И всего-то лишь чуть шагнул поближе к краю ступенек и упал на Тэру. Принц был очень расстроенный от того, что так и не добрался до звезд, и от того, что всех перепугал. 
Но все очень любили Принца и простили его. Знали, что он добрый, смешной и очень любопытный и что от этого у него происходят всякие беды. Только мама еще долго сердилась за помятые грядки и испорченную клумбу с астрами. Но Принц лег ей под ноги, когда она вязала на веранде, и стал согревать ей ноги, при этом преданно заглядывая ей в глаза. И мама тоже его простила.
И всем казалось, что после этого происшествия Принц забыл про свои любимые звезды, но нет. То он спросит муху Машу, то пчелку Капу: видели ли они близко звезды? Они же летают высоко? Муха Маша и Капа ответили, что так высоко они не летают. Но Маша помнила и рассказала Принцу, что ее дедушка летал с первым космонавтом Юрием Гагариным в космос и рассказывал, что и тогда они тоже не долетели до звезд, потому что это очень… очень… далеко. 
Принц после этих слов расстроился и загрустил. Все это заметили, но никак не могли понять его грусти. Неужели из-за звезд? И муха Маша как его лучшая подруга объяснила всем, что у Принца есть мечта – побывать среди звезд. Но эта мечта Принца  нереальная и невыполнимая. Все очень любили Принца и стали думать, как помочь ему исполнить эту его звездную мечту.
Машины подруги, мушки из других стран, созвонились со своими подругами, которые жили в городках космонавтов и узнали: что американцы летят на Луну, а французы с немцами – на Венеру, китайцы – вообще на Юпитер. А к звездам никто не летит. 
И даже Папа связался со своим знакомым космонавтом из российского городка космонавтов и попросил его взять мопса Принца к звездам. Но космонавт ответил, что он летит на Марс, а не к звездам. Вот на Марс он согласился взять Принца. Принцев на Марсе еще не было. А к звездам с нашей планеты никто не летает.
Всех расстроили эти известия. А Принц так загрустил, что все испугались что он заболеет, но тут... всех выручил карп Пупыра. Он сказал, что в звездные ночи все звездочки с неба спускаются к нему в пруд покупаться и он часто ночью купается в своем пруду среди звезд.
«Ура!» – закричали все. А Принц от радости даже подпрыгнул несколько раз, хотя сделать ему это было тяжело. Но тут муха Маша вспомнила, что Принц совсем не умеет плавать, в отличие от карпа Пупыры.
Да, Принц не умел плавать, и он уже один раз чуть не утонул в пруду у Пупыры. Его тогда едва спасли Тэра и муха Маша. Чтобы этого не случилось опять, девочки, Лена и Нина, решили соорудить Принцу спасательный жилет. И он тогда не утонет, а будет спокойно купаться среди звезд. 
Вся команда взялась за дело. Муха Маша с подругами тщательно обмерили Принца. Девочки пошли искать свои старые, надувные нарукавники для плавания. Надо было успеть до ночи. Но надувной круг для плавания, который мог подойти мопсу, был только у Даши. Но Даша была еще совсем маленькая, и, когда Лена с Ниной хотели этот круг отдать Принцу, Даша заупрямилась. И ни за что не хотела с ним расставаться. Она говорила:
– Мой «круга»! Никому не дам! – и топала ножкой.
Ее долго уговаривали Нина с Леной, затем муха Маша с пчелой Капой, и только когда мама объяснила ей, что она дает этот круг для ее любимого мопса, чтобы он мог поплавать в пруду вместе со звездочками, Даша согласилась.
Даша сама лично отдала свой круг Принцу:
– На мой «круга».
Лена с Ниной без разговоров отдали Принцу по два своих надувных нарукавника. Ему они пригодились все. 
У мопса же было четыре лапы. И когда на него все это надели, Принц стал больше похож на космонавта в скафандре, чем на мопса.
Итак, к ночи все было готово к осуществлению звездной мечты нашей маленькой, но доброй собачки  по имени Принц. Правда, от такого снаряжения Принц стал казаться намного толще, но он был доволен, что скоро исполнится его мечта. И вот все стали ждать, когда небо потемнеет и на нем зажгутся таинственные звездочки.
Самое тяжелое для Принца было ждать или догонять. Он даже вспотел в своем скафандре. Но он терпеливо сидел на своей подушечке и ждал. Наконец, зажглась одна звездочка, затем вторая, затем загорелся целый Ковш, за ним вспыхнул Млечный Путь из тысячи звезд. Тут карп Пупыра громко ударил хвостом по воде, как бы приглашая своих звездных подружек к себе в гости, и звездочки посыпались с неба прямо в пруд, к Пупыре. Они ныряли, бегали и играли, а некоторые даже водили хороводы.
Муха Маша быстро проверила у Принца его скафандр: это спасательный круг и нарукавники, и Принц плюхнулся в пруд, к звездам.
Звезды вначале испугались – брызнули в разные стороны, и даже некоторые хотели улететь опять на небо. Но... но Принц был так счастлив, добр и нежен, что звездочки приняли его в свою компанию, и Принц всю ночь играл с ними и в догонялки, и в прятки, и в каталки, и в нырялки...
А когда настало утро и небо посветлело, звездочки опять умчались на свое небо. Утром муха Маша вылетела из дома на улицу и увидела уставшего, мокрого, но счастливого Принца, плавающего в пруду как по звездному небу.
Так осуществилась звездная мечта обыкновенного мопса по кличке Принц. Осуществилась, потому что он этого очень хотел. Осуществилась, потому что у него было много хороших друзей. Осуществилась, потому что он Принц, был романтиком.
А самое главное, звездам, оказывается, очень понравились стихи Принца. И каждую звездную ночь, купаясь с Принцем в пруду, они просили Принца почитать им его замечательные стихи. 
И он читал:

Гав, гав, тяв, тяв, уу-уу-уу.
Тяв, тяв, гав, гав, уууууу.
Уу, тяв, тяв
Уу-уу, гав, гав.

Уу, гав, гав, тяв.
У, гав, гав, гав.
Тяв, тяв.
Тяв, гав!!! 

Муха Маша, послушав, как Принц читает стихи звездам, рассказала об этом  девочкам, Лене и Нине. Потом предложила им сочинить песенку на эти звездные стихи Принца. Лена с Ниной учились в музыкальной школе и радостно взялись за это дело. Когда они  подобрали мелодию и спели мухе Маше песенку, она сказала: «Какая хорошенькая песенка, давайте ее петь вместе».
 Все с ней согласились: и пчелка Капа, и Тэра, и кот Барсик, и Лена с Ниной, и даже Даша. А подружки мухи Маши из других стран: Мэри, Марта, Машико, Марго и Мей Ли, когда полетели к себе домой,  увезли с собой эту песенку. И сейчас под нее танцуют и поют все дети во всех странах по всему миру.
А в Подновье наши герои каждый день стали устраивать концерт. Происходит это так:
Принц:
– Тяв, тяв, тяв, – и дирижирует.
Тэра:
– Ав, ав, ав… Ры, ры… – и топает лапами.
Муха Маша:
– Жу, жу, жу.
И пчелка Капа: 
– Жи, жи, жи.
Машут крылышками и кружатся в воздухе.
Барсик: 
– Мяу, мяу, мяу, – и подпрыгивает от радости.
Даже карп Пупыра булькает из своего пруда:
– Буль, буль, буль… – и хлопает плавниками.
Вот такая хорошая получилась песенка с танцами на стихи Принца про красивых, замечательных и веселых звездочек на небе.

Любовь СИДОРОВА
Москва

ЗИМНИЙ СОВЕТ 
Новогодняя сказка

Зоя понимала язык цветов. Или ей казалось, что понимает. У неё на подоконнике было много комнатных растений. Эта светловолосая сероглазая девочка заботилась о них, поливала и… разговаривала с ними. Спрашивала: «Как поживаете, цветочки?» И в ответ слышала тоненькие голоса: «Хорошо поживаем». Этой зимой в конце декабря расцвела белая роза. На кустике распустился один-единственный цветок. Зоя сочла его новогодним подарком. Девочка полюбила слушать сказки зимней розы. Да, да, она садилась у окна, которое становилось белым экраном – за окном стояли заснеженные деревья, – и перед Зоей чередой проходили сказочные события, а роза приветливо кивала ей головкой.
Однажды перед самым Новым годом Зоя поливала цветы и обнаружила, что роза не белая, а вроде как серебряная. Присмотревшись, девочка поняла: «Бедняжка замёрзла, заледенела. Неужели ей уже нельзя помочь?» – с жалостью подумала она.
Зоя сложила ладони трубочкой и подышала на цветок. К её радости, лёд мгновенно растаял, и роза стала прежней белоснежной красавицей.
– Спасибо, Зоя, – сказала Роза. – Ты отогрела меня своим дыханием.
– Кто же тебя заморозил?

– О, это долгая история, вернее, целая сказка. Могу тебе её не только рассказать, но и показать.
Зоя с готовностью села у окна, окно сразу превратилось в большой экран, и на экране показался дедушка с длинной белой бородой.
– Дед Мороз? – спросила Зоя.
Ответ на свой вопрос девочка получила не от розы, а от дедушки:
– Нет, я не Дед Мороз, я Старый год. У меня плохая весть, Зоя: Нового года не будет.
– Как же так? – всполошилась девочка.
– Дело в том, что наступающий Новый год всегда утверждается на Зимнем Совете. В Совет входят: Дед Мороз, Снегурочка, самая крупная Снежинка года (кстати, я сам её выбирал)… кто ещё?.. Иней, Лёд и Вьюга. Обычно высокое собрание просто знакомится с юношей Новым годом, ему задают какой-нибудь простой вопрос, к примеру назвать любимое время года. Юноша, конечно, отвечает: «Зима» – Совет-то зимний! Потом Новый год утверждают, и дело с концом. Но на этот раз Зимний Совет не утвердил. Почему – не знаю. Я не вхожу в Зимний Совет и не присутствовал на собрании.
И вообще, я этого Нового года в глаза не видел. Мне не положено видеть, пока не придёт его время. По традиции 31 декабря меня провожают, Новый год встречают, мы с ним здороваемся и прощаемся. А до этого мы не видимся.  Говорят, бабушка Вьюга не захотела утверждать Новый год, она ведь с характером.
– Но что случилось с моей розой? Почему она покрылась льдом? – поинтересовалась Зоя.
– Её покрыл Лёд.  Не знаю зачем. Может быть, озорничал. Он ещё мальчик. Всё это было на собрании Зимнего Совета, на котором я не присутствовал. Знаю только одно: мне придётся править ещё целый год, а так не хочется! 
Я уже старый, пора на покой, ох!..
Дедушка громко вздохнул и исчез, но подул сильный ветер, и Роза снова покрылась льдом. Зоя не растерялась: подышала на цветок, лёд опять растаял, и Роза вновь заговорила:
– Спасибо, Зоенька! Ты снова меня выручила. Ой, да ведь я сказку начала с конца! Наверно, спросонок – я же  спала подо льдом.
– С конца? Значит, у сказки грустный конец? – огорчилась Зоя. – Новый год не наступит?
– Нет, нет, я ошиблась. Не представляешь, как тяжело подо льдом. Это не конец сказки, а середина. Конца ещё не было. Давай покажу начало. А начинается сказка с незадачливого мальчугана, с Нового года, которого Зимний Совет не утвердил.
На окне-экране показался мальчик в белой шубке, в белой шапочке и с добрым, открытым лицом. Мальчик слепил из снега розу, а потом дунул на неё, и снежный цветок стал живой розой.
– Она похожа на тебя! – воскликнула Зоя, обращаясь к своей питомице.
– Это я и есть. Я ведь живу сразу в двух мирах: в земном и в сказочном, так же, впрочем, как и ты. Смотри дальше.
Послышался скрип полозьев, и приехали сани, запряжённые тройкой белых лошадей. Кони остановились. Из саней вышли дедушка в красной шубе и в красной шапке и девочка в расписном тулупчике и шапочке. Зоя сразу узнала Деда Мороза и Снегурочку.
Снегурочка подбежала к мальчику.
– Ты Новый год? – спросила она.
– Верно. А ты Снегурочка?
– Я-то Снегурочка, но вот ты что-то слишком молод. Каждую зиму мы с дедушкой отвозим Новый год на Зимний Совет. И это всегда взрослый юноша.
– Знаю! – вздохнул Новый год. – А я никак не могу вырасти, да, если честно, и не хочу расставаться с детством. Тебе это не нравится?
– Мне-то нравится, только может не понравиться бабушке Вьюге. Она привыкла, чтоб всё было по правилам. Это у тебя живая роза?
– Я сам её сотворил, – не без гордости заявил Новый год.
– Роза – летний цветок. Так ты любишь лето?
– Я все времена года люблю, – ответил мальчик.
– Только не скажи это на Зимнем Совете, – предостерегла Снегурочка. – Тебя спросят, какое твоё любимое время года, и ты должен ответить: зима. Совет ведь зимний.
– Живо в сани, молодёжь! – крикнул Дед Мороз. – На Зимнем Совете вас ждут не дождутся.
На экране появился ровный плоский сугроб, похожий на стол, за которым сидела небольшая компания: кокетливая девушка в пышном белом платье, юноша в серебристом костюме, постоянно на неё поглядывающий, мальчик в белом пиджачке со стеклянными украшениями и величественная старуха, кутающаяся в белый пуховый платок. 
А неподалёку возвышалась огромная ель, настоящая царица елей.
Послышался звон бубенцов, скрип полозьев, и в снежном вихре примчалась тройка. Кони остановились. Из саней вышли Дед Мороз, Снегурочка и Новый год. Глаза сидящих за столом с недоумением устремились к мальчику.
– Все в сборе, можем начинать, – заговорил Дед Мороз, заняв место председателя. – Заседание, как всегда, проходит при закрытых дверях. – Он указал на возвышающиеся вокруг высоченные сугробы. – Члены Зимнего Совета, прошу любить и жаловать: самая крупная Снежинка года (девушка встала, сделала реверанс), Иней (юноша в серебристом костюме тоже встал, поклонился), Лёд (мальчик, звеня стеклянными украшениями, поднялся с места, поклонился), бабушка Вьюга (старушка чуть-чуть наклонила голову), ну и мы, Снегурочка и ваш покорный слуга Дед Мороз. А теперь, коллеги, разрешите представить вам виновника торжества: Новый год – прошу любить и жаловать.
Мальчик поклонился.
– Этот? – незамедлительно возмутилась Вьюга. – Ты хочешь сказать, что целый год будет править мальчишка? Новый год всегда взрослый, самостоятельный юноша.
Снежинка хихикнула, Иней усмехнулся, но Лёд приветливо взглянул на мальчика.
– Да это же здорово! – воскликнул он. – Со взрослыми скучно, они не любят играть. Иней вон тоже повзрослел, влюбился в Снежинку, ему теперь со мной неинтересно.
– Что ты, Лёд, – начал оправдываться Иней. – Я…
– Ребята, почему вы встреваете с разговорами посторонними? – прикрикнула Вьюга. – Давайте говорить по делу. На этот раз Новый год слишком молод. Не знаю, справится ли он. И вообще, это не по правилам.
– А почему бы иногда не нарушить традиции? – сказал Дед Мороз. – Предлагаю утвердить мальчика. Лично я уважаю детей и считаю, что им можно доверять.
– Ладно, – шумно вздохнула Вьюга, – приступим к обсуждению. Скажи, юноша, то есть юный юноша… то есть мальчик – совсем сбили с толку, – какое у тебя любимое время года?
Мальчик стоял в нерешительности.
– Даже на такой простой вопрос ответить не может, – шепнула Снежинка Инею.
– Зима, зима, – стала подсказывать Снегурочка.
– Я знаю, – наконец, произнёс Новый год, – что должен ответить: «Зима». Но не умею врать. Зиму я люблю, однако и другие времена года тоже люблю: и весну, и лето, и осень.
– Он любит осень! – фыркнула Снежинка. – А что красивого в каплях дождя?
– Лето любит! – подхватил Иней. – Летом такая жара!
– А весной я таю, таю… – жалобно пробормотал Лед.
– Простите, друзья, – виновато сказал Новый год, – я никого не хотел обидеть. Но ведь с тобой, Лёд, ничего плохого не случается. Ты превращаешься в вешние воды и разливаешься по земле. Вы все превращаетесь в вешние воды, много пользы приносите. Вы видите столько чудес и весной, и летом, и осенью. Но зимой забываете, и вам кажется, что это было сном.
– Детский лепет, – проворчала Вьюга. – Ему противопоказано править, больно уж мал, несмышлён.
– Но он ребёнок, у него богатая фантазия. А может быть, всё, что он говорит, правда, – задумчиво сказал Дед Мороз. – Дадим-ка ему ещё задание.
– Ну, хорошо, – вздохнула Вьюга. – Раз ты такой фантазёр, может быть, ещё и волшебник? Чудеса умеешь творить?
– Умею, – ответил мальчик. – Я уже сотворил одно чудо: белую розу.
Новый год достал из кармана своей белой шубки цветок, с готовностью его продемонстрировал, но вызвал только возмущение.
– Это ещё что такое?! – зашумела Вьюга. – Уф, сразу лето вспомнилось, жара, даже дурно стало. Решено: я против.
– Бабушка Вьюга, не переживай, – вмешался Лёд.
Он выхватил розу у Нового года, и она заледенела.
– Что ты наделал! – крикнул Новый год. – Это живой цветок!
– Он любит цветы, – процедила барышня Снежинка. – Может, он тоже считает, что цветы красивее нас, снежинок?
Она обиженно опустила пушистые белые ресницы.
– Красивее тебя нет, – тихо проговорил Иней. – Но мне, признаться, жалко розу.
– Да и мне жалко, – вздохнула Снежинка. – Роза ни в чём не виновата.
– Простите меня, – начал оправдываться Лёд. – Я хотел помочь новому другу.
– Давайте утвердим Новый год, – предложила Снегурочка. – Он добрый.
– Ах, так! – взвыла Вьюга. – Все против меня! Так знайте: никакого Нового года не будет! Старый год останется на второй срок. Решено и подписано.
Вьюга взмахнула рукой, и подул сильный ветер. Всё исчезло с экрана.
– Чем же кончилась сказка? – с тревогой спросила Зоя.
– Я уже говорила: она ещё не кончилась, – ответила Роза. – Конец зависит от тебя. Ты должна перенестись в сказку вместе со мной.
В тот же миг Зоя очутилась в зимнем лесу с розой в руке. Деревья покрыты снегом и инеем. Они качались на ветру как-то по-особенному, будто в танце. Зое не было холодно, она оказалась в шубке, шапке и меховых сапожках. На снегу с печальным видом сидел мальчик Новый год.
– Не расстраивайся, – подойдя, сказала ему Зоя. – Роза говорит, что ещё не конец сказки.
– Моя роза! – воскликнул Новый год. – Живая! Но ведь Лёд…
Новый год не успел договорить: мальчик Лёд появился, будто его позвали.
– Роза ожила! – обрадовался он. – А то я места себе не находил. Знаешь, ещё не всё потеряно. Мы поговорили с Вьюгой, она слегка угомонилась. Такой уж характер: побушует и стихнет. Так вот: бабуля желает узнать будущее, то есть что нас ожидает, если будет править мальчишка, в смысле мальчик. Понравится – утвердит тебя. Правда, не возьму в толк, как узнать будущее.
– Я знаю как, – заговорила Роза. – Нам поможет Зоя, девочка из земного мира. Вернее сказать, она живёт в двух мирах: в земном и сказочном. Это она спасла меня.
– Но как же я… – начала Зоя.
– Она с вами знакома, – продолжала Роза, – я ей всё рассказала и даже показала. Зоя понимает язык цветов. Однако на земле не только взрослые, но и многие дети, те, которые стремятся скорее повзрослеть, не понимают языка природы. А если Новым годом будет мальчик, то произойдёт чудо: взрослые вспомнят детство, помолодеют душой, и язык природы снова станет им доступен. Тебе, Зоя, стоит только взмахнуть рукой, в которой ты держишь меня, как появится экран и покажется будущее.
Послышался звон бубенцов. Это приехали Дед Мороз со Снегурочкой. К удивлению девочки, они её узнали.
– Дедушка, Зоя к нам пришла, – сказала Снегурочка.
– Давно тебя поджидали. Только ты можешь смягчить нрав упрямой старушенции, желающей узнать будущее, – с улыбкой сказал Дед Мороз. –  Роза знает будущее, а у тебя с этим волшебным цветком особая связь. Взмахнёшь им – и сразу покажется будущее. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Ну, молодёжь, живо в сани!
Все уселись в сани и приехали в таинственное место, окружённое сугробами, где за снежным столом под высокой елью заседал Зимний Совет.
Теперь Зоя воочию увидела всех членов Зимнего Совета. Заседавшие дружелюбно приветствовали Зою, даже бабушка Вьюга кивнула головой.
Зоя взмахнула белой розой, появился экран, а на экране – 
зимний пейзаж. Из домов выбегают ребята с коньками в руках и устремляются к катку. «Здравствуй, Лёд, разреши покататься», – просят они. Вот девочка протянула руку, и на её рукавичку упала крупная снежинка. «Здравствуй, Снежинка! Какая ты красивая!» – сказала девочка. Барышня Снежинка за столом заседаний от удовольствия опустила ресницы. Малыш на экране подошел к заиндевевшему деревцу и крикнул: «Здравствуй, Иней!» Потом на экране замела вьюга, ребята побежали к домам. Бабушка Вьюга нахмурилась было, но дети остановились в дверях своих домов и вежливо сказали: «Здравствуй, Вьюга!» Бабушка Вьюга за столом впервые приветливо улыбнулась.
Смена декораций: на экране весна. Из дома вышел мальчик с отцом. «До свидания, Лёд! – проговорил мальчик. – Жалко с тобой расставаться». «Зимой я вернусь!» – 
вдруг послышался с экрана голос Льда. «Буду ждать!» – сказал мальчик. «С кем ты разговариваешь?» – недоумённо спросил отец. «Со льдом». «Когда я был маленьким, тоже разговаривал со льдом», – с грустью промолвил отец. И вдруг глаза его засветились, лицо помолодело и озарилось детской улыбкой. Он сказал: «До свидания, Лёд, до следующей зимы!» Лёд и ему обещал вернуться.
На экране лето. Среди цветов гуляет девочка. Она спрашивает: «Как поживаете, цветочки?» «Хорошо поживаем», – отвечают цветы. Появляется её мама. «С кем ты разговариваешь, дочка?» – спрашивает она. «С цветами», – 
отвечает девочка. «Когда я была маленькой, тоже разговаривала с цветами. Постой-постой! Кажется, я слышу их голоса!..» – радостно воскликнула мама.
На смену лету пришла осень. Кружатся жёлтые листья, их собирают и взрослые, и дети. Все беседуют с листьями.
Экран исчез. Присутствующие захлопали в ладоши, в том числе и Вьюга.
– Я была к тебе несправедлива, мой мальчик, – улыбнулась она, повернувшись к Новому году. – Не обращай внимания на ворчливую старуху. Думаю, этот год будет в надёжных руках.
Дед Мороз порылся в своём мешке, достал рождественскую звезду и протянул Инею.
– Ты ловок лазить по деревьям, подсоби-ка.
Иней мгновенно вскарабкался по ветвям ели, и на её верхушке загорелась звезда.
– А теперь, – сказал Новый год, – я вот что предлагаю.
Мальчик взмахнул рукой, и заиграла волшебная праздничная музыка. Иней со Снежинкой не мешкая принялись танцевать. Новый год пригласил на танец Зою, и они оба держали свою знакомую белую розу. Мальчик Лёд пригласил Снегурочку, ну, а Дед Мороз – бабушку Вьюгу. Зоя взглянула на почтенную пару: обоих было не узнать – так они помолодели.
– Давайте кружиться, кружиться, быстрее, быстрее… – звонко пела Вьюга.
Зоя почувствовала, что у неё закружилась голова. Девочка вдруг оказалась дома, у окна, где на подоконнике красовалась белая роза.
«Наверно, Новый год будет весёлым», – подумала Зоя.

ЛЕСНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ

– Ура, ура! Каникулы! – радостно кричала детвора одной отдалённой деревни, настолько отдалённой, что там, представьте себе, даже не было компьютеров. Стоял солнечный июньский день. Деревенские ребята высыпали на улицу и веселились кто во что горазд. Когда все присели на брёвнышко отдохнуть, невысокий крепкий мальчик Ваня, внешне, пожалуй, ничем не примечательный, внёс предложение:
– Ребята, вот мы часто ходим в лес по грибы, по ягоды, а ведь никогда через весь лес не проходили и не знаем, да и никто не знает, что за ним. Давайте сходим посмотрим.
– Ну вот ещё! Что мы там забыли? – пожала плечами нарядная черноглазая девочка.
– Понимаете, – слегка смущённо ответил Ваня, – я сон видел. Будто хожу я по лесу, собираю грибы, а навстречу мне – Белочка. И говорит: «Беги за мной, достигнем конца леса, а там…» Она не договорила, стала скакать с дерева на дерево, я за ней побежал. Добежали мы до края леса, только я ничего не увидел – проснулся. А сон-то мне приснился под пятницу, наверно, вещий. Мне кажется, там правда что-то такое… сходим, а?
Ребята захихикали.
– А ты в бабушкином соннике посмотри, – насмешливо посоветовал кто-то.
Все громко расхохотались.
– Тебе, Ванька, сколько лет – пять? – давясь от смеха, проговорил бойкий рослый паренёк. – Белочки снятся, снам веришь – детский сад!
– Ребята, послушайте, – вмешалась розовощёкая девочка Маша, сидевшая рядом с Ваней, – мне кажется, можно Ваниному сну поверить, потому что я видела похожий. Хожу я по лесу, только собираю не грибы, а ягоды – чернику, землянику. Ко мне по деревьям скачет Белочка, прискакала и говорит: «Тебе обязательно надо побывать за лесом, там сказка». И тоже сон под пятницу. Неспроста это.
Но и Машину речь встретили громким смехом.
– Нечему удивляться, что Ванька и Машка видят одинаковые сны, – сказала черноглазая девочка. – Они ведь у нас известная «сладкая парочка».
– Когда будем на свадьбе гулять? – подхватил рослый парнишка.
И все запели:
– Тили-тили, тесто, жених и невеста!
Маша и Ваня обиделись, однако не сдавались. Каждый день пытались уговорить ребят сходить в лес, и те уже начали подумывать: «Почему бы и нет?», но тут в деревне произошло знаменательное событие. Надо сказать, что деревенька эта была непростая, в ней случались чудеса. Например, под Рождество к ребятам приезжали Дед Мороз и Снегурочка – самые настоящие, а под Пасху прилетала Жар-птица. Ещё жил в деревне некий дядя Гриша, мастер на все руки. Любое дело ему давалось. Поговаривали, 
будто он колдун. Ну, колдун или не колдун – неизвестно, а было так. Поехал дядя Гриша в город на повышение квалификации – специализироваться по компьютерам, и как-то ему удалось договориться с городским начальством, чтобы в его родной деревне поставили компьютеры и подключили к интернету. Причём по дешёвке, так что вскоре у каждого деревенского жителя в доме стоял компьютер, подключённый к интернету. Чудо, конечно, ничего не скажешь, однако чудеса порой случаются, вряд ли кто станет спорить.
С одной стороны, это, конечно, хорошо, просто замечательно, только вот ребята на улице больше не показывались даже в погожие дни. Зачем им теперь уличные «бирюльки», когда есть прикольные компьютерные игры? Да, да, ребята целыми днями, не вставая, сидели за компьютерами. Если бы они искали в интернете что-то полезное, познавательное. Но нет, они прилежно познавали «взрослый мир». Им больше не хотелось быть детьми, они даже стыдились этого. Хотелось скорее повзрослеть. Да они, пожалуй, уже повзрослели, однако не поумнели.
Ваня и Маша тоже целые дни проводили за компьютером. Они общались, но исключительно по интернету. Начитавшись про любовь по интернету, Ваня написал Маше письмо. Прочитав его, девочка смутилась и не знала, что ответить. Решила отложить ответ до следующего дня. На следующий день она так и не зашла в интернет, не было настроения. Её почему-то охватила тоска. Она с грустью вспоминала весёлые игры, в которых участвовали все ребята, чудеса, до недавнего времени происходившие в их деревне. Вспомнила Ваню, хотя каждый день общалась с ним по интернету. Ей очень захотелось его увидеть, поговорить с ним, как раньше. Девочка знала, что он ждёт от нее ответа, но не могла заставить себя сесть за компьютер. Ещё вчера она жить не могла без интернета, а сейчас даже думать о нём не хотелось. Ваня же целый день просидел в интернете, напрасно ожидая ответа. Он впервые не получил от своего привычного занятия никакого удовольствия. Мальчик и девочка одновременно вспомнили свои сны про Белочку и про сказку, которая обитает за лесом.
Так грустно прошёл вечер. Наступило утро. Маша впервые за несколько недель заметила, как весело играет лучами солнышко, как заливисто поют птички. Вдруг кто-то постучал в окно. Маша незамедлительно его распахнула и увидела Ваню.
– Маша! – радостно воскликнул мальчик. – Хорошо, что ты дома. Куда ты пропала? Не пишешь по интернету, уж я подумал, с тобой что-то случилось.
– Сейчас выйду и всё объясню, – сказала Маша.
Девочка вышла на крыльцо. Ваня смущённо прошептал:
– Ты меня прости. Глупо получилось. Ну, ты, наверно, догадываешься, что имею в виду. Начитался всякой ерунды про любовь по интернету, вот и… А когда ты мне не ответила, сначала подумал,  обиделась. Потом забеспокоился, не случилось ли чего, и вот решил прийти. Ты на меня не обижаешься?
– Нет, нет, – тихо проговорила Маша. – Я не заходила в интернет вовсе не из-за этого. Просто я многое поняла, соскучилась по ребятам, по нашим играм, по сказкам.
– Ты права, – кивнул Ваня. – Я понял, что взрослый мир в интернете – ерунда. Мне даже показалось, что я всю жизнь провёл в интернете, а остальное мне приснилось. Кстати, Маша, я почему-то вспомнил сон про Белочку.
– И я вспомнила Белочку, сказку за лесом. Может, пойдём туда прямо сейчас? Я так давно не была в лесу!
– Подожди, Маш, – нерешительно начал Ваня. – Ты не могла бы ответить мне на то, что я говорил вчера, то есть позавчера?
– Позавчера? – усмехнулась девочка. – А что ты мне говорил? Мы ведь с тобой сто лет не виделись.
– Ну, мы общались по интернету, и я тебе написал… Что ты на это ответишь?
– А как ответить? По интернету?
– Нет, зачем? Ответь так.
– Сначала ты скажи так.
– Ладно, пойдём, – заторопился вдруг Ваня.
И друзья отправились в лес.
Шли-шли ребята по лесу, а в лесу ни души. Маше стало не по себе. Она вздрагивала при каждом дуновении 
ветра. Ваня, которому тоже было страшновато, не показывал вида, наоборот, успокаивал девочку.
Внезапно послышались шаги. Маша побледнела и остановилась.
– Это, наверно, грибники, – пытался подбодрить её Ваня.
– А вдруг нет, – прошептала Маша, – вдруг это нечисть. За грибами теперь никто не ходит, все сидят у компьютеров.
К ребятам приближалась парочка. Это были отнюдь не грибники. Один косматый, кряжистый, подпоясанный красным кушаком – в нём дети сразу угадали Лешего. Другая – в нарядной косынке, на вид нестарая, слегка прихрамывала. Она сильно смахивала на Бабу-ягу. 
У Маши затряслись руки. Ребята спрятались за деревья.
– Милая бабуся, – сказал лохматый.
– Бабуся?! – возмутилась его спутница. – Ты что, забыл? Я приняла эликсир вечной молодости. Не видишь, какая я молодая? «Бабуся»…
Ребята присмотрелись и заметили, что для Бабы-яги она и впрямь молода, к тому же на её физиономии яркая косметика. И всё же это была Баба-яга: хитрый, злобный вид выдавал её.
– Виноват, – ухмыльнулся Леший. – Милая яга, или лучше бабка… ой, нет, пардон, просто Ёжка, ну, чем тебя развлечь? Угощений ты от меня не принимаешь…
– Я на диете, – гордо заявила Баба-яга.
– А чего же ты хочешь?
Баба-яга задумалась.
– Я бы, пожалуй, нарушила диету, если бы удалось сцапать, то есть взять в плен каких-нибудь ребятишек.
Баба-яга начала шмыгать носом, принюхиваться.
– Чую запах человечьего мяса, причём молодого, – плотоядно улыбнулась она.
Леший тоже принюхался:
– И я чую. Не иначе поблизости маленькие вкусненькие детки. Сейчас мы их сцапаем. 
Леший и Баба-яга приблизились к деревьям, где прятались Ваня и Маша.
– Я кое-что придумал, – прошептал Ваня. – Дай руку, Маш, так мой план сработает лучше. Главное, не показывай, что боишься, а то не сработает вообще.
Маша дала Ване руку, ей и правда сделалось легче. Она перестала дрожать, с её лица почти сошёл испуг. Тем временем Леший с Бабой-ягой заглянули за деревья и встретились лицом к лицу с ребятами.
– Попались, голубчики! – проскрежетала Баба-яга.
– От нас не удерёте, – добавил Леший.
– А мы как раз к вам, – неожиданно выпалил Ваня.
– К нам?.. – опешила Баба-яга.
– Не узнаёшь, товарка? – засмеялся Леший. – Ведь это знаменитые Иван да Марья, юная парочка. Нет, ты только погляди на них, Ёжка, как нежно они держатся за ручки.
– А, вы! – с издёвкой проговорила Баба-яга. – И когда же свадьба?
– Довольно скоро, – ответил Ваня. – Как только достигнем совершеннолетия. А с помолвкой  решили не мешкать.
– Вот это да! Круто! – восхитился Леший. – Так, говорите, к нам идёте? Зачем мы вам понадобились?
– Понимаете, – смущённо потупившись, сказал Ваня, – мы вам уже признались, что собираемся устроить помолвку. На помолвке жених и невеста целуются, а мы не умеем. Покажите нам, пожалуйста, а то у деревенских неловко об этом спрашивать.
– С нашим превеликим удовольствием! Обожаю целоваться-миловаться при народе! – радостно взвизгнула Баба-яга и полезла к Лешему целоваться.
– Бежим скорее, – шепнул Ваня на ухо Маше.
Дети отбежали в сторону, но Леший и Баба-яга заметили. Леший отпустил Бабу-ягу и закричал:
– Эй, вы куда? Обмануть нас вздумали?
Ваня и Маша в страхе застыли и вдруг вдалеке заметили огонёк, похожий на костёр. Не зная почему, дети не отрываясь смотрели на огонь, как будто видели в нём спасение.
– Так, детки, – сказала Баба-яга, – теперь вы в нашем полном распоряжении.
Она оскалилась.
Леший и Баба-яга протянули когтистые руки, но почему-то застыли на месте и не смогли даже дотронуться до детей. Какая-то неведомая сила влекла Ваню и Машу к огню. Ребята бросились вперёд, Леший и Баба-яга остались стоять как вкопанные.
Мальчик и девочка стремительно продвигались к огню, он становился всё  ближе, и, наконец, очутились у ярко пылающего костра, рассыпающего вокруг какие-то не-
обыкновенные разноцветные искры. У костра сидел мальчик. Такого мальчика никому ещё не доводилось видеть. Он был в грязной футболке, в рваных джинсах наизнанку, изношенных кедах, надетых каждый не на ту ногу. Его «причёска» напоминала воронье гнездо, в волосах торчали сухие травинки, листочки, даже веточки. Но дело не в его неопрятном виде. Он казался уменьшенной копией Лешего, от которого ребятам только что удалось ускользнуть. Однако физиономия у него была дружелюбная, в зелёных глазах поблёскивали озорные огоньки.
– Привет прикольной компании, – заговорил таинственный мальчик. – Ну, оторвёмся по полной, а сначала познакомимся. Разрешите представиться: Лешонок, младший брат вашего знакомого Лешего.
Маша вздрогнула, Ваня угрюмо взглянул на юного представителя лесной нечисти.
– Да не парьтесь вы, – расплылся в улыбке Лешонок. – 
Я совсем не такой, как мой братец. Ведь это я вас спас, вернее, мой огонь.
Ваня смягчился.
– А твой огонь волшебный?
– Ну ясное дело, волшебный. Этим огоньком я отгородился от взрослых, сделал так, чтобы никто из взрослой нечисти не приходил сюда, в общем, как говорится по-научному, заблокировал для них проход. Он открыт только для ребят, детишек и всяких там  подростков. Если бы огонь не был волшебным, даже я бы такого ни в жизнь не смог сделать, хотя и считаюсь… как это по-вашему… киндер-сюрпризом. Или нет – киндер-вундером.
– Может, вундеркиндом? – подсказал Ваня.
– Точно, вундеркиндом. Ну и словечко, язык сломаешь. А сегодня  я придумал новый прикол, решил сделать так: если кто из взрослых попытается сцапать кого-то из ребят, хоть вас, к примеру, а ребятишки будут смотреть на мой огонь, то взрослая нечисть сразу застынет на 
месте.
– Значит, поэтому нас не тронули Баба-яга и Леший?
– Ну, наконец-то дошло, – усмехнулся Лешонок. – Как всё прикольно сработало!
– Давай знакомиться, – сказала Маша и указала на Ваню. – Это…
– Да я типа вас уже знаю, я всё в моем огне вижу, от меня не скроешься. Вы Иван да Марья, знаменитая «сладкая парочка».
– Брось, Лешонок, – оборвал Ваня. – Мы даже не признавались в любви.
– Врёшь, ты писал Марье по этому самому… по интернету. Я же предупредил: от меня не скроешься.
– По интернету не в счёт, тем более Маша мне не ответила.
– Давайте не будем, ребята, – вмешалась Маша.
– Ну, не будем, так не будем, – примирительно сказал Лешонок. – Пусть это останется вашей тайной,  которую знают все, кроме вас. Но мне кое-что ещё про вас известно. Вы топаете на другой конец леса в сказку, вам Белка типа во сне сказала. Да вот я чего-то торможу, не знаю, чем вам помочь. Пока вы здесь, мой братец и его чувиха вас не тронут. Но когда отойдёте от огня, сразу приберут к рукам, это уж как пить дать.
– А если мы будем смотреть на огонь, они нас не тронут, – возразил Ваня.
– Ну ты, Ванька, тормоз! Тебе, Машка, крупно повезло, хорошего женишка себе отхватила. Как ты не понимаешь? Огонь останется позади. Вы что, свернёте себе шею или будете пятиться?
– Об этом мы не подумали, – вздохнула Маша.
– Вообще что-то плохо думается, – сказал Лешонок. – Просто вы проголодались. Вам не мешает подкрепиться. Сейчас покажу, на что способен мой огонёк.
Лешонок подобрал три палки и, к удивлению и испугу ребят, залез в костёр. Ваня и Маша вскрикнули, но через секунду Лешонок вылез как ни в чем не бывало. На нём не было ни единого ожога, и держал он уже не палки, а три шампура с грибными шашлыками.
– Опять тормозите! – попенял Лешонок. – Огонь же волшебный, он не жжётся. Видите, он может делать разные превращения. К примеру, сейчас превратил палки в шашлыки. Прошу отведать.
Он дал Ване и Маше по шампуру, один взял себе. Ребята поблагодарили нового друга, с аппетитом съели угощение, а потом Маша, оглядевшись, сказала:
– Хорошо бы помыть руки.
– Молодец, девчонка, так держать, – одобрил Лешонок. – 
Раз обзавелась женихом, приходится за собой следить. Ну, полезайте за мной.
Лешонок сделал шаг к огню, но Ваня и Маша не тронулись с места.
– Да не парьтесь, знаете же, что огонь не жжётся, вот я вышел таким, как был.
Ребята неуверенно шагнули в огонь вслед за Лешонком. Они ничего не почувствовали и оказались у скалы, с которой срывался небольшой водопад.
– Видите, чуваки, – подмигнул Лешонок, – со мной не соскучишься. А ведь сначала я вас не особенно впечатлил, верно? Думали, раз из лешиной породы, значит, нечисть, а нечисть гадкая. Я ведь не взрослый, как говорится, неиспорченный. И почему многие взрослые портятся? Не только наши, но и ваши. Интернет тоже придумали взрослые, чтобы всех ребят поскорее превратить в себе подобных. А вот бы, наоборот, всех взрослых превратить в детишек. Ну ладно, хватит размываться. Тебя, Марья, твой Иван всё равно не разлюбит. Возвращаемся в лес и будем кумекать.
Они вышли из огня, и вдруг у Маши изменилось выражение лица: стало каким-то загадочным, даже одухотворённым.
– О чём задумалась, Марья? – спросил Лешонок. – Созрела, чтобы признаться Ивану в любви? Ну, скажи, скажи, он ждёт – не дождётся. Не парься, я ведь свой пацан. Или шепни ему на ухо, я не обижусь.
Ваня с готовностью пододвинулся к Маше, но, к его разочарованию, она сказала другое:
– Нет, нет, я не об этом, просто мне показалось, что я придумала… но не уверена.
– Опять паришься? Я же говорил: я свой пацан, выкладывай.
– Ладно, – кивнула Маша. – Ты, Лешонок, обмолвился, что хорошо бы всех взрослых превратить в детей. И раз твой огонь умеет превращать, может быть, заманить сюда твоего брата с Бабой-ягой и превратить их в детей, тогда они станут добрее.
– Супер! – восхитился Лешонок. – Ну, Ванька, поздравляю, крутую девчонку ты нашёл.
– Да что ты! – смутилась Маша. – Я такая трусиха.
– Зато с богатой фантазией, – возразил Лешонок. – Приступим. Открываю проход к огню для моего братца и бабки Ёжки.
Лешонок провел руками по огню, и тут же явилась эта парочка.
– Ну наконец-то прорвались, – удовлетворённо сказала Баба-яга.
– Попались, голубчики! – прорычал Леший. – И ты, братишка, против нас, берёшь сторону человечьих недомерков, нехорошо! Ну, сейчас мы вам покажем!
– Ребята, в огонь! – тихо скомандовал Лешонок.
Дети кинулись в огонь, опять ничего не почувствовали, но на этот раз их взору открылся не водопад, а что-то вроде детской площадки с качелями, каруселями.
– Ничего, мы вас и тут достанем, – послышался голос Лешего.
А потом голос Бабы-яги:
– Нигде не спрячетесь!
И вдруг рядом с нашей компанией появились двое малышей: лохматый мальчик, подпоясанный красным кушачком, и девочка в косыночке.
– Не узнаёте? – засмеялся Лешонок. – Мой братец Леший, вернее, теперь он типа Лешонок, даже моложе меня, значит, Лешонок-2. А это бабка, то есть девчонка Ёжка.
– Какие здесь качели, карусели! – восхитилась Ёжка. – И ребята хорошие.
– Вроде ничего, сойдут, – согласился Лешонок-2. – Пошли кататься на каруселях.
Новоиспечённые малыши поспешили оседлать карусельных лошадок, да и наши герои не устояли перед соблазном. Компания каталась на каруселях, позабыв обо всём на свете. И вдруг послышался приятный голосок:
– Поздравляю, свершилось чудо, Леший и Баба-яга превратились в детей, исправились.
– Кто это типа говорит? – спросил Лешонок.
– Не узнаёшь меня? Да это же я, Белка из сказки, которую Ваня и Маша видели во сне. Раз свершилось такое чудо, карусель сама привезёт вас к краю леса. Держитесь крепче!
Карусель провезла детей по лесу и вывезла за пределы леса. А там – небывалая красота: фонтаны в виде зверей, птиц, рыбок, диковинные цветы, каких ребята никогда не видели, деревья неизвестных пород, по которым скачет Белочка, играет чудесная неземная музыка.
– Добро пожаловать в сказку, – приветствовала Белочка. – 
Вернее, вы уже давно в сказке, ведь с вами произошло сказочное лесное приключение. Да, вам пришлось поволноваться, но ведь всё кончилось хорошо, и я это заранее знала, ведь я Белка из сна.
Дети катались на каруселях, слушали чудесную музыку, любовались сказочной красотой, окружающей их, и через некоторое время Белочка сказала:
– А теперь, Ваня, Маша, вам пора возвращаться восвояси.
– Жаль! – вздохнул Ваня.
– Нам так понравилось в сказке! – добавила Маша.
– Сказка ещё не кончилась, – проговорила Белочка. – Карусельные лошадки  привезут вас в вашу деревню, и вместе с вами прилетит музыка, а потом все, и дети, и даже взрослые увидят эту красоту, которую видите вы, музыка её принесет. И тогда взрослые вспомнят о детстве, окунутся в мир Детства, которого им так не хватает.
Ваня и Маша попрощались со сказочными друзьями и пустились на карусельных лошадках в обратный путь. Их сопровождала волшебная музыка. Вот ребята уже вернулись в свою деревню. Услышав необычную музыку, дети и взрослые оторвались от компьютеров и высыпали на улицу. И вдруг всеобщему взору предстала невероятная картина: фонтаны, цветы, деревья, по которым скачет Белочка, карусели, на которых весело катаются Лешонок, его брат Леший, или скорее Лешонок-2, и юная бабка, то есть нет – девчонка Ёжка. У всех сразу стало так хорошо и легко на душе. Дети уже не хотели быть взрослыми, а взрослые захотели стать детьми. Ваня и Маша одновременно вспомнили слова Лешонка: «Вот бы всех взрослых превратить в детей». Похоже, его желание осуществилось.

Алина БУЕРОВА

ЭТОТ МИР ПРИДУМАН НЕ НАМИ

Девочка Соня часто раздумывала, почему Новый год празднуют зимой, а не летом. Почему месяцы расположены именно в этом порядке. Она вела даже собственный дневник с мыслями об этом: 
«Было бы хорошо, если бы было так: месяцы вдруг перемешались. Январь встал бы на место июня. Февраль случился бы в ноябре. Март, июль, сентябрь, декабрь, апрель, август, октябрь, май менялись бы так, как хотели. Только завьюжило, кругом сугробы, людям хочется тепла, и вот через месяц яркое солнце, птицы поют, почки набухают. Так бы люди не уставали от погоды и всегда были бы в состоянии блаженства…»
 Соня читала много книг об устройстве мира и природы. А еще она много мечтала о других мирах, в которых люди добрее, бескорыстнее, дома более современные, а дороги проходили бы вдали от домов, чтобы игралось и бегалось безопаснее. А то только начинаешь  бегать в догонялки, как на тебя наезжает невесть откуда выехавшая машина.
И вот все случилось…
Соня сидела в парке на лавочке и читала книжку. Книжка закончилась. Соня захлопнула ее, пожалев, что так быстро прочла, встала со скамейки и не поняла, что за улица перед ней.
«Зачиталась, – подумала Соня. – Пойду домой».

Соня шла по незнакомой улице, ей почему-то было холодно, хотя на улице было лето. Она увидела большую площадь и на ней толпу людей. Подойдя ближе, она испытала шок, который сменился глубочайшим страхом.
«Этого не может быть! – сказала Соня сама себе. – Наверняка я сплю!» 
Она закричала:
– Мама, разбуди меня!
Крик получился беззвучным, Соня сама его не услышала.
Ноги у людей были вместо рук, а руки вместо ног. Соня хлопала себя по щекам, чтобы проснуться, но  люди мяукали, гавкали, щебетали, как птицы. 
– Ладно, буду считать, что я этого не видела, – сказала Соня сама себе и пошла дальше, пытаясь выбросить из головы увиденное.
Выпал снег, завьюжило, ветер дул с такой силой, что казалось, весь мир сейчас перевернется. Соня шагала в тоненькой футболочке и короткой юбке. Она шла и плакала. Ей было страшно и холодно. Если бы сейчас ее спросили, хочет ли она есть, Соня сказала бы «нет», хотя на самом деле она испытывала сильное чувство голода.
Люди проходили мимо и громко мяукали. Это служило языком общения. Люди мяукали, в то время как летающие в воздухе птицы разговаривали между собой… Все это было удивительно страшно. Было понятно, что Соня попала в другой мир. Только мир этот был не такой, о котором она мечтала. В этом мире все было уродливо настолько, что ее  обыденный мир показался ей прекрасным, а чередование месяцев по расписанию природы  – мудрым и справедливым. Как страшно, когда летом дует ветер и ледяные стрелы вонзаются в кожу.
«Вот до чего доводят глупые, сумасшедшие мысли», – бранила себя Соня.
Пришло время ночевать, сил идти дальше не было. Соня пыталась объяснить людям, что ей нужно. Никто не понимал ее. Мимо прошла группа собак, которые громко осуждали какого-то глупого пешехода.

«Животные разговаривают как люди. Надо обращаться к ним, они мне помогут», – подумала Соня.
Но группа собак прошла, и на улице не было ни души. Соня по-прежнему была одинока и бездомна.
Ей пришла в голову идея найти подвал, чтобы не оставаться на ночь на улице. Ей это удалось.
Подвал оказался вполне чистеньким. Соня сделала себе из досок койку и легла, сжимаясь калачиком, чтобы согреться. Она думала о доме, уюте и тепле. Но заснуть не удалось. Откуда ни возьмись, сбежались крысы и кошки. Кошки орали, крысы дрались.
К Соне подошла самая крупная кошка и начала истерично визжать на нее.  
– Проваливай из подвала, забирай свои вещички!
Мерзкая крыса прильнула к Сониному уху:
– В этом подвале проходят самые грязные и жесткие разборки. 
Соня закричала от ужаса!

*  *  *

– Доброе утро, Сонечка, – нежным голосом сказала  мама.
Соня открыла глаза, опять закрыла.
– Это был сон! – заплакав от радости, прошептала она.
– Завтрак на столе, – донеслось из коридора. Мама уходила на работу.
Соня лежала в постели долго и не торопилась вставать.
– Как же хорошо, что мы живем здесь и сейчас, что у нас именно такой мир, люди как люди, птицы как птицы.

Анастасия ЦИМБАЛОВА

СТИХИ ДЛЯ ДЕТЕЙ

Лошади в яблоках

Лошади в яблоках,
Лошади в сливах –
Мирно пасутся 
В степных переливах.

Лошади в грушах,
В черешнях и в вишнях,
Травку щипают,
Ступают неслышно.

Лошади в персиках
И в апельсинах
Нас покатают 
На ласковых спинах.

Добрые лошади 
Родом из сказок
Сказочно-редких
Фруктовых окрасок.

Земляника

Не сомните ручками!
Не стопчите ножками!

На полянке земляника
Красными горошками
Под резными листьями
Спряталась от солнышка.

Собирали в баночку-
Не покрыли донышка.

Липкие ладошки
С ягодой у рта,
Потому и баночка
До сих пор пуста.

Интервью

– Позвольте, Корова,
Всего лишь два слова.
Скажите:  
                 а это легко
Траву превращать в  молоко?

*  *  *

Знаешь, что делают 
Жабы в пруду
Под вечер в закатный час?
Рассевшись по кочкам, 
Дождавшись звезду,
Они исполняют джаз...

Жуки

Жуки с блестящим пузиком,
Серьезно водят усиком.
Запрятаны под крыльями
Прозрачные подкрылышки.
Жуки ползут-щекотятся
По травке, как пупырышки.
Перебирают лапками
По клеверу, по кашке,
А у Земли, у матушки
От них бегут мурашки.
Привидение

В класс хорового пения
Вселилось привидение
Молочно-невесомое
Как облако из пуха.

Огромной тягой к пению
Томилось привидение,
Но с самого рождения
Оно было без слуха.

И на уроках пения
Урчало привидение,
Мычало привидение
Протяжно мимо нот.

А наш учитель пения
Не знал про привидение
И думал, что фальшиво
Все время пел Федот. 

Зимнее небо

Зимнее небо кажется ниже...
Вот бы достать мне
Волшебные лыжи!
Их надеваешь
И в вышине
За самолетом
Бежишь по лыжне!